Петр Воробьев

Горм, сын Хёрдакнута

Замычания автора

Прежде всего, о том, чем эта книга не является. Это не история (настоящая или альтернативная) нашего мира. Действие разворачивается на планете Хейм, которая существенно меньше Земли, имеет другой химический состав, и обращается вокруг звезды Сунна спектрального класса К. Год Хейма сильно короче, чем земной, другие детали описаны подробнее в комментариях, следующих за основным текстом. Герои говорят на языках, похожих на древнескандинавский, древнеславянский, и так далее, потому что их племена обладают некоторым функциональным сходством с соответствующими земными народами. Также для правдоподобия заимствованы многие географические названия, детали ремесел, и прочее. Поскольку имена и топонимика довольно сложны, за текстом следуют списки географических названий и действующих лиц. Здесь следует вставить стандартное предостережение, что, поскольку события развиваются в системе отсчета, никак не привязанной к земной, сходство (и скотство) действующих лиц с землянами, живыми, мертвыми, или еще не рожденными, является чистой случайностью.

Далее, о том, откуда все взялось. Лет двадцать назад я написал книгу «Набла квадрат.» Ее, возможно, еще помнят некоторые мои читатели. Настоящее творение (жанр которого я определил бы, как исторический некрореализм) не имеет прямой связи с «Наблой квадрат,» хотя, скорее всего, описывает события в той же вселенной, но в более раннее время. Я начал было писать продолжение «Наблы квадрат,» где по ходу действия герои должны были смотреть жутко сусальный и слезливый исторический фильм про Горма Старого и его пса (раскладывается по базису между «Белым Бимом Черное Ухо» и «Тарасом Бульбой»). Это потребовало дополнительной проработки материала. В результате, спустя год с небольшим, вместо продолжения истории, рассказанной в «Набле квадрат,» появилась вот эта книга.

Немного о литературных первоисточниках. Я использовал скандинавские саги, многие из которых были записаны Снорри Стурлуссоном, более позднюю сагу о Ньяле Сожженном, «Историю» Льва Диакона, русские летописи и былины, и отчет капитана Фрэнсиса МакКлинтока о поисках пропавшей арктической экспедиции Фрэнклина. Моя особенная благодарность – незаслуженно полузабытой в России писательнице Сигрид Унсет, написавшей трилогию о Кристин, дочери Лавранса, в свое время получившую Нобелевскую премию. Также следует приязненно упомянуть Генрика Сенкевича (по современным понятиям, скорее писавшего фэнтези, чем исторические романы), Дж. Р. Р. Толкиена (куда же без него?), и Майкла Муркока. В книге использовано и изрядно других материалов – справляйтесь с примечаниями в тексте. На обложке – фрагмент гравюры по картине Кнута Бергслиена «Сверре конунг в снежной буре в горах Восс.»

Наконец, о музыкальных источниках вдохновения. Их было так много, что я составил приблизительный список того, что слушал, когда писал каждую главу. Этот список вместе с оглавлением находится здесь: http://www.me.unm.edu/~kalmoth/toc, имя kotko, пароль krakodill.

Му!

Горм, сын Хёрдакнута

…псу, которому я верен

Горм конунг

оставил эту память

о Тире, своей жене

Танемарка украшении

(надпись на малом Йеллингском рунном камне, Дания, X век)

Глава 1

– Боги нарушили свои клятвы. А на этих клятвах держалось равновесие круга земного, изрезанного заливами, где живет наш народ[1]. И наступила зима великанов, Фимбулвинтер. Мороз сковал землю. Льды погребли под собой реки, моря и озера. Три года продолжалась зима, пока льды не треснули и море не вышло из берегов – это всплыл из глубин великий змей Йормунгард. А за ним по бурной ледяной воде поплыл корабль Нагльфар, сработанный в Хель из ногтей мертвецов.

– Ногти были с рук, или и с ног тоже? – спросил Хельги.

– Я думаю, что и с рук, и с ног. Как известно, ногти у мертвецов под землей могут вырасти до жутких размеров, так что из них вполне можно сработать корабль. Наверное, те что с ног, пошли на киль и шпангоуты, а из тех, что с рук… Тьфу, опять ты меня сбил, – обреченно сказал Горм. – Ладно… На корабле Нагльфар йотуны, родня Йормунгарда, поплыли биться с богами. На мосту Бифрост стоял Хеймдаль, сын Одина, страж богов. Завидев йотунов, он затрубил в свой рог, который назывался Гьяллархорн. Так началась великая битва богов и чудовищ, которую боги накликали на себя своими изменами и распрями.[2]

– А какие еще там были чудовища? – раздался голосок Асы из-под видавшей лучшие времена волчьей шкуры.

– Был змей Йормунгард, волк Фенрир, огненный великан Сурт, пес Гарм… Фенрир и Йормунгард, кстати, были сыновьями Ангрбоды, йотунши из Железного леса. У них еще была сестра Хель, но я не уверен, что она тоже была чудовищем. Хотя половина тела у нее была снежно-белая, а другая половина черно-синяя, вся в трупных пятнах, по которым ползали черви…

– Не надо больше про Хель, – запищала Аса.

– Сама же просила про чудовищ… Ну, будь по-твоему. Едва боги успели собрать свое войско, к мосту Бифрост прискакала рать великанов из Муспельхейма, родичей Сурта. Они вступили на мост, и он рухнул под их поступью. У рухнувшего моста началось сражение между Фенриром и Одином. Вместе с Одином напали на Фенрира два ворона и два волка, служившие Одину. Всех их Фенрир сожрал, а самого Одина не защитило его копье Гунгнир – Фенрир перегрыз Одину горло. Видар, сын Одина, не подоспел вовремя на помощь отцу, но убил Фенрира, обессиленного поединком с Одином. В то же время, Сурт убил Фрейра, Одинова шурина. Фрейра из этой ватаги мне единственного жалко, он был добрый, в распрях богов особенно не мешался, но что ж – с кем поведешься… Хеймдалль и Локи пронзили друг друга мечами, Тор проломил Йормунгарду-змею череп своим молотом, но сам умер от его яда. Однорукий Тир и Гарм тоже друг друга прикончили, в общем, к концу битвы не осталось ни богов, кроме всякой мелюзги, ни чудовищ, Валгаллу, чертог Одина, Сурт своим огненным мечом превратил в головешки… кстати, Хельги, подкинь-ка вон то бревешко в костер.

От добавленного Хельги смолистого бревна поднялся столб искр, ненадолго осветив поляну между сосен, волокушу со шкурами, под одной из которых пряталась Аса, и навес из сосновых веток, под которым сидели Хельги и Горм. В темноте леса на мгновение блеснули три пары красных отсветов, но сидевшие рядом с огнем дети их не заметили.

– Так и случились сумерки богов. Их клятвы – на ветер, их ведовство – в забвение, их чертоги – в пепелище. А удел смертных был ненамного веселее. Столицы великих королевств стерли в песок ледники, земледельцы умерли от голода у пустых амбаров, скотоводы замерзли насмерть вместе со стадами, рыбаков затерли льды. Мало кто пережил сумерки богов, и большей частью те, кто до начала их распрей жил на северной кромке земного круга и был привычен к холодам. И то, без собак, мамонтов, и оленей, и наши предки вряд ли бы выжили. Но верно говорят, пока есть жизнь, есть и надежда. В логове под снегом, у собаки без имени, чьи хозяева замерзли и чьи тела она охраняла, родились щенки. На востоке, тот, кого в Гардаре называют Сварог[3], молотом разбил голову змеенышу, отродью змеев, убитых богами. Кром въехал на рыжем панцирном единороге в Логр, железным мечом перебил волков, и их мясом накормил голодных детей. О, мясо, голодные дети, – Горм встал, и, порывшись в различной ерунде на краю волокуши, извлек горшок, запечатанный блином из липкого теста. – Запечем в горшке или пожарим на прутьях?

– На прутьях, – ответили три голоса.

– Что-то мне нехорошее мерещится, – сказал Горм. – Аса, ты сказала: «На прутьях?»

– Да, в горшке слишком долго.

– Хельги, ты тоже?

– Ха… Я уже не такой маленький, я твои шутки знаю. «Что это мы услышали?» Сейчас ты нам начнешь рассказывать про души пропавших в лесу и замерзших детей, как в тихую ночь можно услышать, как они пищат и просят поесть и согреться. В шесть лет ты меня этими мюлингами[4] так запугал, я две ночи спал со щенками на псарне. А еще брат называется. Пока не придумал что поновее, рассказывай дальше про сумерки богов, а я мясо нанизаю.

Горм подбросил в руке сакс с обухом толщиной в мизинец, и, немного успокоенный привычной увесистостью орудия, обошел поляну. Потрескивал костер, поодаль, в реке кто-то плескался – может, пресноводный дельфин гонял форель, может, сом лопал лягушек. Еще дальше вдруг отрывисто прочистила горло и загудела выпь. Звуки ночного леса были не громче и не тише, чем обычно.

«Может, нехорошее и вправду только мерещится,» – решил Горм, и продолжил:

– Про маленьких плачущих мюлингов вам страшно, а про гибель богов и зиму великанов не страшно? Попробуй расскажи вам что, все время сбиваете…Собака, Сварог, Кром… Пока продолжалась битва у разрушенного радужного моста Бифрост, Хель никто не охранял, и оттуда вернулся Бальдер. Бальдера по случайности убил Хед, когда начались распри богов…

– Копьем из омелы?

– Именно копьем из омелы, Аса, которое ему подсунул кто?

– Локи.

– Хоть кто-то в этой семье будет помнить завет предков. На Хельги у меня надежды мало, ему лишь бы, как йотуну или троллю, нажраться сырого мяса. На прутья, а не себе в брюхо, злопастный ты тролльчонок, ты ж теперь будешь этой овцекоровой три дня вонять… – Горм махнул рукой. – А когда Бальдер простил Хеда, круг земной начал возвращаться в равновесие. Только теперь это равновесие держится не на клятвах богов и их ведовстве, а на правде и законе в делах всех живущих. Пока правда прирастает и закон соблюдается, льды отступают, за зимой приходит весна, у зверей родятся детеныши, потом лето, рожь и ячмень колосятся, за летом осень, урожай, снова зима. Так круг земной и катится вокруг огня Сунны. А если кто живет по лжи, его дела могут вернуть зиму великанов и голод назад, поэтому попуску лжецам и клятвопреступникам давать нельзя.

– А боги и богини? – спросила Аса.

– Кое-какие пережили сумерки, как Видар, Хед, или Магни, сын Тора. Кое-какие появились во время сумерек, как Кром или Собака Без Имени. На востоке, в Гардаре, тоже завелись новые боги – Яросвет, его пламя топит снега, и Свентана[5], невеста надмирного сияния. Некоторые говорят, что они вместе с Семарглом Свароговы дети. Собака помогает детенышу родиться на свет – будь он щенок, олененок, крольчонок, или тролльчонок, как Хельги, Кром дает некоторым из этих детенышей смелость при рождении[6]. Но чем боги тебя наделили, то тебе и дано. Просить добавки или жаловаться бесполезно, и кто хочет от богов нежданной радости, дождется нежданной гадости[7]. Да и не ходят нынче боги по земле, как ходил Один, и до наших дел им дела нет. Кстати, Хельги… Обугленное мясо сырым не считается, так что можешь начинать есть. Что у нас еще было…

– Сушеные яблоки, – Аса откинула край шкуры и подняла в воздух корзинку, – сыр, и хлеб. Кто хочет яблочко?

– Я хофю! – весьма невнятно (ему мешал полный рот мяса) и вполне предсказуемо завопил Хельги.

Горм, уже тянувшийся было к костру за прутком с тремя дымящимися кусками крепко отдававшего мускусом мяса, резко развернулся и встал – выхваченная из костра головня в одной руке, сакс в другой. Второе невнятное «Я хофю!» определенно раздалось со стороны леса. В свете костра и вспыхнувшей головни зловеще зажглись красным огнем чьи-то глаза. Вековая жуть пробрала Горма. У тех, кто умеет говорить и ходит под светом Сунны среди живых, глаза не должны светиться в темноте. С другой стороны, неповадно всякой нежити пугать детей ярла Хёрдакнута и отнимать у них яблоки…

– А ну яви себя, говорящая тварь! – Горм сделал шаг в сторону загадочного голоса, увидел, что его владелец был ростом едва ему по пояс, меньше Асы, и невольно опустил нож.

– А яблофько?

К костру на задних лапах подошел диковинный пушистый зверь, белый, с темными пятнами вокруг глаз, и с темным чепраком на спине. Его большая голова с подвижным черным носом была чем-то похожа на голову то ли торфяной собаки, то ли медвежонка, а лапы казались немного велики для покрытого густой шерстью туловища. Странный зверь протянул одну из этих преувеличенных лап в направлении корзинки, в которую вцепилась Аса, и повторил:

– Хофю!

За первым диковинным зверем на поляну вышли еще два. Второй, с маленькими черными ушками и черными лапами, шел на четвереньках, тоже попытался встать на задние лапы, но толстое пузо перевесило, и он повалился на спину. Третий, такой лохматый, что он был похож на серо-белый шарик, еле увернулся. Толстый зверь некоторое время барахтался лапами в воздухе и дрыгал смешным тоненьким хвостиком, потом перевернулся на живот, понюхал воздух, посмотрел на Горма и сказал, не очень понятно, но очень убедительно:

– Мсяко бю.

– Хельги, убери нож, сиди тихо, и смотри внимательно!

Одно дело, когда из тьмы леса лезут всякие наваждения, другое, когда к костру подходит странник (пусть даже вислоухий и мохнатый) и просит поделиться чем боги послали. Горм сунул сакс за пояс, взял уже было облюбованный прут с тремя кусками мяса и протянул его толстому существу. Существо схватило холодную сторону прута в лапу, напоминавшую маленькую руку, с коготками и черными подушками на пальцах, втянуло носом запах, и прикрыло глаза. Из его полураскрытой пасти с острыми, как иголки, зубами закапали слюни.

– Яблочко хочешь, бедная капелька? – Аса положила сморщенное от сушки яблоко на вытянутую ладонь. Первый зверь запрыгнул на волокушу рядом с Асой, взял угощение в обе лапы, и громко зачавкал.

– Горм, что это? – только и спросил Хельги.

– Тихо, тихо, потом расскажу… А ты чего хочешь? – спросил Горм у третьего зверя.

– Ом ном ном, – сказал третий зверь. От избытка шерсти, его глаз почти не было видно, а голос был отчетливее, чем у первых двух существ. – Дорасскажи сказку.

– Сказку? Ну, сказка уже близится к концу. Льды отступают, жизнь возвращается, из-подо льдов встают новые земли, непохожие на те, какими они были до зимы великанов. А может, земли и похожи, просто позабыты совсем. К северу от нас, за морем, лежит Свитья, к востоку – Янтарное Море и земли поморцев, еще дальше – Гардар. В Янтарное море впадают несколько рек, одна вытекает из огромного озера, которое оставил ледник. На юге озера стоит великий город Альдейгья. За Свитьей – льды и снега, по краю которых живут Само, ездоки на собаках. Еще дальше – снова открытое море, а в нем гористый остров Туле, весь скованный льдом, ушкуи, и ушкуйники, которые на них охотятся. Пить хотите, гости? У нас есть молоко и слабое пиво.

– Дай молока, – сказал серо-белый и лохматый.

Горм налил в деревянную кружку молока из глиняного кувшина. Лохматый тоже взял кружку в обе лапы – утварь была для него великовата – и стал лакать из нее молоко, более или менее по-собачьи. Три странных гостя успели уютно устроиться у костра, и вели себя почти в полном соответствии с правилами гостеприимства, только что не представились. Аса сидела вместе с первым зверем на волокуше, и чесала его за ухом. Горм и Хельги, стоя рядом, принялись есть мясо. Какие бы диковинные дела ни творились, а мясо вещь такая, что будешь моргать – всё сожрут…

– Так кто это? – шепнул Хельги.

– Погоди, и пока не делай резких движений – за нами смотрят.

Горм скорее почувствовал, чем услышал, движение в лесу, за сосновыми лапами навеса. Кто-то споро шел к поляне, да так, что ни одна ветка не треснула под ногой. У Хёрдакнута в дружине были разведчики с таким знанием леса, но чередование шагов в почти неслышной поступи было очень странным. Странным было и направление звуков – как будто ноги шли не по земле, а над землей… уже почти над головами детей и говорящих зверюшек. Горм опустил пальцы к рукояти сакса.

С деревьев спрыгнули и встали по краю поляны восемь пушистых привидений. В их глазах огонь костра тоже отсвечивал красным, и отблески играли на металле причудливых клинков и странного снаряжения. Одно из привидений издало сложный чирикающий звук, его тут же подхватил сосед, голосом пониже. Лохматый зверь рядом с Гормом с явным сожалением перестал вылизывать кружку и ответил похожим чириканьем, с той разницей, что его настрой показался Горму знакомым – Хельги каждый банный день точь-в-точь так же канючил, что ему еще не пора идти мыться.

Один из призраков приблизился к костру. Его семейное сходство с таинственными гостями было очевидно, но этот зверь был размером с матерого волка, с крупной большелобой головой, мощными плечами, и серебристой гривой. Он опирался на вычурный посох, расширенный снизу, сужающийся и трубчатый сверху, с торчащими с боков металлическими выростами, и увенчанный тонким листовидным лезвием слегка побоку от трубчатой части. В матером звере были видны черты не только собаки, но и росомахи и, может быть, барсука.

– Пусть твои сети будут полны рыбы, – вежливо сказал крупный зверь. Его речь была безукоризненно четкой, но звучала неопределенно по-чудному.

– Пусть твое копье разит верно, – так же вежливо сказал Горм и поклонился. Следование обычаю знакомства сильно помогает даже в очень странных обстоятельствах, и гораздо предпочтительнее, чем остолбенелое стояние с разинутым ртом или бегство с воплями ужаса.

– Эти трое еще не всю вашу еду слопали?

– Отнюдь, они чинные гости. Я Горм, сын Хёрдакнута, а это мои кровные брат и сестра, Хельги и Аса. Кто ты, незнакомец?

– Я вижу, ты гостеприимный хозяин, Горм сын Хёрдакнута. Это пригодится тебе в жизни. Вот маленький дар тебе и родичам.

Еще один матерый зверь, этот без гривы и в странной сбруе с притороченными сзади и спереди туесами, подошел к Горму и положил у его ног кожаный сверток.

– У нас может не хватить на всех на вас угощения, но садитесь к огню…

– Не беда, нам пора.

Крупный зверь с посохом выразительно посмотрел на трех детенышей. Любитель яблок с кругами вокруг глаз ткнулся носом Асе в щечку, соскочил с волокуши и ловко запрыгнул вожаку с посохом на спину, ухватившись за гриву. Толстого детеныша бережно взял за шкирку серогривый зверь, и посадил в открытый туес, висевший у него на груди. Лохматый звереныш поставил кружку на землю, учтиво рыгнул, пошел в направлении шести зверей у леса, вдруг остановился, повернулся к Горму, и сказал:

– Хорошая сказка.

Один из шести оставшихся поодаль шагнул серо-белому малышу навстречу и подхватил его обеими лапами. Не обменявшись ни звуком, ни движением, все восемь зверей взвились вверх и затерялись среди ветвей.

– Так кто вы, и как вас зовут? – крикнул Горм вслед.

В ответ, ветер донес голосок лохматого звереныша, сообщавший или «Хючки хычас гыш,[8]» или, может быть, «Саем сию дуб,» или что-то совершенно другое.

Некоторое время дети пребывали в молчании.

– Горм, Горм! – Хельги дернул Горма за рукав. – Так что это было?

– Есть у меня одна догадка, но давайте сначала исключим другие возможности. Никаких стрёмных грибов мы не ели, нет?

– А что такое стрёмные грибы? – полюбопытствовала Аса.

– Стой, никаких грибов мы вообще не ели. Какие к свиньям грибы, колесница Сунны только с весны на лето поворотила. Так. Хельги, это не снова твои выкрутасы с дурман-травой в огне?

– Нет, на тот раз вся и ушла.

– И вроде хлеб со спорыньей нам не попадался. Что еще могло случиться? Бывает, путникам в лесу тролли глаза отводят. Но тогда обычно что-то знакомое мерещится, например, ты пришел на свой хутор, зашел в дом, сел за стол, и стал есть хлеб с медом. А на самом деле ты сидишь в пещере у троллей и мажешь дохлую крысу лягушачьей икрой. Но нам-то увиделось совсем не знакомое?

– А это не могла быть новая порода троллей повышенной пушистости? – усомнился Хельги.

– Знаешь, всяко может быть. Давай-ка посмотрим, что они нам оставили. Если, например, это жаба в старинном золотом венце, или та же дохлая крыса, то точно тролли.

Хельги распутал дратву, которой была связана кожа. По поляне разнесся дивный дух. Внутри оказался свернутый кольцом здоровенный копченый угорь.

– Ну что ж. Если нам до сих пор не мерещится, значит, действительно кто-то принес этого угря, так?

– Так. – ответили Хельги и Аса вместе.

– Раз не жаба, стало быть то были не тролли, так? Тогда глаза нам никто не отвел, и ни с какой дури нам все это не примерещилось. Если так, вот какая у меня догадка. Знаете, жены карлов говорят про лесной народец? Они их еще называют ниссе? Если за дверью на ночь оставить кувшин молока или булку хлеба, кто-то молоко выпьет, хлеб съест, а взамен что-то будет сделано по хозяйству – или у лошади грива заплетена в косички, или у овцебыков шерсть очесана и сложена. Есть, говорят, на выселках карлы, которые с лесным народцем даже торгуют – приносят в лес в тайное место, например, сырную голову или горшок сметаны, кладут на пень, уходят ненадолго, а вернутся – на пне лежит верша не нашей работы, или стальной наконечник для копья. А как лесовики выглядят, толком мало кто знает – они себя так просто не показывают. Это рассказы недавние, в сагах их нет. Сказать правду, я в них не очень и верил, да вот нам они себя вдруг показали.

– Это были их детишки! – обрадовалась Аса.

– Да. Наверное, без спроса к нам пришли, из любопытства.

– Хорошенькие, как щеночки. Хочу такого.

– Вряд ли его отец и мать с ним расстанутся. Еще я слышал, что лесовики никогда не ходят в одиночку – их всегда три или больше. Кто с ними знается, у тех, говорят, меньше скотины пропадает, и охота лучше идет. А чтоб кто лесовика обидел, про это я ни разу не слышал.

– Раз от них удача, зачем же их обижать? – возмутился Хельги.

– Народ-то разный – есть и злыдни, и жадины, которым лучше отнять, чем сменять. Так что я думаю, может, кто лесовика и попробовал обидеть, только некому оказалось рассказать, что из этого вышло.

– Как это?

– Ты сам видел – они ростом с волков, и в стае, как волки. Стал бы ты волчью стаю обижать?

– Нет, но на волков мы же охотимся, если их слишком много разведется?

– А теперь научи каждого волка говорить, дай ему оружие лучше нашего, да сподобь его скакать по деревьям, как рысь. И еще, ты видел, как они все вместе прыгнули? Говорят, что один лесовик подумал, все другие вмиг знают. Так что я думаю, кто с лесовиком не по правде обойдется – дня не проживет.

– Ой… Так то, что жены карлов про мюлингов рассказывают – тоже правда? – ужаснулся Хельги.

– Ну, как тебе сказать… В нашей усадьбе жены карлов еще теперь рассказывают, что в кухне появляется привидение Хьордисы, дочери Эйлима, с переломленной спиной, без головы, и с ногтями, как кухонные ножи, мечется на четвереньках из угла в угол, и завывает.

Хельги гордо выпрямился.

– Столько приготовлений на это ушло. Сначала я собирал и сушил дурман-траву. Потом спер из ларя старый мамин сарафан. Зашил у сарафана ворот. Потом спер с псарни баранью похлебку. Заманил волкодава Хоппа в пустой ларь для муки и набросил на него и миску сарафан, пока женщины ходили за водой. Залез с дурман-травой на крышу. Когда женщины вернулись, высыпал траву в дымоход над очагом. А тут как раз Хопп доел похлебку и вылез из ларя…

– Да, это было сделано с большим вниманием к мелочам. – признал Горм. – Но надо было Хоппу еще чего-нибудь дать, когда ты снимал с него сарафан. Бегать, ничего не видя, в этом наряде сильно ему не понравилось…

– А ты откуда знаешь?

– Если бы понравилось, вряд ли он бы тебе какнул на подушку на следующий вечер… А ты мог бы эту каку заметить и прежде, чем плюхаться с разбегу мордой вниз на полати… Так что Хопп вышел тоже не дурак на розыгрыши. Но это мелочи – визг в тот вечер с кухни был отменный, и главное – никто ничего так и не понял. Добрую ты сработал подковырку, брат. Память на годы.

– Что правда, то правда, но к чему ты сейчас-то про это?

– А вот к чему. Жены карлов просто так про что-то болтать не станут, но могут перепутать, например, собаку в платье с привидением. А может, услышат писк и возню совенка или барсучонка и решат, что это привидение поменьше. Хотя, с другой стороны, может, мы-то сейчас думаем, что это сова ухает, а это черно-синий драугр[9] дерет какую-нибудь еще дохлость когтями и хохочет, перемазав свои гнилые зубы в протухшей крови… – Горм задумался. – Что-то мне расхотелось ночевать в лесу. Давайте-ка мы этого угря съедим, выпьем слабое пиво, и пойдем обратно в Ноннебакке. Кстати, и мать ваша все-таки может вас хватиться. Вы, конечно, сделали очень хорошие чучела на полатях из мешков с крупой, горшков и пакли, но я подозреваю, что она сможет их от вас отличить, если сильно постарается. И про лесной народец, знаете что? Я бы никому ничего не рассказывал. Во-первых, все равно не поверят, а во-вторых, что мы, жены карлов, чтоб языками трепать?

Глава 2

– Никто не помнит, почему поссорились Седна, инуа[10] моря, и Силла, инуа воздуха. Давно это было, и Седну рассердить не так просто. Много бедная вытерпела от отца и от мужа, обаче, мужа она все-таки прикончила, так что есть предел и ее терпению. Помни об этом, потому что Седна посылает нам тюленей и моржей на шкуры и на пропитание. Седна правит китами. Правит она и косатками, которые помогают нам ловить китов. Инуа Седны управляет инуа всех морских существ, потому что когда-то киты, тюлени, и моржи были суставами ее пальцев. И когда Седна посылает охотнику тюленя, охотник должен поблагодарить инуа этого тюленя за то, что тот отдает охотнику свою жизнь. Тогда инуа тюленя вернется к Седне, она вдохнет ее в тюлененка, который вот-вот родится, а жизненная сила тюленя перейдет к охотнику.

– Так может Силла или один из меньших инуа, Силле подвластных, нарушил табу и не сказал благодарности?

– Может, так и было. А может, еще что было. Но Седна вызвала из тьмы тупилека – злого духа, чтобы тот преследовал Силлу, и назвала его Тугныгак. Злые духи заводились и до этого, но их вызывали древние шаманы, и они были гораздо слабее, чем Тугныгак. Некоторые говорят, что шаманы тупилеков не вызывают, а создают из всякой дряни – оленьих рогов, рыбьей чешуи, моржовых внутренностей, мертвых детей, и это нарушение великого табу – сотворить нечто без инуа, которая питается другими инуа. Поэтому тупилек рано или поздно обязательно возвращается к шаману, который его создал, чтобы его убить и перестать быть.

– А ты можешь вызвать тупилека?

– Наверное, небольшого, с тюленя, могу. Но зачем мне это? Убивать кого-то мне незачем, и сила моя не смертью питается, я не ангакок[11]. Но тупилек, которого вызвала или создала Седна был особенный. Могучий ангакок может вызвать тупилека с такой силой, как у косатки или нанука[12]. А тупилек Седны мог косатку пополам перекусить, или нанука проглотить не жуя. Он мог бы победить Силлу, но Силле на помощь пришел Нааръюк, инуа памяти, кто все помнит. Долго бились Силла и Нааръюк с тугныгаком, и битва их бросала мир то в жар, то в холод. Лед наступал, лед отступал, где раньше был пак, приходило море с шугой, и наоборот. Киты бросались на берег, охотники не могли прокормить свои семьи, кто раньше сытый спал на добрых нанучьих шкурах, теперь голодный мыкался без сна на протухших моржовых. Но понял Тугныгак, что не одолеть ему Силлу и Нааръюка, и решил, как все тупилеки, сожрать инуа того, кто его создал.

Но Седна знала про это, да и передумала уже, видно, мстить Силле. И Седна дала знать всем шаманам, чтобы они помогли ей поймать тупилека. Шаманы вместе отправились в мир духов и поймали Тугныгака в сеть из заклинаний. Вот только чего шаманы не рассчитали. Когда они вернулись из полета в мир духов, они притащили Тугныгака с собой. Но это не было большой бедой, потому что он остался в сети. Лед пришел, а с ним тюлени, моржи, белые куропатки, и овцебыки. Порядок восстановился. Но каждое поколение, шаманы должны были передавать своим ученикам знание заклинаний, что держат великого тупилека в сетях. И эти заклинания вмерзли в лед и так стали частью мира. Но теперь приходят странные времена. У воды в океане вкус неправильный, обаче – слишком пресный. Рыбе не нравится, она уходит, а за ней и тюлени. Косаткам есть нечего, они нам в сети рыбу не загоняют, а сами жрут каланов. Это, говорят, потому, что пришли странные мореходы из-за океана, с кожей, как рыбье брюхо, и глазами, как старый лед. От близости их странных заклинаний, сеть, что держит Тугныгака, расплетается, а с ней, расплетается и порядок. Сейчас только первые нити расплелись. Когда сеть больше расплетется, совсем плохие времена начнутся – пак растрескается, нануки тонуть будут, и птицы прилетать перестанут. Я думал, хоть до совсем плохих времен не доживу, но тому, видно, не быть. Сейчас сам увидишь знаки.

– А засветло обратно к лагерю успеем?

– Почти приехали уже, обаче. Собачки только разогрелись. Вон за тем торосом будет остров виден. Помоги толкнуть нарту, чтоб не объезжать.

Утопил Гарпун спрыгнул с нарты и побежал рядом, одной рукой сперва придерживаясь за дугу над передними копыльями, а потом слегка подталкивая нарту. Первая пара собак в цуге перевалила торос. Брат Косатки даже хореем не двинул, а нарта уже заскользила вниз.

– И что же это такое?

– Это и есть первый знак. Прыгай обратно в нарту – здесь все по плоскому.

Довольно долго, путь продолжался по незаторошенному льду, покрытому уплотненным ветром снегом. На востоке показалась и стала приближаться земля – гряда заснеженных холмов.

– Стойте, собачки, – не повышая голоса, сказал Брат Косатки.

Вожак замедлил бег, Брат Косатки прицелился остолом, воткнул его между головками полозьев, и нарта встала у пологого берега острова. Поодаль от берега на возвышении то-то поставил стоймя огромный камень. На поверхности камня, обращенной к воде, были во всю его высоту высечены в четыре ряда какие-то загогулины. Они были похожи на узор, но, в отличие от узора, ни разу в точности не повторялись.

– Много работы ушло, чтобы поставить и украсить этот камень, и по работе видно, не наших соседей дело, – сказал Утопил Гарпун. – Но ведь камень этот не такой большой, чтобы пропащие времена накликать?

– Это только первый знак. Проверь чулки у Недотепы – не слишком ли туги?

Утопил Гарпун прошел вперед, ко второму, сразу за вожаком ряду собак в упряжке. Недотепа грыз тесьму у верха чулка из оленьей кожи, надетого на его правую переднюю лапу. Утопил Гарпун снял варежку и просунул палец в чулок. Палец прошел легко, лапа внутри чулка была теплая и сухая.

– Непохоже на то. А вот на что похоже, так на то, что он собрался этот чулок сожрать.

– Отвадь его.

Утопил Гарпун потянулся рукой к шкирке Недотепы. Недотепа прижал уши и поджал хвост.

– Еще будешь грызть тесьму, точно за шкирку оттаскаю, – сурово наставил пса ученик Брата Косатки.

– Поехали ко второму знаку. Толкни нарту…

После недолгой ездки вдоль берега, глазам генена[13] и его будущего преемника предстало что-то совсем уж непонятное. По общим очертаниям, диковина напоминала умиак[14], но была в разы больше. Еще страннее, если у умиака дерево шло только на каркас, огромная лодка, вмерзшая в лед у берега острова, была вся сделана из длинных полос дерева, не покрытых ни моржовыми, ни тюленьими шкурами. Зато обледеневшие остатки огромной шкуры, натянутые на деревянную же раму, висели почему-то над тем местом, где в умиаке сидели бы гребцы. И уж начисто необъяснимо, над этой рамой скособоченно торчала изряднейшая – почти в длину всей диковины – жердина.

– Видно, как-то это сюда приплыло. На жердине, может, парус был, – решил Утопил Гарпун. – Но как оно могло плыть, если дерево не крыто шкурами?

– Сюда его льды притащили, – поправил Брат Косатки. – Оставим собачек поодаль, я не хочу подъезжать близко. Распряги-ка их.

После недолгой возни с балбашками, Утопил Гарпун распряг всех собак, пресек начавшуюся было драку, и пошел за гененом, уже медленно бредшим в сторону деревянной непонятицы. Она была даже больше, чем поначалу показалось, и идти пришлось довольно далеко, но по плотному снегу путь был нетрудным.

– Сколько дерева! Здесь всему нашему племени на много лет хватит на весла, и на каркасы для нарт и каяков, – обрадовался ученик генена.

– Не спеши радоваться. По этим веревкам можно залезть внутрь, – Брат Косатки протянул руку к месту, где с борта не совсем умиака свисали две веревки, соединенные досками.

Насколько диковинная лодка была странна снаружи, внутри она была еще несуразнее. За мачтой обреталось нечто частично черное, частично блестящее, с огромным котлом посередине, как у племен длинных домов. По бокам от большого котла торчали котлы поменьше, а из них высовывались будто бы рукояти весел, только сделанные из металла. Эти рукояти были присоединены с обеих сторон к блестящему кругу, похожему на изображение Сигник, солнечного инуа. Язычки пламени по ободу этого круга соединялись с такими же язычками на другом, насаженном на еще одну черную штуковину, проходившую вдоль дна совсем не умиака, и упиравшуюся в деревянный короб с крышкой. Еще один короб, длинный и узкий, шел вверх, вдоль мачты. В одном боку большого котла виднелась полуоткрытая крышка.

Утопил Гарпун двинул крышку рукой, и понюхал внутреность закопченного пространства внутри.

– Здесь горел огонь, но пахнет он непонятно – не китовое сало, не тюленье, не рыбий жир, и даже не дерево.

– Вот что здесь горело, – Брат Косатки открыл ларь, встроенный в дно лодки, и вытащил оттуда кусок темного камня. – Сильные заклинания нужны, чтобы камни горели.

– А зачем камням гореть?

– Мне это ведовство незнакомо, но думаю, оно привлекает инуа духов ветров. Огню нужен приток воздуха. Значит, огонь и ветер друзья. Чтобы огонь сжег камень, обаче, сильный ветер нужен. А Силла верховодит духами ветров.

– Какая прорва металла! Всем нартам на подрезы хватит, всем охотникам на ножи, лучше, чем у племен длинных домов!

– Говорю тебе, не спеши радоваться. Посмотрим, что еще здесь есть.

По другую сторону от мачты, пространство внутри деревянного судна было пересечено несколькими подвешенными сетями, похожими на гамаки, в которых спали некоторые жители длинных домов далеко на юге. В одной из сетей спиной к мачте лежало тело, завернутое в волосатую шкуру.

– Смотри, Брат Косатки! Может, это и есть заморский мореход из предсказания?

Утопил Гарпун подошел поближе и взглянул на мертвеца. Он был готов к неожиданности, но не к такой. Взгляд узких темно-карих глаз ученика генена встретился с невидящим взглядом выпученных, покрытых мелкими морщинами и иголками льда кожаных шаров из глазниц без век. Но это было не худшее. Нижняя часть лица покойника была покрыта всклокоченной и смерзшейся шерстью с темными густыми подтеками, из которой торчали под разными углами коричневые зубы, длиннее, чем собачьи клыки. В край волосатой шкуры вцепились руки с изогнутыми грязными когтями.[15]

– Не трогай его!

Утопил Гарпун ни капельки не нуждался в этом предупреждении.

– Ты прав, учитель. Сильное ведовство в этом умиаке-из-дерева, не стоит ничего отсюда брать.

– Обаче, это вообще не умиак. Или не просто умиак. У кита, нипример, или у косатки, есть кости, сердце, легкие, мышцы, мозги… У умиака есть только кости да шкура. А у этого… Где у кита желудок, тут очаг для черных камней. Где легкие, там большой котел. Где мышцы, там тоже не пойми что такое. А вместо мозга – мертвое тело. Сдается мне, это не руками сработано. Это взяли кита или косатку, сказали заклинание, и морской зверь из живых мяса и костей превратился в умиак, да не умиак, из дерева, меди, и мертвечины. Такой нам вот второй знак. Пойдем смотреть третий.

– А может, наоборот? Сработали-то руками, но сказали слова, и к сработанному привязали, например, инуа белухи или кита-горбача?

– Плохое, плохое дело, если и так вышло…

Брат Косатки и Утопил Гарпун дошли до нарты очень быстро. Обычно собаки ждали бы, свернувшись в клубки, но вся свора стояла, подозрительно повернувшись к огромной лодке. Вожак, Драное Ухо, оскалил зубы и низко рычал. Собаки были видимо рады возвращению генена с учеником, и даже не устроили обычной драки, когда Утопил Гарпун и Брат Косатки, каждый со своей стороны, присоединили их алыки к потягу из моржовой шкуры.

Брат Косатки покрутил остол, вытащил его изо льда, освободив нарту, и взмахнул хореем. Утопил Гарпун пробежал несколько шагов рядом с нартой, подталкивая дугу, потом запрыгнул в нее позади каюра. Собаки споро тянули к югу, не нуждаясь в поощрении ни словом, ни тем более хореем. Они тоже были рады покинуть близость второго знака.

Дальше на юг, по приближении к поворачивавшему и поднявшемуся покруче берегу острова, стали попадаться следы чьего-то перехода – брошенная обувь несуразной работы, кухлянка, не сшитая из шкур, а свалянная из шерсти, куски дерева, длиннющее сломанное весло. За поворотом берега открылась замерзшая бухта с каким-то сооружением поодаль – не иглу и не чумом. Негостеприимно скособоченное треугольное укрытие было покрыто такой же огромной замерзшей шкурой, как и верх умиака-из-дерева. Рядом с укрытием виднелось занесенное снегом кострище, и что-то валялось.

– Не распрягай собак, день хоть и долог уже, да ночь все холодна. Быстро глянем и вернемся, – сказал Брат Косатки. – Заодно покажешь мне, как ты читаешь следы.

– Волокли здесь что-то. Тяжелое, на двух полозьях. Костер долго горел, несколько дней. Плавник жгли, и может, еще дерево, что с собой принесли. Вот тело лежит. Думаю, этот замерз. Одежда дрянная. Не нанучья шкура, не тюленья, даже не моржовая. Вообще не шкура. Из шерсти сплетена. Нанук лицо и руки съел, дальше есть не стал. Почему? Этого всего съел. Стой, два нанука было. Дрались, кости раскидали. Котел у кострища лежит, перевернут.

– А в котле что?

– Рука. Наверно, нануки закинули, пока дрались. Нож из металла. Можно я хоть этот нож заберу?

Брат Косатки посмотрел на собак. Насколько позволяли алыки, они устроились поудобнее, свернувшись в уютные клубки. Недотепа опять грыз чулок.

– Недотепа, хорея захотел? Возьми. Этот нож, видно, далеко путешествовал. Ценный предмет. Что еще видишь?

– Укрытие плохо слажено, совсем бы не грело. И крыто не шкурой, и даже не шерстью плетеной, а какой-то корзинкой из нитей.

– Это называется ткань. Кто в длинных домах на юге живет, прядет одежду из нее. Только та одежда красивая, с узорами, бисером, и медными бляшками.

– У того, без лица и рук, тоже есть бляшки, только не из меди, а из серо-белого металла.

– Это серебро. Возьми и бляшки. Может, подаришь кому или выменяешь. Что еще видишь?

– Кости внутри укрытия. Все поломаны.

– Смотри внимательнее.

– Не тюлень, не морж, не олень. Похоже, еще одного покойника звери съели.

– Смотри на эту берцовую кость.

– Вдоль расщеплена. Странное дело – если зверь ее грыз, где следы от зубов? Вот еще топор лежит, из серо-черного металла. Стой! Не этим ли топором…

– И я так думаю. Те двое третьего съели, замерзли, а потом нануки ими полакомились. До этого нануки, видно, еще нескольких покойников разъели, потому последнего не закончили. Обаче, совсем дрянь мореходы пришли из-за океана. Немудрено, что от их ведовства вода опресняется и тюлени уходят. Поехали отсюда. Теперь ты все три знака видел, один другого хуже.

Возвращение к лагерю прошло почти без разговоров. Утопил Гарпун распряг собак, снял с них чулки, и накормил их пеммиканом. В путешествиях по миру духов, ему еще далеко было до Брата Косатки, но значительную часть искусства каюра он уже успел перенять. Утопил Гарпун выскользнул из наружной кухлянки и теплых штанов, вывернул и то, и другое наизнанку, кинул одежду на веревку, натянутую на пару запасных копыльев, воткнутых в снег у входа в иглу, привязал кухлянку и штаны тесемками, чтобы ветер не унес, и посмотрел на круг Сигник, уже висевший низко над окоёмом. Круг был красным, поднимался ветер. От лагеря до стойбища оставался день пути, но этот путь шел по ровной заснеженной земле или многолетнему льду.

Утопил Гарпун нырнул в иглу. Внутри Брат Косатки, сбросивший и внутреннюю кухлянку, уже топил лед в котелке над огнем из плавника. В отблесках огня казалось, что многоцветные узоры под его кожей двигались – киты пускали струи, косатки били хвостами, морские львы задирали шеи.

– Я тут говорил, может кита в лодку превратили. Плохо, – сказал вдруг генен. – А ты говорил, может, лодку сделали, а к ней ведовством инуа кита привязали. Того хуже. А теперь думаю, могли еще хуже сделать. Может, не инуа привязали, а тупилека. А может, этот умиак и есть тупилек, и он заморских мореходов кого сожрал, кого с ума свел, а с кем еще хуже сделал.

– А с чего ты так думаешь?

– Ты помнишь, покойник в умиаке-из-дерева лежал спиной к мачте? – спросил вдруг генен.

– Да. Мне пришлось подойти к нему, чтобы его рассмотреть. А почему ты спрашиваешь?

– Угораздило меня на него глянуть перед тем, как я спустился с борта по двум веревкам. Когда мы по ним залезали, он к нам спиной лежал, а когда спускались, лицом, обаче, был повернут…

Глава 3

– Ты уверен? – Хельги вытащил удочку из воды и проверил наживку.

Насаженный на двойной крючок малек все еще вяло дрыгался. Хельги плюнул на него и забросил удочку обратно в залив.

– Уверен. Дело не только в том, что отец и моя мать не успели пожениться. Он привез ее из набега на Гардар. Так что, некоторые могут сказать, она была рабыней. При Хёрдакнуте, правда, так никто не скажет, а если и скажет, навсегда замолчит.

– А почему так?

– Отец говорит: «Дырявого меха не надуть, а раба не научить.»

– Ха. Или еще: «Хочешь счесть своих врагов, начни со счета своих рабов.» Хотя в давние времена, бывало и такое, чтоб сын рабыни становился ярлом или даже конунгом. Скьефа, говорят, мать-рабыня в люльке положила в лодку, пустила ее по волнам, лодку принесло куда-то к Старгарду, там его воспитал местный ярл, а потом сам Скьеф и в конунги вышел. Только куда чаще от мамонтихи родится мамонтенок, от крысы крысенок, а от рабыни раб. Ну, я и думаю, зачем нашему роду такая печаль и такие шепоты за спиной нового ярла? А с твоей матерью и свадьбу сыграли, и из рода она сильного, так что на тинге, если что, и ее родичи будут за тебя кричать. Стой… – Горм подсек, и вытянул довольно увесистого окуня.

Помогая себе раздвоенной на конце деревянной палочкой, он освободил крючок, прикинул размер рыбы, посмотрел на Хоппа, с надеждой во взгляде и слюнями, висевшими из пасти, сидевшего на настиле, покачал головой, положил удилище, и сунул свободную от окуня руку в воду. Там, привязанная к одной из свай, державших настил, болталась в воде корзина с парой плотиц и одиноким щуренком. Горм размотал веревку на крышке корзины, сдвинул крышку, толкнул окуня вовнутрь, и стал заматывать веревку обратно.

– А я поеду в Гардар.

– В набег?

– Сначала просто, а там, если кто будет собирать дружину, может, и в набег.

– На Вёрдрагнефу?

– Мне кажется, что Вёрдрагнефа – это сказка. То есть, верно, был такой город до Фимбулвинтера, правили в нем конунги, пришедшие на высоких ладьях с лебедиными шеями с Ут-Рёста[16] или еще откуда, но ничего от него не осталось. Это как сам Ут-Рёст – каждый шкипер тебе обязательно расскажет, что он знал шкипера постарше, кто или ходил вдоль берега Ут-Рёста, или шел борт о борт с высокой ладьей и видел воинов Ут-Рёста в серебряных крылатых шлемах, только шкипер этот или зимнего пива перепил и умер, или в море пропал. А выйдешь сам в море, ни тебе там Ут-Рёста, ни лебединых ладей.

– Но хоть Альдейгья – это не сказка?

– Альдейгья – точно не сказка. Мы с ней торгуем. Мы им железо, они нам белок, куниц, и мед. Город окружен стеной из белого камня, посередине капище Сварога с идолом, высоким, как дерево, и окованным золотом, и всяк, кто живет в этом городе, носит рубаху или сарафан из белого льна, перепоясанную поясом с золотой пряжкой, и умеет читать и писать. Это мне мама рассказывала.

– Скажу тебе правду, брат. Я хочу быть ярлом, но не хочу, чтоб это шло поперек нити твоей судьбы.

– Не пойдет. Моей судьбе не в Танемарке решиться, и не до того, как я узнаю, что все-таки за дело вышло у отца в том набеге.

– А спросить его ты не пробовал?

– Пробовал, сколько раз. Молчит, сопит, переводит разговор на другое.

– Знакомо. Вот еще что меня волнует. Ты уже с отцом ходил на нарвалов, в Волын торговать, с лютичами на поморцев янтарный обоз грабить. В Гардаре наверняка еще найдешь битвы, славу, и богатство, а как мне тут в ярлы определиться, ни разу даже в набег не сходивши? Вон Йормунрека, сына Хакона[17], отец уже брал в походы, когда он был на три года меня моложе… – Хельги начал свое рассуждение довольно зрело, но под конец сорвался и все-таки заканючил.

– Йормунрек давеча гостил у нас. Ты мал еще был, может, не помнишь. Он еще приемный сын Торлейва Мудрого. Странные с ним дела творятся, говорят, не пошли ему впрок те походы. Ты лучше погоди пару лет, и сначала пойдешь с отцом разбираться с кем-нибудь, кто, например, дань не платит, а потом он тебя пошлет с дружиной, когда опять будут нелады с соседями. А нелады будут, потому что Гнупа у своих карлов последнее отбирает, они в лес бегут, и то ли его карлы на разбой пойдут, то ли сам Гнупа куда за рабами повадится. Так что будут и тебе битвы и слава. Насчет богатства я не очень уверен, да нам новое богатство не очень и нужно – старого полно.

– А что с Йормунреком за нелады?

– Всякое треплют, но вот что я знаю точно. Это рассказал нашему Краки Стрекалу один из бондов Торлейва Мудрого. Когда Хакон ярл ходил в морские набеги, сам начальствовал первым кораблем, а Торлейву давал второй. Однажды в начале похода, стояли они вместе на якоре во фьорде где-то у Мёра…

– Мёр – это где?

– За Свитьей на северо-запад. Отец мимо того берега за нарвалами ходит. Ты, как обычно, ничего мне не даешь рассказать, не перебивая. Стоят они во фьорде, а тут к ним подходит еще один корабль, Скофти, Хаконова шурина, с новостями. Скофти кричит Торлейву, мол, снимись с якоря ненадолго, у меня для ярла новости есть. Ну, Торлейв послал кого-то поднимать якорь, но тут Йормунрек как закричит Скофти: «Я хочу, чтоб Торлейвов драккар[18] здесь стоял, пусть здесь и стоит, ищи себе другого места.» А где оно, в узком фьорде-то? Ну, Хакон дал Йормунреку оплеуху, и крикнул Торлейву: «Того же получить не хочешь, снимайся с якоря.» Развели свару из пустого дела. Торлейв переставил свой драккар, Скофти передал Хакону вести с южного Мёра, и разошлись.

– Так что за странные дела-то?

– Опять ты перебиваешь… Пару лет спустя, Йормунрек уже жил у Торлейва. Выпросил он у Торлейва драккар на тридцать весельных портов, шатры, дружину, – ты губу-то не раскатывай – говорит, на лютичей пойти. А сам пошел на запад, к Мёру. Там все пути по воде, как чуть отойдешь вглубь земли от берега – лес, горы, ледники, лоси двухголовые… Хакон оставил Мёр шурину, Скофти. И Скофти все время на снеккаре[19] ходил из одного фьорда в другой, от одного поместья к другому – с одним бондом поохотится, у другого попирует, третьему троллей пугнет… Вот, Йормунрек его подстерег и убил, тем же летом, что у нас гостил. Собственного дядю, из-за пустячной ссоры.

– Может, еще что там у них было не пустячное, а мы не знаем?

– Кто знает, это даже не Свитья, это земля за Раумарики. Холод, лед, тролли, зима длится не полгода, а две трети… Дикие они, сами почти как тролли. Некоторые, говорят, даже и не как тролли, а вообще с троллями намешаны.

Хельги снова вытащил удочку. Горм посмотрел на малька и вздохнул.

– Похоже, брат, лов на живца у тебя кончился. Лови теперь на мертвеца.

Глава 4

– Как гром небесный, обрушились они на нас.[20] Двадцать кораблей вошли в пролив, встали у низкого берега напротив Лимен Мойридио[21], и из них вышли дикари в кольчугах поверх шерстяных туник, в штанах, с железными мечами, и стали грабить пригороды.

– А наше войско? – спросил наместник (в давнем прошлом жрец и толкователь знамений), также называвшийся старинным словом «диэксагог».

– Какое войско? Кроме портовой стражи, все, что у нас осталось, это два дромона, келандион, и дворцовая охрана, все двадцать стражей. Портовая стража подняла цепь у входа в гавань, но варвары в гавань и не входили. Их галеры сидят так неглубоко, что гавань им не нужна – дикари их вытаскивают на любой песчаный берег.

– А где ж был келандион-сифонофор[22]? Почему не спалил этих отвратительных животных в штанах вместе с их корытами?

– Келандион не мог выйти из гавани – стража подняла цепь…

– Позор и горе нам, позор и горе.

– Они разграбили пригороды, и всех, кто сопротивлялся грабежу, убили. Кого зарубили, кого утопили, и уже девятнадцать подворий сожгли.

– А город?

– И город пал бы, но видно, Четырнадцать Сил не совсем еще от нас отвернулись. Варвары погрузили награбленное на корабли и уплыли.

– Боюсь я, что это не заступничество Четырнадцати.

– А что же, как не их провидение?

– Скорее, у дикарей место для добычи кончилось. Позор и горе…

– Воистину. Когда я думал, что город падет, я велел достать багряные одежды из сокровищницы. Я привез их сюда. Все, что вблизи от берега, теперь под угрозой разграбления.

Картопатриос поднял руку. Стражники у дверного прохода, ведшего из тронного зала, раздвинули скрещенные копья. Двое в пыльных, запятнанных кровью доспехах внесли в зал на копьях, продетых в массивные кольца на боках, источенный червями древний сундук. Воины с лязгом поставили ношу на мозаичный пол.

Тира наблюдала за происходящим, сидя, поджав ноги, на ступенях трона. Она уже давно знала, что лучший способ спрятаться от вельмож и военачальников – на виду. Чем могущественнее вельможа, тем меньше он замечает прислугу и детей. А даже если и заметит, скоро позабудет, если тихо сидеть, так что можно услышать много занятного. С нянькой, травником, или поваром такое не проходит. Время от времени, впрочем, любопытство требует обозначиться.

– Я хочу лицезреть багряные одежды.

– Кто впустил в тронный зал это дитя? – впервые заметил присутствие Тиры картопатриос в кливанионе[23] из стальных полос с узором, насеченным золотом.

– Да будет воля мегалеи, – сказал наместник, и поклонился.

В его взгляде читалось неодобрение – то ли слишком простой туникой Тиры, то ли тем, что он забыл о ее присутствии, то ли самим обстоятельством ее существования вместо сына, которого приличествовало оставить гегемону.

Лицо военачальника приблизилось цветом к подбою его плаща. Он с лязгом опустился на колено, приложил руку к груди, и склонил голову:

– Да будет воля мегалеи!

Тира подошла к сундуку. На его крышке виднелись полустертые знаки – могучее дерево, венец, дракон.

– Открывайте.

Картопатриос поднялся с колена, сделал два шага, и снова преклонился, теперь перед сундуком. Помимо лязга, его движения сопровождались выделением сложной смеси запахов, в которой присутствовали конский пот, розовое масло, и что-то не совсем хорошее – Тира не могла с уверенностью определить – может быть, волчий жмых.

Предводитель войска, по слову которого в былое время готовы были бы сокрушающей поступью вступить в бой шесть тысяч меченосцев, с головы до пят закованных в сталь, нажал на бок сундука. За поднявшейся на пружине крышкой оказались три выступающих диска с буквами на ободах. Диэксагог склонился рядом с воином, и повернул каждый диск. Что-то зажужжало, но крышка сундука осталась неподвижной. Наместник безуспешно подергал ее. Сундук пискнул. Военачальник взял крышку за углы, потянул… Крышка не открылась, но петли, на которых она держалась с другой стороны, отвалились. Картопатриос встал, поднял злополучную крышку, и с треском опустил ее на пол. Вельможа, воин, и наследница древнего трона заглянули в сундук.

Наместник схватился рукой за ворот туники и завыл. Со дна сундука, из кучи обрывков красной материи и кусков золотого шитья, на него недовольно смотрела здоровенная крыса, прикрывая своим телом нескольких маленьких крысят. Картопатриос потянулся к мечу.

– Нет! – Тира отстранила его руку. – Она защищает свой дом и своих детей. Как наши подданные.

Тира сняла с пояса туники сафьянный мешочек и развязала его. Внутри были найденная накануне странная раковина с приросшей внутри может-быть-жемчужиной, хрустальный шарик, мраморный шарик, и несколько слипшихся вместе засахаренных орешков. «От гавани до загородного дворца день, может, два, пути,» – прикинула Тира. – «Бедная крыса и крысята, получается, все это время ничего не ели, кроме священных багряных одежд, а это вряд ли питательно. Хотя за пять тысяч лет они, наверное, сильно засалились.»

Девочка отломила один орешек и бросила его в сундук. Крыса, до этого стоявшая столбиком над детенышами, обнажив в угрозе резцы, опустилась на четвереньки, обнюхала орех, взяла его в передние лапы и стала истово грызть.

– Велика не по возрасту мудрость мегалеи, – воин озадаченно смотрел на крысу. – Нельзя просто так истребить тварь, упитавшуюся сокровенным.

«Кого бы попросить пристроить крыску, пока ее не прикончили или не сделали священным животным,» – думала Тира. – «Не няньку, не конюшего… а вот повариха скажет травнику, а тот запросто сможет крысу с крысятами выпустить где-нибудь в лесу.»

– Позор и горе нам, позор и горе! – сквозь слезы все повторял диэксагог.

Глава 5

– Лет сто назад, мало кто держал лошадей. Олени, или, к примеру, овцебыки, могут сами перезимовать – роют снег, выкапывают ягель, в пургу в кучу сбиваются. А коню надо на зиму сено запасать, в тепле его держать, выгуливать. Возни много, для скотины, что работает только летом. Теперь теплее стало, можно и зимой верхом ездить, но мало кто понимает, копье ему под ребро, что конь – не просто рабочая скотина. Конь – это оружие.

Так рассуждал ярл Хёрдакнут, пока его вороной, в девятнадцать рук ростом, жеребец Альсвартур шел шагом по отмеченной каменными оберегами тропе, что вилась по склону кургана. Горм ехал, опустив поводья, на пятнистом пятилетке, который брел за жеребцом, изредка останавливаясь, чтобы щипнуть сочной свежей травы, пробивавшейся сквозь сухую старую по обе стороны от тропы.

– Не балуй лошадёнка, прибери поводья. Конь – это оружие. На коне не проедешь в один день сто двадцать рёст, как на собачьей упряжке. Коня не оставишь посреди поля в пургу, как оленя. Но на собачьей упряжке или на олене нельзя прыгнуть через ров, разбить стену щитов, заехать на корабль неприятеля, стоящий у берега, и зарубить враждебного ярла. Мы не для хозяйства держим лошадей, а для войны. Кто первым посадит всю дружину в доспехах на настоящих боевых коней, будет властелином всего Танемарка, и никто перед ним не устоит.

– Вот, может Хельги это и сделает.

– Честно говоря, на тебя у меня больше надежды было бы. Хельги еще совсем мальчонка.

– Дай ему несколько лет.

– Кто ж знает, что за несколько лет случиться может.

– Да разве ж ты, отче, в одночасье стар стал? Кто утром дружинников так загонял, что они падать стали, а сам еще кругами вокруг них бегал, и кричал: «Чем тяжелей в учении, тем легче в набеге?[24]»

– Так-то оно так, только знаешь, что это значит, когда в моем возрасте ты просыпаешься, а у тебя ничего не болит?

– Значит, не перепил накануне?

– Сдох ты, вот что это значит! Тридцать лет назад с лошади упал, все ничего было. Теперь к дождю спина болит. Плечо болит, где поморец рубанул. Нога болит, где дырка была от стрелы. Зубы, и то болеть стали. И потом, никто не знает, когда и какой Норны конец твоей нити отмерят. Может, завтра Гнупа Вонючие Штаны придет, копье ему под ребро, Йеллинг подпалит, и угорим.

– Ну, тогда и всем нашим печалям конец? Только не подпалит он ни Ноннебакке, ни тем более Йеллинг. Его все собаки за пять рёст[25] учуют, когда он опять в штаны опорожнится.

– «Но не со страху, а от лютой ненависти.» Так он и сказал Свигецлейфу ярлу.

Отец и сын вместе засмеялись. Тропа расширилась на прямом участке перед тяжелой дубовой дверью у входа в курган, и их кони шли рядом. Хёрдакнут лихо спрыгнул с коня, тут же спохватился, и горестно закряхтел, схватившись за спину.

– Сунна заходит, туман ложится. Сейчас время между днем и ночью, и оно как раз подходит для того, чтобы открыть эту дверь. За ней – место между мирами живых и мертвых.

Ярл отстегнул от седла тяжелый меховой кошель с медной оковкой, положил его на землю, снял с пояса кольцо с одним увесистым ключом, вставил его в замочную скважину, и обеими руками повернул. В толще дерева что-то лязгнуло.

– Стреножь коней, Горм, я зажгу факелы.

Из-за отворенной ярлом двери потянул холодный ветер.

– Врать не буду, мне не по себе немного, – сказал Горм, мягким ремешком стреноживая жеребца.

– Жены карлов про драугров и привидений рассказывают? – рассмеялся наполовину из-за двери Хёрдакнут. – Даже если из этих рассказов хоть что-то правда, здесь лежат наши мертвые, и если они и встанут, то за нас, а не против нас. Неси кошель, держи факел.

За дверью был высокий проход, венчавшийся вверху не каменной дугой, а парами плит, наклоненных друг к другу под острым углом. Через несколько десятков шагов проход расширился, и показалась палата, потолок которой был подперт четырьмя столбами из цельного гранита. Крытые сланцем полки вдоль стен были пусты.

– Здесь будут лежать твои с Хельги и Асой внуки и правнуки, – объяснил Хёрдакнут.

За первой палатой, проход снова сузился, но теперь вдоль одной из стен шла длинная ступень. Проход два раза повернул, за ним показалась узкая лестница, за ней еще одна зала, с возвышением из осадочного камня, окружавшим единственный восьмиугольный столб из той же породы посередине. На возвышении стояли две домовины, левая – в искусной резьбе, та, что посередине – исполинских размеров, никак не украшенная, и со сдвинутой крышкой. Перед возвышением с домовинами стоял окованный железом ларь,

– За нас, говоришь, встанут? – с сомнением сказал Горм.

– Из этой вставать пока некому. Она моя. Та, что слева – твоей матери. А справа положат Рагнхильд, если после моей смерти она не выйдет замуж снова.

Горм подошел к резной домовине и провел рукой по крышке. Дерево было сухим и холодным.

– Никто не знает, когда и какой Норны конец твоей нити отмерят, – повторил Хёрдакнут. – Идем дальше.

Проход спускался и поворачивал еще по два раза. Дальше вглубь, каменная работа стала еще грубее и тяжелее. За последним поворотом факелы осветили еще одну дубовую дверь, окованную железными полосами. Хёрдакнут запустил руку за обметанный крест-накрест тонкой золотой нитью ворот синей шерстяной туники, и вытащил ключ поменьше первого на кожаной тесьме. Замок открылся легко, но сдвинуть дверь с места оказалось довольно трудно, и Горму пришлось налечь на нее вместе с Хёрдакнутом. Вскоре за дверью кладка кончилась, и дальше проход был то ли высечен в скале, то ли расширен из природной расщелины в камне. Еще через несколько десятков шагов, свет факелов Хёрдакнута и Горма потерялся в пещере, такой большой, что дальней стены и потолка, поддерживаемого природными столбами из лепешек известняковых наростов, не было видно.

Горму то ли явилось, то ли показалось, что на грани видимости, огни осветили кресло, на котором сидел, положив руки на колени, исполин в короне. Его лицо было скрыто тенью.

– А это Кром, – невозмутимо сказал Хёрдакнут, и направился к исполину.

– Кром? – переспросил Горм.

По приближении ярла с уже начинавшим чадить факелом, исполин оказался вместе с креслом грубо вытесанным из камня. Суровое чело украшал железный венец. На его коленях лежал огромный, старой работы меч с рунами, серебром насеченными вдоль лезвия – «Кром победитель.» Перед истуканом стояла колода с кучей бараньих и овцебычьих костей, лежавших там, судя по всему, очень давно. Недалеко от колоды, на полу пещеры стояла полуразвалившаяся высокая корзина с несколькими факелами. Хёрдакнут протянул один свежий факел Горму, зажег другой от своего, и кивнул вправо. Там виднелась полка с еще несколькими домовинами на сланцевых плитах, парой длинных свертков, и блестящим бронзовым подносом на треножнике. На подносе отблескивала золотом и серебром горка украшений.

– Тут отец мой с матерью лежат. Давай кошель.

Ярл высыпал на поднос несколько эмалевых фибул, маленькую золотую шкатулку, и кинжал с черненым узором на серебряных ножнах и серебряной же рукояти.

– Чтоб сокровищ прибывало понемногу. А вон Сигварт Драконий Глаз[26], мой дед, два прадеда, бабка, энгульсейского конунга дочь, и несколько прабабок. В этой домовине Рагнара, моего прадеда, с Энгульсея и привезли, после того, как его там змеиным ядом отравили. Так распух, особую колоду пришлось вытесывать, видишь, какая широкая. Сигварт с братьями за него мстить пошел, а так вышло, друзей нашел и жену привез. Тестя вот, правда, один из братьев его прикончил, секирой позвоночник ему разрубил, от шеи до крестца. Знатный был удар, тот двоюродный дед, говорят, берсерком был, да плохую смерть ему Норны отмерили. Вон там прапрадед и три прапрабабки, одна из них себя зарезала, чтоб ее похоронили вместе с прапрадедом.

– А две другие?

– А они себя резать не захотели, поэтому их задушили. Время было давнее, зимы долгие, забавы простые. К прапрадеду с его задушенными наложницами мы не пойдем, сталь в то время делать толком не умели. А вот у деда твоего кое-что одолжим.

Хёрдакнут поставил факел в держалку, предусмотрительно приделанную кем-то в старые времена с простыми забавами к известняковому столбу, и развернул один из свертков. В нем оказалось несколько мечей и копий, включая длинный меч с очень странным лезвием, слегка изогнутым, и острым только с одной стороны.

– Это не железо, – полуспросил Горм.

– Бронза, но им бриться можно. Не знаю, откуда Рагнар его привез, никогда такого меча не видел. А это что? – ярл поднял в воздух меч с роскошной золотой рукоятью и гардой, украшенной большим красным самоцветом.

Лезвие рассыпалось в прах.

– Тонкая, однако, работа. А вот этим, говорят, отец убил тролля, – Хёрдакнут держал в руках простой, без украшений, меч в полуразвалившихся деревянных ножнах, частично обтянутых ошметками кожи. – Ну-ка…

Ножны развалились при попытке вынуть из них клинок, но извлеченное лезвие издало чистый холодный звон, и на нем блеснули размашистые руны: «Ингельрикмнусковалъ зачодна.[27]» Знаменитый за несколько поколений до Гормова времени кузнец не отличался ни скромностью, ни грамотностью, но оружейное дело знал. Сама руническая надпись была высечена в клинке, а насечки потом заполнены сталью чуть-чуть другого вида, так что клинок был совершенно гладким, а руны проявлялись только в свете пламени под определенным углом. И еще, как поговаривали, начинали светиться при приближении троллей и прочей сверхъестественной пакости.

– Держи. Теперь ты не просто едешь на поиски приключений, как какой-нибудь изгнанник, а несешь родовой меч. Скажи слова.

– Рагнар Сигвартссон, твоим мечом я приумножу богатство и славу нашего рода, а если его не верну, то только потому, что сложил голову в бою.

Горм поймал на себе взгляд Хёрдакнута. Выражение лица ярла было странным – то ли гордость, то ли печаль. Глаза Хёрдакнута и Горма встретились на мгновение, и лицо ярла сделалось обычным, с одним уголком рта, слегка приподнятым в вечной улыбке шрамом от нарвальего бивня.

За Кромом в стене пещеры виднелся узкий проход, закрытый железной решеткой. Горм прошел мимо еще пары возвышений с домовинами по направлению к этому проходу. Из прохода доносились еле слышимые звуки – не то шелест ветра, не то возня, не то шепот. Пламя факела в руке Горма затрепетало, но тут его остановил голос отца:

– Пошли. Возьми еще кошель.

Горм засунул меч Рагнара за ремень и пошел вслед за Хёрдакнутом. Когда ярл запирал замок у входа в пещеру, Горм спросил:

– Можно, мы остановимся ненадолго во второй палате?

– Остановимся.

Во второй зале, Горм снова подошел к резной домовине. Хитросплетенный узор на ней был преимущественно растительным. Горм заметил, что на полу залы, у ног огромного пустого гроба, лежал маленький пыльный сверток.

– Что это? – спросил Горм.

– А, это Дрожко.

– Пёсик?

– Раб. Когда я был совсем мальчонкой, дед мне его подарил. Он уже старый был, но песни мне пел, удочки за мной носил, обереги какие-то бодричские из липы резал, а когда я подрос, дед мне велел его убить. Для воспитания духа, что-то такое. Я деда послушал, конечно, но и Дрожко мне жалко было… Так что, когда мою домовину здесь поставили, я велел выкопать, что от его костей осталось, и сюда принести. Песик, да… Дед запросто мог бы до такой же шутки додуматься не со старым рабом, а, например, со щеночком поморянским. Тогда точно бы сон мне еще на годы испортил. Ладно, – Хёрдакнут снова запустил руку в ворот туники, вытащил кольцо с несколькими маленькими ключами на сыромятном ремешке, и, не снимая ремешка с шеи, встал на колени перед кованым ларем, светя себе под нос факелом. После непродолжительного пыхтения, нескольких не совсем удачных попаданий в замочную скважину, и бормотания: «Кром, чуть бороду не подпалил, копье мне под ребро,» – ярл открыл наконец ларь.

– Повесь кольцо на цепь, и себе на шею. Это тебе память о матери.

В свете факела зажегся теплым светом янтарь, и блеснуло серебро.

– Все, идем.

Снаружи уже почти стемнело. На ясном ночном небе были уже различимы крошечный, но яркий серпик Дагстьярны, и несколько звезд Большой Телеги.

– Помоги запереть, мой факел совсем уже света не дает.

Пока Горм возился с большим ключом, Хёрдакнут тщательно отряхнул колени своих узких штанов, поправил пояс, и сказал:

– Что еще надо сказать, но ты это сам уже знаешь. Жизнь не хольмганг[28], верная рука – это важно, но еще важнее – верный друг, что защищает твою спину. Найди друзей, найдешь славу и богатство. А что за друзей ты найдешь на востоке… По мне, лучше б ты отправился не в Гардар, а в Свитью или на Энгульсей. Дорога короче, родичи есть и там, и там, опять же, весть прислать легче, если ты тут вдруг понадобишься. Да… Хельги мне рассказал про ту несуразицу, что ты ему нес про наследование.

– Не несуразицу. У Рагнхильд… – возмутился было Горм.

– Не перебивай. И за тебя бы на тинге кричали, но может статься, время передумать у тебя есть. Вернешься с добычей, жену-другую найдешь, внуками меня порадуешь, и разводи со мной коней и собак, пока моей нити виться. А может статься, все совсем по-другому будет. Худо было бы, не будь у меня ни одного наследника. Ты в ярлы годишься, Хельги тоже. Дай ей пару лет, и Аса тоже справилась бы, если б девчонок в ярлы брали. Как-то не получается у меня дочку воспитывать, тоже мальчишка выходит, из лука стреляет лучше, чем прядет…

Горм запер наконец дверь и протянул ключ ярлу. Ярл повесил его на пояс и сказал:

– Растреноживай коней. Поедешь впереди с факелом. Не хочу, чтоб ты ехал в Гардар, но не могу тебе приказать, чтоб ты остался. Какой конец меча втыкается врагу под ребра, ты знаешь, с луком управляешься, хотя может выйти, скоро будут говорить, что ты стреляешь хуже, чем девчонка. Наша девчонка, то есть. Да, и над игрой с топором тебе еще надо работать. Она полегче пойдет, когда в тебе силы еще прибавится. Тогда сможешь и вовремя остановить удар, а то, когда сверху по голове бьешь, не зная меры, в зубах может застрять, так, что сразу не вытащищь. Продолжай упражняться с каждым оружием и левой, и правой рукой. Если враг не знает, что ты двусмысленный, этим ты его до смерти и удивишь. Да… Вот что я тебе еще с собой дам. Я прикажу Виги вырезать для тебя рунную дощечку с перечнем моих походов – где и когда я был в набеге или по торговле.

Горм подвел Хёрдакнуту Альсвартура. Тот храпел и пытался цапнуть Горма за плечо.

– Дощечку – это чтоб меня вдохновляли твои подвиги?

– Подвиги, копье мне под ребро, – ярл вставил ногу в стремя и, держась левой рукой за луку, оседлал коня. – Подвиги, да… Дело еще вот в чем. Будешь, например, в Бирке, или в, как они его зовут, Дюпплинне, или даже в Уурасе, приглянется тебе какая дева – так прежде, чем тащить ее на сеновал, узнай, когда она родилась, и не проходил ли я там с дружиной за год с небольшим до того.

– А это еще зачем? – спросил Горм, положил факел на тропу, разбежался, вспрыгнул на пятилетка, повернул его, крутанулся в седле, одной ногой зацепившись за луку, подобрал факел и вставил ноги в стремена.

– Неплохо, – довольно сказал Хёрдакнут. – А затем, чтоб ненароком собственную сестру на уду не завертеть.

– Кром, Собака, и Магни с мйольниром! Сколько же у меня таких сестер?

– Спокойнее, спокойнее, езжай вперед. Может, десяток, может, и два. Некоторые, наверно, братьями оказались, так что парней убивай тоже с разбором. Кстати, Нидбьорг, мельничихина дочка…

– И Нидбьорг? Ха! Ну, это ты Хельги говори!

– Что-о? Этот паршивец! Она ж его на десять лет старше!

– Спокойнее, спокойнее, – пришел Гормов черед сказать. – Пока тебе не о чем волноваться, а потом все-таки скажи ему, а то дева видная, как грудью поведет, может овцебыка с копыт сбить. За год с небольшим, говоришь, проходил? Был бы у тебя небольшой, не пришлось бы Виги рунную доску резать!

– И то, маленький не видно, а большой не стыдно, – Хёрдакнут довольно хмыкнул.

Гормов факел почти не разгонял сгустившуюся темноту. Серп Дагстьярны и полоса Стьорнувегра помогали ненамного лучше, до восхода луны оставалось изрядно, но кони чувствовали тропу достаточно уверенно, чтобы размеренно идти шагом. Горму было слышно, как Хёрдакнут бормочет себе под нос что-то про уд, про Норн, про паршивцев, и про копье под ребро. Стал слышаться лай собак на окраине усадьбы, на лугу чуть ближе к кургану всхрюкнул и заревел старый мамонт Таннгриснт.

– Отец, – Горм вдруг повернулся назад в седле. – А что за решеткой в кургане?

Ярл засопел и ничего не ответил.

Глава 6

По равнине, густо покрытой высоченной, в два роста сильного воина, травой, бежал боевой панцирный слон. К роговым пластинам его природной брони были кое-где приклепаны стальные щитки, сталью был окован перемазанный в полузасохших крови и мозгах левый бивень. Правый бивень сломался почти у основания в битве, которая осталась в пятидесяти или более того рёст к юго-западу. Ноги слона были утыканы стрелами, упряжь изрублена в попытке своротить со спины могучего животного стрельницу для лучников, которая теперь опасно качалась с каждым слоновьим шагом. В стрельнице, держась уже из последних сил за деревянные распоры, чтобы не вылететь, который час тряслись Горм и Кнур, коротая время беседой.

– И мало того, что пастух меня дрыном отходил, прозванок так и прилип, – под смех Горма закончил Кнур свой рассказ.

– Да, не повезло тебе с погонялом. Теперь тебе надо сделать что-нибудь еще более запоминающееся – может, так от него избавишься. Например, «Кнур, убийца семи троллей.»

– Для начала неплохо бы слона остановить. Эта скотина нас скоро до ледников дотащит…

– Дальше едешь, тише будешь, – Горм, насколько позволяла тряска, оглядел окоём.

В том направлении, куда бежал слон, и правда уже проблескивала стена отступавшего к горам льда, чьи талые воды питали рост исполинских трав.

– И угораздило меня влезть в эту граничную распрю. Особенно если учесть, что это было даже и не по дороге… – посетовал сын Хёрдакнута.

– Кто ж знал-то! Добычу Йорунд обещал знатную, обратно ж, не при каждом ярле три слона…

– Не помоги Отрыгу Свароговы жрецы, наше было бы поле. В толк не возьму – как они собрали такую прорву мышей в бочки? И как они знали?

– Жрецы, они не только жрать горазды. Видать, где-то у них записано было, чем слонов напугать. А, что про это говорить. Расскажи лучше, как ты сразу троих зарубил в поединке. Из этого, поди, хороший прозванок бы вышел.

– Кром, уже и до Гардара эта байка дошла. Совсем все не так было, как рассказывают, и когда я поправляю, никто не верит.

– Расскажи, как было. Деваться нам все равно некуда, пока эта тварь не остановится.

– Жалко слона, на самом деле. Они ему не только два бочонка с мышами прямо перед хоботом разбили, а еще и скипидара под хвост плеснули. Ну, будь по-твоему. Было это на переправе через Бларлёкр, к юго-западу от земель поморцев. Пока ждали лодку, пристал ко мне Скап Полтора Уха – кто я, да откуда еду. Я все ему ответил по чести, а он тупую пургу на породу мою погнал. Я ему и говорю: «По обходительности твоей, сам ты, видно, очень редких кровей. Не иначе, как слепой тролль с трехногой болотной жабой совокупился.» Слово за слово, получил он по морде, а тут и окажись, что еще три бонда на переправе – его друзья, и они его подначили вызвать меня на поединок. Слушай, может, слон замедляется? – Горм подтянулся на руках к краю стрельницы.

– Может, и так – трясти меньше стало, – согласился Кнур. – Ты рассказывай.

– Хольмганг устроили там же, на косе у берега, мечи со щитами. У Скапа хоть язык был что помело, а рука оказалась крепкая, и первым ударом он мне пол-щита срубил. Я вторую половину в него кинул, он свой щит поднял, так что открылся снизу. Тут я его мечом и достал, во внутреннюю сторону правого бедра. В колено целил, не хотел его убивать – думал, обездвижу дурня, заплатит он три марки серебра, как заведено, и конец делу. Но тут кровь хлестанула, еще недолго он на ногах держался и продолжал меня и мою бедную маму поносить, потом упал, дернулся пару раз, и околел. Я до этого никого один на один не убивал, и мне на миг не по себе стало – к тому же, кровищи в этом Скапе было немерено, меня всего залило. Точно замедляется!

– Может, скипидар наконец выдохся?

– Хорошо бы. Ну, мне не по себе стало, а Скаповы дружки – я даже не знаю, как их звали всех, один вроде Кьяллак был – Скаповы дружки все на меня как навалились и давай мне руки крутить. Повязали меня, пинков надавали, и стали решать, что дальше делать. Тот, который был Кьяллак, хотел мне глаза выколоть и утопить, но двое других его отговорили – к переправе к тому времени еще бонды подошли, свидетели. Так эти плюгавцы сговорились оттащить меня в ремнях к местному законоговорителю, чтоб тот тинг созвал, и меня судить, за то что я якобы Скапа убил не на хольмганге, а ни с того, ни с сего. Их трое, я один, весь в Скаповой крови, заблеванный, заплеванный, битый весь – кто мне такому поверит? Им еще конь мой и меч, видно, приглянулись. Кьяллак хотел родичем Скапа назваться, чтобы виру за него получить, или, еще лучше, дождаться, чтобы меня объявили изгнанником, и тут же прикончить. Погрузили меня, коня, и Скапа дохлого на их лодку, переправились на другой берег, там городишко был, Порг, Прах, что-то такое, а чуть поодаль замок на горе, Висгард. К тому времени уже стемнело, Кьяллак в замок за законоговорителем пошел, а я лежу в луже, и его клятвопреступные дружки то зимнее пиво из бочонка пьют, то меня пинают, то плюются. Ну, пришел законоговоритель, говорит, расскажи, как было. Я ему сказал, что честно на хольмганге Скапа уложил. Говорю, испытай меня огнем, испытай меня кипятком, увидишь, моя правда. Он ко мне наклоняется, кричит: «Врешь ты все, Кьяллак все мне выдал, как ты родича его без подначки зарезал, как овцетеленка, да при трех свидетелях,» – и трясет меня, будто от гнева, а сам в руки мне нож сует.

– Поди ты!

– Законоговоритель поднялся, Кьяллаку говорит, тинг созовем, судить будем, посвети мне факелом, сейчас на доске с законом прочту, сколько марок серебра виру за родича твоего взять. Кьяллак к нему подошел, а он ему доской с законом так снизу заехал в челюсть, что тот свалился, как подкошенный. Я к тому времени ремни на руках разрезал, подкатился одному из Кьяллаковых дружков в ноги, сбил его, тот пока за мечом лез, я ему нож в висок. В горло хотел, слышал, в черепе нож застревает, и точно – ни туда, ни сюда. А законоговоритель той же доской с законом Кьяллаку череп раскроил. Третий вшивец бежать бросился, я в него мечом второго вшивца бросил, меч попал плашмя, но с шагу его сбил. Он в луже поскользнулся, забарахтался, законоговоритель ему сапогом на шею наступил, стоит, и мне говорит: «Я тебе поверил, а не этим сквернавцам. Лодку видишь? Ее хозяина два дня назад с перерезанным горлом из реки вытащили. А на тинге не видать бы тебе правды – Кьяллака пол-города боялось.» Тут и третий вшивец отправился в Хель за Скапом вдогонку.

– Что у вас на донях говорят? «Той земле не стоять, где закон начнут ломать?» – Кнур рассмеялся. А у поморцев другое присловье – «Не бойся закона, бойся судьи.» Так им, дурням, и надо. Труп утопить, и то не могут. Надо было живот распороть, тогда бы не всплыл. Еще лучше, распороть и камней натолкать.

– А ты откуда знаешь? – насторожился Горм.

– Отцова кузница у моста через Вайну. Он много кому коней ковал, а бывало, привезет кто шлем мятый с кусками черепа внутри, или лапшу из кольчуги, всю от крови ржавую – а он, горемыка, все чини, да слушай, о чем давальцы толкуют. И я с ним заедино. – Кнур на миг задумался о чем-то, выражение его лица сделалось почти мечтательным. – Так про сказ о хольмганге с тремя… Ты хоть знаешь, откуда он взялся и что говорят?

– Вот откуда, я думаю. Законоговоритель мне велел про дело вообще не болтать, а он, мол, всем расскажет, что было так. Я на хольмганге убил Скапа, Кьяллак меня свез на другой берег и там вызвал на бой, отомстить за родича. Законоговорителя, его Роал зовут, кстати, определил в свидетели, а когда поединок начался, его дружки вмешались, и я их всех троих и порешил. Ему, говорит, пустая печаль со Скаповой и Кьяллаковой сворой вязаться, я с глаз долой, и все, а город смердеть меньше будет без этих четырех.

– Поди как вышло. А теперь послушай, мне как это рассказали. Перво-наперво, говорят, Скап, кого ты поначалу убил, на коня твоего блюзгал – масть ему не понравилась. Слушай, а что за масть была у коня-то?[29]

– Да ты сам его ковал два дня назад!

– И то, конь как конь, вороно-пегий. Сейчас на нем, поди, какой-нибудь Отрыгов снузник скачет.

– Скап и конь… Это было перво-наперво. А что второ-навторо?

– Потом, говорят, его друзья все трое вызвали тебя на поединок, а ты им сам и сказал, что если будешь биться с ними по очереди, да первый же тебя убьет, остальным их доля мести не достанется, так что на хольмганг ты выйдешь зараз супротив трех. Вышел, говорят, и всем троим карачуна и задал – одному мечом в висок, другому нижней гардой того же меча в череп сверху, а третьему краем щита в горло. Ты не серчай, но вот что я тебе скажу. Правильно никто твоей правды не слушает – сказ-то крепко лучше. По твоей правде выходит, Скап – мурло, дружки его – булгачи напраслинные, законоговоритель доской с законом черепа мозжит, а ты всего двоих убил, да и тех по очереди. А в сказе все, как положено – честный бой, месть, и кругом молодечество. И еще, не возьми уж в обиду. Скромный поединщик двоих убьет, одного приврет, все и рады. А ты, сдается мне, из тех хвастунов, кто нарочно все преуменьшает. Бросай это, у нас говорят, унижение паче гордости…

– Аааа! Слоновьи вши! – Горм трясущимся пальцем указал на нескольких бледных, щетинистых, членистых, усатых, многоногих тварей, объявившихся на краю стрельницы.

– Бей их! Да не сапогом! Топором руби, вон на петле!

После расправы со вшами, Горм и Кнур некоторое время болтались молча, потом Кнур сказал:

– Плохой это знак, что вши к нам лезут. Слон, видно, много крови потерял. Смотри, спотыкается…

Земля уже довольно давно шла вверх. Неподалеку передовым в отряде предгорных возвышенностей стоял небольшой холм. Слон сделал еще несколько неуверенных шагов, остановился, и зашатался.

– Прыгай! – Горм перевалил ноги через борт. – Я расстегну подпругу, ты пахвенный ремень!

– Зачем? – Кнур вывалился из стрельницы и повис на пахвенном ремне.

– Если слон упадет, он больше не встанет! Надо его разгрузить!

Горм и Кнур недолго возились с чудовищными ремнями, подстеганными войлоком, на которых держалась стрельница. Грудной и подбрюшный ремни расстегивать не пришлось – они были перерублены. Наконец, сооружение качнулось последний раз и с треском ломающихся распорок съехало со спины слона, едва не пришибив обоих молодых воинов. Слон стоял, все дрожа боками и опустив голову. Из некоторых его ран продолжала течь кровь.

– Надо что-то быстро сделать с этой дыркой в правой передней ноге. Зашить он нам ее не даст, дай я ее хоть мхом заткнуть попробую, – Горм обернулся по сторонам в поисках мха.

– Попробуй войлок.

– Тоже дело, – Горм выдрал несколько полос войлока из горы слоновьей упряжи, разлохматил их, и, приговаривая: «Тихо, слоник, тихо,» – прижал войлок к кровоточащему проему между двумя роговыми пластинами.

Слон повернул голову, насколько позволяла закованная в родную роговую и добавленную умельцами пластинчатую стальную броню шея. Светло-карий глаз, размером ненамного больше овцебычьего, печально уставился на Горма.

– А как это будет держаться? Сделай пару дырок в пластинах, пропусти эти ремни через них, и привяжи крест-накрест, – Кнур протянул Горму ремешок, наскоро смотанный с куска каркаса стрельницы.

Слон то ли понимал, что ему пытаются помочь, то ли просто не имел уже сил сопротивляться, но стоял тихо, пока Горм кое-как не замедлил кровотечение.

– Ловко это ты. Видно, не впервой?

– Слону перевязку? В первый раз, Собака мне свидетель. У нас мамонты. Это Гардар – родина слонов. Хотя слон, мамонт… Вся разница – панцирь или шерсть, – сказал Горм, рубя мечом траву.

– Слоник, слоник, поешь травки, – сын ярла поднял на руках охапку великанской травы.

Слон не сразу сообразил, что теперь от него надо мелочи в кольчуге, но все-таки неуверенно взял траву в хобот, отправил ее в рот, забавно открывавшийся вдоль, как кошель, и принялся жевать.

– Дать ему время, может, оклемается. Ему эта трава и еда, и питье, – Горм похлопал слона по колену и вздохнул. У нас вот с едой и питьем худо. У меня с собой ничего, кроме меча, ножа, и этой вот рунной дощечки.

– А у меня три куска утятины сушеной, пара морковок, топор, нож, огниво, да вот молоток.

– А зачем молоток?

– Никогда не знаешь, когда пригодится. Кувалда была б еще лучше, да неловь ее таскать.

– Стрелы у нас есть, все равно их нужно будет из слона повытаскивать. С луками хуже.

– Да, они с лучниками, а лучники, поди, уже воронов да лис кормят. Можно скоро-наскоро сработать луки из стрельничных распоров. Дрянь выйдет, но птиц стрелять, поди, сойдет. Но на что нам птицы, у нас же слон есть?

– Вот тебе и новое прозвище – «Кнур – съел слона.» Одно только плохо…

– Что?

– Никто про него не узнает, потому что где ты съешь слона, там же и сдохнешь. Обратно пешком шестьдесят или сколько рёст через болото, где слон, который тебе жизнь спас, и которого ты намылился тупо сожрать, проваливался по брюхо?

– И то, про болото я не подумал…

– Ты прямо как та крыса, – Горм рассмеялся.

– Какая еще крыса?

– Ну, поймали две крысы слона, спорят, сварить или изжарить, решили сварить, одна пошла за котлом, долго ходила, долго тащила, вернулась, слона нет. Спрашивает другую крысу – слон-то где? А другая крыса сидит такая вся довольная, в зубах ковыряет, и говорит: «Слон? А, слон… Убежал.»

Слон с мрачным сомнением посмотрел на Горма и Кнура, копнул землю передней ногой, чуть не потерял равновесие, уцепился хоботом за траву, вырвал охапку, и, в зряшной слоновьей надежде, что никто ничего не заметил, пихнул траву в рот, всем своим видом стараясь выразить нарочитое слоновье достоинство.

– Чего? – спросил Кнур.

– Не понял?

– Нет, погоди, понял – у нас котла нет, так?

Просмеявшись, Горм ответил:

– Верно, нет у нас котла для варки слонов, так что придется птичек стрелять. Но как мы их поднимем из этой травы? Хотя на холме ее вроде меньше… И что это за холм такой? Глянем?

Холм и вправду выглядел странно – как будто кучей земли засыпало каменный короб, и один угол остался торчать. Более того, в одном месте у подножия, земля недавно просела, и на дне углубления виднелась древняя, полурассыпавшаяся кладка. Горм огляделся – куски камня, кое-где торчавшие из влажной почвы под пологом травы, тоже, видно, были кем-то обтесаны в незапамятные времена, а теперь напоминали мелкие булыжники, сохранявшие намеки на прямоугольность.

– Похоже, здесь что-то было еще до Фимбулвинтера, – сказал сын ярла.

– Почему? – спросил сын кузнеца.

– Эти следы ледник оставил. Он же камни обкатал и кладку вскрыл.

– Верно. Забавно глянуть, что. Вдруг сокровище?

– Я бы сокровище сейчас сменял на лук и пару легавых, но, может, воду там найдем? Земля вроде влажная. Придержи-ка меня, – Горм лег на склон углубления и потянулся к кладке. Кнур схватил его за сапоги. После нескольких попыток, Горму удалось расшатать один из кусков кладки. Камень провалился в пустоту, а за ним – еще три или четыре. Судя по звуку, камни летели недолго, и точно – раздался плеск неглубокой воды. В открывшуюся дыру вполне можно было пролезть. Кнур вернулся к остаткам стрельницы, подобрал несколько кусков дерева, наиболее очевидно непригодных для изготовления чего-либо более полезного, намотал на них войлочную подстежку, содранную с ремней упряжи, и отнес наскоро сделанные факелы, еще один кусок дерева, и пахвенный ремень к яме.

– С нашей удачей, сейчас мы туда спустимся, и будет нам не сокровище, а чудовище, – сказал Кнур, забивая кусок дерева молотком в землю через железное кольцо, вшитое в конец ремня. – Вот, и молоток пригодился.

Слон, медленно дергал хоботом траву, пихал ее в рот, и с явным неодобрением наблюдал, как Кнур зажег первый факел и протянул его Горму. Горм некоторое время пытался сообразить, как можно спуститься по ремню, держа в левой руке факел, а в правой меч, потом засунул меч обратно в ножны, висевшие на поясе, взял факел в зубы, и сел на край ямы, взявшись обеими руками за ремень.

Спуск оказался коротким. На дно подземного хода из трещины в кладке вытекал ручеек, терявшийся под кучей камней и земли в направлении от холма. С другой стороны, кладка выглядела покрепче, и местами на ней еще держалась отделка из другого камня.

– Вода! Еще меня вроде пока не съели, и руны на мече не светятся. – сообщил Горм. – Гляну, что там под холмом, и вернусь.

Кнур у края ямы услышал из глубины удаляющиеся шаги, и сказал себе под нос:

– Сейчас тебе руны на мече Ингельри засветятся. Скорее портянки твои засветятся.

– Ну, что там? – крикнул он громко, когда стало ясно, что Горм медлит с возвращением.

– Спускайся и погляди! Это полый холм альвов! – еле слышно отозвался Горм.

– Полый холм кого? – переспросил Кнур и, не дождавшись ответа, засунул молоток за голенище, топор за пояс, вытащил кремень и кресало, и принялся зажигать второй факел. Войлок, что пошел на первый факел, видно, был суше. Пришлось достать из плотно закрытого кожаного мешочка немного сушеного трутового гриба, чтобы искра принялась, и огонь перешел на факел. Наконец, Кнур выкресал огонь и полез за Гормом.

Подземный ход привел к мраморной лестнице, за ней была двустворчатая дверь из очень странного белого металла, в скособоченной металлической же раме. Одна из створок валялась на полу. За дверью стоял Горм и оглядывал очень странное помещение со стенами, отделанными тесаным камнем вперемешку с тем же странным металлом. Посередине на вычурном возвышении стоял опять же металлический гроб – уже диковина, но что было еще диковиннее, с прозрачной, как из хрусталя, крышкой. За этим гробом стоял поперек еще один, поменьше и на возвышении пониже.

Кнур подошел к гробу и заглянул в него. Сквозь крышку виднелся отличной сохранности покойник, изрядного роста, в доспехах, но без оружия. Во втором гробу, в ногах покойника, под такой же хрустальной крышкой лежал не то белый волк, не то огромный пес.

– Так кто это в гробу? – спросил Кнур.

– Я думал, альв. Но что-то морда эта на альва непохожа.

– Ты думал, кто?

– Альв. Говорят, они жили задолго до Фимбулвинтера. У них была своя страна, Альвхейм. Некоторые считают, что острова Ут-Рёст, Сандфлёс, и Гьофавагр – остатки Альвхейма. Путают, наверное. С Ут-Рёста пришел первый конунг Вёрдрагнефы, а тот точно был не альв, хоть позже их род с альвами породнился. Так ли, не так ли, все альвы были высоки, все хороши собой, долго жили, не старели, великие искусники, чародеи, и так далее. В нескольких семьях ярлов побогаче передают из поколения в поколение вещи вроде как их работы. В совсем давние времена, с альвами даже и торговали, а потом они как-то сошли на нет. Говорят, ушли в полые холмы, и там спят вечным сном.

– А, у нас их китежанами зовут. Так что ж тебе тут не так? Полый холм, вечный сон.

– Посмотри на эту морду! Клыки, уши, как у рыси, нос тоже какой-то не такой, хрень эта в него вставлена, и почему он весь зеленый?

– Потому что дохлый? И не зеленый, а более бурый в зеленых пятнах. Это у него руки нет, и такая штуковина приделана, или просто перчатка?

– Далась тебе перчатка, меня больше клыки беспокоят. Может, это альвский драугр… Тогда идти бы нам отсюда, пока Суннина колесница за окоём не завернула. Дай только глянем, что тут за двери…

Первая дверь была скорее проемом в стене, закрытым куском того же белого металла. Вторая дверь открылась, после того, как Горм и Кнур вместе на нее налегли. За ней было маленькое помещение, большую часть которого занимало не совсем понятное, но замечательной работы изделие, украшенное несколькими круглыми табличками со знаками, вроде часовых досок или роз ветров, и стрелками или рычажками. В стене рядом с изделием виднелась прорезь с надписью над ней, а в прорези рычаг.

– Что за круглые руны такие? – не смог разобрать Кнур.

– Дай-ка гляну… О, я тут про Вёрдрагнефу не говорил?

– Говорил, поди.

– Похоже на их письмена! Мне Виги показывал, хоть и не руны, а мысль та же. Посвети справа… «Аварйгенратр?»

– Что это значит?

– Не уверен, но кажется, это что-то, что дает силы в беде. Дернем?

– Силы, говоришь… Вот только кому – нам или тому буро-зеленому? А, беда идет, беду везет, третья погоняет, ото всех не уйти. Дергай!

Горм нажал на рычаг. Тот не сдвинулся.

– Сильнее дергай!

Горм нажал сильнее, тоже без особого успеха.

– Еще сильнее!

Горм со всей дури потянул за рычаг обеими руками, тот двинулся… и остался у него в руках. Чтобы не упасть, Горм сделал шаг назад, к изделию с круглыми табличками, и задел одну из них, локтем двинув стрелку. В стене что-то клацнуло и зашипело, по верхней части странного изделия запрыгали искры, внутри кашлянуло, заквохтало, и заурчало. Одновременно вокруг Горма и Кнура стало сильно светлее.

– Чудеса, – сказал Кнур в восхищении.

– Полый холм, чудеса в порядке вещей? – осведомился Горм.

– Нет, тут не просто чудеса. Это машина, вроде башенных часов или парового насоса, но она свет дает. Тут тебе и чудо, и не чудо. Знать, как она работает, значит, можно еще такую построить.

– Вправду? – Горм посмотрел на Кнура с уважением.

– Почему нет? Лет двести назад, покажи кому паровой насос – поди, дивились бы. Дымом пышет, огнем горит, воду качает. Вот только сил у меня от этой машины не прибавилось. А у тебя?

– Погоди с силами! Тут гробы с покойниками взлетают! – Горм вытащил из ножен меч.

– Говорил я тебе… Сейчас еще мертвые с косами встанут – и тишина,[30] – Кнур встал рядом с ним, бросив факел и схватив в одну руку топор, в другую молоток.

Гробы, правда, не взлетели, но один из них, с волком или собакой, поднялся на возвышении. Из открывшихся щелей пошел пар. Завоняло псиной. Некоторое время, ничего больше не происходило.

– Кроме рычага, ты больше ничего не трогал? – спросил Кнур.

– Может, задел что на… аварйгенратре… Почему?

– Похоже, машина будит зеленого драугра с ушами.

– Не его, а собаку?

– В том-то и дело, что его. А собаку варит на пару!

– Чтоб ему захавать спросонья?

– Собаку перво-наперво, а нас напосле?

Крышка собачьего гроба поднялась. Шерсть животного внутри была полностью мокрой, но оно выглядело сильно недоваренным – нос и ресницы дрожали. Пес (это точно был не волк, а пес, с вислыми ушами) судорожно дернул мордой, поджал лапы, попытался встать, скатился почти к ногам Горма, перевернулся на живот, полуприподнялся, несколько раз открыл пасть, показывая мощные зубы и издавая исполненные собачьим неудобством звуки – что-то посередине между скулежом и кашлем – и блеванул на Гормовы сапоги.

Горм, может быть, не очень уверенно себя чувствовал, разбираясь с альвскими драуграми и аварйгенратрами, но собака, которой нехорошо – дело гораздо более понятное. Он потряс левой ногой, потом правой, посмотрел на слизистую неприятность, пошлепавшуюся на гладкий пол из мраморных плит с металлическими швами, выбрал место понезаблеваннее, встал на колени, положил меч на пол, опустил одну руку псу на загривок, а другой пощупал ему брюхо. Брюхо не было вспученным – напротив, в нем прощупывалась горестная пустота. Мурлыкая детскую песенку: «Внутри собаки, внутри собаки жуть и мрак[31],» – и успокоительно поглаживая пса, Горм приподнял ему верхнюю губу, и надавил пальцем на десну. Цвет ушел и вернулся не сразу.

– Я принесу ему попить. Ему нужна вода.

– А драугр?

– А драугру вода не нужна, если только ты не собираешься его варить, чтоб дать собаке захавать спросонья…

Кнур пожал плечами и повернулся к урчащему устройству, разглядывая странное сплетение трубок в верхней его части. Горм погладил пса, подобрал и сунул в ножны меч, и пошел к подземному ходу, на ходу расстегивая под подбородком ремешок шлема. Тем временем животное попыталось встать, упало, шатаясь, снова поднялось, сделало несколько шагов, споткнулось, ткнулось мордой в стену рядом с закрытым металлом проемом, и снова упало. Странная вещь произошла тут с проемом. Что-то в стене зажужжало, и металл сдвинулся вбок. Снаружи посыпался песок, шмякнулись несколько комков земли, и проблеснуло небо. Горм глянул в открывшуюся дыру, почти ожидая увидеть холмы и башни Альвхейма, но вместо этого обнаружил траву в две сажени[32] высотой, и слона, хоботом пытавшегося вытащить стрелу из рогового щита над правым передним коленом.

Урчание изделия с табличками неуловимо ухудшилось. Странные лучи, исходившие как будто прямо из потолка, заморгали и погасли. Аварйгенератр квохнул, пискнул, и замолк. Выражение благости на лице Кнура сменилось недоумением и печалью. Зал полого холма был теперь освещен теперь только дневным светом, пробивавшимся из частично заваленного землей проема в стене. Горм перешагнул порог двустворчатой двери, и спустился по ступеням вниз.

Когда он вернулся с шлемом, наполовину полным воды, Кнур возился с отломанным рычагом, пытаясь сдвинуть им часть, все еще торчавшую из прорези в стене. Почуяв воду, пес поднял голову, и Горму не составило большого усилия его напоить. Животное несомненно хотело пить еще, но Горм сказал:

– Теперь не опиться бы тебе, пёса. Кнур, ты не знаешь, что произошло с машиной?

– Не могу уверенно сказать, но знаешь, башенные часы надо заводить, гири вверх таскать? У нее, поди, завод тоже кончился…

– А как ее снова завести?

– Не тямлю, – грустно ответил Кнур.

Пес снова встал, подошел к гробу с покойником в доспехах, ткнулся носом в хрустальную крышку, и заскулил. Тонкий и жалобный звук мало соответствовал огромному размеру животного.

– Видно, хозяин его был. У вас еще хоронят покойников с лошадьми, собаками, рабами, и так далее? – спросил Горм.

– Кое-где хоронят.

– Я думаю, может и здесь такое вышло. С одной разницей. Мой меч одолжен у предка. Дохлую лошадь так не одолжишь. То есть, можно, конечно, одолжить, но не очень понятно, зачем – она отправилась в мир мертвых. А пёсик был, как этот меч – и там, и тут, можно его позаимствовать, если сказать правильные слова. Пошли пока, разгребем эту землю, чтоб снова по ремню не лазить, и попробуем лук сделать, пока свет есть…

Когда Горм и Кнур вернулись с будто бы луком – несмотря на непотребный вид, стрела, выпущенная из него, летела саженей на сорок, – пес лежал в изножье гроба, положив голову на лапы, и всем своим видом выражал намерение на этом месте и умереть. Он попил еще воды, но попытки Горма выманить его наружу, даже с использованием драгоценного кусочка сушеной утятины, были безуспешны.

– Ну, в крайнем случае, мы можем его съесть, пока слон поправляется, – прикинул Кнур.

Горм сокрушенно вздохнул.

– Слонов ты уже ел, теперь за собак принялся, чую, я следующий…

– Ты думаешь, я как тот моряк с Энгульсея?

– Какой такой моряк?

– В наш городишко вернулся Лесан – много лет с ушкуйниками ходил. На Грумант, на Туле даже. Он вот что рассказывал. Раз они шли мимо маленького островка, увидели у берега разбитый энгульсейский кнорр… На Энгульсее много чудных вещей с кноррами делают – вторую мачту ставят, бушприт, вместо рулевого весла руль на створе с рулевым колесом. Теперь еще стали водометы ставить – тот же паровой насос, только воду гонит по ходу кнорра. Вода кнорр толкает, гребцов меньше нужно, груза больше…

– Ты про моряка вроде рассказывал?

– А, увидели они разбитый кнорр, пристали к берегу, а на берегу лодка перевернутая, костер, и куча костей. Выходит к ним моряк, плачет, и говорит: «Один я остался, сиротинушка, всех товарищей моих съел, чтобы выжить.» Они ему: «Плохое дело, но понятное. Сколько ж месяцев ты здесь горем мыкаешься?» Он: «Да в третий день Илира шторм наш кнорр на скалы бросил.» А ушкуйники: «Троллиное ты отродье! Сегодня ж седьмой день Илира!»

Горм улыбнулся и покачал головой. Довольный произведенным впечатлением, Кнур вытащил из кошля на поясе морковку, разломил ее пополам, громко откусил от одной половины, и протянул другую Горму. Услышав этот звук, пес встрепенулся и понюхал воздух. Взяв пол-морковки, Горм отломил маленький кусочек, и кинул – пес поймал кусок в воздухе и захрустел.

– Хочешь еще морковочки, пёса? Пойдем с нами птичек погоняем, морковочки поедим, птичку зажарим, тебе ножки дадим, головку, потрошки, – уговаривал Горм. – На что ты твоему старому хозяину дохлый? А потом вернемся, я тебе обещаю… На кусочек…

Пес думал. Наконец, манимый морковкой, он встал, сделал шаг к проему, другой… перелез через кучу земли и песка и сел перед Гормом в ожидании угощения.

– Как же звать-то тебя, – приговаривал Горм, трепля собачьи уши и прикармливая зверя еще одним кусочком моркови. Он повернул ошейник из серебряных пластин, терявшийся в белой гриве на шее пса. Рядом со вставкой из цепочки, ведшей к кольцу для поводка, виднелись две буквицы Вёрдрагнефы, одна с закорючками для обозначения гласного звука.

– Надо было мне внимательнее слушать Виги… Стольких закорючек я и не помню… Хен? Хоун? Хан?

Пес полувопросительно гавкнул.

– Пойдем, Хан, поможешь нам поймать пару куропаток, или тут гуси еще летали… Дай только скажу слова. Воин древних времен, не знаю твоего имени, я, Горм Хёрдакнутссон, беру этого пса у тебя в долг, и верну его или виру за него в твою могилу, дай только срок. Чудное дело – волшебная белая собака из полого холма, что ведется на морковку… Может, ты еще и говорящий? Хан?

В карих, слегка раскосых глазах зверя, обрамленных густыми белыми ресницами, снова отразилась мысль. Хан тронул передней лапой Гормово колено и оглушительно залаял.

Глава 7

Ладья с опущенной мачтой, уключинами, смазанными тюленьим салом, и веслами, обернутыми размочаленными тряпками, чтоб тише плескали, пряталась за небольшим островом в устье одного из несчитанных фьордов, изрезавших восставший из-под ледников крутой берег западной оконечности Свитьи. Вода во фьорде была гладкой и пронзительно синей – в ней отражалось стиснутое высокими скалистыми берегами небо. По другую сторону от острова, по морю шли небольшие волны.

– Наврал тебе Гуннлауг! Где кнорр, где нарвальи бивни! Третий день здесь стоим, – возмущался Миклот. – Недаром его прозвали «Змеиный язык!»

– «Змеиный язык» его прозвали за то, что кончик языка у него разрезан вдоль. Рубился с кем-то, высунул язык невесть с какой блажи, и получил мечом по языку и по подбородку. Он верно все сказал, просто ветер не по поре слабый, да не туда дует. Кнорр и бакштагом-то идет ни шатко, ни валко, а тут ему вполветра идти надо, – Годлав сплюнул за борт и отхлебнул из меха кислого и изрядно отдававшего козой вина.

– Все, ждем еще день, на следующем рассвете уходим. На островах у доней уже бы двум купцам точно груз облегчили, – Миклот протянул руку к меху.

Годлав оттопырил нижнюю губу и отправил винный мех обратно под лавку.

– На островах у доней, ты бы уже от двух драккаров успел удрать. Если б тебе повезло. Нешто сам не помнишь, как мы проливом ночью шли, без луны, и то этот клятый снеккар с фонарем на щегле[33] чуть нас не приметил, пошли им Погода шквал с ледяной крупой!

– Эй, кнорр с севера идет! – сказал Челодрыг, стоявший у зрительной трубы на подставе.[34]

– Так-то! А здесь один кнорр, тяжело груженый, и чем – топленым китовым жиром и одиннадцатью нарвальими бивнями! Всем тихо, – приказал Годлав. – Челодрыг, дай знать, когда кнорр поравняется с той скалой с двумя соснами. Когда Челодрыг слово скажет, ставьте мачту. Наши будут бивни, в Зверине продадим, будем как сыр в масле кататься, в мехах ходить, доброе вино пить!

На корме кнорра, Кьяр стоял, навалившись на прави́ло[35], и почтительно слушал Хёрдакнута, рассказывавшего про старые времена, когда любое плавание было непременно в шторм с градом размером в утиное яйцо, и галсами под обледенелым прямым парусом, хоть бы и посреди лета, а по рекам приходилось идти против течения в обе стороны. У ног ярла сидел, высунув язычок и пыхтя, Крысодавец Четвертый.

– Теперь представь еще, что тебе надо держать направление не прави́лом, а рулевым веслом из лиственницы, которое весит столько же, сколько и ты, и, кстати, тонет в воде, а весельный порт…

– Ладья нам наперерез! – закричал впередсмотрящий Гьюки.

– Ну копье ж мне под ребро, – сказал Хёрдакнут. – Откуда здесь взялись эти бодричи?[36]

На ладье, Годлав предвкушал легкую добычу, оглядывая кнорр. Семь портов для весел в борту, одна мачта с тяжеленным косым парусом из промасленной шерсти, бочки, видно, с китовым жиром, и какое-то угловатое, прикрытое запасным парусом сооружение ближе к корме. Трое воинов в кнорре возились у этого сооружения, развязывая ремни, проходившие поверх паруса. Мальчишка снимал с форштевня белый щит. На корме, высокий воин в кольчуге, подпоясанной широким и богато отделанным – даже на изрядном расстоянии уже был виден блеск золота – поясом, поднес к лицу рупор.

– Ближе подходите! Бодричи! Кошкоеды! Маму вашу лютичи у конюшни дрючили! Хотели с лошадью спознаться! Сподобилось им обознаться! – зычно закричал шкипер кнорра.

– Лютичи мою маму?! Готовьте крюки! Ты, на корме, мой! – проорал в ответ Миклот, тряся топором.

– Всем вам смерть придет! Ты, у трубы! Трубу спасешь – тебя одного вытащим!

– Чересчур они борзеют, и к бою вроде и не готовятся… – вслух задумался Годлав, всматриваясь в возню на корме кнорра. – Стой, «вытащим?»

Вдруг он закричал рулевому:

– Готовься к повороту фордевинд! У доней камнемет! Трави шкоты!

Годлав ударил зазевавшегося шкотового в ухо, сбив его с ног, и сам отдал шкот, готовясь к повороту.

– Руль на ветер! Выбираю! – Годлав подбирал шкот, с ненавистью смотря на кнорр. Его шкипер, видно, в досаде, хлопнул себя обеими руками по коленям, и что-то сказал воинам у камнемета. Один из них развел руками, и перекинул только что снятый им ремень обратно через парусную ткань.

– Поворот! – крикнул Годлав.

Рулевой положил руль под ветер. Со скрипом, рея передвинулась в новое положение. Ладья легла на курс, прочь от кнорра и убийственных летающих булыжников.

– Гуннлауг, змей лживый, точно смерти нашей хотел! Небось этот же, в поясе и со шрамом, его и подослал! Не верь доням, ни одному из них не верь! – Миклот все тряс топором. – Убью Гуннлауга! Вниз лицом закопаю! Стельную корову на его могилу приведу помочиться!

– На его могилу мочиться такая очередь с коровами соберется, ручей потечет, – Годлав уныло почесался, достал из-под лавки мех, откупорил, и отхлебнул. Удалявшийся кнорр продолжал медлено идти вполветра. С его кормы блеснуло что-то светлое.

– Они нам задницы показывают! – совсем без нужды объяснил Челодрыг у трубы.

На кнорре, Кьяр спросил Хёрдакнута:

– Верно Гуннлауг нас выдал?

– Кому ж еще, копье ему под ребро! Зря я его там же и не убил. Во-первых, от Само, может, меньше был бы откуп за его непотребства, во-вторых, этот сквернавец на своем дырявом снеккаре к бодричам бы не подался. А им, не иначе, до нарвальих бивней охота, – ярл потер шрам на лице.

– Вот что, не повезем мы эти бивни в Бирку, а возьмем мамонта, пару дюжин конников, и берегом пойдем в Зверингард, бодричам их и продадим, за серебро или за янтарь. Лихой народ, нетерпеливый, покупают не торгуясь, а не боятся никакой смерти, кроме утопления. И вот еще утопления посредством камнемета… Двести марок серебра берет кузнец в Хроарскильде за камнемет, но он того стоит. В следующий раз на север пойдем, точно надо будет купить, – сказал Хёрдакнут, заглядывая под парусную ткань, под которой на жердях досушивались пять ушкуевых шкур.

Глава 8

Осенью, лесные кабаны разожрались и обнаглели – некоторые из них не только лопали водившиеся в лесу в обилии дикие орехи и каштаны, но и наведывались в сады и огороды на выселках. Возле одного из садов, за дальним хутором Скулистофт, Хельги и Аса и подстерегли стадо после одного из первых снегопадов. Следы на свежем снегу читались, как руны на рунном камне, и охотникам ничего не стоило приготовить засаду на пути кабанов, пока темнело. Едва зашла Сунна, тут же выкатилась полная луна, освещая заснеженный лес, величествовавший в тишине и безветрии.

Тишина, впрочем, держалась недолго – скоро замершие за деревьями или в наскоро собранных из ветвей схронах свиноловцы услышали шорохи, трески, пыхтение, и хрюканье стада, идущего на жировку. Впереди шла матерая свинья, за ней – три рюхи помельче. За самками увязался, скорее всего, чуя их скорую течку, что бывала раз в два года, здоровенный секач с клыками, друг другу навстречу загибавшимися дугами из мощных челюстей. Хельги пять раза проухал филином, обозначив секача как свою цель. Аса ответила одним криком неясыти: «Кувитт!» – заказав матерую свинью. «Гхук, гхук» сыча раздались из-за дуба, за которыс прятался ловчий Ламби. За ним, молодой гаевщик Карли ни на лепту неправдоподобно трижды свистнул козодоем – козодои еще за три недели улетели зимовать южнее. Кабаны, похоже, были знакомы с повадками козодоев не лучше, чем Карли, и продолжали безучастно брести к засаде. Когда матерая свинья оказалась шагах в пятнадцати от первой схроны, ловчий ху-хуукнул самкой филина.

Трое лучников встали, натянули луки, и пустили стрелы. У Асы не было сил управляться с охотничьим тисовым луком в ее рост, и она выстрелила из самострела. Самострельный болт поразил матерую свинью в глаз, и она упала, как подкошенная. Хельги меньше повезло с его выстрелом – стрела, хоть и попала клыкачу в грудь, только его разозлила. Злобно хрюкая, секач устремился к вязу, у которого стоял средний Хёрдакнутссон, в последний возможный миг, отскочивший в сторону и полоснувший кабана мечом. Густая щетина на боку защитила секача от нешуточной раны. Стоявший чуть за Хельги ватажник Гизур встретил зверя рогатиной. Рогатина, один конец которой был уперт в землю, сломалась под натиском тяжелой щетинистой туши, но Гизур замедлил кабана достаточно для того, чтобы Хельги поравнялся со зверем и погрузил меч ему в ухо. Вепрь завизжал, из его уха и ран на шее, оставленных рогатиной, хлынула кровь, и он упал на землю, судорожно дергая ногами. Свинья, подстреленная Ламби, пробежала к старому дубу, где ловчий добил ее копьем в горло. Предпоследняя свинья со стрелой Карли в боку обратилась в бегство, и за ней пришлось идти с четверть рёсты по казавшемуся черным в свете луны кровавому следу. Третья мелкая рюха, единственная, оставшаяся в живых, благоразумно дала деру.

Первая зимняя охота удалась, охотники никого не потеряли, и единственное ранение было небольшим – отскочивший кусок рогатины рассадил Гизуру ногу. С рассветом, ватага отправилась в Ноннебакке. Карли вел в поводу пару оленей, тащивших волокушу с двумя рюхами. За ним, на грузовых санях, в которые веером были впряжены четыре оленя, ехал Ламби, и вез клыкача и матерую свинью. За санями по умятому следу брели ватажники с Гизуром, гордо опиравшимся на копье и преувеличенно хромавшим, во главе. Впереди победоносного шествия и чуть поодаль ехали верхом Хельги и Аса и о чем-то беседовали.

Карли смотрел им вслед. Дети Хёрдакнута Рагнарссона были непохожи на светловолосого, голубоглазого, широкоплечего, кряжистого ярла. От матери им досталась диковинная порода – тонкая кость, бледная кожа, большие фиалковые глаза, и прямые темные волосы. Но Рагнхильд была невелика ростом, а ее дети выросли гораздо выше своих сверстников. Жены карлов поговаривали, что Хильдигунна, мать Рагнхильд, верно, изменила своему мужу с альвом, и альвовы внуки получились, как им и положено, заговоренные – зараза к ним не пристает, грязь не липнет, беда сторонится, и даже блохи вроде реже кусают.

Карли решил, что Аса и впрямь похожа на хофдингу[37] альвов – только заменить лисью шапку на алмазный венец, – и принялся в который раз думать безнадежную, но сладкую думу. Вот сейчас из леса выбежит медведь-шатун, бросится на лошадь Асы, и Карли сразит его копьем. Медведь из последних сил ударит его лапой, и Карли со смертельной раной от медвежьих когтей умрет на руках у дочери ярла, и она прольет слезу благодарности на его холодеющее чело. Или, например, из леса выскочат разбойники, схватят Асу, похитят ее, а Карли найдет их по следам, одного за другим застрелит из лука или перережет горло, а под конец, в лагере разбойников, вступит с их вожаком в поединок на копьях… Дума Карли дошла до особенно приятной части, каково будет почувствовать этот гибкий и стройный стан в объятиях, когда Аса бросится ему на шею, но тут Хельги поднял руку. Ватага остановилась. Тропа спускалась вниз к реке, и в открывшемся прогале в лесу виднелись три столба жирного черного дыма.

– Кром… Конюшня, маслобойня, обе уже почти дотла сгорели, и что это там с западной стороны? – Хельги встал в стременах, всматриваясь в даль. Как назло ему, начал идти снег.

– Водяная мельница, – Аса нахмурилась. – Надо быстро послать кого-нибудь разведать, чья это работа и здесь ли они еще.

Карли очень хотел сказать: «Пошли меня!» Увы, пока он набирался смелости, Хельги кивнул Ламби, и тот спрыгнул с саней и начал выпрягать самого крупного оленя. Этот олень-учак был обучен ходить под седлом, по образцу верховых оленей саамо. Ламби надел учаку на морду мягкий недоуздок из лосиной ровдуги, провел один ремешок под шеей, другой над глазами, пропустил оба через резную пряжку из мамонтовой кости, и завязал концы ремешков вокруг внушительных рогов, каждый из которых имел более дюжины отростков. Потом он снял с саней и положил оленю на спину у лопаток верховое седло без стремян. Пока Ламби возился с подпругой, Хельги взглянул на Карли и сказал:

– Обмотай оленю копыта тряпками, чтоб тише шел.

Карли бросился выполнять. Скоро Ламби, вооруженный копьем, с разбега запрыгнул в седло, тронул поводья, и олень побежал с тропы в лес, с ловчим, отчаянно раскачивавшимся в седле. Ватага ждала его возвращения, спрятавшись в лесу по обе стороны пути.

Очень скоро, Ламби вернулся, не лесом, а по тропе, и не один, а в сопровождении Виги, ехавшего верхом на почти слепой пятидесятилетней кобыле.

– Виги нам навстречу за помощью ехал! – крикнул Ламби.

– Что было-то? – Хельги подъехал к Виги навстречу и обнял старика.

– Набег, пришли, вроде, с запада, незнамо чьи, но видно, не дураки. Стрелами с огнем зажгли в ночи маслобойню, карлы побежали тушить, тут их ватага конюшню подпалила, и на усадьбу за круговой стеной пошла. Хорошо, в конюшне только Оскадис стояла, – Виги потрепал кобылу по шее, и его суровое морщинистое лицо на мгновение зажглось чем-то подозрительно похожим на нежность. – Я прямо на ней выехал из горящей конюшни, двух налетчиков стоптал, и едва успел въехать в ворота и освободить веревку, что решетку держала. Как они кинулись решетку рубить, тут из главного покоя четыре лучника подоспели. А то они бы и покой разграбили. Вот тех, кто маслобойню тушил, кого изрубили, кого увели. И по дороге мельницу зажгли, чтоб погоню задержать.

– Мельник и семья живы? – Хельги не на шутку озаботился.

– Мельника я видел, он одного налетчика копьем с коня снять успел, но разрубили его от плеча до живота. Мельничиха жива, над ним голосила, ее и дочку в увод взяли, видно. Пока мы зерно от огня спасали, Сунна взошла, а их и след простыл.

– Кто же и как же так наглости-то набрался? – Хельги бросил поводья и сжал руки в кулаки.

– Как – это просто, – голос Асы сочился гневом. – Хёрдакнут с Рагнхильд и дружиной в Зверингарде, с ними все лучшие следопыты, мы на охоте. Они, видно, следили сперва за мостом, а потом, когда дружина на юг и на восток пошла, за Ноннебакке. А вот кто, и куда они пошли… Если это кто со Свитьи, или рароги, сейчас погрузятся на корабль, и только их и видели!

– Надо быстро погоню снарядить, пока они далеко не ушли. Виги, сколько их было? Едем в усадьбу, расскажешь по дороге. Вот что, садись в сани, так скорее будет, а Оскадис привяжи к волокуше. – Хельги с сомнением посмотрел на древнюю кобылу, потом на оленя под седлом. – Ламби, впрягай этого рогатого мыша обратно… Само меньше, чем мы, им верхом на них ездить сподручнее, а с нашим народом даже нелепо как-то выходит – вроде, верхом едешь, а ноги по земле волочатся. И далеко так не поедешь – спина у скотины уже вот-вот переломится. Снег этот еще валить стал некстати… Как мы их догоним теперь, с двумя-то конями?

– С тремя, – возмутился было Виги, привязывая третьего, если можно было так выразиться в отношении полуслепой кобылы с отвислой нижней губой, обнажавшей стертые резцы, сходившиеся под острым углом, коня к волокуше, но счел за лучшее не развивать мысль. – Налетчиков было с две дюжины, и угнали они нашего народу дюжины с полторы, все дев да детей.

– Нидбьорг точно увели? – спросил Хельги.

– Вроде да, если она с мельницей не сгорела, – сказал Виги.

У Хельги от лица отхлынула кровь. Аса дернула его за рукав надетого поверх кольчуги медвежьего полушубка и полушепотом что-то спросила. Хельги поперхнулся, побагровел, положил руку Асе на руку, и так же полушепотом ей ответил. Глаза Асы расширились, ее щеки, до того едва тронутые румянцем от легкого мороза, тоже покраснели. Карли прислушался, и смог разобрать, что Аса спросила брата:

– И давно ты знал?

– Отец предупредил, когда в Зверингард собирался. – развел руками Хельги. – Ладно, ватага! Все готовы? В Ноннебакке! Тушить уже верно нечего, но как-то надо догнать этих сквернавцев, пока след их совсем снегом не завалило…

– Со следом собаки помогут. А вот с нашей ватагой из четырнадцати против двух дюжин идти… – засомневался Ламби, залезая в сани.

– Из пятнадцати, – Аса похлопала по наборному луку в притороченном к седлу налучье.

– Надо бы еще нескольких воинов взять, Но надо бы нескольких воинов и добавить в усадьбу для охраны… – Хельги прибавил голос, чтобы его слышали ватажники за санями. – Гизур, останешься в Ноннебакке!

– Да я в порядке!

– Знаю, что ты в порядке, потому и оставляю! Усадьбе защита нужна! Виги, пойдешь с нами!

– И не жаль тебе старца? – спросила Аса, опять вполголоса, так что ее услышали только Хельги и Карли.

– Старый конь борозды… – начал было так же негромко Хельги, потом посмотрел опять на Оскадис и осекся. – Он нам нужен не мечом махать, а советы давать, и раненых лечить. Да и удаль у Виги еще осталась – кто решетку-то закрыл? Одно меня тревожит – как мы все-таки их догоним? В сани можно еще троих посадить, за покоем в ухоже другие сани есть, остальных-то куда девать? Верхом на олене далеко не уедешь, мамонт в Зверингарде…

– Кх, кх, – Карли пришла в голову мысль, но он сробел и закашлялся.

– Чего ты там кхекаешь, Карли? – спросила Аса.

«Смолчать ли, сказать ли, все одно за дурака сойду,» – подумал Карли, и вслух сказал:

– А если остальную ватагу на лыжи поставить?

– Так это только для охоты или разведки по глубокому снегу, по-ровному медленно, снег липнет, а в гору вообще никак, – Хельги был явно не в восторге от предложения Карли.

– Нет, это на голицах, а к камусным лыжам снег не липнет, а по торенному следу, лыжник может втрое быстрее пешего идти! – ответил Карли, сам дивясь своей речистости.

– А есть у нас достаточно лыж? Ламби?

– Пар шесть камусных, может, найдем… можно еще наскоро из голиц переделать, пара-тройка лосиных шкур на камус тоже найдется.

– Так мы их, может, и догоним! Хорошая мысль, Карли, – Аса кивнула головой.

«Она меня похвалила!» – Карли пришлось приложить изрядное усилие, чтобы не спрыгнуть с волокуши и не пуститься в пляс.

Глава 9

– Странная все-таки с Ханом охота на птиц.

Хан посмотрел на Горма в легком недоумении, наклонив большую кудлатую голову чуть вбок и приподняв одно ухо.

– Мне как раз нравится, – сказал, обернувшись назад, Кнур. – Чем странная-то?

– Обычная охота такая. Идешь ты с собакой, собака чует птицу, встает в стойку, ты готовишь лук, посылаешь собаку вперед, та поднимает птицу, ты стреляешь, собака приносит птицу.

– Так с Ханом гораздо лучше! Идешь с собакой, собака убегает, прибегает, приносит птицу. И никакой возни с луком.

– Он приносит только последнюю, которую не может сожрать, потому что от первой перья у него уже из-под хвоста торчат, но нет, я не жалуюсь, ты умный песик, Хан, – Горм потрепал «песику» белую гриву. – Пропали б мы без тебя. Но кто же и на кого тебя учил охотиться?

– Курган мы затворили справно, не найдет никто, пока я туда не вернусь. Надо мне выведать, как же эта машина работает, а заодно, и кто ее сделал. Если б его еще сподобило какие указания записать, и рядом оставить… Вот он же, поди, и пса выучил – тоже незнамо чему. Я тут думал… Ты, Горм, вроде звериное слово знаешь, скажи – у слона или у собаки больше понятия?

– На разные вещи по-разному. Потом, зависит от того, что за слон, и что за собака. А ты все в печали про Гмура?

– И да, и нет. Вот что я тебе расскажу. Некрыс, эйландгардский тысяцкий лет сорок тому, держал четырех слонов. Зимовали они в слоновнике, печь в нем топилась, все равно, один вдруг кашлять стал. То пробовали, другое, слону все хуже. Наконец, жрец Яросвета сказал: «Дайте твари бочку зимнего пива – пусть хоть подохнет навеселе.» Выхлебал слон бочку, а наутро оклемался и кашлять перестал. Едва Некрыс взвеселился, три других слона кашлять стали!

– Слоны понятие имеют, не чудо, что и до зимнего пива они горазды, – Горм кивнул. – Слоны и морковку любят, почти так же сильно как некоторые еще звери.

Горм порылся в суме, лежавшей рядом с ним на лавке саней, извлек из нее морковчатый корень, взял его в рот, и наклонился вперед. Хан приподнялся, раскрыл пасть и, соприкоснувшись с Гормом носами, осторожно взял овощ. Опустившись, он принялся самозабвенно его грызть.

– Да не про то я, поди, – Кнур поерзал на облучке саней, пытаясь устроиться так, чтобы ветер не задувал ему под шубу. – Альдейгья рёст на сто севернее, чем Эйландгард, а слон и эйландгардскую-то зиму может не пережить. Слон – животное чувствительное, это не ваши мамонты волосатые, которым все одно, что зимнего пива исхлебать, что из камнемета булыжником облобаниться – лишь бы с ног валило. Ты слона не замай, слон – это наше всё!

– Это я уже слышал, как у вас в степях дальше на юг, за ледником, столько слонов слоняется, что окоёма не видно – слоны заслоняют, отдохнуть надо – к слону прислоняешься, снопы в сенокос об слона сосланивают, Сунну и ту слонцем зовут, но к чему ты это все-таки?

– Ах, да… Вот к чему. На кривых нас, конечно, Гмур-жадоба объехал, но куда б мы делись со слоном-то в эту холодину? А тут сани, шубы добрые, четыре оленя, пять марок серебра, наковальня, меха, мед, обратно же…

– Ты только на меха с наковальней-то и купился. Да я не спорю, вообще, теперь тебя послушать, можно подумать, это я намыливался этого слона хавать несколько месяцев назад…

– Но это тебе в Альдейгью надо, а то пошли бы поезд[38] на Самкуш охранять, серебра заработали бы, там же перезимовали, и слон бы при нас остался.

– Будь по-твоему, моя вина, что слона на четырех оленей променяли, но в Альдейгью мне и вправду надо.

– Не во гнев тебе скажу, но с какой грусти тебя в Альдейгью-то так влечет?

– Вот именно что с печали. Матушку мою оттуда отец привез, умерла она давно, но думаю, может, родню с ее стороны найду. Она мне много про Альдейгью рассказывала – про стены белокаменные, про капища богов, про палату, где свитки древние хранятся…

– Спора нет, на Альдейгью и я подивиться горазд. Говорят, там еще есть кран паровой, кнорр в три приема разгружает, и часы на одной башне, каждый час, из двери в стене заводные медведь и коза выходят и песню играют. На водопровод я бы тоже посмотрел. Мне куда угодно теперь, только пока не домой. А родня твоя, поди, окажется кончанский староста или пошлый купец, а то и сам посадник…[39]

Горм, сидевший позади Кнура на ларе со снедью, грел ноги, засунув их под брюхо Хану, который, схрупав морковку, уютно спал за облучком. По Гормовой прикидке, до озера и Альдейгьи оставалось дней восемь хода по зимнику посреди замерзшей реки.

Глава 10

– Совсем Гнупа соображения лишился, – рассуждал Тинд, вертя в руках девятихвостую плеть. – Зачем ему одних рабов в Свитью продавать, а других из Свитьи везти?

– Стыда он лишился, а не соображения. Он нам на всех платит по восемнадцать скиллингов с головы. В Бирке на рынке вот такой мальчишка, – Гаука выудил со дна возил перепачканный кровью, соплями, и сажей, и дрожащий от холода образец. – Не кусайся, гаденыш, а то в связке за возилами пойдешь босиком по снегу… Вот такой шустрый мальчишка, которого любому ремеслу можно научить, стоит сорок пять, если не больше. А эта, например, девка… Ты бы сколько скиллингов дал за такую девку?

Предмет внимания Гауки, связанный по рукам и ногам, безуспешно попытался извернуться в санях, чтобы в него плюнуть.

– За такую, нисколько. Это какая-то росомаха дикая. Вот за эту, – Тинд плетью поднял подбородок пленницы, по личику которой ручьями текли слезы. – За эту дал бы пятьдесят-шестьдесят…

– А двести новых блестящих не хочешь? За одну рабыню – больше, чем нам обоим достанется за весь налет! Перекупщик из Бирки, ему, конечно, меньше даст, и только часть серебром. Гнупа у него сразу заимеет со скидкой десятка три дешевых рабов, годных только стойла чистить или гусей пасти. А ему такие и нужны. Опять, эти рабы, небось, со Свитьи, из Лох Фойла, или еще откуда подальше. Наших рабов тоже далеко свезут. И тем, и другим бежать будет некуда. Гнупе выгода, перекупщику выгода, а нам неблагодарный тяжкий труд.

– А откуда подальше? Из Гардара? – Тинд, стоявший на полке возил, поковырял в носу.

– Из Гардара? Это навряд ли. Тех сколько раз пробовали угонять в рабство, но они как на воле не работают, так и в рабстве работать отказываются. Девки там красивые, их, бывает, покупают. Эх, как бы нам самим напрямую с перекупщиком сойтись…

– Будешь ты ярлом со своей тайной пристанью, будет и с тобой перекупщик дело вести. Видишь, вон у причала снеккар с рабами стоит. Поспешать надо, пока вода высока, в отлив замаемся эту двуногую скотину грузить. Нет, это ярлам серебро ни за что, а наш удел, верно ты сказал – труд тяжелый и неблагодарный, пока рабы сами себя в колодки заколачивать и плетками бить не начнут.

– Ну, есть и у нашей работы достоинства. С вольной девкой, за такое, – Гаука повернулся назад и ущипнул связанную пленницу за грудь. – платить бы мне виру в десять золотников серебра. А с этими, лишь бы товарный вид не испортить, а так, делай, что в голову придет.

Следующее, что пришло ему в голову, была стрела, вошедшая в мозг сквозь правое глазное яблоко. Вторая стрела из того же лука прострелила шею еще одному налетчику, не успевшему даже крикнуть. Тинд успел-таки закричать: «Заса…» – но тут еще одна стрела, намного длиннее первых двух, сквозь меховой полушубок и кольчугу пригвоздила его к возилам.

– Я тебе говорила, что из наборного лука двух завалю, пока ты со своим тисовым с одним будешь возиться? – торжествующе сказала Аса, высматривая следующую цель.

– Зато попробуй из наборного попасть в этих пакостников со снеккара, пока сюда не прибежали, – Хельги прикинул упреждение на даль, на ветер, на движение, и пустил стрелу. Спустя короткое, но ощутимое, время, один из работорговцев, бежавших от пристани к потайному пути через лес, запнулся и упал, пораженный в бедро. Остальным участникам налета тоже пришлось солоно – из леса на лыжах выбежали ватажники, отталкиваясь копьями, кинули копья, которыми уложили еще четверых, сбросили лыжи, и пошли орудовать мечами и топорами. Хельги схватил копье и спрыгнул с ветви дерева, на которой он стоял – в суматохе у двух возил, где налетчики везли более ценных или более слабых пленников, он опасался попасть в своего. Неравные в начале засады силы снова стали неравными, но уже с перевесом нападавшей стороны. Два последних оставшихся в живых пакостника со снеккара бросились было бежать обратно к причалу, но первого из них остановил топор, брошенный Карли, а второго – стрела Асы.

– Мне что ж, никого не оставили? – Хельги крутанул копьем, лезвие которого с гудением рассекло холодный воздух.

По взрытому снегу здесь и там расползались темные пятна вокруг трупов налетчиков и работорговцев. Олени, впряженные в возила, фыркали и воротили от мертвецов морды.

– Гнупа, жлоб, нам трехсот пятидесяти марок пожалел? – спросил у Хельги Тинд, так и полувисевший на стреле побоку возил.

Ламби замахнулся на Тинда топором, но Хельги поднял руку. Тинд закашлялся, плюнул кровью на снег, и продолжил:

– Сколько ж он тебе обещал, чтоб нас извести?

– Гнупа, говоришь? Этого не убивать. Виги, у него стрела в легком?

– Похоже на то. Мне нужны будут пара кусков кожи, деготь, и дратва – попробуем стрелу выдернуть и тут же на дырки кожаные нашлепки с дегтем поставить и по краям прошить, чтоб легкое не спало. Все равно сдохнет – с кусков этой вонючей шкуры всякая зараза уже, видно, в печенку ему залезла.

– Хлебало грязное ему кожей с дегтем зашей! – раздался голос Нидбьорг из саней. – Я все слышала – и этих тварей, и тех, со снеккаром, Гнупа зазвал!

– Жива! – Хельги бросился распутывать веревки.

Другие пленники вышли из оцепенения. Кто в голос плакал, кто смеялся, несколько детишек поменьше, что сидели в возилах, вылезли и обняли ноги Асы, к тому времени тоже спрыгнувшей с дерева. Ватажники резали узы и сбивали колодки. Нидбьорг, стряхнув с себя последние путы, плюнула в невидящий глаз Гауки, приговаривая: «Вот тебе вира в десять золотников,» – опершись на руку Хельги, перелезла через край возил – ноги не совсем ее слушались – и отвесила Тинду такую затрещину, что древко стрелы, на которой он висел, отломилось от застрявшего в дереве наконечника, и налетчик повалился на руки Виги.

– Вот и тебе от росомахи. Идешь на медведя, готовь перевязки, идешь на росомаху, готовь домовину!

– Нидбьорг! – деву обняла женщина постарше и зарыдала. – Как же мы без Соти!

– Ламби, Карли, Гейр! Отрядите трех-четырех ватажников снимать с покойников одежду, пока не закоченели, надо наших утеплить, – сказала Аса, надевая свои варежки одному из освобожденных детей. – Гейр! Гейр?

Гейр лежал вниз лицом между двумя налетчиками. Хельги подошел к телам – все трое были несомненно мертвы, куски Гейровых мозгов протаяли ямки в снегу.

– Положите его на возила. Еще кого мы не досчитываемся?

Все остальные ватажники отозвались.

– Все верно мне Горм говорил про Гнупу, и про рабов… Теперь вот что делать? По-простому, надо бы Гнупу сейчас же в его гадюшнике и разгнупить… – Хельги очень понравилась эта мысль.

– Надо бы, молодой ярл, но ватага сильно больше нужна, – Ламби мечтательно вздохнул, за ноги вытаскивая дохлого Гауки из саней. – Гнупин гадюшник Слисторп не усадьба и даже не треллеборг[40], а замок – ров, частокол, башни.

От «молодого ярла» Хельги засиял, как свежеотчеканенный йорвикский скиллинг.

Извлекая топор из позвоночника валявшегося недалеко от причала работорговца, Карли услышал очень странный звук, доносившийся из снеккара. Это было крайне неприятное для слуха смешение стука зубов и тихого завывания. Карли вступил на причал и заглянул внутрь судна. Там оказалось десятка два сбившихся в кучу полуголых существ в кожаных ошейниках, колодках, и настолько жалкого вида, что если бы они три дня подряд изо всех сил нарочно старались бы изобразить позорных рабов, убедительнее все равно не получилось бы. Еще шестеро позорных рабов, одетых немного получше, были прикованы к весельным скамьям. Ближе к корме, на дне снеккара стоял изрядных размеров и внушительного вида ларь, закрытый на висячий замок, что понравилось Карли существенно больше.

– Хельги, – Карли помахал топором в воздухе. – Корабль, сокровища!

– Когда только Горму смогу рассказать, – Хельги подошел к Карли и тоже заглянул в снеккар. – А эти кто? Из Хель вас, что ли, выгнали за унылый вид и плохой запах?

– Лютичи мы, черезпеняне, – ответил отвергнутый страной мертвых. – Сеть на лосося с берега ставили. Ставили, но тут эти на пяти ладьях пришли и в полон нас взяли. В одну ладью всех покидали и сюда привезли. В начале пути нас сорок пять было, теперь двадцать семь осталось.

– Врешь! Как можно столько народу в снеккар впихнуть?

– Плохо можно, ратники, плохо. Десятеро в первый день от давки задохнулись. Еще трое ранены были, померли, а пятерых эти кровопийцы для потехи забили. Нас вообще три дня не кормили, а сами пиво тройное пили, лутефиском закусывали, – с голодной завистью в голосе протяжно продолжил всклокоченный, тощий, вонючий, полусиний полутруп.

– Это как же надо лютичу оголодать, чтоб его на соленую треску, в щелоке вымоченную, пока не разбухнет, так разохотило? Отец говорил, они и от свежей трески-то нос воротят, одну лососину лопают, – вполголоса сказал Хельги. – Эй, а вы на веслах тоже лютичи?

Один из гребцов отрицательно покачал головой и широко раскрыл рот. Помимо половинной недостачи зубов, там еще чего-то не хватало.

– Магни и мьольнир, у весельных языки повыдерганы! – ужаснулся Карли.

– О приятном, – сменил предмет разговора Хельги. Помоги-ка мне с ларем… Двигайтесь, лютичи!

– А с нами что делать-то будешь? – спросил другой раб. – Может, поесть что дашь, пока новый хозяин за нами не пришел? Те говорили, он до вечера быть должен с охраной…

– Ой! – Хельги треснул себя по лбу. – Только Гнупы с наемниками нам тут не хватало! Что ж делать-то, мы на его земле… Ла-а-амби! Иди сюда-а! Карли, сунь-ка пока топор под петли сзади, да нажми…

Карли нажал на топорище, и крышка слетела с петель. Внутри ларя и точно оказалось сокровище – серебряные и даже золотые кругляши, пара слитков серебра, и здоровенный оберег из мамонтовой кости с янтарем и золотом – круглый снаружи и с несколькими резными кривулинами вроде паучьих лап внутри.

– А это что за ведовство? – Хельги подозрительно повертел оберег в руках.

Несколько лютичей попытались сделать руками какое-то мановение – какое, понять было невозможно, поскольку мешали колодки.

– Это Сварогов знак, – сказал Ламби, перелезая через борт. – Зачем звал?

– Сварог – это который против змея? – попытался вспомнить Хельги.

Лютичи закивали, снова пытаясь сделать что-то руками.

– Ха… Опять Горм не наврал. Ламби, мы сможем всех наших по нашим саням распихать?

– Если всю ватагу высадить… Нет, все равно не выйдет.

– Ну, нескольких детей можно на учаков посадить, к подпругам привязать, – предложил Карли. – А зачем? Есть же возила…

– Возила и олени при них остаются здесь. Уходим снова через лес, следы заметем. Снег вот-вот снова примется, поможет. Покойникам со снеккара – по камню к ногам и в воду. Ламби, иди устрой это дело. И от снеккара избавиться… – Хельги на миг задумался, потом обратился к первому из рабов, заговорившему с ним:

– Как зовут тебя, рыбак-бедолага?

– Домослав.

– Со снеккаром управишься?

– Дай мне поесть, я и с кнорром управлюсь!

– Вот что. Сейчас мы вас освободим, и идите домой, обратно за Лабу, через пень, или еще куда, только чтоб здесь вас не было.

– Взаправду?

– Взаправду. И без глупостей. Лучников видишь?

– Какие глупости, благодетель наш, Сварожий посланник! – Домослав попытался упасть перед Хельги на колени, не ему помешали ножные колодки.

– Стой, чтоб все по закону было… Карли, держи мое копье и топор наизготове, а то серебро, оно странные вещи делает с головами, – Хельги вытащил сакс из ножен, вшитых в голенище сапога, и разрезал кожаные веревки, соединявшие половины колодок на ногах, потом на руках всклокоченного лютича.

– Домослав, бери эти слитки, и давай их мне. Это выкуп за тебя и твоих рыбаков. Как руки-то у тебя трясутся, не урони. Я, Хельги Хёрдакнутссон, при Карли Гейнродссоне и как вас полностью?

– Эйольф Хемингссон, – отозвался с пристани ватажник с луком.

– Краки Кракиссон, – сказал другой.

– При Карли Гейнродссоне, Эйольфе Хемингссоне, и Краки Кракиссоне как свидетелях… Надо бы для порядка еще троих, ничего, те у возил тоже все видят, подтвердят, если надо… Слушай, отец твой корнак[41] – он тоже Краки Кракиссон?

– Да, молодой ярл!

– Ха! При этих свидетелях, я возвращаю рабам моим Домославу, бывшей его ватаге, и шести безъязыким гребцам, взятым мной в бою, свободу за выкуп, – Хельги взвесил в руке слитки и кинул их обратно в ларь. – По пятнадцать марок серебра с головы. Теперь вставай передо мной на колени, да вшей на меня не насыпь…

Хельги засунул между грязной жилистой шеей Домослава и кожаным ошейником сакс и начал пилить, стараясь держаться подальше и против ветра. Когда ошейник был перепилен, лютич схватился за него обеими руками, стащил с шеи, бросил за борт, и плюнул вслед.

– Вот, – Хельги положил рыбаку в руку оберег. – Что-то слабо Сварог вам помог… Эйольф, Краки, держите луки наготове, кабы что не вышло… Карли, давай копье обратно, бери ларь с другого конца, и пошли. Стой, забыл. Дай-ка мне этот бочонок.

Взяв протянутый Карли бочонок, Хельги вышиб из него затычку, понюхал, запрокинул над собой, глотнул, облился, и поперхнулся.

– Эгир и йотуны! Что они называют тройным пивом! Это тройное пиво, что этот весельный порт!

– Что? – переспросили Карли и Домослав.

– Больно близко к воде! Неважно, пей теперь ты, один глоток, и по глотку каждому пленнику. По закону, нам теперь положено вместе сидеть на пиру, пить настоящее тройное пиво, а не эту лосиную мочу, и есть барана, которого ты зарезал в мою честь. Ну ладно, считаем, сегодня рыбный день, за барана и треска сойдет. Что-то еще мне надо было сказать… Аса, может, ты подскажешь?

Аса, подошедшая посмотреть, с чем возился Хельги, снисходительно на него посмотрела и слегка нараспев воспроизвела:

– Я возвращаю тебя как моего вольноотпущенника под защиту закона и обязуюсь быть твоим наставником и покровителем.

– Я возвращаю тебе… Короче, освобождай остальных, трескайте треску, и чтоб с отливом вы были в открытом море! Карли, пошли! – второй сын ярла возгласом вывел гаевника из очередного помрачения, вызванного избытком восторженного созерцания Асы.

– Хельги, милостивец наш! А с безъязыкими что делать? – Домослав тронул одного из гребцов за плечо, тот указал на свои ножные кандалы и сделал пилящее движение рукой.

– Твоя забота. – Хельги переступил через борт снеккара, поддерживая край ларя. – Эйольф, это у тебя нож в драке сломался? Кинь им сломанный, чтоб ремни на колодках резать, сам возьмешь мой. От беды, держите их на прицеле, пока от причала не отойдут. Аса, пошли…

Они шли втроем, Хельги чуть впереди, Карли позади, ларь с сорванной крышкой посередине, и Аса рядом с Хельги.

– Слушай, – спросил вдруг Хельги. – Ты когда первому из них пустила стрелу в глаз, что-нибудь почувствовала?

– Как ты знал? Почувствовала, что терлик в спине жмет, – Аса повела плечами.

В этом движении было столько непринужденного изящества, что Карли снова отвлекся и чуть не выронил ларь.

– Ха… Я не в этом смысле. Все-таки первый бой…

– А… Знаешь, когда на кабанов охотились, вот ту свинью мне жалко было. А этих свиней… только думала, как бы не промазать, – Аса ненадолго замолчала. – Нидбьорг-то знает?

Хельги посмотрел Асе в лицо, потом, когда она встретила его взгляд, выразительно покосился на Карли. Аса два раза моргнула и сменила разговор:

– Ловко ты придумал. Гнупа придет, увидит, наемники его у возил мертвы лежат, снеккара нет, подумает, работорговцы решили, что ни к чему им ему платить за новых рабов, так что наших следов искать и не станет. Стой, а что он подумает, когда этого, кожей с дегтем конопаченного, не досчитается?

– Подумает, что тот был с торговцами в сговоре? Гнупа, он вообще, говорят, не горазд думать…

– А. Тем временем мы через лес, к саням да к волокушам, вдоль моря, вверх по реке, и домой. Хитро, а без вранья.

– Горм и Виги говорили, от вранья, льды вернуться могут. – вспомнил Хельги.

– Может, не только от вранья Круг Земной неровно катится? – призадумалась Аса, оттопырив нижнюю губку.

Карли все не мог взять в толк, радоваться ему или грустить. С одной стороны, он шел вместе с наследниками ярла, неся сокровище, добытое в бою, где он и сам отличился, и мог невозбранно любоваться, как отражаются в дивных фиалковых глазах Асы небо, в котором плывут белые тучки, лес с белым снегом на черных ветвях, птицы в небе… Птицы, здоровенные черные вороны, уже слетелись полакомиться на голые изрубленные трупы налетчиков. Ладно, птицы пусть не отражаются… С другой стороны, если послушать разговор Асы с Хельги, он, Карли, хоть и здесь, да будто и нет его!

Хельги снова что-то вспомнил:

– Не только от вранья, правда. Еще от клятвопреступления.

– Вон Соти убили у Нидбьорг и Унн на виду, а их чуть не угнали в Свитью. Такое, может, еще хуже просто вранья?

– Ха! Мы же их отбили? Мы за наших карлов, они за нас, так заведено! Потом, у нас свидетель есть, если не околеет до равноденствия, на тинге раскажет, что его Гнупа нанял на нас набегом идти, против обычая.

– Верно, но если ты, например, взял у соседа серебра в долг и в срок не отдал, все тебя осудят, да еще на тинге могут наказание назначить. Если ты нанял кого у соседа скотину украсть, тоже наказание есть. Нанять вора не овцебыков, а бондов в угон свести – дело и вправду неслыханное. Но если ты того же соседа в его палате запер и сжег… Раз это, наоборот, в обычае, значит, и осуждения тебе нет?

– Тебя не осудят, но если соседовы друзья и родичи за него не отомстят, им-то как раз от позора ввек не отмыться, так?

– Но тогда выйдет, ты соседа сжег, тебя потом сожгли, кругом одна беда да убыль, правильно ли это?

– Да нет, я ж сперва подумаю, что ж со мной будет, если соседа спалю. Выйдет, и сосед не в обиде, и я цел.

– Так то ты, а Гнупа… сам же говоришь, он думать не горазд…

– Тоже правда, – Хельги ненадолго погрузился в размышление. – Или вот те шестеро немых… Они даже не могут рассказать, в честном ли бою их взяли в неволю, или каким обманом…

– Хельги! Хельги! Хельги-добродей! – закричали вдруг со снеккара Домослав и еще несколько лютичей.

Хельги обернулся и увидел, что гребцы встали и отталкивались от причала веслами. Домослав и двое других возились у мачты, еще один рыбак резал на колодках другого ремни, на носу снеккара у горшка с лутефиском склонились на коленях четверо, руками запихивая себе в рот полупрозрачные вонючие куски.

– Помог, помог нам Сварог-то! – крикнул Домослав. – Тебя послал!

Глава 11

– Плохое это дело, что мне приходится твою кожу прошивать, Белый Ястреб, – приговаривал Брат Косатки, орудуя тонкой костяной иглой, в ушко которой была продета прядка барсучьего волоса, обмакнутая в краску, сделанную из сажи, смешанной с тюленьей мочой.

– Ой, почему? – Белый Ястреб был и рад получить повод в голос ойкнуть, и действительно несколько напуган.

– Это должна делать уважаемая старая женщина. Открывает Глаза, Как Нерпа, вот она умела прошивать кожу такими узорами, что не только молодые женщины из соседних племен к ней приходили – даже живущие в длинных домах знали о ее искусстве. Но ее очаг теперь на острове за небом. Звезды зажигаются, я думаю, обаче: вот она сейчас у одной из них сидит с парой собачек, ест кету с вороникой, может, на меня смотрит.

Изрезанное морщинами лицо Брата Косатки озарилось воспоминанием. Утопил Гарпун тоже напряг память, но в его голове Открывает Глаза, Как Нерпа сохранилась только как хитрющая и вреднющая беззубая старушка, славная не столько замечательным умением наносить узоры под кожу, что правда, то правда, сколько редкими способностями к наговору и к сглазу. Такой старушкой Открывает Глаза, Как Нерпа была на протяжении всей жизни ученика генена, пока наконец одним утром не проснулась. Когда-то должна была и она быть молодой, но Брат Косатки наверняка был единственным, кто еще помнил ее черные косы и белозубую улыбку.

– Но ты не молодая женщина, Белый Ястреб, ты сильный охотник, и тебе узор под кожей нужен не для красоты, а чтобы враждебные инуа не украли твою силу. Сила в тебе выросла, значит, нужно и к узору добавить. Краска из сажи, чтобы отпугнуть духов. Краска из тертого черного камня, чтоб узор брал у инуа камня силу. Краска из тертого красного камня, чтоб получить помощь от инуа огня, и руки-ноги в холод не отморозить. Тюленья моча…

– Ой, моча зачем? У меня от нее уже глаза слезятся! Ой!

– Моча – против мелких инуа всякой заразы, чтобы не вошли с краской тебе под кожу. А топленое тюленье сало – чтобы игла лучше скользила…

– Ой, а я слышал, с плохим узором на теле, не пустят тебя на остров за небом! Правда?

– Правда, но об этом тебе незачем волноваться. Я знаю правильные узоры. Когда Открывает Глаза, Как Нерпа училась своему искусству, я сидел и вместе с ней смотрел, что и как делала Сильная Лосиха, как сейчас Утопил Гарпун смотрит, что я делаю. Кроме меня, все те, кто носил ее узоры, уже или перетягивают веревку, играют в мяч, и пируют на острове за небом, или охотятся на жирных карибу и исполинских ленивцев на равнинах глубоко под землей. Никто не остался мыкаться бесприютным духом и не попал в плохое место, где оказываются все те, кто растратил свои жизни, прожив их без удовольствия и толка. Или бился, как рыба об лед, когда мудрая женщина прошивала их кожу узором. Сиди тихо, сильный охотник, с этим плечом и этой краской мы почти закончили. Сейчас мой ученик повторит узор другой краской.

– Моя краска сделана из черного камня, – объяснил Утопил Гарпун. – Вот этим костяным шилом я буду прокалывать твою кожу, а вот через эту дикобразовую иглу впрыскивать в проколы краску. Мой узор будет в свете солнца черным, а в свете очага красным. Он берет силу у двух инуа. Он укрепит твои кости, чтобы они были крепкими, как черные камни у воды, и твои мышцы, чтобы они были сильными, как у моржей, что греются на этих камнях.

– А есть узор, чтобы от него уд был, как у моржа? – спросил Белый Ястреб.

– По размеру, по крепости, или по вкусу? – осведомился Брат Косатки, сощурясь. – Со вкусом, помочь точно не смогу. С размером, тоже вряд ли. У моржа, у тюленя, у нанука уд поднимает кость-уусик.

Брат Косатки вынул из мешка бубен и положил его у стены иглу поодаль от очага, рядом с которым в его свете и свете пламени, горевшего в пяти жировых светильниках, Утопил Гарпун поочередно пронзал кожу на плече Белого Ястреба шилом и полой дикобразовой иглой с краской внутри. Еще порывшись в мешке, генен достал из него здоровую костяную дудку длиной с вытянутую руку, отер ее рукавом внутренней кухлянки, и заиграл. Звуки волшебной дудки наполнили внутренность иглу, таинственно дрожа на грани между несколькими мирами. Время замедлилось, затем ускорилось, затем вернулось к обычному ходу. Остановив игру, Брат Косатки показал дудку охотнику и объяснил:

– Это уусик моржа. У дудки из него большая сила против злых инуа. У нас такой кости нет, поэтому мы не можем совокупиться с двадцатью женщинами подряд. Тем более с двадцатью моржихами, да еще в ледяной воде на краю пакового льда, где это делает морж.

Белый Ястреб загрустил.

– А вот если с крепостью беда, это дело поправимое, – с прищуром продолжил генен. – У косатки тоже нет уусика, но косатки и Инну сродни тем, что совокупляются не только для продолжения рода, а просто для приятности в общении. Поэтому, если тебе сделать узор в честь косатки внизу спины, у второго поясничного позвонка и вот на столечко вправо[42], а потом косатке в причинное место вот на столько вставить иглу, станет твой уд силен, как у косатки.

Белый Ястреб заревел:

– Сделай, сделай мне как у косатки! Хочу больше приятности в общении!

Глава 12

– Так расскажи мне, прельстивая дева, почему тебя Найденой зовут, – Горм был не очень уверен, что сможет поддержать разговор, или даже что его нужно поддерживать, и в любом случае, почти вся кровь отхлынула у него от головы.

Найдена, оставшаяся в одной льняной рубахе, которую она носила под сарафаном, лежала на боку, восхитительно изогнув стан. Лен, очень высокого качества ткался из таких тонких нитей, что был полупрозрачным, так что взору Горма было на чем отдохнуть. С другой стороны, ласкать этот стан и эти перси через лен или без его посредствия? Тяжел, тяжел выбор возмужалого воина…

– Нашли меня в корзинке, потому и Найдена.

– Прямо здесь у постоялого двора?

– Нет, тогда Барсук двор держал не здесь, а у Корьдно.

– У нас есть предание про найденыша, только его нашли не в корзинке, а в лодке. Он стал великим властителем. Может, ты тоже непростой крови, уж больно хороша, – Горм с сопением провел носом по шее Найдены. Что-то в том, что он сам только что сказал, его слегка обеспокоило. – Что ж двор-то переехал?

– Да дони какие-то с бодричами прошли набегом по Корьдно, торговля завяла… Ах, еще так сделай. Барсук два года терпел, потом съехал, с его счастьем, еще через год торговля… еще… торговля… ах… вернулась.

– А сколько лет назад Барсук переехал-то? – Горм насторожился.

– Двадцать шесть скоро, а зачем тебе?

– Погоди-ка миг, – Горм спрыгнул с полатей, распахнул ларь, и стал рыться в его содержимом в поисках рунной доски. Найдя означенную доску, он поднес ее к пламени масляного светильника, и, сильно не хотя себе верить, увидел руны, складывавшиеся в «Кордингард» в одном ряду. Обреченно сглотнув, Горм начал было разгадывать руническое сокращение года – пятый год, когда в Хроарскильде законоговорителем сидел…

Хан, спавший поперек прохода, вдруг вскочил, вздыбив гриву, и низко зарычал, наморщив верхнюю губу и обнажив клыки. Горм встал и, насколько позволяла проходившая рядом резная потолочная балка, придвинул лицо к окну. За полупрозрачной пленкой рыбьего пузыря двигались какие-то огни. С распахнутым окном то, что происходило снаружи, стало однозначно неприемлемо.

– Кром, наши олени! Хан, вперед!

Горм нырнул в кольчугу, выдернул меч из ножен, кинул ножны вместе с поясом на пол, и покатился вниз. Там у огня Кнур беседовал с каким-то бородатым проезжим. Увидев Горма и пса, бегущих к выходу, сын кузнеца опрокинул лавку и бросился за ними, на ходу вытаскивая из-за пояса топор и молоток.

Те, кто уводил оленей, были слишком хорошо снаряжены для просто воров – шлемы с полузабралами, кольчуги, мечи. Горму, Хану, и Кнуру повезло в том, что круги внимания четырех посетителей были сужены к неровным пятнам света вокруг их факелов, и нападение застало их врасплох. Увы, когда Кнур метнул топор, с броском незаладилось, и лезвие отскочило от шлема последнего оленекрада. От неожиданности, тот выпустил ремень недоуздка, уронил факел в снег, и крайне неприятно завопил на очень знакомом Горму наречии:

– Хед с Бальдером! Морды венедские! Чем вы швыряетесь?

– Отнуду Чернобог гарипов принесе? – пробормотал кто-то за спиной у Горма. Собеседник Кнура, видно, тоже решил принять участие в драке.

«Морды венедские,» – про себя повторил Горм и гаркнул на танском же языке:

– Стойте и бейтесь, воры, отродье жаб! Хан, нельзя!

Хан с явным сомнением остановился, его зубы в нескольких вершках от руки одного из оленекрадов. Вожак воров несколько опешил:

– Мы не знали, что это твои олени. Я Эцур Эсмундссон, прозванный Большеротый, а это Сакси, Торкель, и Ингимунд Хунд.

– Хан, рядом! Ингимунд, ты с Лолланда?

– Да…

– Я Горм Хёрдакнутссон, а это Канурр Радбарссон, – Горм указал на Кнура.

– Так вы тоже от набега отстали?

– От набега? – Горм немного опустил меч.

– Ты не слышал? Йормунрек Кровавый Топор с весны в набеге на Гардар, тому две луны как в Бирке дружину собрал и на Альдейгью пошел! Добычи-то будет!

– Йормунрек сын Хакона?

– Тот самый!

– Знаю я его, гостил он у нас несколько лет назад, прежде чем на восток отправился. – Горм еще немного опустил меч. – Эцур, скажи карлам, чтоб оленей отвели обратно в загон, пойдем на постоялый двор, у Барсука мед есть, расскажешь мне про Йормунрека, про набег…

– Оленей я тебе отдам, – косясь на меч в руке Горма, сказал Эцур. – А вот двор мне надо сжечь.

– Что значит надо? А ночевать нам где? – вмешался в разговор «Канурр.»

– Йормунрек сказал: «Сжигайте все на своем пути, чтобы… чтобы…» – Ингимунд, как там…

Кнуров топор, видно, не всю память отшиб у Ингимунда, потому что тот без промедления гнусаво возгласил:

– «Чтобы подкреплению врага. Пришлось идти. По выжженной земле. Без приюта и пищи.»

– А потерпеть это не может? Тебе самому-то где ночевать? – Горм поднял меч чуть выше.

– У меня крытые сани есть, с печкой…

– Аже рекут нуиты острупелые? – спросил проезжий, что выбежал вслед за Кнуром. Он силился разобрать разговор, но, видно, недостаточно понимал язык. В обеих руках он сжимал обмотанную ремнем из сыромятной кожи рукоять довольно внушительной булавы.

– Годи, Круто, может, без драки отборонимся, – коротко на венедском объяснил Кнур.

– Хотя верно, – продолжил олений вор. – Под крышей, да с медом, оно лучше. Поможешь завалить это чучело с дубиной, нашего языка не понимающее?

– А то вчетвером на одного вы не справитесь?

– Тоже правда… Сакси, Торкель, ведите оленей обратно в загон. Канурр, отвлеки пока бородатое чучело, ты вроде по-ихнему мяучишь…

– Не дело это, – сказал Кнур. – Стой пока тихо, Круто, и слушай. Мы отбрехались, а ты вот крайний остался. Их четверо, нас с Ханом четверо, ты за нас встал, поди, и мы за те…

Из-за одного из холодных ухожей, примыкавших к постоялому двору, раздались треск и кудахтанье. Хлипкое сооружение пошатнулось и рухнуло, и на его месте в туче перьев и вспыленного куриного дерьма появился некто весьма подозрительного телосложения, размером с небольшого, но до кур охочего слона, вставшего на задние ноги, с двумя барахтающимися курами в громадной левой руке, тремя в правой, и шестой курицей, безжизненно свисавшей изо рта.

– О, Кривой тоже здесь, – не по-хорошему обрадовался Эцур. – Не догнал, значит, ту корову… Я передумал, нравятся мне эти олени, да и сани твои тоже хороши.

Горм невесело оценил изменившийся с появлением куроубийственного чудовища расклад сил. Верно говорил Хёрдакнут: «Жизнь – не хольмганг.» Хотя…

– Ты не воин, Эцур Эсмундссон, – нарочито громко и медленно произнес сын ярла. – Да и не Эсмундссон, сдается мне, а Траллссон или Хестрассон. Ты не знаешь своего отца, ты вор и нитинг![43]

Ингимунд, уже закрывавший было вход в олений загон, прогнусавил:

– Он назвал тебя вором. Нитингом. Сыном раба. И сыном жеребца. При пяти свидетелях. Не считая бородатого чучела. Повод для хольмганга!

Кривой выплюнул курицу:

– Этот в кольчуге, почему он без штанов? Может быть, Кривой его съест?

Горм посмотрел на себя и действительно не досчитался штанов.

– Съест, можно. Но я его сначала убью! – Эцур состроил такую рожу, что можно было пересчитать все его зубы, на пальцах двух рук.

«Заработало,» – подумал Горм, а вслух сказал:

– Кто победит, получает постоялый двор, оленей, и сани.

– И оружие побежденного! – Эцур бросил жадный взгляд на рунный меч.

«Увидим, куда ты им получишь,» – решил Горм и кивнул.

– А где мы найдем. Законоговорителя, – справился Ингимунд.

– Двух свидетелей с каждой стороны достаточно, чтоб потом дать присягу, что все было по правилам, – заметил Горм. – Я беру Круто – Кнур, как его по отцу? – Круто Боровича вторым свидетелем. Канурр, втолкуй ему. Согласны?

Оленьи воры кивнули.

– Если ты свидетель, они признали тебя ровней, может, теперь всем гуртом на тебя не кинутся, – объяснил бородатому с булавой Кнур.

– А как место разметить? – вступил в разговор Сакси.

– Что его размечать? Кинули два плаща в снег, и готово? – предложил Торкель.

– И где ты здесь видел плащи? – съехидствовал Сакси.

«Руки у него длиннее моих, ноги короче. Пусть побегает, пока не устанет,» – рассудил Горм и предложил:

– Вон пустая левада. Пойдет?

– Пойдет!

– По старым правилам. Каждому. Полагается по три щита, – напомнил Ингимунд.

– Найдешь их там же, где плащи, гнусло? – полюбопытствовал Сакси.

– Я б не о щитах, я б о штанах радел, – напомнил Горму Кнур. – И шлем бы твой тебе не помешал. Где Барсук корчмарь? Или та дева, что пирог с капустой и яйцами пекла… Я бы сам тебе принес, да…

Кнур посмотрел на Эцура, потом на Кривого. То получил прозвище явно не потому, что был крив на один глаз. Оба глаза имелись в наличии, левый, впрочем, был почему-то желтый, а правый синий. Рожа у Кривого и вправду была вся перекошенная, брови сильно не вровень, нос почти упирался в подбородок, а по углам рта тоже вкривь-вкось торчали небольшие клыки, как у кабанчика, перепачканные в свежей куриной крови.

– Ладно, Кнур, сходи, Хан меня в обиду не даст. Кто твои свидетели, Эцур?

– А… Ингимунд и Торкель. Ингимунд обычай знает. А ты, Сакси, еще мне поизгаляйся.

– До победы. До смерти. Решайте. – Ингимунд и точно знал правила.

– До смерти! – Как получится, – хором сказали Эцур и Горм.

– Как получится, – напыщенно прогнусил Ингимунд.

Пока Кнур ходил за недостающими частями Гормовой справы, Ингимунд, окончательно надувшись от гордости, попытался заставить Горма и Эцура поклясться именем Улльра, что они будут сражаться честно. Это вызвало затруднение, поскольку Ингимунда понесло на богословский спор с самим собой, так как Улльр погиб вместе с Одином, и неизвестно, действительна ли клятва именем мертвого бога. Торкель посыпал снег в леваде пеплом, принесенным из очага корчмы. Кнур вернулся. Найдена и Барсук так и не объявились. Горм воссоединился с штанами, перепоясал кольчугу, и надел свой шлем с полузабралом. Свидетели и зрители воткнули факелы в снег и встали у ограждения левады, Кнур и Круто по обе стороны от Хана, чтобы сдержать его, если тоже полезет в драку.

Наконец, участники поединка перепрыгнули через расщепленные бревна ограждения.

– Так тебе нравятся мои олени, Эцур? – Горм переступил с ноги на ногу.

– Мне нравятся мои олени! – Эцур пару раз крутанул мечом. Руки у него и впрямь были не по росту длинные.

– Хочу тебя предупредить – они все мальчики! Хотя тебе, пожалуй, все равно, оленьих мальчиков или девочек пердолить…

– Ааааа! – Эцур бросился на Горма.

Горм рассчитывал, что Эцур станет рубить мечом наотмашь, но его первое нападение оказалось вполне сносным колющим выпадом, так что сын ярла едва отскочил. Выставив свой меч вперед, как жало змеи, чтобы отражать последующие удары, Горм стал двигаться боком, спиной к ограде и факелам, вдоль края левады. Эцур сделал еще несколько выпадов, без большого успеха, потому что не мог достаточно приблизиться к Горму, и потому что свет факелов был у него в глазах. Горм начал давать Эцуру участливые советы, что делать, чтобы понравиться оленям, и кому из них какие ласковые слова шептать на ухо. Будь Эцур поречистее, он мог бы спросить Горма, откуда он сам-то знает про все эти оленьи нежности, но из широкого рта оленекрада вырывались только пыхтение и клубы пара. За оградой, Хан рычал и скреб лапами, с Круто и Кнуром, вцепившимися в его ошейник. Горм вслух предположил, что может быть, олени нужны Эцуру не для собственного пользования, а потому, что Эцур устал быть кобылой Кривого.

– Этот в кольчуге без штанов решил, что Эцур кобыла Кривого, – обрадовался Кривой и тут же опечалился. – Нет, Кривому бы лучше настоящую кобылу… Пе-е-гую.

Через некоторое время, Горм решил, что еще больше раззадорить соперника ему вряд ли удастся, и, изрядно погоняв вора, перешел в нападение. Беда оказалась в том, что в обороне, Эцур имел преимущество за счет тех же длинных рук, и тремя или четырьмя отработанными движениями он отражал и выпады, и рубящие удары Горма. К тому же, к нему начало возвращаться дыхание. «Чем бы его сбить,» – подумал Горм, перекинул меч в левую руку, и рубанул. Эцур успел прикрыться, но движение было неловким, и он открылся слева. Недолго думая, Горм пошел на сближение и, поскольку вернуть меч после удара не было времени, впечатал стальное яблоко на верхней гарде Эцуру в лицо. Смятое полузабрало отлетело в сторону и упало на снег, оленекрад упал навзничь, как подкошенный. Из обеих его ноздрей хлынула кровь.

Хан оглушительно залаял.

– Аз возгляну, – Круто перемахнул через ограду. – Кнуре, реки нуитам – знахарь аз есмь.

Бородач, подобрав один из воткнутых в снег факелов, наклонился над поверженным, поднес руку к его шее, подержал там, потом открыл глаз и зачем-то посветил в него.

– Жив. Нос сломан.

– Добивать будешь, – скорее посоветовал, чем спросил Ингимунд.

– Все было по правилам, свидетели? – спросил Горм, подбирая со снега Эцуров меч и протягивая его рукоятью вперед Кнуру.

– Да, – сразу ответили Кнур и Торкель.

Кнур перевел вопрос знахарю, тот кивнул.

– Все будет по правилам. Когда ты его добьешь. Или подаришь ему жизнь. За виру. В три марки серебра, – Ингимунд позаботился, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Да пусть живет, оленеложец безуспешный, – Горм сказал последние два слова на венедском, чтоб только Кнур и Круто поняли, и тут же не на шутку озадачился, увидев, как Круто набивает Эцуру в ноздри какую-то растительную дрянь. – Что это?

– Мох сушеный. Кровь остановит, и аще потатчик скотский двунадцать дней с ним проходит, в обеих ноздрях дыхание сохранит.

– По мне, так и через хлебало бы дышал, поди не задохнулся б – вон оно у него какое! – указал на разверстое, редкозубое, и слюнявое Кнур.

– Всевед воевода, – пробурчал Круто. – Аз покляшеся, всех в колготе увечных призревать.

Горму показалось, что он понял, что сказал знахарь, и он с новообретенным почтением посмотрел на его большие и только с виду неловкие руки, уже запихавшие с добрую сажень моховых нитей в нос Эцура.

Хан тоже прыгнул через ограду левады и, еще в два прыжка оказавшись рядом с Гормом, Круто, и Эцуром, ткнулся носом в руку первому, понюхал затылок второму, и помочился на ноги третьему.

Кривой то ли ощипывал, то ли рвал на части курицу, не удосужившись предварительно ее как следует умертвить. Кнур рассказывал Ингимунду и Торкелю:

– Эцур ваш – не первый, кто вызвал Горма на хольмганг, но первый, кто его вызвал и сможет об этом рассказать. Это его третий поединок. Впрочем, второй нельзя назвать поединком один на один, потому что после него остались сразу три трупа…

– Барсук! Барсук! – раздался вдруг крик Найдены. Она выбежала из-за риги, стоявшей между развалинами курятника и собственно постоялым двором, с лицом в слезах и руками и передником в крови, споткнулась, и упала в снег.

Горм и Круто поспешили за ригу. Там на снегу лежал Барсук, однозначно уже не нуждавшийся в помощи знахаря – его горло было перерезано от уха до уха.

– Яросвете со Свентаною заступи, бе навью взят! – Круто прикоснулся рукой к двум из многочисленных оберегов, болтавшихся на цепочках, нитках, и ремешках поверх его суконной свиты.

– Кто ж его так, и зачем? – Горм вздохнул.

– Эцур нам показал. Как часового снять. Из-за спины. Бесшумно. – Ингимунд развел руками.

– Надо было добить большеротого. Такого пивовара зазря извел, – сказал Кнур, поддерживая продолжавшую плакать и мокрую от снега Найдену за плечи.

– Стойте, – сын ярла пошел обратно к поверженному вожаку оленекрадов, вяло пытавшемуся принять сидячее положение.

– Теперь его поздно убивать. Пощада дана. Вира назначена, – предупредил Ингимунд.

– Сам знаю, – Горм упер колено в грудь Эцуру, запустил руку за ворот его кольчуги, сорвал с шеи золотую цепь, и начал снимать серебряные и золоченые наручья. – С него не одна, а две виры – вторая за убийство. Двести скиллингов, это выйдет двенадцать с половиной марок серебра. Золото один к шестидесяти… цепь золотников на семь-восемь потянет… моих три марки…

Горм отложил в сторону три серебряных наручья, потом махнул рукой, сгреб золото и серебро в кучу, кое-как подобрал все предметы, встал, подошел к Найдене, которая нюхала какой-то корешок, который держал у ее носа Круто, и плакала еще горше, и сказал:

– Вот вира за убийство.

Обратившись к Ингимунду и Торкелю, он продолжил:

– Забирайте вашего убийцу корчмарей в его крытые сани, и чтоб духу вашего здесь не было.

– Кривой не хочет в сани. Кривой не влезет в сани, да. Кривого опять заставят за ними бежать, – пожаловался Кривой и громко поскреб за ухом, поросшим редким не по красоте волосом, и с кисточкой на заостренном кончике. – Кривой любит пиво. Кривой любит тех, кто варит пиво, да. Кривой не любит тех, кто их убивает. Можно, Кривой останется с этим без штанов?

– Кривой его съесть собирался? – уточнил Кнур.

– Кривой оставит его на потом? – предложил огромный и довольно вонючий ценитель пива и, не совсем понятно в каком качестве, пегих кобыл.

– Где ночует сорокапудовый тролль? – спросил Горм.

– А? – не понял Кнур.

– Да где хочет, там и ночует. Кривой может остаться с нами, если он не собирается есть нас, наших оленей, и нашу собаку. Слушай, Кривой, не возьми в обиду, но кто ты?

– Кривой – это самый младший Кривой из Этнедаля.

«Этнедаль? По звуку похоже, что это где-то в Раумарики. Лед, скалы, тролли… Тролли?» – Горм еще раз посмотрел на Кривого – вот уж зрелище, что не радует глаз – и вслух сказал:

– Кривой из Этнедаля, я Горм Хёрдакнутссон. Да будут твои сети полны рыбы.

– Кривой любит рыбу. Особенно белуг. Они так приятно на зубах хрустят… Кривой не будет есть Хольмганга Горма Без Штанов и его друзей.

– Что ж я без Барсука делать-то буду? – сквозь слезы спросила Найдена. – Он мне был вместо отца с матерью…

– Уходить тебе отсюда надо. Эти двор не подпалили, поди, следующие подпалят, – весомо сказал Кнур.

Горм крутил в голове имена законоговорителей. Хальвдан Лысый, пятый год… двадцать семь лет назад. А вдруг дева обсчиталась?

– Вот что, поезжай с нами, в санях третье место есть. А ты, Круто, куда путь держишь?

– На Альдейгью, тиуне. Знахарскую грамоту везу, – знахарь показал продолговатую суму.

– Нам туда же, непонятно только, что делать с Йормунреком и его осадой?

– Большерот говорил, две луны назад они на Альдейгью пошли? – Кнур покосился на Сакси и Торкеля, несших Эцура, держа его под мышки и под колени, и Ингимунда, шедшего рядом и прерывисто что-то гнусившего. – Альдейгья в устье Аанмо-реки на острове, на башнях камнеметы, им ее не взять, кругом не на что сесть, опричь валунов, нечего съесть, опричь мерзлого камыша да птиц водяных. Да те, поди, разлетелись, так что у них уже дня четыре как еда кончилась. Еще через четыре дня туда придем не торопясь, осада точно снята будет…

– Твоими устами да мед пить, – сказал знахарь.

– Верно, надо будет вперед разведку посылать. Найдена, кто в том ухоже стоит – не конь ли?

– Крутов конь, и Барсуков лось верховой.

– Лось…

– Он меня признает. Только меня да Барсука… – Найдена бросилась Горму на грудь и в голос заревела.

– Ну будет, будет, – Горм погладил ее волосы и поймал себя на том, что думает, как уже изменилась и как еще могла измениться судьба девы за время, когда луна не прошла и четверти своего ночного пути по небу. В начале, все в твоей жизни вроде надолго отмерено Норнами – удел хоть и скромный, но не без приятности. В конце, единственная нить, что с твоей переплеталась, перерезана, и все, что на ней держалось, то ли рухнуло, то ли полетело невесть куда. Ты можешь из приемной дочери корчмаря оказаться дочерью ярла. Или любовницей сына ярла… Предпочтительно, не одновременно, а еще лучше, одновременно, но не одного и того же ярла. А можешь сгореть вместе с постоялым двором. Или оказаться дочерью ярла, беременной от собственного брата. Или еще хуже, беременной от собственного брата, убитого на твоих же глазах, и угнанной в неволю. Хотя опять же, может быть и еще хуже – не угнанной в неволю, а, например, не полностью сгоревшей вместе с постоялым двором и съеденной троллем с подозрительным пристрастием к пегим кобылам… Из размышления его вывел полушепот Кнура:

– «Хольмганга Горм» – добрый прозванок. Вот только чтоб часть про штаны не пристала…

Глава 13

Водопровод, когда-то снабжавший все дома Лимен Мойридио кристально чистой водой, не работал уже несколько тысяч лет. Большинство огромных подземных хранилищ для воды, называвшихся дексаменами, обрушились или были заполнены отбросами. Последняя частично уцелевшая дексамена была заново открыта хранителями мистерий несколько сот лет назад, и поделена между тайными служителями оливкового и гранатового драконов. В нее даже поступала вода, правда теперь ее напора едва хватало, чтобы заставить работать одну клепсидру[44], да за час наполнить водогрейный бак большой мраморной ванны. Эта ванна, наполнившись и переполнившись, начала заливать мраморный же пол, и протекла в меморион гранатового дракона. В воде плавало немолодое и очень жирное тело. Над ним склонились два схоласта в неярких, но ладно сшитых одеждах, опоясанных мечами, со взглядами, как у хищных птиц, если можно представить одну хищную птицу с едва пробивающейся рыжеватой бородкой, а другую – с гладко выбритым подбородком и печально повисшими от часто неуважительного обращения тонкими усами.

– Отец Капро! Отец Капро, – Кирко тряс толстяка за плечи, складки жира содрогались, из раскрытого рта тянулась струйка рвоты со странным острым запахом.

– Брат Кирко, – Йеро приложил руку ко лбу Капро. – Температура воды.

Кирко отпустил плечи мистагога[45], посмотрел на дряблое, неравномерно покрытое багровыми пятнами лицо, и отвесил трупу пощечину.

– Брат?

– Он был последним хранителем мистерии оливкового дракона! Он не оставил учеников! Посмотри на эту тушу! И это мистагог, образ и носитель калокагатии! – Кирко в гневе потянул себя за ус.

– Знаешь, брат Кирко, это не первый служитель оливкового дракона, с которым происходили странные вещи. Наверное, это опасность мистерии, которую они охраняли.

– Она не может быть опаснее мистерии гранатового дракона!

– Но мы-то живы, и наш мистагог жив… Хотя вот брат Фене куда-то запропастился. Но даже если он и совсем пропал, нас двое, мы все помним, и наша мистерия не пропадет, когда отец Плагго предстанет перед Четырнадцатью в залах блаженных.

– Все равно, это непоправимая трагедия. Из четырех мистерий великого дома Алазона, уже три безвозвратно утрачены. Первые две, еще в Кеймаэон, с этим ничего не поделать, но третья сейчас?

– Может, можно еще что-то сохранить?

– Что? Все его знание умерло вместе с ним!

– Смотри! – Йеро отодвинул занавесь, за которой стоял механизм из бронзы, стекла, и керамики. Бронзовые трубки напоминали о клепсидре, бак и печка с еще тлевшими углями – о эолипиле[46]. – Может, это и есть одна из мистерий?

Кирко подошел к механизму. Одна из трубок, свитая спиралью, проходила сквозь стеклянный сосуд, заполненный водой или еще чем, и выходила из него, заканчиваясь краником над глиняной посудиной из-под вина. Кирко взял сосуд в руку и поболтал – судя по звуку, у дна плескалось на несколько пальцев жидкости. От резкого запаха у схоласта закружилась голова.

– Он что же, это нюхал? – спросил Йеро.

– Нет, пил!

– Опять ты, брат, со своим сарказмом. Смотри, свитки. – Йеро указал на открытый спереди ящик с отделениями, стоявший под стеклянным сосудом с медной трубкой внутри. – Может, он что-то записал? Это было бы архи-против-правил, но…

Кирко достал свиток из одного отделения, раздвинул валики, и прочитал:

– «Гидравлика.» Нет, это известный труд. Что здесь еще, «Геометрия.» Знаешь, библиотека по-моему просто здесь в качестве подпорки.

– Все надо собрать и перенести в меморион. Может быть, какой-нибудь будущий схоласт сможет разобраться, что это за механизм.

– Вряд ли, – Кирко снова потянул себя за ус. – Утерянное знание не возвращается. Наши предки служили монархам, слову которых повиновались армии из десятков тысяч всадников и меченосцев. Они могли летать, как птицы, и определять положение своих кораблей одним поворотом рукояти на вычислительной машине. Мы служим девочке-сироте, которой верны пять кораблей и сотни полторы катафрактов, унаследовавших свои доспехи от дедов. Все, что осталось у нас для нее – это крупицы былой учености, и они не спасут от натиска варваров с севера. Но мы исполним наш долг.

Глава 14

Где-то за два дня пути до Альдейгьи, по начальной прикидке Горма, зимник, проложенный по льду Аанмо, стал непроезжим. Судя по следам, посреди реки прошла жестокая битва, с таким скоплением меченосцев и всадников, что они ушли под лед. Вокруг затянутой свежей сморозью полыньи валялись поклеванные птицами и обглоданные волками и лисами кости воинов, оленей, и лошадей, сломанные мечи, копья, и изрубленные щиты. Кривой подобрал местами совсем почти никем не погрызенную лошадиную ногу, чему был очень рад. За полыньей, в темном льду, с которого ветер местами сдул снег, виднелись трещины. Горм и его спутники решили продолжить путь по звериным тропам вдоль западного берега реки. За три дня, они едва добрались до последней деревни перед Альдейгьей. Найдена сказала, что она называлась Порог. От деревни осталось только пепелище, уже частично занесенное снегом. Огонь опалил, но не сжег дотла священный дуб на холмике. На его почерневших ветвях висели обгоревшие и обледеневшие тела собак, овец, и жителей деревни. Вороны так обожрались мертвечиной, что уже брезговали их клевать. За дубом, вскрывшаяся река тащила шугу и ледяное сало. В полосе относительно свободной от движущихся льдинок воды у берега было видно, как течение медленно волокло по дну трупы в кольчугах.

Альдейгья должна была быть видна из-за Шкуриной Горы. Горм, Кривой, Кнур, и Круто спрятали сани, оленей, и коня в лесу недалеко от дороги, отойдя от Порога достаточно, чтобы дерево с трупами скрылось из вида. Найдена вызвалась пройти две рёсты на лосе по лесу, подняться на гору, не выходя на дорогу, и глянуть, что творится вокруг острова в устье Аанмо, на котором стоял великий белокаменный город. Лось Барсука, и вправду крепко недобравший обычной лосиной кротости, имел на редкость подозрительный нрав, и за время перехода уже сподобился укусить Кнура один раз и Кривого – два. Горму удалось найти с лосем общий язык, но насколько за счет «звериного слова» и насколько за счет запаса моркови – сказать трудно.

Найдены не было уже довольно долго. Пришел черед знахаря стоять на страже. Горм и Кнур спрятались за санями от ветра. Кривой развел маленький костерок, перед которым он сидел на корточках, держа лошадиную ногу над почти бездымным пламенем, и время от времени откусывая и с чавканьем жуя куски, которые по его мнению достаточно разморозились. Хан вполглаза наблюдал за действиями Кривого, свернувшись в клубок у ног Горма.

После весьма продолжительного молчания, Кнур сказал:

– То дерево… Ты слышал когда-нибудь про такое?

Горм покачал головой:

– По преданию, Один повесился на дереве мудрости, чтобы узнать тайну рун, и висел на нем девять дней. Для верности еще копьем себя проткнул.

Знаю, висел я

в ветвях на ветру

девять долгих ночей,

пронзенный копьем,

посвященный Одину,

в жертву себе же,

на дереве том,

чьи корни сокрыты

в недрах неведомых.[47]

Поэтому до Гибели Богов, жертвы Одину приносились раз в девять лет, и их вешали на деревьях. Но кого нелегкая понесет приносить жертвы мертвому богу с перегрызенным горлом?

Кнур задумался.

– Кто станет приносить мертвые жертвы мертвому богу? А вот поди мертвые как раз встанут, и станут? Может, Йормунрек из них набрал дружину, и теперь они мстят живым?

Горм вспомнил движущиеся в струях течения тела на дне реки, и представил себе вереницу поднимающихся по реке полузатонувших драккаров, с гребцами без голов, или с морскими водорослями, обмотавшимися вокруг ржавых шлемов на обнаженных разложением черепах, и с зелеными огнями в глазницах.

Хан развернулся, потянулся, не по-собачьи выгнув дугой спину, встал, поднял морду и, раздувая ноздри большого черного носа, понюхал ветер. К счастью, причиной этого оказался не флот мстительных мертвецов, а лось с Найденой в седле, вышедший из леса. Дева спрыгнула на снег и перекинула ремни через голову животного. Хоть ее глаза и не горели зеленым, но лицо было ненамного розовее снега, а выражение – веселее в домовину кладут. Горму вдруг примерещилось лицо матери, с глазами, которые, казалось, вот-вот откроются, и губами, застывшими в полуулыбке, и движущаяся по нему тень от тяжелой резной крышки колоды в руках Хёрдакнута. Сын ярла бросился гнать морок, ретиво и безуспешно.

– Плохие вести? – догадался Кнур.

«Всевед воевода,» – благодарно отвлекся Горм.

– Осада? – спросил Круто, стоявший, опираясь на булаву.

– Нет осады. Город… город пал.

Глава 15

Зверинский замок, добротно сработанный из камня и дуба, с крутыми скатами крыш, крытыми резной осиновой чешуей, стоял на невысоком холме, называвшемся Преславовой горой. Сам Зверин распростерся под холмом – срубы в два-три яруса и улицы из утоптанной земли, с водосточными канавами и деревянными поребриками, все за стеной из двух рядов кольев, пространство между которыми было заполнено глиной с камнями, так что поверху стены мог ездить страж-лучник верхом на коне или на лосе. По другую сторону от реки, с холма было видно святилище местного бога, которого звали Сварожич. Идол Сварожича, вырубленный из цельного ствола исполинского дуба, торчал через отверстие в крыше круглого здания святилища, приветствуя четыре направления розы ветров четырьмя бесстрастными ликами, крытыми сусальным золотом. Лик, обращенный к западу, блеснул огнем в последнем закатном луче Сунны. В замке уже зажигали толстые свечи из китового жира, горевшего почти без запаха, внизу в городе – восковые свечи и жировые светильники, жегшие значительно более вонючее топленое тюленье сало.

Нынешнего обитателя замка на Преславовой горе звали не Преслав, а Свинко. Он сидел во главе стола. На столе лежал шлем с личиной в виде оскаленной кабаньей морды. В железо личины были вставлены две пары чудовищных желтых клыков.

– Какого же размера был этот кабан? – спросила Рагнхильд.

Свинко, явно довольный вопросом, погладил бороду, и ответил:

– Да поболе шестидесяти пудов. Двух моих ловчих сбил, четырех псов порвал, тут я его на копье и принял. На двух возах его везли. Яму двадцать землекопов рыли, два дня его в той яме пекли, потом весь город пировал.

– Доброе дело, – учтиво вставил Хёрдакнут. – И от кабана в двадцать пять пудов уже великий ущерб, если в поле или сад повадится…

– Этот не только до яблок и груш охоч был. Поросят домашних ел, кур, еще немного, и за женщинами бы повадился, – Свинко со значением посмотрел на Рагнхильд и отхлебнул меда из кружки с крышкой. Кружка была не серебряная, а из олова альвов, которое блестело, как серебро, но было намного легче по весу.

Хёрдакнут пригубил мед из своего кубка. Напиток был умеренно сладким, с намеком пряностей во вкусе, и таким крепким, что полутора кубков было достаточно, чтобы нахлестаться в дрябаданный дым. Свидетельства этого изобиловали за столами ближе ко входу в пиршественный зал, где пирующие грязно приставали кто к девам, разносившим животворительную влагу, кто уже и друг к другу, вступали в драки, мирились, братались, и засыпали на скамьях или просто на посыпанном нарезанным тростником деревянном полу. Несколько огромных серых псов ждали возможности подъесть полбенную кашу с медом и черникой из опрокинутого горшка, поймать брошенную баранью кость, или подлизать разлитую уху. Уха была дивной, густой, с зеленью укропа и кружками янтарного жира на поверхности, и кусками осетрины в глубине.

За столом рядом с верховным, Годлав отхлебнул из своего стеклянного с оловом кубка, и сказал Миклоту:

– Надо будет ладью силой пара оснастить. Когда он в следующий раз от Само пойдет, мы его против ветра встретим!

Миклот кивнул, его шея не смогла остановить головы, и бодрич пал лицом в тарелку.

– Не поможет, – объяснил Краки, проходивший мимо стола ладейщиков. – Мы тоже водометы поставим, а заодно и таран. Нам это дешево встанет – энгульсейские конунги нашему ярлу родня!

– Краки, ты с какой беды еще тверезый? – Хёрдакнут встал навстречу водителю мамонта.

Тот поклонился ярлу, отвесил еще один поклон в сторону остальных за верховным столом, и что-то вполголоса сказал Хёрдакнуту.

– Ну, то не великая неудача, – ярл рассмеялся. – Садись вот с бодричами. – Не побрезгуете мед пить с моим корнаком?

– Какой разговор, – Годлав придвинулся к Миклоту, освобождая место. – Ловко ты нас обошел у Свитьи, ярл, но кабы не камнемет, день бы наш был!

– Так не было у меня камнемета.

– Как не было? А что ж под навесом стояло?

– Пять ушкуевых шкур – на берегу досушить не успели, – ярл ухмыльнулся, шрам на его лице добавил к выражению толику кровожадности. – Сейчас только вот мы берегом в Зверин пошли, а Кьяр, прави́льщик мой, кнорр в Хроарскильде погнал – киль усилить стальными пластинами и дубом, и камнемет добавить.

Годлав в негодовании толкнул соседа локтем в бок:

– Ты слышал, что он сказал? Под навесом у него ушкуевы шкуры были, а не камнемет!

Миклот, лицо которого приятно грела каша в глазированной глиняной тарелке, повернул голову в сторону Годлава, смахнул на него часть каши, открыл один глаз, и промычал:

– Ннну это просто очень ннизко даже…

Один из псов просунул длинную лохматую морду между бодричами и стал слизывать кашу со щеки Миклота, задевая его треугольным висячим ухом. Ладейщик попытался нежно обнять животное за шею, мыча:

– Ммне ллюба твоя коса, дева…

– Говори тише, – обратился к Годлаву Хёрдакнут. – У нас один нарвалий зуб не продался за полную цену – видно, треснут был, и кривой вырос. Купишь его у меня, никому не расскажу, когда точно вы нас встретили и когда мы камнемет установили.

– Хоть четверть скинь с кривого-то!

– А какая разница, честно, кривой он или нет? – Краки, похоже, не был знатоком торговли нарвальими бивнями.

– А вот какая, – Годлав повернулся к корнаку. – Зуб распилят, куски сотрут в порошок, и ежели твой уд к сапогам тянется, толику порошка выпьешь, и уд твой на подъем. Потому порошок ценится в два раза на вес золота.

– Не дешевле выйдет сапоги на подоконник поставить? – съехидничал корнак.

– А вправду, на уду глаз нет, какая уду-то на уд разница – прямой, кривой? – осенило ярла.

– От кривого криво встанет! И еще, про лютичей и кобылу ты тогда – ну совсем зря, – пожаловался Годлав. – Скинь четверть?

– И кривой смелешь, да еще небось с дрянью всякой смешаешь, чтоб больше было. Ладно, копье мне под ребро, восьмую скину – только за кобылу. По рукам?

– А, дони, воры, губители, как с вами ни ляжешь, все отымеете, – Годлав перешагнул через скамью, вытер руку о Миклотову спину, и протянул Хёрдакнуту.

– Так ты ххоть не подммахивай, – раздался из полбенной каши голос Миклота.

– Добродеи, добродеюшки! – Свинко встал из-за стола. – Пейте, гуляйте, мне старому на покой пора!

Под сопровождение одобрительных воплей и стука опустошенных кубков и кружек по столам, поддерживаемый двумя девами под обе руки и преувеличенно шатающийся хозяин удалился.

Хёрдакнут посмотрел на Рагнхильд. То ли от меда, то ли от тепла огромного очага, пылавшего саженях в восьми позади верховного стола, на ее щеках играл легкий румянец, пламя китовых свечей играло в ее глазах и отражалось в самоцветах украшений.

– Мне, старому, тоже на покой пора, – решил ярл.

Завершив рукопожатие с бодричем, он вернулся к верховному столу. Рагнхильд встала, Хёрдакнут накинул ей на плечи плащ из куньих шкур. Ярл и его спутница слегка поклонились пирующим, и под свою долю кличей одобрения отправились в отведенную им почивальню в гридне[48], прямо над пиршественным покоем. Середину почивальни занимала высоченная кровать с подушками и перинами, пол был устлан в три слоя коврами и шкурами. На стене висела диковина – кусок холста, натянутый на деревянную раму и расписанный красками в несколько цветов. На холсте, то ли жирный бобер с пятачком, то ли свинья с бобровым хвостом, в доспехах, с копьем, и верхом на свинье поменьше, покостлявее, и с веником вместо хвоста, въезжала по жердочке на опрокинутую радугу, из которой торчало несколько утиных лапок. Радуга перерезала пополам косоглазого козла с мечом.

Рагнхильд начала было изучать диковину, некоторые части которой были подписаны творцом, разумно не полагавшимся исключительно на свои изобразительные навыки. Над головой свиньи в доспехах, например, был нарисован ярлычок, а в нем прорисованы руны, «йасвинго.»

– Что ты тут рассматриваешь эту борьбу бобра с козлом, идем-ка лучше в койку? – ярл подкрепил слово делом, подхватив жену на руки.

– Тебе все в койку да в койку, не дашь к искусству приобщиться. Это называется картина. Вот Свинко, он въезжает на корабль Торольва Вшивой Бороды. Двадцать лет назад…

– Это все на картине? Обалдеть! Как эта штука расстегивается?

– Здесь два крючка, потом через голову, да смотри не порви!

– Про двадцать лет назад я все знаю, Торольв пришел грабить Зверин, не успел сходни поставить, как Свин верхом въехал на его драккар и взял его в плен. Два года Свин за Торольва выкупа ждал, половины так и не дождался, так за полцены его и отпустил. Торольв, видать, и вправду крепко завшивел, раз прозвище пристало… Поделом ему, раз родня жадобы. Да, велика сила искусства, все это на бобросвинский перевести. Давай это тоже снимем…

– Порвал!

– Новую подарю, из этого, как он называется, в Серкланде научились делать…

– Шелк. Ты, кстати, в баню ходи еще реже, тоже завшивеешь, еще протухнешь, и до особы моей тебя боле не допущу.

– Что значит реже, вот был же третьего дня! Руки подними… Стой, повернись-ка…

Некоторое время ярл любовался на открывшееся ему зрелище.

– Да, хороша. Иди сюда.

– Погоди, дай косы распущу.

– Косы потом распустишь.

– И то, с тобой и миг не погодить, а если погодишь, так как опомнишься, ты уже опять какую-нибудь корчмаршу пялишь.

– Ну, так все не так было, – обиделся Хёрдакнут, проводя тыльной стороной ладони по бедру Рагнхильд и дивясь одновременному ощущению нежности, гладкости и упругости. – Я проснулся, вижу, ты еще спишь, красивая такая, тебя охота, да будить жалко, а тут корчмаря дочка пироги принесла, ну я и думаю, дай-ка лучше дам тебе поспать…

– Дал поспать, сейчас – засадил этой лошади по самое не балуй, а она с непривычки как завизжит… Сам-то ты, может, еще и не до конца протух, но в портах этих, судя по запаху, точно со щенками на псарне играл. А ну… долой вонючие порты!

– Ну кругом твоя правда, лада моя, копье мне под ребро! Подарил мне Свин пару щеночков. Да и в корчму ту нас больше не пускают…

Глава 16

Со Шкуриного спуска, в свете полуденной Сунны, уже ощутимо повернувшей колесницу на весну, было видно, что Альдейгья действительно огромна – раза в три больше Хроарскильде, с пятиугольной белокаменной стеной и высоченными башнями. Найдена назвала несколько из них по имени – Тайничная и Раскатная у реки, Воротная со стороны ближе к спуску. Дома из камня, дерева, и их сочетания были только двухпрясельные и больше, с крутыми двускатными и щипцовыми крышами. Размеры и явное богатство Альдейгьи делали зрелище ее разрушения одновременно пугающим и удивительным – словно какой-то разгневанный бог взял Стрелочную башню, расколол ее на куски, самые маленькие не больше камня для пращи, самые большие – с воз, и все эти куски в жуткой злобе раскидал вокруг того места, где стояла башня, некоторые на сотни саженей. Обломки пробили крыши на многих домах и складах, а два или три строения превратили в развалины. При разграблении города ватагой Йормунрека в нескольких местах, похоже, начались пожары, но каменные стены домов ограничили распространение огня, и город не сгорел дотла. Единственное место, продолжавшее дымиться, было точно в середине города, где посреди капища должен был стоять огромный позолоченный идол Сварога верхом на коне, поражающий змея. Драккаров ватажников, как и сказала Найдена, и след простыл.

– Знаешь что, сейчас тебе лучше не соваться в город как Горм Хёрдакнутссон. Или даже как Хольмганга Горм, – посоветовал Кнур.

– Я догадываюсь, почему, но все равно объясни, – Горм прибрал вожжи, боясь, чтоб олени не потянули сани под гору слишком прытко.

– После такого набега, ты можешь горожанам крепко не по нраву придтись, они, поди, и не посмотрят, из доней ты, снорг, или нуит. Особо если вся Йормунрекова ватага – такие же любомудрые чаровники, как Эцур.

– Черви, смердящие паче повапленной коросты, – вступил Круто, чей конь рысцой бежал рядом с санями.

– Вот это я и заметил, – сказал Горм. – Им, если ты по-тански не разумеешь, ты сразу чучело. Назвал бы я тебя Кнуром, точно б все кончилось общей дракой. Это что-то новое, сколько я понимаю, и сильно мне не по нраву. Идешь в набег, так иди в набег. Кто с тобой, стой за него, кто против тебя, горе тому, и не важно, как его зовут, лишь бы не был родней. Хотя Йормунрек, он и родню-то не жалует, дядю вон убил… Кривой, придержи маленько сани…

Кривой, стоявший на запятках, опустил поршень[49], на который пошла цельная сыромятная свиная кожа, с полоза и пробороздил пяткой снег. Сани замедлились, бежавший за ними на длинном ровдужном поводу лось врезался в Кривого и укусил его в третий раз. Кривой осторожно, чтоб не убить, ударил лося по морде. Животное отлетело в сторону на сажень, отчаянно перебрав копытами, чтоб не упасть.

– Побыл я Канурром Радбарссоном, теперь тебе надо устричское имя придумать. Например, Кайдан Мехович из Мошнодна?

– Не пойдет. Во-первых, разве я похож на Кайдана Меховича? Это у тебя вышел кто-то маленький, жирный, с волосатыми ногами, и наверняка на руку нечистый.

– И то, поди, по мошнам чужим шастает, кольца ворует, и в кайданах сидит. А второ?

– А во-вторых, зачем врать, если и правда сойдет? Давай меня переведем. Горм от летучего змея, стало быть, Змей…

– Змей – нехорошее имя.

– А, ну да, Сварог, копье. Будь по-твоему, не змей… А что?

– Курум – хорошее имя.

– Курум?

– Это такой камень большой, старый, заветренный. Сильное имя.

– Хорошо. А с отчеством что делать? Хёрдакнут – крепкий узел.

– Будешь Курум Крепковязович, из Зверина. Посадничий.

– Тогда уж давай не из Зверина, а из-за Старграда. Мы как раз западнее Старграда и живем. И не посадничий, а пестун. Старград вообще лет двести как без посадника.

– Вскую с унотом аркудным сверстан? – удивился Круто.

Найдена подумала и объяснила:

– Бывает, медвежонок остается с матерью на второй или третий год, его тогда пестуном зовут.

– На западе у бодричей да мемличей, пестун – второй сверху в ватаге. Все, Курум я.

– С Кривым вот что делать? – спросил Кнур.

– Да ничего. Куда идет сорокапудовый тролль?

– Куда хочет, туда и идет? Я вот думаю, ему нужно настоящее оружие. Как он третьего дня березу с корнем вырвал и тура ей шуганул, на него, поди, берез не напасешься.

– А, опять я знаю, о чем ты, – Горм вполголоса запел:

Бьет опять троллиный молот —

Брат, еще ему отвесь!

Мозг наружу, шлем расколот —

Тролль и молот тролля здесь![50]

– Аже за гранесловие?

– Народное творчество.

Копыта оленей простучали по деревянному мосту через замерзший ров. Во рву валялось несколько мертвых лошадей.

– «Тролль и молот тролля здесь,» да! – повторил Кривой, провожая дохлости взглядом. – Кривой хочет знать, там дальше про тролля есть?

– Скажи лучше, с молотом управишься?

– У Кривого был молот. Кривой обменял его на зимнее пиво.

– Это по-нашему, вочунях пропил. Сработаю тебе новый.

– Я вот еще хочу тебя озадачить, – предупредил Кнура Горм. – Можешь ты мне сковать учебный топор?

– Как это учебный? Деревянный, что ль? Дерево, оно какое-то сильно не ковкое…

– Наоборот, стальной, только вдвое тяжелее настоящего, но чтоб с тем же распределением веса.

– Это смогу. Лезвие надо как у колуна сковать, чтоб тяжелее было, а вдоль топорища железные щеки пустить. А зачем тебе?

– Отец мне говорил, топор силы требует, не только чтобы ударить, но чтобы вовремя удар остановить, а у меня скорость есть, а силы вот не хватает. Сделаешь мне тяжелый топор, буду с ним силу нагонять. Между прочим, стража…

Стража откровенно не впечатляла. Во-первых, охраняемые ей ворота, проделанные в боку четырехугольной белокаменной башни, чтобы дорога простреливалась со стены, вдоль которой шел ее последний участок, были сорваны с петель, судя по повреждениям на створах, страшным ударом изнутри. Во-вторых, одному охраннику было на вид лет сто пятьдесят, а возраст другого определить было невозможно, потому от глаз до рта его лицо было скрыто не очень чистой перевязкой. В-третьих, Горм ждал, что жители Альдейгьи встретят его в белых льняных свитах с золотыми украшениями, а не в овчинных кожухах, которыми, судя по их виду и запаху, сперва трубочисты чистили дымоходы, а потом мясник вытирал пол на бойне. Тем не менее, охранники перегородили проход, скрестив совни.[51]

– Кто такие? – не очень внятно спросил перевязанный.

– Аз есмь Круто, балий Яросветов.

– А?

– Знахарь он, грамоту везет в свиткохранилище, – объяснила Найдена.

– Ой горе-то, – сказал старый. – Спалил Йормунрек все свитки.

– Вот зараза, – Кнур сплюнул на снег.

– А остальные кто?

– Новики с завечерья, Кнур да Курум, да Найдена-отроковица, сирота, присных нуиты убиша.

– Сварог защити, – сказал старый. – Проезжайте.

– Стой – а это кто на запятках? – докопался перевязанный.

– Леший, тварь навья, – ответил Круто, спрыгивая с коня. – От кального балвохвальства нуитского в явь пригрядеше.

– Так что не прогонишь? – спросил старый.

– Что ты к нашему лешему привязался? – Найдена возмутилась. – Тебе охота – сам его гони!

– А в санях кто, не волколак часом? – перевязанный все не успокаивался.

– Это мой песик! – пришел Гормов черед возмутиться.

– Вправду, Безнос, что ты к ним пристал, – вступился стопятидесятилетний. – Йормунрековы злодейства – не их вина…

– Тебя-то как величать, отче? – почтительно взыскал Кнур.

– Да величали Селимиром, старым посадником…

Кнур, Найдена, и Круто поклонились, Горм последовал их примеру.

– А теперь зови Селишкой. Какой посад, такой и посадник, – старик прислонил совню к стене и опустился рядом на корточки.

Горм, выбравшись из саней, присел рядом со старым посадником.

– Селимир-посадник, как по отцу тебя?

– Радилович.

– Селимир Радилович, так город Йормунрекова ватага взяла?

– Они, потатчики.

– Но как?

– Черной волшбой. Мертвый бог за них молнии мечет, и дань последним живым дыханием берет.

Горму вспомнилось дерево с повешенными. Старый посадник истово продолжал, словно был рад возможности выговориться:

– На шестидесяти ладьях пришли. Гонец из-за Лещина острова их на собаках по берегу опередил, так что ждали мы незваных гостей, стража на стенах, и у камнеметов, мосты подняли, из посада народ кто разбежался, кто за стены спрятался. Но что нас настигло, такой лютой кручины не ждали… В ночи, их ладьи у берегового льда встали. Зима мягкая, озеро почти не замерзло. Я на Тайничной башне стоял, с Векшем, вторым старым посадником. Стоим мы у трубы зрительной, весла в ладьях считаем. Вдруг в одной ладье свет зажегся, навий, багровый, будто вовсе и не свет…

– Пары развели, – кивнул Кнур.

– И она без весел и паруса на Стрелочную башню пошла, напрямую через лед-склянку. С тех пор, как башню построили, озеро поднялось. В давешние годы, как был я молодой, башня на камне стояла, а стар стал, вода прямо до стен дошла. Вот ладья о стену башни и ударилась. И только от удара по дереву треск пошел, башню громом поразило, да не с неба, а будто из-под воды, через ладью, так что та в щепки разлетелась. Тут же вторая ладья, тоже с навьим огнем, за первой вослед, и снова, едва башни достигла, гром с молнией из-под озера грянул, а вместе с ним, весь первый ярус башни на части рассыпался, и саженей тридцать стены. От молнии да от каменьев раскаленных пожары пошли. Тут все остатние ладьи пошли к пролому. Камнеметчики с Тайничной да Раскатной башен четыре или пять смогли утопить. Кабы Стрелочная башня еще стояла, ни одному татю до стен не добраться бы, только та башня, да камнемет, да камнеметчики, да Томило посадник уж по всему городу горелыми кусками раскиданы были. Первые пять ладей рядом к пролому подошли, весла сняли, поверх камней да огня положили, и Ерманарекова ватага прямо по ним, как по сходням, пустилась. Еще четыре ладьи весла осушили, между первыми пятью встали, все канатами перевязались, остальные ладьи за ними впритык, мечи да секиры наголо, да по кораблям тоже в город. А в городе стражи никого – все на стенах! Плоскиня Волегостич, тысяцкий, с отрядом с Раскатной башни первый их успел встретить. Ерманарека на бой вызвал. Только пока он с Ерманареком бился, почти вся нуитская ватага уже по городу разбрелась. В слоновнике ворота подожгли, два слона там было, от огня обезумели, один до Воротной башни добежал, ворота вынес…

Горм переглянулся с Кнуром, потом еще раз подивился на сорванные с петель дубовые створки, окованные железными полосами в руку толщиной, и переломанную надвое затворную балку в два обхвата.

– Второй в озеро бросился. Плоскиня храбро бился, но Ерманарек ему сперва щит топором расщепил, а следующим же ударом правое плечо разрубил почти до пояса. Как раз к концу поединка, наша ватага с Тайничной башни подоспела, ино мы первые копья в Ерманарековых лиходеев бросили, нуиты, что раньше в город вбежали, сзади на нас насели. Безносу через щеку нёбо копьем проткнули, Векшу Ерманарек сам голову срубил, а меня его ватажник так топором по шлему огрел, что последний глузд едва насовсем не отлетел, – старый посадник снял сильно подпаленную шапку с почерневшими остатками то ли куньей, то ли собольей оторочки, и показал шишку размером с кулак.

– Даждь позорути, – Круто прислонил булаву к стене рядом с совней, снял варежки, и пальцами легко пробежал по голове старика. – Цел череп. Дублий еси, старче!

Горм вполголоса спросил Кнура:

– Ты понимаешь, что он говорит?

– Местами.

– Он вообще по-венедски говорит?

– Если он по-венедски говорит, то я на Само, – Кнур пожал плечами.

– Эн уско синуа[52], – прошептал Горм.

– Ах так? Синула сопули хоусуиса, – прошипел в ответ Кнур.

– Сопули? Хейкко… Виттуйен кевят йа кирпиен такаталви, – злорадно шепнул Горм.

Кнур почесал в затылке. Тем временем, Селимир учтиво, но твердо отстранил Круто:

– Не трать время на старика, цел череп, не цел, сто десять лет мне, могу уже и помереть. Иди от башни прямо через Загородский Конец, перед Свароговым капищем направо поверни. Там чертог Свентаны, в нем раненые, обгорелые, дыма надышавшиеся, молодые совсем, и дети.

– Реснота. Ключим еси, Селимирче, – Круто встал, в пояс поклонился перед Селимиром, подобрал булаву, и пошел обратно к коню.

– Нет, если б он на Само говорил, мы б куда больше понимали. Да, виттуйен – это что? – шепнул Кнур.

– Это куда кирпиен наведываются по большим праздникам, – разъяснил Горм.

– Мог бы и сам, поди, догадаться…

– Обрящете мя во Свентанином чертоге! – знахарь сгреб с саней короб со снадобьями, ткнул дубину в седельную сумку, запрыгнул в седло, вдавил пятки сапог коню в бока, и ускакал, чуть не сбив Безноса.

– Селимир свет Радилович, а дальше что было? – спросила Найдена.

– Дальше? Безнос вот вытащил меня из под кучи трупов, да в подвале под горелыми хоромами купеческими спрятал, пока Йормунрек да его шиши город на поток и разорение пускали. Всех мужей почти перебили, много жен, дев, да детей угнали. Внучка моя Смеяна пропала – не то свезли, не то сгорела. Свитки сожгли, капища разорили, с чуда Сварогова о змие золото сорвали, медь с крыш – и ту своротили. Два дня город грабили, на третий в ладьи сели и ушли. Кто жив остался, вышли из погребов да из леса, стали убитых хоронить.

– Селимир-посадник, ты еще про мертвого бога говорил, – напомнил Горм.

– То совсем лихое дело. С Йормунреком дроттар[53] пришел, слепой, а будто все видит, с вороном говорящим. Молнию из-под озера вызвал. Он же Йормунреку велел на Раскатной башне перевешать всю посадникову семью, до детей малых, с конями, собаками, свиньями, и коровой. Сказал, что это жертва Одину.

– Так загрыз же Одина Фенрир-волчище, и воронов его сожрал? Мы как раз недавно все это вспоминали, – возмутился Горм.

– Загрыз. Но дроттар сказал, его сыновья, Видар и Вали, отнесли тело Одина к ясеню Иггдрасиль, и там повесили. Девятьсот лет Один на ясене висел, пока ростки Иггдрасиля не вросли в его тело. Так древесная кора выросла на месте горла, что Фенрир-волк разорвал. Кора выросла, Один встал, и увидел, что все его забыли, и боги, что пережили Рагнарёк, и смертные. И даже его сыновья. Была у него еще одна обида на одного из сыновей, но какая – я не знаю, сам с дроттаром я не говорил, сперва в беспамятстве лежал, а потом прятался.

– А кто говорил с ним? – ввернул сын ярла.

– Кто с ним говорил, почти все мертвы. Одну старуху он в живых оставил, жрицу Мары.

– А как зовут ее? И кого жрицу?

– Никак не зовут, и незачем. Мара – старая богиня, мало кто ее помнит. Когда-то, говорят, мост между явью и навью стерегла. Теперь ей одни змеи служат, да еще вот одна старуха без имени. Когда та старуха умирает, другая старуха тело первой обмывает, эту воду пьет, имя свое забывает, да начинает Маре служить, – старик закашлялся.

– Тьфу! Без этого жуть до чего полезного знания про старух и воду мы бы, поди, и обошлись, – отметил Кнур и еще раз сплюнул.

– Выпей пивка, Селимир Радилович, – Найдена протянула старому посаднику мех, вытаскивая затычку.

Тот сделал добрый глоток и передал мех обратно. Поймав взгляд Безноса, Найдена протянула мех и ему. Подкрепленный последним пивом, сваренным Барсуком, Селимир продолжал:

– Дроттар все рассказал старухе, и велел, чтоб та другим передала. Осерчал Один и на богов, и на смертных, что его забыли. Тысячу лет готовил он месть богам, что Рагнарёк пережили, и одного за другим, всех их поубивал. Своих собственных сыновей – первыми. А теперь в Круг Земной вернулся, пришел ему черед смертных наказать. Кто всех других богов отверг и ему служить начал, тому он дает тайное знание. А за него требует жертв – повешенных или задушенных.

– А как же Кром, Яросвет, Собака? – снова возмутился Горм.

– Иди в город, говори со старухой. Я посадником был, не ведуном. Старуха твердит: «О́дин оди́н,» – и понимай как хочешь. Безнос, ты к этому меху присосался, что овод к лосю…

Глава 17

Река Меларизо текла с юго-востока на северо-запад. Она была названа в честь мифической реки, по преданию, протекавшей через плодородную долину, в устье которой стоял волшебной красоты город, построенный таинственным народом брадиэфеков за два эона до нынешнего. Новая река Меларизо впадала в море немного к северу от мыса, прикрывавшего от волн и холодных ветров залив Мойридио, и в ее устье была только небольшая рыбацкая гавань. Воды южной Меларизо тоже питали щедрую почву, на которой до Кеймаэона росли финиковые пальмы, оливковые деревья, и виноград, и где даже в гибельные времена родились рожь и голубика в достаточном количестве, чтобы прокормить пару деревень. В пяти днях пути от моря, над рекой на невысокой скале с плоской вершиной стояли развалины чертога. Согласно молве, когда-то он принадлежал пасианаксу, багряному гегемону, чей шаг сотрясает твердь, и был полон чудес – стеклянные окна шириной во всю стену, фонтаны, бассейн с всегда теплой водой, волшебные шары, своим светом превращавшие ночь в день. Местные жители время от времени расчищали бассейн, и вода в нем и вправду круглый год была теплой. Ни окон, ни фонтанов, ни шаров, естественно, не осталось, и по записям, медленно превращавшимся в труху в одном из архивов Лимен Мойридио, на самом деле чертог был построен элефантархом – начальником небольшого подразделения боевых слонов. Чуть поодаль от скалы, но тоже в виду реки, стоял аулион – большой одноэтажный дом, построенный по периметру прямоугольного двора, и крытый черепицей, где раньше жили смотритель, садовники, и прочая челядь. В течение последних ста с чем-то лет, этот аулион был вторым летним дворцом багряной династии, что, как говорили схоласты, представляло печальное свидетельство низости ее падения. Схоласты намеренно забывали, что на протяжении нескольких предшествовавших столетий, у багряной династии вообще не было ни одного летнего дворца.

Последние три года, переезд багряного двора во второй летний дворец происходил до весеннего солнцестояния, а возвращение оттуда в Лимен Мойридио задерживалось до поздней осени. Причиной этого, увы, была опасность набегов варваров с далекого севера. Необходимость на своей же земле прятаться от дикарей в мохнатых штанах была не раз оплакана и вельможами, и схоластами. Последних особенно уязвляло то обстоятельство, что генеалогия багряной династии описывала промежуток времени в несколько раз длиннее, чем вся история и предыстория варваров, чьи боги, и те еще не существовали во времена истинной славы багряной гегемонии, когда ее столицей был ныне обреченный забвению Ипсипургомагдол.

Упадок упадком, а Тире гораздо больше нравилось проводить время в аулионе и его окрестностях, чем в зимнем дворце. Причин этому было несколько. Начать с того, что зимний дворец не был окружен одичавшим садом, где можно было залезть на вишневое или шелковичное дерево и прекрасно провести время, поедая ягоды, читая свиток, например, с историей гегемона Алазона и басиллисы Кудиопартено, и мечтая. Такая история нравилась Тире, в отличие от «истории», занимавшей большую часть зимних уроков и в основном сводившейся к бесконечной зубрежке тысячелетней генеалогии. Кстати, летние уроки часто приходились Тире по вкусу, например, фармакология – наука о ядах, или орхестетика – наука о плясках. Последняя включала и особо сложные пляски с кинжалами и со змеями, что было очень занимательно. Кроме того, за три года, прошедшие с последнего набега варваров на Лимен Мойридио, Тире удалось удрать из зимнего дворца в город ровно один раз, и этот успех очень плохо кончился для архифилакса, начальника дворцовой стражи, который был разжалован наместником, послан на север, и вскорости погиб в очередной стычке с варварами. Сам наместник и словом не обмолвился об этом – о судьбе архифилакса Тире рассказал Плагго, благородного вида и поведения старец, изредка появлявшийся при дворе. Плагго же помог Тире устроить выдачу для семьи погибшего ежемесячного вспомоществования. После этого случая, сбегать из дворца и носиться по городу вместе с детьми ремесленников и купцов, знавших Тиру как Тиро, сына травника Горо и поварихи Нетты, больше просто не хотелось. Все же возможности выйти из дворца с ведома наместника непременно вели к обряжению в одежды с таким количеством золотого шитья, что они не гнулись, глашатаям, трубачу, и отряду стражи в сопровождение. В летнем дворце все эти проблемы просто не возникали. Никто не ждал от Тиры, что она будет сидеть в четырех стенах, расшитый золотом гиматион оставался в Лимен Мойридио (вот бы что крысам съесть), и многие уроки проходили на открытом воздухе. Время от времени, летняя учеба была не просто занятной, но даже таинственной.

– Мегалея, мегалея!

Настойчивый шепот травника наконец разбудил Тиру. Тот стоял у изножья ее кровати. Травника сопровождал молодой страж со стеклянным светильником в руке, судя по его виду, отчаянно нервничавший в присутствие наследницы багряных гегемонов.

– Горо?

– Одевайся, мегалея. Ночь, луна на ущербе, время собирать дурман-траву и белену. Мы ждем за дверью. Да, вот тебе кое-что на зубок от матушки Нетты. – Горо поставил на резной столик с перекрещенными ногами в изголовье кровати серебряный подносик, на котором лежало или стояло что-то небольшое, пахнущее молоком, медом, и земляникой.

Травник и страж скрылись за дверью, оставив светильник на том же столике. В его свете стало ясно, что издавало соблазнительные запахи – стеклянный кубок с парным молоком и разрезанное надвое хлебное кольцо, половинки которого были намазаны медом и земляничным вареньем соответственно. Тира оттолкнула перину, поставила босые ноги на ковер, и впилась зубами в половинку хлеба с медом. Запив проглоченное молоком, она выскользнула из шелковой туники, в которой спала, подошла к зеркалу, наскоро провела несколько раз гребнем по волосам, сгребла волосы сзади обеими руками, уплотнила получившийся хвост, одной рукой подняла его вверх, и, взяв с полки под зеркалом пару длинных стальных булавок с золотыми головками, крест-накрест заколола. Сделав два шага назад, Тира посмотрела на свое отражение, подсвеченное сзади светильником – формы могли бы быть и подраматичнее, но снова сойти за мальчишку, если понадобится, может и не удасться, даже с подобранными кудрями. Тира открыла ларь, вытащила из него тонкую льняную тунику, расшитую красным и зеленым растительным узором, бросила обратно, вытащила другую, белую, с воротом, расшитым жемчугом….

– Мегалея, луна не ждет даже гегемона, – напомнил из-за двери Горо.

Тира нырнула в белую тунику, достала из другого ларя пару носков из тонкой козьей шерсти, натянула их на ноги, встала в красные сандалии, и затянула ремешки. Теперь ей нужно было найти столу, подходившую по цвету к сандалиям, и тоже с жемчугом на вороте…

– Мегалея, мы идем собирать дурман-траву этой ночью или следующей?

Тира наконец нашла правильную столу, надела ее, подпоясала кушачком из того же материала, допила молоко, и, хлебное кольцо с земляничным вареньем в зубах, распахнула дверь.

– Толмо, оставайся здесь, – сказал травник стражу. – Идем.

– Факел или лампа нам не нужны? – спросила Тира, проглотив очередной кусок хлеба.

– Нет. Твоим глазам нужно привыкнуть к темноте. Травы на свету теряют силу, – Горо вел Тиру за руку по темному проходу. – К тому же, луна только на ущерб пошла. Расскажи мне пока, какая польза от черной белены.

– Лист черной белены помогает от судорог. Если семена смешать с кислым крепким вином и выварить, на поверхность поднимется зеленая жидкость. Эту жидкость надо собрать, осторожно смешать с купоросным маслом, взболтать…

– Правильно. И как потом используются кристаллы?

– Если сделать слабый раствор и им промыть рану, помогает от боли. А раствор покрепче можно подмешать в вино, если надо кого отравить.

– Тоже правильно. Для незаметного отравления подходит?

– Нет. Действие очень заметно.

– А если кого, например, отравили беленой, как его спасти?

– Красной марганцевой солью и маковым соком.

Горо и Тира вышли из аулиона. Луна поднималась над холмами по краю долины. Лунная дорожка отблескивала на поверхности реки, лес загадочно шелестел. Если немного прищуриться, можно было представить, как к чертогу на скале во всей его былой роскоши приближается вверх по реке череда кикноптер – речных лодок с носовыми украшениями и обшивкой, сделанными по подобию лебединых голов с шеями и перьев. В первой кикноптере, обхватив тонкой рукой серебристую лебединую шею, стояла бы прекрасная басиллиса, вся в иссиня-черном, с золотой диадемой на бледном челе. В чертоге горели бы огни, яркие как день, и раздавалась бы музыка…

– Что это, вроде свет в развалинах? – сказал Горо. – Наверное, луна отражается в бассейне, отблески на стенах играют. Там еще сохранилось несколько занимательных мозаик, сейчас не разглядеть, но днем как-нибудь можно будет сходить. Слоны южан на осаде Ипсипургомагдола, корабли Алазона в заливе Мойридио…

В чертоге, пусть басиллису ждал бы сам Алазон, высокий, с серо-голубыми глазами и волнистыми темными волосами, готовый бросить к ее ногам только что завоеванную тиару багряной гегемонии. Хотя он практически наверняка никогда не бывал в долине новой реки Меларизо. Во времена до Кеймаэона, и река называлась по-другому, и у басиллис с выбором женихов было скорее всего несколько легче. Тира с печалью подумала о своем долге выйти замуж, чтобы продолжить династию. Количество возможных женихов, по словам наместника, сводилось всего к двум – сыну тирана Килии или племяннику тирана Притеники. И тот, и другой по происхождению были варварами, хотя тираны Килии последние несколько поколений ходили без меховых штанов, в приличных шелковых туниках, и в значительной степени избавились от отвратительных варварских привычек типа поедания студня из лосиных носов с чесноком или, того пуще, питья запузырившейся браги из ячменя с солодом. Хотя в наихудшем случае, если бы и оказалось, что жених пожирает тухлое акулье мясо и бараньи мошонки, непрерывно портит воздух, и храпит, как пьяная свинья, его можно было бы раз-два употребить для производства потомства, а затем отравить. Не беленой, конечно, а чем-нибудь менее очевидным. Например, соком устриц, собранных после красного прилива. Эта мысль сильно приободрила Тиру. Тем временем, она и Горо дошли до пересечения троп – прямо и направо – в лес, налево – к теплому бассейну в развалинах. Откуда-то слева раздавались музыкальные переливчатые звуки – видно, пение ночных птиц.

– Пойдем прямо. Белена должна быть сразу вдоль дороги, а дальше в лесу и дурман растет. Кстати, какую часть белены мы будем собирать?

– Молодые весенние листья?

– Это было совсем легко, а вот скажи… – Горо осекся и посмотрел в сторону чертога. Из оконных проемов блеснул и тотчас погас огонь, яркий, как день.

– Ты тоже видела? – спросил травник вполголоса.

– Что это? Я слышала, челядь говорила, что иногда ночью в развалинах можно увидеть, как пляшут привидения, – так же вполголоса ответила Тира.

– Та же челядь думает, что это развалины дворца гегемона, а не надзирателя за слоновьими погонщиками.

– Посмотрим?

– А стоит ли? Может, это разбойничий костер?

– Совсем непохоже. Смотри – снова блеснуло.

– Может, хуже что?

– Например?

– Например, ламии или стриксы[54]. Украли в деревне ребеночка и едят, – без большой веры в народные пугалки предположил травник.

– А что проблескивает так ярко? Почти как солнце. Это не может быть магический ритуал, враждебный Четырнадцати – тогда огонь был бы багровый или мертвенно-зеленый, – вспомнила Тира. – Может, и правда, тени предков вернулись ненадолго из путешествия за берега заката? Глянем?

– Только издали, осторожно, и если я скажу остановиться, остановимся? – Горо тоже разобрало любопытство.

Тира кивнула. Стараясь ступать неслышно, травник и наследница багряной гегемонии приблизились к чертогу. То, что они увидели, выглядывая из-за поваленной колонны, по-видимому было частью сложного магического или литургического обряда. Остатки одной из комнат были полностью расчищены от растений, земли, и мусора, открыв мозаичный пол. Его неярко, но почти без теней освещали несколько сотен светлячков, ровными рядами почему-то сидевших на прямоугольном подносе, прислоненном к лучше всего сохранившейся стене. Все убранное с пола оказалось загадочным образом перемещено в соседнюю комнату, в открытых ларях из чего-то полупрозрачного.

Участники обряда заполняли освобожденное таким образом пространство в таком количестве, что мозаику на полу трудно было разглядеть. Их вид напомнил Тире сказание о Лелапсе – замечательно умном молоссе[55], который никогда не упускал дичь, за которой охотился. За неимением лучшего имени, она решила назвать примерно два десятка изрядно перепачканных в земле зверей, толпившихся в свете подноса со светлячками, лелапсами.

Их длинные морды заканчивались подвижными темными носами, некоторые из них виляли пушистыми хвостами, уши у кого висели, у кого торчали, у кого почти полностью скрывались в длинной шерсти, но они проводили большую часть времени на задних лапах, пальцы их передних лап ловко хватали различные предметы, а некоторые звери были перепоясаны ремнями, с которых свисали то ли предметы вооружения, то ли хозяйственные принадлежности. Тира заметила и даже смогла опознать кое-какую утварь, лежавшую на носилках, положенных поперех дверного прохода – кисти, щетки, стилосы, все со следами почвы. Лелапсы определенно находились в очень возвышенном состоянии духа. Две или три пары возились, тыкались носами, и таскали друг друга за уши, как сильно переросшие щенки. Один зверь, белый с черными пятнами, сидел спиной к стене и, жмурясь от удовольствия, чем-то упитывался из мешочка, сделанного из блестящей материи, время от времени просыпая часть вкусности себе на толстенькое брюшко.

Внимание остальных лелапсов было сосредоточено на предмете их поклонения, стоявшем в середине помещения и, судя по виду, очень древнем, из покрытого пятнами металла и полуистлевшего дерева. Общей формой он напоминал прямоугольный стол с очень толстой столешницей, у которой один угол почему-то был срезан по красивой кривой с двойным изгибом.

Особенно крупный лелапс с туловищем в длинной сивой шерсти просунул лапу под крышку стола. Оказалось, что она поднималась на петлях, поставленных вдоль длинной несрезанной стороны прямоугольника. Зверь подпер крышку бронзовой спицей и отступил, сложив лапы в благоговении. Внутренняя сторона крышки была покрыта мозаикой, искусно набранной из дерева разных пород, янтаря, и нескольких металлов. По лучше сохранившимся частям, Тира догадалась, что мозаика изображала двух, а может быть, и трех брадиэфеков (последнее было видно по миндалевидным глазам и по форме ушей), хитросплетенных в эротическом объятии. В нижней части столешницы виднелись полоски проволоки на металлической раме, словно кто-то плашмя положил в стол бронзовую арфу, недосчитывавшуюся большей части струн. Сивый лелапс навис над проволокой, пытаясь что-то разглядеть внутри.

Еще несколько зверей пристроились за ним, комично пытаясь одновременно просунуть морды под крышку. Их движение открыло Тире вид на короткую сторону прямоугольника. Вдоль нее в два ряда шли пластинки из потемневшей и растрескавшейся от старости слоновой кости, словно поломанные зубы в челюстях какого-то давно вымершего животного. Над ними, наполовину скрытый разъеденными почвенными солями бронзовыми шестернями, виднелся бронзовый же диск, неравномерно покрытый маленькими выступами. Тиру поразило отсутствие некоторых кусков, например, верхней половины одной из ног, поддерживавших столешницу, которое загадочным образом никак не отражалось на устойчивости всего сооружения.

Лелапс с почти львиной по длине гривой и, видимо, белый в не полностью изгвазданном землей состоянии, возился с металлической коробочкой, стоявшей на треножнике. Белый зверь издал несколько мелодичных звуков, одновременно подхваченных еще тремя из собакоподобных существ. Тира догадалась, что звуки, услышанные ею с тропы, скорее всего тоже были или разговором лелапсов, или строфами из гимна, что они время от времени принимались петь, но тут же останавливались.

Остальные звери расступились, освобождая место между треножником и древним сооружением. Коробочка трижды пискнула, и вдруг из нее выпростался даже не луч, а плоский угол насыщенно-зеленого света, несколько раз скользнувший по древнему устройству вверх-вниз, как взмахи крыла исполинской бабочки-павлиноглазки. В воздухе запахло послегрозовой свежестью. Последовал еще один спорадический обмен мелодичными фразами. Каждый раз, когда это происходило, звук начинал один зверь, а за ним двое или больше вторили в совершенной гармонии. Случись где-нибудь недалеко стриксы или ламии, они наверняка разбежались, разлетелись, или расползлись бы от ужаса, неспособные противостоять магической энергии, насыщавшей воздух.

На треножник была поставлена другая коробочка, звери сбились в кучу вокруг древности, уставившись в ее сторону. Белый лелапс снова запел. Теперь его примеру последовали все остальные звери сразу, задрав морды к небу. Гармония переливчатого многоголосия устремилась ввысь, усложняясь и усиливаясь, пока белый зверь, и с ним все остальные, вмиг не смолкли. Торжественно звенящую тишину нарушил раскатистый пук толстого черно-белого лелапса. Несколько его соседей отодвинулись, морща носы и бросая неодобрительные взгляды на вонючку. Белый зверь с гривой заурчал, обнажив острые зубы, и поднял лапу, указывая в сторону треножника. Лелапсы уставились на коробочку и замерли. Сцену на миг осветила ослепительная, как от молнии, вспышка, отразившаяся в зеленых, желтых, и светло-карих глазах и озарившая мокрые носы, блестящие клыки, и полувысунутые розовые языки.

Когда глаза Тиры снова привыкли к неяркому освещению светлячков, носилки с кистями и стилосами были убраны с прохода, и череда зверей вносила в комнату лари с землей и растениями. Три зверя вспрыгнули на полуразрушенные стены, и каждый положил на верх своего участка стены темную полусферу. Еще один гармонический звуковой перелив, и сферы осветили пространство между ними тысячами лучей. Каким-то образом, пересечения этих лучей в воздухе создали светящиеся очертания кустов, кусков кладки, и различных форм на мозаичном полу и на расстоянии от него. Тира наконец смогла рассмотреть, что изображала эта мозаика – вереницу слонов, с грузами шедших к конической башне, рядом с которой стояла одинокая решетчатая опора. Девять зверей встали вокруг стола-арфы-механизма и бережно разъяли его на части. Трое сразу же положили их на места на полу, намеченные лучами сфер, а шестеро остались ждать, пока их сотоварищи рассыпали по полу землю из ларей. Когда уровень земли сравнивался со светописным образом в воздухе, один из зверей поворачивал часть устройства, пока она не совпадала со светописью, и выпускал ее из лап. Наконец, вся земля была высыпана, кусты расставлены, лари и поднос со светлячками схвачены в лапы, и лелапсы снова столпились перед треножником с металлической коробочкой наверху. Сверкнула еще одна вспышка, затем развалины погрузились во тьму.

На чертог теперь падал только свет звезд и ущербной луны, вышедшей из-за облака. Тира и Горо сидели за колонной в восхищенном безмолвии.

– Это был знак от Четырнадцати, чтобы нас укрепить, а может быть, и наставить, – наконец сказал Горо.

– Укрепить нам что и наставить это куда?

– Наверное, не будет вреда, чтоб тебе уже рассказать. Во времена наибольшего величия багряной династии, тайное знание, дававшее силу гегемону, было отдано на сохранение схоластам. Часть этого знания сохранилась, и будет передана тебе и твоему будущему мужу.

– А почему просто не мне? Я же наследница.

– Гегемона-женщины никогда не было. Обычай, пять тысяч лет. Правильный или нет, не мне, ботанику, судить, хотя я-то тебе как раз все рассказываю. Большая часть тайн была потеряна. Но мне кажется, что нам была явлена часть такой потерянной тайны. В чертоге, видно, был меморион одной из забытых мистерий. Нами забытых – кинокефалы до сих пор помнят и совершают паломничество на поклонение.

– Кто-кто помнит? – удивилась Тира. Она встала из-за колонны и сделала несколько шагов в направлении комнаты, где произошел обряд с мелодичными возгласами и вспышками света.

– Кинокефалы. Они описаны в свитке, названном «Диника,[56]» где рассказывается о жизни на востоке до Кеймаэона. Морды и хвосты у них, как у собак, они живут в недоступных горах, любят охотиться, собирают и сушат сладкие фрукты деревьев. Еще они собирают прозрачный камень, называемый электрон, на который выменивают мечи и копья. Они очень справедливы, а их теология сродни орфической. Они превыше всего ценят гармонию, верят в метампсихоз и его посредством передают память о древних мистериях.

– Электрон, его разве привозят не с севера? Море, по берегам которого живут варвары, даже названо в его честь, – сказала Тира, трогая рукой верх стены, где недавно стояла сфера, испускавшая лучи.

Ее внимание привлекло что-то небольшое, лежавшее под стеной, поблескивая в свете луны.

– Варвары очень ценят этот камень, наверное, поэтому. В «Динике» написано, что источником электрона владеют кинокефалы.

– Так ты думаешь, что мы видели, как кинокефалы поклоняются забытой мистерии? – задав вопрос, Тира наклонилась и подняла смятый кулек из странного материала.

По-видимому, из него чем-то и лакомился один из зверей. Горо, вставший рядом, с благоговением посмотрел на находку.

– Именно. Они пережили Кеймаэон, но только сейчас вернулись к мемориону совершить магический обряд. И я думаю, что неспроста. Это уже второй знак, что ты принесешь нашей династии возрождение.

– А первый был какой?

– Первый был, когда ты нашла в ларе с багряными одеждами крысу с крысятами. Но тот знак был явлен экзотерически, при всех, а этот – эзотерически, только тебе.

– Ты же тоже видел!

– Мне все было показано наверняка исключительно затем, чтоб было кому тебе расказать про кинокефалов.

Тира задумалась. Праведные собакоголовцы востока из рассказа Горо действительно напоминали зверей в развалинах. Она высыпала на ладонь остатки вкусности из кулька – чернослив, пару изюмин, и неизвестный сушеный фрукт. Она показала его Горо и спросила:

– Ты знаешь, что это?

– Нет, – Горо покачал головой. – Но в свитке было написано, что кинокефалы особенно ценят сладкие плоды дерева, называемого «сиптакора.»

– Похоже, что их мы и видели, – согласилась наконец Тира, хотя «лелапсы» по-прежнему казались ей более подходящим именем для зверей-мистиков, чем «кинокефалы.» – Если так, про второй эзотерический знак никому рассказывать нельзя.

Горо кивнул, и добавил:

– Почти жаль. Хотел бы я услышать, что сказал бы диэксагог – ходили мы за дурман-травой, вернулись без дурман-травы, все смурные, зато с рассказом о тако-о-ом видении… – Горо рассмеялся.

Тира улыбнулась и ответила:

– Можно подумать, мы раньше сто раз не слышали: «Позор и горе нам?»

Глава 18

В предвесеннем солнце, вода капала с сосулек по обе стороны от окна на втором ярусе белокаменного покоя. Само окно не было затянуто рыбьим пузырем или заложено выскобленными до полупрозрачности роговыми пластинками. Свет проходил вовнутрь через кусочки настоящего стекла, вставленные в свинцовую рамку на двух петлях. Рамка была открыта. Внутри покоя, маленькая девочка возилась с куском слонового сала на нитке, пытаясь перекинуть его через верх рамки. С четвертой или пятой попытки ей это удалось. Девочка закрыла рамку изнутри, и сало повисло на нитке с наружной стороны стекла.

Кладка покоя была закопчена. Талая вода, стекавшая с крыши, промывала в копоти следы, похожие на следы слез. По другую сторону улицы от покоя стояло выгоревшее изнутри дотла хранилище свитков. Сквозь то место, где была дверь, глядели на разорение внутри Горм и старец Былята. Рядом, прислонившись спиной к полуразвалившейся от жара стене хранилища, сидел на корточках Кривой, пальцем пытаясь выковырять мозг из оленьей кости. Хан внимательно наблюдал за ним.

– Рукописи горят, псица, ох как горят, – сетовал Былята.

Он по крайней мере выглядел как положено жрецу Яросвета – обереги, белая свита до земли, длинная седая борода. Горм попытался вспомнить тяжеловесные слова стихотворения, которое когда-то рассказывала мать…

Огромный рост, хотя рукою

Железной времени согбен,

И тело все, и каждый член,

Исполненные дивной силы,

Свидетели, что старец сей

И на самом краю могилы

Не много по руке своей

Найдет и копий и мечей.[57]

В стихах, впрочем, нимало не упоминалось собачье-потерянное выражение на суровом длинном лице.

– Точно не случаем хранилище сгорело?

– Каким же случаем. Соседи, кто жив остался, все видели. Пришел нуит в черном, с вороном, с ним четверо притеснителей с факелами приконуряли, бревнами двери затворили, в окна факелы метнули, и пугалами стояли, пока все не сгорело.

– А зачем двери-то затворяли? – не понял Горм.

– Думали, я внутри? А может, боялись, что свитки, как олени, разбегутся?

– А ты-то где был?

– Зване Починковне, Свентаниной вестнице, на подмог побежал. Свентанин чертог от Яросветова как раз по другую сторону от Сварогова капища. Все зря, псица, ноги уж не те, отбегался, всех ее питомок нуиты свели. А обратно прибег, только и увидел, как остатнюю мудрость нашу ветер искрами уносит.

– Альдейгья искони славится медом, мехами, и красивыми женщинами, – заметил Горм. – Вон, например.

Статная купчиха в шубе с воротником и опушкой из харзы шарахнулась от Хана с Кривым, вступила в лужу, потеряла равновесие, и упала бы, не подхвати ее под руки чернавка в шерстяной вотоле[58] поверх свиты и с холщовой сумкой через плечо. Тут хозяйка и служанка увидели Горма и Быляту. Две пары ярко-синих глаз вперились в старца и молодого воина.

– Былята свет Прилукович, что еще за напасть Чернобог на нас послал? – скорее возмущенно, чем испуганно, спросила купчиха.

– Курумов челядин да его же щенок, – жрец указал на Горма.

– Да не в обиду, – Горм поклонился.

– Как, как величать тебя, звероватой челяди хозяин? – немного менее недовольно продолжила купчиха, выбравшись из лужи.

– Курум я, а тебя как величать? Прости, что Кривой тебя с шагу сбил.

– Величай Поладой. Будет время, заходи рассказать, где такое пугалище с таким псищем нашел, да меда испить, – купчиха подошла к двери покоя и четыре раза стукнула. После недолгой задержки, дверь со скрипом полуоткрылась, и Полада проскользнула внутрь. Чернавка грязно подмигнула Горму и проследовала за ней.

– Так что всех красавиц не свезли, – заметил «Курум.»

– Этих двух блудниц светописанных кто б угнал, я б долго не горевал. Угонщик, вот тот бы скоро закручинился. Да ведь нет, нуитов, тех потаскунья в мехах медом не корми, а всегда только дай Свентанину дщерь невинную в увоз. Вот помню, лет тридцать тому было дело. Приходили из доней с ватагой Хер да Кнут…

Горм чуть не поперхнулся. Чтобы не выдать волнения, он принялся разглядывать двух синиц, прилетевших клевать сало, висевшее на нитке перед окном на верхнем ярусе Поладиного покоя. Изнутри, прижав нос к стеклу, на возню кругленьких птичек с маленькими клювиками и цепкими лапками завороженно смотрела девочка. Горм вспомнил Асу и Хельги за подобным же занятием, улыбнулся, и уже спокойнее продолжал слушать.

– Вроде, псица, торговать пришли. Шкуры ушкуевы привезли, кость моржовую, на куниц да соболей меняли… А как ушли, Звана без лучшей ученицы оказалась – дони дряннущие свезли…

Извлечение мозга из оленьей кости шло у Кривого туго – то ли кость была слишком тонкой, то ли палец слишком толстым. Кривой взял кость в зубы и осторожно сжал челюсти. Под давлением, мозг вылетел из кости – в предусмотрительно разинутую собачью пасть. Кривой неодобрительно посмотрел на Хана, порылся под собой, торжествующе вытащил еще одну берцовую кость с изрядным количеством мяса, и принялся шумно грызть. Хан горестно опустил морду на передние лапы.

– А еще что помнишь про тех доней? Кнут да..?

– Хер… Наверняка все записано было, – Былята удрученно развел руками. – Спроси Звану, может, она что скажет. А зачем тебе?

– Праздное любопытство, уж больно имена нелепые. А к Зване надо мне наведаться. Я ведь в Альдейгью со знахарем пришел, с Круто, он тебе грамоту вез, про травы всякие, что в лесах нашел и на себе испытал – от каких запор, от каких понос…

– И куда ж я ее дену?

– Видно, придется хранилище отстраивать.

– Мы отстроим, а они опять сожгут? – рассудил было старец, но вдруг распрямил плечи и воинственно встопорщил бороду. – А вот и нет! Всех дев им не свезть, ни всех грамот не сжечь! Иди в Свентанин чертог за знахаревой грамотой!

– Девочка плохая охотница, – изрек Кривой. – Ни одной птицы не поймала. Ей надо было сало съесть. Кривой бы его съел.

– Сало скорее всего от слона, что утонул в озере. Дня два назад его ветром к берегу у земляного города прибило, посадские уже треть на куски разобрали, – объяснил Былята.

– Надо Кнуру сказать, он ранним летом хотел съесть слона, – вспомнил Горм.

– От тухлой слонятины можно так, псица, окочуриться, что перед смертью о ней неделю просить будешь, – старец нахмурился. – Зерно есть пока, нуиты те склады даже не тронули. Вот олово да серебро китежские – те подчистую свезли.

– Ну, будь здоров, Былята Прилукович, скоро с грамотой вернусь. Кривой, пошли.

Тролль встал во всю косую сажень с лишком своего роста, потянулся, подобрал мешок с костями и потрохами (Горм надеялся, что они принадлежали только животным), и побрел за Гормом в направлении Сварожьего капища. Размашистая иноходь Хана уже разбрызгивала талую воду из луж впереди. Местами из снега вытаивали следы набега – сорванное с кого-то очелье, сломанный меч, мертвый воин со вцепившимся ему в горло мертвым псом с выпущенными кишками… Вслед за Ханом, Кривой обследовал кишки, также признал их недостойными внимания, и побрел дальше, перебирая поршнями, каждый размером с небольшую лодку.

Знаменитое чудо Сварогово о змие больше не существовало. После того, как золото было содрано с идолов бога и его скакуна и вместе с золотой молнией и молотом, разившими змея из черной бронзы, свезены на корабли, Йормунрековы дружинники переставили оставшиеся части местами. Посреди оскверненного капища осталось стоять непотребное чудище с задницей вместо головы верхом на змее, топтавшее поверженного коня, перемазанного калом. Горожане много говорили и об осквернении, и о последовавшем за ним гневе с небес – не просмердив и дня после ухода Йормунрека, чудище загорелось огнем, который не могли потушить ни дождь, ни снег, и было полностью им поглощено.

У слабо дымившихся развалин капища стояло несколько плотников в сукне и овчине с топорами и кузнецов в кожаных свитах, но без молотов. Единственный, у кого за кожаный ремень, перепоясывавший кольчужную рубаху, был заткнут молоток, был Кнур. В руках он держал здоровый, в добрых полсажени, кусок резного, раскрашенного и местами обгоревшего дерева. Рогатая морда с высунутым языком не оставляла сомнений в том, что это было все, что осталось от знаменитой козы с часов на Стрелочной башне. Кузнецы и плотники внимательно слушали, судя по всему, кузнечного цехового старшину, примерно одинакового в высоту, глубину, и ширину, хотя ростом все-таки поменьше Кривого. Еще одной примечательной особенностью этого кузнеца была правая нога, вернее, то, что от колена вниз, вместо ноги была хитровыделанная штука из кожи и стали. Не повышая голоса, старшина говорил так, что его было прекрасно слышно шагов за сто:

– Лучше будет, если все чудо из чугуна отлить. Можно пустолитое сделать, как из бронзы.

– Так опалубку спалим! – перебил его один из плотников, в полушубке поверх затрапезной серой свиты.

– С бронзой твоя опалубка не сгорит? – старшина смерил плотника взглядом. – Гунберн, покажи, что за камень ты из Ервик-города привез!

Один из менее внушительных представителей кузнечного дела пустил по рукам кусок руды с блестящим синим включением, приговаривая:

– Если это в шихту добавить, чугун плавится легче бронзы.

– Так это ж синяя земля! Поприщ[59] сто на юг и в горы, у нас ее полно, – осенило еще одного кузнеца.

– А как чугун-то золотом крыть будешь? – не унимался плотник.

– А в бане под током, чтоб снова воры не содрали.

– Под че-е-ем?

– Ну ты темный… Просто как плотник какой-то! – укоризненно процедил тот же, кто опознал синюю землю.

– А вот кто образец ваять будет? – спросил еще один кузнец. – Ты, Святогор Вепревич?

– Всемила, у нее глаз лучше, – предложил старшина, указывая на одного из цеховиков, который, по внимательном рассмотрении и к приятному удивлению Горма, подошедшего к кузнецам и плотникам почти вплотную, оказался кузни́цей? Кузнечихой? Так или иначе, высокой сероглазой девой.

Кнур помахал Горму и Кривому козой. Пара ремесленников помоложе почтительно расступилась перед Ханом, подбежавшим понюхать Кнура. Горм показал на себя, потом на трехпрясельный чертог Свентаны, видневшийся чуть поодаль. Кнур кивнул.

– И с какой такой кручины мы по девкиному образцу работать будем? – снова возбухнул плотник в полушубке.

Святогор развел ручищами:

– А почему нет?

– Так девка ж! – не унимался плотник, темный, как плотник.

– По разумению, это бы только дев исключило, буде б образцы удами ваялись? – предположил старшина.

– Может статься, так Чурилова-то работа и вершится? – ввернула дева.

– Второпяхом удом ваяше, недоваях, елмаже стояк утратих, и тому сокрушився зело, – не совсем понятно, но с большим чувством изрек молоденький плотник, снова уступая дорогу Хану.

– Да нет, это его рукоделие такое, у Чурилы-дурилы руки только под уд и подлажены! – не сдержался и поддел еще кто-то.

Над площадью раздался могучий регот знатоков ремесел. Горм продолжил свой путь. Подворье жриц Свентаны было обнесено невысокой стеной, но один из резных воротных столбов был выворочен. Уцелевшая створка ворот одиноко висела на втором столбе. На ступенях у входа в терем сидели, беседуя, молодуха с младенцем на руках, и старуха с перевязанной рукой. Трое детей постарше стояли у стены терема, разглядывая искусно высеченное в камне и раскрашенное изображение божественной невесты, спускающейся на увенчанную ледником высочайшую гору земного круга с неба. Внизу ее мирно ждали белый орел с белой голубкой, ушкуй с бельком (как же, наверное, замаялся бедный тюлененок на своих маленьких ластах ползти в гору), и белый северный волк с белым же (кто бы мог подумать) северным зайцем. Горм не к месту вспомнил глупый стишок, который Рагнхильд рассказывала Хельги и Асе:

«Нашего зайца

Все звери пугаются.

Прошлой зимою, в лютый мороз

Серый зайчище барана унес.[60]»

Белый заяц и белый волк, судя по всему, были существенно духовно богаче своих обыденно серых собратьев, и не пытались друг друга сожрать. На диво красивая, подробная, и, скорее всего, насыщенная тайным смыслом каменная резьба была, увы, испохаблена свежими руническими надписями с предположениями о том, кто, как, и куда употребил божественную невесту. Горм увидел, что одно из чад у стены ведет пальчиком вдоль ряда особенно поносных рун, пытаясь их разобрать, и устыдился.

Окованная железом дверь терема раскрылась наружу. Вышедшая на ступени жрица помогла старухе встать и уже было повела ее в терем, как вдруг увидела Хана и в удивлении остановилась. Взгляд ее упал на белого волка на стене, потом снова на огромного белого (правда, с довольно грязными лапами) пса на дворе, подошедшего к детям. Двое детишек постарше, обрадованные новому развлечению, принялись его гладить, а самое маленькое дитя встало на цыпочки и обняло животное за шею. Внушающего уважение вида жрица (Горм прикинул, что она должна была быть лет на пятнадцать, если не больше, старше Рагнхильд, но при этом отнюдь не старуха) наконец спросила:

– Что и откуда за зверь?

– Хан, песик мой. Я его прошлым летом нашел. – почтительно ответил Горм.

– Где нашел?

– Отсюда рёст триста-четыреста, по Аанмо вверх, на юг, да на запад, у края ледника.

– У гор? А что он там делал?

– Ждал, – Горму было не в охоту вдаваться в объяснения, как и кого именно.

Жрица снова посмотрела на резьбу, под которой дети возились с псом. Тот полуоткрыл рот, слегка высунув язык в собачьей улыбке.

– А ну пойдем, надо Зване все рассказать.

– Я к ней и шел, да еще к Круто, знахарю.

– Круто? Так ты Курум из-за Старграда, что сироту от нуитов спас?

– Круто и сам к тому делу руку готов был приложить, но Эцура я от грабежа отвадил, правда. Поздно вот, Барсука-корчмаря он убил.

– Свентана заступи, это что за лешачище? – женщина увидела, как во двор вошел Кривой. Его голова была вровень с верхушкой воротного столба.

– Его Кривым зовут, – Горм вспомнил, как Былята с легкостью объяснил тролля Поладе, и закончил, – Челядин мой.

В Хроарскильде или Старгарде такое, может быть, и не прошло бы, но в Гардаре, стоило даже сорокапудового тролля определить кому-нибудь в холопы, и он словно растворялся в воздухе. Занятно было бы проверить, что сталось бы с тем же троллем, возведенным в состояние, например, ярла, но Горм благоразумно решил оставить проведение этого опыта на потом.

– А. Челядь пусть во дворе ждет, а тебя с псом Звана Починковна увидеть должна.

– Кривой может здесь меня подождать? – спросил Горм. – Кривой не будет есть маленьких детей?

– Кривой не будет есть то, Кривой не будет есть это… – посетовал словесно низведенный и таким образом растворившийся в воздухе тролль. – Горм скоро вернется, Кривой не будет есть маленьких детей. Горм будет возиться так долго, что дети успеют подрасти, Кривой их съест, и с Гормом даже не поделится.

Горм пожал плечами, взял Хана за ошейник, и пошел вслед за старухой и жрицей. В первой палате от входа, на скамьях сидели еще несколько больных. В свете раскрытого окна, на расстеленном на полу одеяле лежал лысый старикашка, голый, если не считать не первой свежести волосенных гачей. Старикашка скулил от боли, держась левой рукой за предплечье правой. Одно его плечо было странно скривлено. Лицом к нему, на голом полу сидел Круто. С его правой ноги был снят сапог.

– Терпи, отче, – Круто взял старика обеими руками за правую кисть, уперся босой ногой ему подмышку, и потянул. Старик только успел раскрыть рот, готовясь закричать, как раздался щелчок. Лысый сел, пощупал себе плечо, теперь не являвшее заметного перекоса, и пошевелил правой рукой. Его рот снова раскрылся, на этот раз в щербатой улыбке:

– Ай да окудник, чудотворец!

– Плотник, со стропил на Воротной башне упал, плечо вывихнул, – объяснила жрица. Пошли.

– Погоди, матушка. Круто, ты, я вижу, при деле.

Знахарь улыбнулся:

– Ономо, болящих призреваю.

– Грамота у тебя далеко? Я ее взялся Быляте снести. Он будет новые свитки в хранилище собирать.

– Любо! – Круто улыбнулся еще шире, встал, и, взяв с лавки длинную кожаную суму, протянул ее Горму. – Вари суму!

– Что-о?

– Похоже, он тебе говорит, чтоб ты грамоту берег, – предположила жрица. – Так?

– Сице рцу, – с некоторым недоумением подтвердил знахарь, почесывая Хана за ухом. Пес задрыгал задней лапой.

Горм еле сдержался, чтобы не засмеяться. Он спросил:

– Как величать мне тебя, матушка?

– Кукарней Пакоблудовной. А уне матушкой и зови. Сейчас к Зване пойдем, – женщина посадила старушку на скамью и, обернувшись к Круто, продолжила, – Тоже вывих. Палец.

– Будь по-твоему, матушка, – ответил сын ярла, снова еле сдержав смех. – Пошли.

Они прошли еще через один покой, где на крытых льном и шерстью одрах лежало больше дюжины тяжело раненых или больных. В воздухе стоял удушливый запах – как на задворках лавки мясника. Женщина сильно моложе «матушки» смазывала каким-то жиром лицо воина, лежавшего в беспамятстве – во всяком случае, то, что она смазывала, находилось там, где обычно положено было быть лицу. Саму молодую служительницу Свентаны, видимо, не угнали в рабство только потому, что с одним ее глазом, прикрытым красиво расшитой бебряновой повязкой, что-то было сильно не путем. Кукарня (мало того, что отец бедной жрицы, не иначе, блудил направо и налево, он еще над ней прямо-таки по-изуверски простебался с именем) постучала в дверь третьего покоя. Несколько неясных звуков раздалось из-за толстых дубовых досок, потом прозвучал голос:

– Входи.

Окна покоя выходили на север, к площади перед Свароговым капищем. У одного из окон стоял стол, заваленный кусками бересты с письменами, и парой раскрытых книг со страницами из веленя или чего-то вроде. Помимо предметов учености, на столе лежало почти шарообразное от пушистости животное, светло-серое, с полосатыми хвостом и лапами, широко и низко посаженными на пятнистой большой голове скругленными ушами, и желтыми глазами с по-собачьи круглыми зрачками. Увидев Хана, животное хрипло заурчало и встопорщило шерсть, от чего его видимый размер удвоился. Хан, впрочем, не повелся на подначку – его внимание больше привлекло чем-то примечательное место на полу, которое он принялся сосредоточенно нюхать.

– Звана свет Починковна, я Курума привела, а с ним белый волк – говорит, на краю Мегорского ледника чего-то ждал, – жрицу аж распирало. – Может, знамение это, что время пришло Свентане воплотиться?

– Матушка, Свентана воплотится, да не во плоти сойдет, уж сколько раз мы про это говорили. Когда все души, как одна, возжаждут света и отвратятся от тьмы, то и будет ее воплощение, – раздался глубокий и очень красивый голос, не слишком соответствовавший внешности его владелицы.

Говорившая была невелика ростом, уютно упитанна, совершенно седа, и выглядела довольно повседневно: она вполне могла бы сойти за какую-нибудь родственницу мельничихи Унн, приодетую во все дорогое к празднику. Сила чувствовалась только в испытующе-пронзительном взгляде небольшой женщины. Это, похоже, заметил и Хан. Закончив обнюхивать пол, пес подошел к Зване и встал перед ней, опустив хвост и голову.

– Доподлинный такой волк, вислоухий, кудлатый, кареглазый, – вестница Свентаны потрепала псу загривок, – Садись.

Хан с неожиданной кротостью сел.

– Так кого он ждал?

– Хозяина, – Горм опять решил избежать слишком подробного рассказа. – Только хозяин его давно мертвый был.

– Да, чего-чего, а мертвых тел непогребенных у нас последнее время просто таскать – не перетаскать. Садись и ты, новик, в ногах правды нет, – вестница указала на лавку, и сама села напротив стола в дубовое креслице, на скарлатную подушку, разглядывая Горма и словно пытаясь что-то вспомнить. – Да, матушка, как Ртищ? Что-то я его криков боле не слышу…

– Я Огневеде велела ему макового молочка дать.

Звана покачала головой и, обратясь к Горму, объяснила:

– Лихо ему досталось. Он на Стрелочной башне в дозоре стоял, когда Ерманарек на нее ладьи с навьим огнем пустил. Из огня его вытащили, в ожогах, с перебитыми ногами. Ртищ один из Томиловой стражи живой и остался, да и то скорей на беду. Матушка, чем ты ему ожоги мажешь?

– Китовым салом топленым.

– Попробуй к салу малую толику полынного масла добавить. Тогда, может, меньшей мерой макового молочка обойдемся.

– Так и так беда, – сказала жрица и пошла в направлении второго покоя, приговаривая, – От ожогов не счавреет, так от мака, а мак его через Калинов мост не сволочет, так полынь в навь отправит…

Нелюбимая дочь Пакоблуда закрыла дверь за собой. Горм сел на лавку, Хан плюхнулся у его ног. Чтобы отвлечься от волнения, сын ярла попытался понять, чем отличалось место на полу, первоначально привлекшее внимание Хана. Там, между ясеневыми половицами, количество пыли в швах сильно менялось, очерчивая что-то изрядно похожее на почти успешно спрятанную крышку лаза. Что-то или кого-то в лазу пес по-видимому и унюхал.

– Так как тебя по отцу, Курум?

– Крепковязович.

– Давно я не слышала имени Хёрдакнута, да еще так забавно переведенного, – Звана перешла на танский. – Зовут-то тебя как? Крум?

Горм чуть не подпрыгнул. Видя его замешательство, вестница продолжала:

– Ты, да твой отец лет тридцать с небольшим назад – даже походка, и то одна. А с именем, и последнее сомнение ушло. Только песик у него был сильно поменьше – поморянский. Как зовут-то тебя? Угадала?

– Горм, – наконец смог выдавить выявленный сын ярла.

– Да, под таким змеиным именем в Альдейгью сейчас лучше не соваться, особенно после того, как Йормунрековы ватажники поизгалялись над Свароговым истуканом. Откуда только себе Йормунрек набрал дружину – пакостник на пакостнике, висельник на висельнике. Кстати, о висельниках, попался бы только мне этот его дроттар с вороном…

– Он, мне говорили, гиблый чародей, мертвый бог ему силу дает, – начал Горм.

– Темны с ним дела, правда, – перейдя на венедский, Звана положила руки на ручки креслица и вперилась в Горма. – А с богом его, и того темнее. Наша явь не может вместить богов. Явь, она как эта берестяная грамота, а боги, они как эта чернильница или вон как котко. Ты можешь на бересте написать, «котко,» или можешь видимость его нацарапать, но это будет только след от его сущности. Сказано тем, кто был мудрее меня,

В гибком зеркале природы

Звёзды – невод, рыбы – мы,

Боги – призраки у тьмы.[61]

Как береста не вместит кота, так явь не вместит бога, только следы от его сущности – у смертных в головах. Я понятно говорю?

– Береста не вместит кота, – повторил Горм, про себя подумав: «Только если из нее лукошко не сделать.»

– Именно! – обрадовалась вестница. – Тот, кто мудрее, сказал: «Нельзя впихнуть невпихуемое.»

«Ну и удина, видно, был у того, кто мудрее,» – решил Горм, вслух попытавшись слегка приземлить беседу:

– Кстати, видел я и раньше котов, да этот на них непохож…

– Это кот, да не тот. Его мне котенком с дальнего востока привезли, из-под Белухи-горы. Они злые, хитрые, приручаются тяжко. Туземцы думают, что это не звери, а полубоги, что священную Белуху-гору охраняют, и молятся им так: «Няяяяя…»

«Полубог» на столе одобрительно приоткрыл желтые глаза, лизнул заднюю лапу, и принялся чесать ей за ухом.

– Дикари, конечно, но кто знает, может и спрятана в их сказке, как в многих, толика правды – боги, они бывают разные. Некоторые правят явями несказанно красивее, чем наша, а некоторые – изгнаны в навь. Сдается мне, что Йормунреков бог – один из тех, и он через земной круг, нашу явь, хочет дыру пробить, чтоб через нее из нави до горних явей добраться. А тех явей много, одна другой краше. У них есть венедские имена, есть и танские, – чуть подумав, вестница продолжила на танском. – Над кругом земным – Идаволль, где Хёд и Бальдер вместе гуляют по зеленым лугам на месте развалин Асгарда, а Моди, Магни, Вали, и их жены вместе сидят за пиршественным столом и вспоминают былые времена. Над этой явью – Нидафьолль, с чертогами из красного золота. Самый прекрасный из них – Синдри, на Горах Ущербной Луны. Там некоторое время был Кром, пока не перебрался в Гимле, самое красивое место. Поодаль от Гимле – Альвхейм, а вверх – яви Яросвета и Свентаны. Так-то вот. А Один, если от него вообще хоть что-то осталось, внизу в Хель ковыряется и козни строит.

– А то, что дроттар рассказывал, как Один из мертвых воскрес и всех остальных богов уже поубивал?

– Врет. Точно врет. Что Один после Рагнарека мог оказаться не убитым, а изгнанным – такое может быть. С Локи отношения он испортил, за Бальдером недоглядел, Рагнарёк – его вина. Есть дерево, что проходит через все миры, может, его с ветви на ветвь этого дерева вниз по веревке в наказание и спустили. Что он может зло на Вали, сына своего, затаить – тоже правда. Вали должен был убить Хёда. Но Бальдер вернулся из страны Хель, простил Хёда, а за ним его простил и Вали. А Один… он и до Рагнарека был богом суровым да злопамятным. Его даже прозывали «предателем воинов.» Но чтоб убить Вали или Магни, ему сначала надо до них добраться, через дыру в земном круге. Опять-таки, явить себя и сам сделать эту дыру он не может, а поэтому все дыры делаются только в мозгах у тех, кто ему служит.

– А что будет, когда он сделает эту дыру?

– Лихо будет. Из дыры навь прихлынет и все поглотит. И сейчас уже из земного круга кровь и страдания просачиваются в нижние круги, и там ими кто только не кормится. Вот все они через дыру и поналезут. Думаешь, зачем Йормунреков дроттар всех вешать велит? Чудищ в нави питает, а они ему в обмен в дырку в мозгах тайное знание кладут. Чародейской силы-то у него нет, чародейство – это, если взглянуть на вещи мудро и беспристрастно, сказки, вот, хоть для Кукарни-матушки. Много таких, как она – сложности и таинств постичь не может, потому сказкам верит, да то и неважно, душа у нее добрая. Трудно доброй да простой душе без сказок. А если без них, то вся сила в нашем круге – в знании[62]. Знание, его кто где ищет. Свароговы жрецы – в горне кузнечном, Яросветовы – в травах лесных да в небе, мы, Свентанины вестницы, свет из горних явей прозреть тщимся… Вот дроттар с вороном, тот, может сдаться, темное вежество из нави тянет.

– Про молнию из-под воды?

– Как знать, может, и про это, – Звана ненадолго замолчала, о чем-то думая. Пользуясь возможностью, Горм снова попытался повернуть разговор в нужное ему русло:

– Звана свет Починковна, так ты отца моего знаешь?

– Еще б мне его не знать, лучшей моей ученице незнамо что на уши навешал и с ней сбежал! А что ж, они тебе ничего не рассказывали?

– Мама моя умерла. А отца я пробовал расспросить, он молчит.

– То-то я слышала, Хёрдакнут вторую жену взял. А от чего умерла?

– Она должна была родить мне сестричку. Сама не выжила, и сестричка умерла.

– Худо-то как… – Звана встала, отодвинула с края стола несколько грамот, достала из ящика глиняную бутыль и две серебряных чары. Откупорив бутыль, она наполнила чары, поставила бутыль на стол, протянула одну чару Горму, другую взяла сама и, не садясь в кресло, опорожнила. Горм пригубил напиток – это был мед, крепко настоянный на смеси каких-то трав. В его вкусе смешались сладость, терпкость, и горечь. Вестница плеснула себе еще меда, закупорила бутыль, и снова уселась в кресло, с чарой в руке.

– Знаю я, почему отец твой молчит. Слушай, что расскажу. Кто богам служит, не может просто так служение ни начать, ни бросить. Если скажет кто: «Буду балием Яросветовым, буду правду искать, раненых лечить, сиротам помогать,» – четыре года должно пройти в учебе и раздумье, прежде чем путь определится. Кто-то может слаб оказаться, да передумает. А если четыре года прошло, стала, например, дева жрицей, да вдруг решит: «Довольно, побыла я жрицею Свентаны, хочу за Сотко-купца замуж,» – сразу уйти нельзя – сперва десять лет Свентане как жрица дослужи. Или, если твоему нареченному невтерпеж, а какому ж втерпеж, он может с тобой вместе при чертоге радеть – тогда, если тебе, скажем, четыре года осталось, вдвоем в два управитесь. Вот пришел Хёрдакнут в Альдейгью, а с ним Виги грамотник. Хёрдакнут нарвальим бивнем торговал, с Векшем посадником встречался, меды пил, – Звана отхлебнула из чары. – посадник ему с Виги все уши прожужжал, как его племянница да во Свентанином чертоге то хромых на ноги ставит, то с шелудивых коросту снимает.

«Кнур-то почти угадал,» – с радостным удивлением сообразил Горм. – «Не дочка посадника, а племянница!»

Звана снова приложилась к чаре и продолжила:

– Двух лет она жрицей не пробыла, а я уж верила, что новую вестницу нашла. Но тут наведался к нам Виги, и отец твой будущий за ним – мол, покажи, чем обморожение лечите. Потом опять пришли, мазь от лишая делать учиться. Из отца твоего, кстати, знахарь бы вышел.

– Он коней и собак разводит, сам их лечит, меня тоже кое-чему натаскал, – обрадованно вставил Горм.

– Вместе Векшева слона от простуды выходили, и скоро говорит моя ученица: «Люб он мне, хочу с ним на дони.» Я в грусть, конечно, но говорю: «Будьте вместе четыре года при чертоге, свадьбу сыграем, поезжайте на дони, а то оставайтесь – ладо твой звериное слово знает, а зверям бессловесным добрый знахарь нужнее, чем карлам на донях ярл.» Вроде к такому концу дело и шло, да только одним утром без пира прощального сели дони на ладью – поминай как звали. А следующим утром, ученица моя на лосе в лес отправилась – за травами будто. День ее нет, два нет, мы уж думаем, все, медведь пещерный задрал, или дятлы насмерть задолбали. Еще через два дня обоз с рыбой в Альдейгью пришел, а при нем – ее лось, а в суме переметной грамота: «Звана-вестница, я с Хёрдакнутом в Роскильду ухожу, не серчай.»

– Так Хёрдакнут ее не увозом увез? – задав вопрос, Горм отхлебнул было из чары и поперхнулся.

– Каким увозом, сама сбежала! – Звана отставила чару на стол, встала, подошла к скамье, и отвесила Горму добрую затрещину по спине. – Прошло? И что тебе так важно, кто за кем сбежал?

– Если б он ее из набега свез, как рабыню…

– Точно, был бы ты не новик, а рабынин сын. Новик ты, путем новик, да годи радоваться-то. Отец твой неспроста все эти годы слова не обронил. После того, как дони ушли, Бушуй, Векшев брат, пол-месяца из терема не выходил, а вышел с рукой на перевязи и со свежим шрамом от виска до подбородка. Что у него за безладица с Хёрдакнутом вышла, про то Бушуй до самой смерти так и не рассказал никому. Горяч был дед твой. И это не худшая часть. Жив был бы, увидел бы внука, авось, остыл бы.

– А что худшая часть?

– Проклятье, что мать твою в могилу свело. И ты за ней проклят.

Глава 19

Утопил Гарпун привязал край полога чума к головному шесту, взял головной шест и еще два, обвязал их верхи ровдужным ремнем, и поставил стоймя на крупный песок. Чуть к югу от его лагеря, Большая Река (другого имени у нее не было) несла весенние льдины, перемолотые водопадом Мускусной Крысы, к морю. Выше по течению от водопада река резко сужалась, и с грохотом падала с высоты десяти ростов сильного охотника в бурлящий круглый котел, окруженный черными скалами. За котлом, река поворачивала с северо-восточного направления на восток и расширялась, постепенно переходя в залив Белого Гуся.

Ученик генена расставил шесты треногой, так что полог из пяти сыромятных шкур олених повисла посередине. Он поднял с земли и добавил еще три шеста, перехлестнув их верхи вторым ремнем поверх первого. Для маленького чума, больше подпорок не требовалось, а свежие шкуры олених должны были привлечь духов. Переход на снегоступах к подножию Горы Духа на северном берегу Большой Реки занял у молодого шамана полтора дня, и времени до захода Сигник оставалось ровно на то, чтобы поставить чум, развести маленькой костерок, да согреть воду. Закатное солнце рисовало странные, неспокойно движущиеся цветные узоры в облаке водяной пыли, поднимавшейся над грохочущим котлом. Утопил Гарпун подумал, что присутствие этой пыли может облегчить видение духов. Некоторое время посмотрев на игру красок и послушав гул водопада, он потянул за край оленьей шкуры, вытаскивая ее наружу шестов. Обойдя шесты, так что полог обернулся вокруг, будущий шаман закрепил вторую часть его узкого края, оставив небольшой кусок свободным, чтобы можно было направлять выходящий наружу дым по ветру. Костерок бы не помешал, только вот готовить или греть на нем, кроме воды, было нечего. Единственным питательным припасом, взятым в поход, был маленький мешочек пеммикана и сушеной рыбы на обратный путь. Брат Косатки объяснил, что первое самостоятельное путешествие в мир духов, откуда шаман должен вернуться с дружественным духом-сопроводителем, лучше предпринимать натощак. «Живущие в длинных домах, они этого не понимают,» – говорил он. – «Там нового шамана накуривают разной травой, пока он не начинает хихикать, напаивают отваром из грибов, пока у него не начинает течь изо всех дыр, и сажают в парильную землянку. Так они из мира духов такое притаскивают – шесть цветов, восемь лап, одна голова от зайца, другая от земляного ленивца, иглы от дикобраза, хвост от бизона…»

Утопил Гарпун откинул нижний край полога. Чум был пуст, если не считать плоского камня с выемкой, вокруг которого были расставлены шесты, и свернутого спальника из нанучьей шкуры. Медный, облуженный внутри оловом котелок, выменянный у жителей длинных домов, пока стоял снаружи, уже наполненный водой из реки. В разогретой воде можно было развести смесь сушеных и толченых ягод вороники, морошки, и можжевельника – не для видения и не для насыщения, а исключительно для вкуса и полезности. Сначала нужен огонь…

Невысокий, но горячий костерок из смолистых ветвей низкорослой сосны разгорелся достаточно легко, и скоро согрел камень и котелок, поставленный на него. Ученик генена снял торбаса, камлейку, кухлянку, штаны, вывернул всю одежду наизнанку, выскользнул из чума, развесил справу на шестах, как обычно привязав ремешками, нырнул обратно в чум, запахнул полог, и с удовлетворенным вздохом залез в спальник. Предыдущей ночью, ему так хотелось есть, что голод гнал сон. Теперь чувство пустоты в желудке было немного приглушено, а после половины котелка обжигавшего губы кисло-сладкого отвара сушеных ягод и вовсе угасло. Сосновые ветви в костре, превратившись в угли, давали ровное тепло. Утопил Гарпун проверил присутствие копья и ножа рядом со спальником и опустил голову на густой мех.

– Хорошо, хоть нож мой кому-то пригодился, – сказал кто-то, сидевший на корточках между огнем и спальником. Свет от углей слегка просвечивал через него, тепло же совсем не чувствовалось. Наоборот, от тени веяло холодом. Дух продолжил:

– Меня вот он не спас. Я пытался отбиться, но мои товарищи зарубили меня топорами, разделали, как тюленя, сварили в котле, и съели. Передо мной, они съели наших собак. У нас была с собой еда, запас на несколько лет, но с ней что-то случилось. Кто ее долго ел, тех начинало тошнить, у них появлялся странный вкус во рту, они слабели, их руки и ноги словно кто-то колол рыбьими костями, а потом они начинали видеть и слышать духов, – сказал анирни́к, призрак заморского морехода. – Когда мы поняли, что дело в наших запасах, большинство из нас уже были слишком слабы, чтобы охотиться.

– Так ты не знаешь, кто заколдовал ваши припасы? – спросил ученик генена.

– Нет. Я не могу перебраться обратно через море. Над этой землей, я вижу остров в небе, и на нем много веселящихся духов. Под этой землей, я вижу еще одну, и на ней – духов, занятых охотой и рыбалкой. Ни туда, ни туда меня не пускают – говорят, у меня нет правильных узоров на теле или на лице. Верно говорят, у меня и лица-то нет, смотри, – призрак повернулся к углям, так что стали видны поломанные лицевые кости его черепа.

– А почему ты пришел сюда, а не скитаешься вокруг твоего последнего стойбища? Может, я зря взял твой нож?

– Да нет, пользуйся. Около стойбища оставались духи тех, кто меня съел. Я ушел от них. Они гнались за мной, пока я не подошел к этой горе. В ней живет сильный дух, они его боятся. Смотри.

Призрак взмахнул правой рукой. Точнее, он взмахнул левой рукой, которая держала вареную и замерзшую, судя по виду, кисть правой руки. Полог чума стал прозрачным, как лед-наслуд[63]. В небе переливались многоцветные огни – на острове за небом, духи играли в мяч. На дальнем берегу Большой Реки, сжимая в когтистых ручищах, висевших почти до земли, кровавые топоры, ждали атшены – духи тех, кто при жизни отведал мяса себе подобных, и не может остановиться и после смерти, продолжая пожирать трупы.

– Что ж тебе с ними делать? Они не могут тебя снова съесть в мире духов?

– Нет, но если они меня догонят, они могут сделать меня таким же, как они. Есть только одно средство мне от них избавиться и найти покой, но для этого мне должен помочь кто-то живущий.

– Какое же, и кто?

– Не простой живущий, а тот, кто может заглянуть в мир духов, как ты, например. Но я не могу тебя просить о помощи.

– Почему?

– Потому что дело слишком трудное. Во-первых, тебе нужно было бы помочь моему духу переправиться обратно за море. Во-вторых, за морем, тебе пришлось бы найти тех, кто заколдовал наши припасы. В-третьих, тебе пришлось бы защищать меня от атшенов. А ты еще даже не настоящий шаман, у тебя нет духа-спутника…

– А ты не хотел бы быть моим спутником?

– Какой тебе прок от товарища, который не только тебя защитить не может, но еще везде за собой вон тех трупоедов тянет? Если я за тобой их приволоку куда-нибудь, где кто-то живет, они и его смогут съесть. А чем больше они съедят, тем сильнее станут. Вот дух, который живет в горе, он бы тебе больше пригодился.

Утопил Гарпун попытался вспомнить, что рассказывали про обитателя горы. Это был очень сильный и свирепый дух, он нападал из-под воды, но мог двигаться и по земле, и даже под землей. Никто толком не знал, как он выглядел, потому что каждая близкая встреча с ним оказывалась последней.

Атшены на дальнем берегу вдруг сбились в темную кучу, завыли, и побежали от берега в сторону леса. Вода в реке забурлила, и из реки на берег выскочил устрашающий зверь с толстыми когтистыми лапами, тяжелым приземистым туловищем, сильной длинной шеей, и странной мордой, сбоку похожей на топор[64]. Один из атшенов споткнулся на бегу, зверь вмиг настиг его, ударил в спину передними лапами, сбил, как лиса зайца, и, поставив передние лапы пожирателю трупов на скрюченный хребет, разинул пасть. Тут стало понятно, почему его морда расширялась к концу – в верхней челюсти сидели два огромных клыка, а по бокам нижней челюсти свисали здоровенные брыли, как ножны. Голова поднялась на мощной шее. Удар – и клыки на всю длину вонзились в поверженного атшена. Очертания его тела утратили четкость, поплыли, и дважды убитый злой мертвец растворился в воздухе, как облачко тьмы, развеянное ветром. Хищник отряхнулся, так что брызги полетели во все стороны с его густой шерсти, черной с желтоватыми полосами, и низко заревел. Убедившись, что остальные атшены обращены в бегство, зверь присел, отставив толстый полосатый хвост, и помочился на песок. Затем он прошел по берегу, понюхал воздух, разбежался, и нырнул обратно в реку. Скоро вода забурлила уже рядом с северным берегом, и клыкастый зверь опять выскочил из воды, отряхнулся, и подошел к чуму. Молодой шаман попытался схватить копье, но его рука почему-то прошла сквозь древко. Тем временем, мокрая черная слюнявая морда просунулась в чум. На призрака и генена-недоучку уставились глубоко посаженные желтые глаза, в которых светились несомненные ум и волшебная сила. Зверь слегка приоткрыл рот и сквозь зубы (иначе, ясное дело, он не мог) голосом, похожим на рычание дюжины росомах сразу, сказал:

– Как тебя зовут, живой?

– Утопил Гарпун.

– Ты утопил гарпун, потому что китенок выпрыгнул из воды перед китом?

– Да.

– Ты не нарушал никаких охотничьих запретов, не охотился на зверей, кормящих детенышей, не бил копьем рыбу, идущую на нерест?

– Нет, никогда.

– А вот тот дух на дальнем берегу много лет назад убил белька. Дубиной по голове. И содрал с него шкуру, а мясо бросил. Он нарушил те табу, которые я охраняю. Ты, Утопил Гарпун, хороший охотник, и будешь сильным шаманом, если сможешь мне помочь. Если ты возьмешься сделать, что я тебе скажу…

Клыкастый хищник уселся перед чумом. Пальцы его задних лап были соединены перепонками. На брюхе шерсть была особенно длиной, под ней угадывались складки кожи. Одна из этих складок вдруг зашевелилась, как будто оттуда кто-то пытался вылезти наружу. Утопил Гарпун оторопел – действительно, из только что плотно закрытого мехового кармана в животе зверя вдруг высунулась пушистая черная мордочка-топорик с маленькими желтыми ушками, за ней последовала длинная и подвижная шея, потом из кармана протиснулись передние лапы и задрыгали в воздухе. Ученик шамана с удивлением смотрел на странные роды (если это были роды). Зверенок требовательно запищал. Его писк был чем-то похож на голос детеныша морской выдры. Самка лизнула поднятую к ее устрашающей морде мордочку огромным черным языком, потом подставила свою переднюю лапу под ищущие опоры лапы зверенка. Маленькое существо (вообще-то оно было ростом с крупного волка) выбралось наружу целиком, без каких-либо следов пуповины и последа, как будто не родилось, а вылезло из спального мешка. «Может, это и есть спальный мешок на брюхе?» – догадался Утопил Гарпун. Котенок хранительницы табу охоты ткнулся в материнскую лапу, потом просунул любопытный нос в чум. Как от анирни́ка исходил холод, так от клыкастого котенка – тепло.

– Если ты возьмешься сделать, что я скажу, Желтые Ушки будет твоим проводником в мире духов. Хочешь такого проводника?

Котенок (или щенок?) обнюхал спальник, лизнул остатки жидкости в котелке, наморщил нос, чихнул, и потряс головой. Утопил Гарпун протянул руку и погладил зверенка. Его шерсть была густой и слегка влажной. Когда рука начинающего шамана коснулась загривка духа-детеныша, он выгнул длинную шею и снова пискнул, на этот раз умиротворенно.

– Хочу, могучий дух, защитница зверят! Но смогу ли я сделать то, что ты мне велишь?

– У меня есть для тебя два задания, шаман. На первое у тебя уйдет много времени, и мой сын тебе с ним поможет – отвадить атшенов от моей горы. Остальные табу не нарушали, я не могу их трогать, но они смердят мертвечиной и оскверняют своей близостью мое логово.

– Может статься, теперь и выйдет у тебя взять меня за море, – с надеждой сказал анирни́к.

– А второе задание тебе нужно будет выполнить прямо сейчас, когда откроешь глаза…

– Так они уже открыты! – возмутился было Утопил Гарпун, но обнаружил, что лежит в спальнике, на боку, и точно – с закрытыми глазами. С некоторым усилием он разлепил веки. В чум пробивалось серебристое сияние предрассветного неба, ни анирни́ка, ни духа-защитницы детенышей нигде поблизости не было, огонь, горевший на плоском камне, давно погас, и угли покрылись золой. Снаружи раздался знакомый писк. Ученик Брата Косатки вылез из спальника, отодвинул полог, вздрагивая от холода, надел штаны и торбаса и, выворачивая кухлянку, попытался определить направление звука, шедшего со стороны реки. Вроде бы, писк раздавался из-за скалы вниз по течению от чума. Там же кто-то крупный громко плескался в воде.

Утопил Гарпун влез в холоднющую, но сухую кухлянку, вытащил из чума копье, и побежал в направлении звука. Скала была не очень высокой, и забраться на нее не составило труда. Со скалы, молодой шаман увидел источник плеска – вверх по реке, из моря заплыла большая косатка. Она тыкалась носом в скалу, пытаясь что-то вытащить из неглубокой расщелины. В воде расплывалось темное пятно – кровь. Из расщелины снова кто-то пискнул, очень жалобно, словно зовя на помощь. Утопил Гарпун приблизился к краю скалы, присел на корточки, и глянул вниз.

Вцепившись коготками в камень и всем своим пушистым тельцем вжавшись в глубину расщелины, на него смотрел детеныш исполинской морской выдры. Малышу, еще покрытому длинным рыжим детским мехом, никак не могло быть больше четырех месяцев. Детеныш отчаянно запищал, зовя мать. От нее, скорее всего, только и остался кровавый след на воде. Косатка не могла просунуть морду в расщелину, но ей всего-то нужно было недолго подождать, пока выдренок не ослабеет. То, что хищница (непонятно почему, Утопил Гарпун решил, что это не кит, а китиха) заплыла так далеко вверх по реке в погоне за добычей, было само по себе уже печально, но ее стремление во что бы то ни стало сожрать детеныша, которого по-хорошему не хватило бы ей и на один укус – это могло свидетельствовать о полном отчаянии или даже о безумии. Выражение круглого черного глаза, злобно уставившегося на молодого шамана, подтверждало последнюю догадку.

Брат Косатки, как свидетельствовало его имя, мог общаться с вожаком стаи косаток, живших у края ледяного поля недалеко от стойбища, и договариваться о незамысловатой взаимопомощи – косатки гнали рыбу в сети, рыбаки делились с ними уловом. Язык косаток был очень сложным – старый генен говорил, что большинство их звуков вообще не было слышно сухопутному уху, и косатки общались с Инну посредством особого наречия, понятного обоим племенам, и состоявшего из свистов и щелчков. Молодой генен знал только свист, зовущий на помощь: «Спасите, тону,» и приветствие: «Доброй охоты.» Польза как того, так и другого была сомнительна в текущих обстоятельствах, да вряд ли и сам Брат Косатки смог бы уломать обезумевшую от голода и запаха крови хищницу развернуться и уплыть. С другой стороны, спасти выдренка было совершенно необходимо, даже если бы об этом и не просила хранительница табу.

Утопил Гарпун попробовал дотянуться до детеныша. Тот еще сильнее прижался к скале, оскалив мелкие острые зубки. Зацепив носки торбасов за неровности в скале, молодой шаман почти смог ухватить выдренка за шкирку, но тут косатка, высунув переднюю треть туловища из воды, схватила его за рукав кухлянки и дернула.

Вода была очень холодной. Воздух в штанах и кухлянке дал ученику шамана толику добавочной плавучести, копье осталось у него в руках, но исход поединка с косаткой в воде был однозначно предрешен в пользу последней. «Может, хоть чуточку наестся, бедная,» – подумал Утопил Гарпун. Косатка повернула голову набок и разинула пасть, видимо, собираясь для начала перекусить его пополам.

– Ты не кусать меня должна, а спасать, – крикнул молодой генен, выставив перед собой копье.

Китиха чуть не напоролась носом на острие, выкованное из звездного помета – куска железа, много лет назад невесть откуда упавшего на лед. Безумие в ее взгляде сменилось на какое-то другое выражение, то ли упрек, то ли недоумение: «Что ж это я делаю?» Утопил Гарпун попробовал вспомнить, как высвистеть зов о помощи, засунул два пальца свободной от копья руки в рот, и, изо всех сил работая под водой ногами, свистнул – раз коротко, два раза длинно. Огромная черно-белая голова еще раз повернулась, на молодого Инну снова уставился круглый черный глаз с голубоватым белком. Из дыхала вырывалось прерывистое сопение. Ученик шамана повторил зов о помощи. На самом деле, еще очень недолго в воде на грани замерзания, и он бы и вправду утонул. Хищница повернула нос в направлении копья и издала звук – что-то посередине между свистом и мяуканьем. Это могло значить как «Я тебя спасу, только перестань тыкать в меня железкой,» так и «Убери железку, без нее ты будешь гораздо вкуснее.» Конечно, никто никогда не слышал, чтобы косатка напала на Инну. С другой стороны, никто никогда не слышал, и чтобы косатка стащила Инну со скалы. Утопил Гарпун невесело прикинул, что он вряд ли будет ходить по стойбищам и рассказывать, кто его сожрал, так что доброе имя косаток сохранится в неприкосновенности. Чего доброго, они вообще глотают охотников направо и налево, просто не попадаются. Хотя если бы было так, какой-нибудь дух наверняка бы разболтал. В любом случае, пальцы правой руки уже онемели настолько, что копье в ней уже не держалось, а кухлянка наполнялась ледяной водой. Выпустив копье, ученик шамана приготовился быть съеденным. Это вообще часть естественного круга жизни, когда одна инуа берет жизненную силу у других инуа…

Пасть, наполненная острыми зубами размером больше нанучьих клыков, раскрылась и нависла над головой Инну. Осторожно, косатка взяла его за ворот кухлянки и, вильнув исполинским хвостом, потащила против течения от скалы к отмели из крупного песка, на которую ночью выскакивала из реки защитница детенышей. Хорошо хоть, у выдренка хватило ума заткнуться и не пищать. Утопил Гарпун услышал какое-то шуршание, и с некоторым усилием понял, что это его торбаса шуршат по песчаному дну. Хватка зубов на вороте ослабла. Не чувствуя ног, он сделал шаг, другой, третий, потерял равновесие, упал на колени в мелкой прибрежной воде, встал, и, шатаясь, поднялся на берег. Следующим его действием было выбраться из одежды. Хищница смотрела за ним из более глубокой воды. Ученик шамана заставил себя перейти с шага на бег, подбежал, отчаянно стуча зубами к чуму, откинул полог, вытащил спальник, и накинул его на плечи. Под спальником лежали кремень с огнивом, берестяной коробок с трутом, и кожаная торбочка с припасами на обратный путь. Утопил Гарпун подобрал припасы и побежал обратно к берегу. Косатка все смотрела на него. Развязав сыромятную тесемку, начинающий (но уже едва безвременно не закончивший) генен размахнулся и бросил торбочку. Китиха поймала ее в воздухе, пару раз двинула челюстями, и проглотила пеммикан и рыбу вместе с ровдугой. Сопя дыхалом и работая хвостом, хищница подалась назад, на глубину, и свистнула. На этот раз, Утопил Гарпун узнал звуки – один повышающийся длинный свист, один высокий короткий: «Доброй охоты.» Насколько позволяли зубы, все норовившие выстучать дробь, и отчаянно мерзнущие пальцы, генен повторил приветствие. Косатка плеснула мощной лопастью хвоста и скрылась под водой. След от ее движения пошел по поверхности реки на восток, к морю.

По-прежнему голый, если не считать спальника, Утопил Гарпун побежал к скале. На счастье, небо было чистым, и Сигник, взошедшая со стороны залива Белого Гуся если еще не грела, то хоть обнадеживала, что в мире время от времени есть тепло. Шаман снова услышал стук зубов. Его зубы вроде бы не стучали… Звук доносился из расщелины, где прятался выдренок. Босые подошвы дали генену возможность зацепиться за камень чуть ближе к расщелине, чем торбаса. Утопил Гарпун не чувствовал пальцев ног, но подозревал, что режет их в кровь. Так или иначе, на этот раз, молодой Инну дотянулся до детеныша и торжествующе схватил его за шкирку. Тот, видно, уже так замерз и избоялся, что даже не попытался его укусить. Зверюшка была очень пушистой и не такой уж маленькой, или по крайней мере довольно длинной.

Что делать дальше, было довольно понятно – или развести огонь, согреться, и высушить одежду, или заняться чем-то еще и заодно замерзнуть насмерть. С выдренком на руках, генен побежал к соснам, где накануне он ломал ветки для костра. Детеныш просительно запищал и ткнулся мокрым носом ему в живот. Утопил Гарпун вспомнил, что молодые исполинские выдры в день могут сожрать столько же рыбы, сколько весят сами. И копье, как назло, унесла река… «То гарпун, то копье… Вот в стойбище все повеселятся, когда расскажу,» – подумал шаман. Чувство наконец вернулось к стопам – острая боль в изрезанных в кровь пальцах. Генен засмеялся.

Глава 20

– Почему такие странные четырехугольные заклепки? – осведомился Горм, вертя в руках утяжеленный учебный топор.

– Темнота! Это болты! Смотри – берешь два ключа, надеваешь на болт и на гайку, один ключ к себе, другой от себя, и раскрутил, – показал Кнур.

– Здорово! А чем болт лучше заклепки?

– Я сковал тебе три пары щек для топорища, чтоб ты мог по мере надобности прибавлять топору вес. Чтоб каждый раз не переклепывать, болты сподручнее.

– Твоя правда. А как такая резьба делается?

– Обстоятельно и с понятием. Начинаешь с прямоугольного прутка, греешь его до светло-соломенного цвета, берешь в обжим, его еще гвоздильней называют, кладешь обжим на наковальню, соединяешь половинки молотком, так что внутри прямоугольное сечение обжимается в круглое…

– А резьба-то когда?

– Да до резьбы еще далеко! Потом надрубаешь брусок на подсечке, чтоб едва осталось железа на головку, поворачиваешь обжим, и сажаешь головку вершником, – Кнур показал Горму орудие на длинной ручке. – А уж потом можно резьбу или нарезать, или накатать.

– Так не легче было заклепки сделать?

– Легче, но я работаю как надо, а не как легче. Потом, четыре болта с гайками – хорошему кузнецу меньше, чем полдня работы.

– Было б можно таких болтов кучу наковать, много для чего б сгодились, – Горм покрутил гайку ключом. – А зачем кожаная прокладка?

– Чтоб не раскручивалось.

– Вон они, – раздался голос Найдены.

В кузнице слегка потемнело – четверо загородили вход. Горм узнал Найдену и молодого кузнеца рядом с ней, Гуннбьорна. Вместе с ними были долговязый подросток в темно-бурой свите и сильно пожилая, но прямая, как палка, богато одетая женщина в мехах, жемчугах, и золоте. Обратившись к Найдене, она спросила:

– Который из них? Стриженый поменьше или русый и длинный?

Найдена указала на Горма.

– А ну-ка, отрок, выйди к нам на свет, – потребовала незнакомая Горму горожанка.

Горм не очень обрадовался «длинному» и «отроку,» но сделал несколько шагов вперед.

– Я Курум, а тебя как мне величать, матушка? – молодой тан поклонился.

– Не матушка, а бабушка! Верно мне Звана говорила, похож, похож на отца… У того, правда, лицо так не краснело…

– Родня твоя нашлась! – обрадованно подтвердил очевидное Кнур. – Что стоишь, поди, обнять бабушку надо-то!

Чувствуя себя крайне неловко, Горм вышел из кузницы и раздвинул руки. Горожанка приблизилась к нему, встала на цыпочки, и троекратно клюнула его холодным носом – в левую щеку, в правую, снова в левую. Горм осторожно заключил новообретенную родственницу в объятия..

– Сразу тебе скажу, дело Бушуево с Хёрдакнутом – что за распря ни была, вся с Бушуем умерла, – при упоминании имени мужа, женщина погладила оправленный в золото черный оберег, висевший на ее шее на золотой же цепочке. – Тебе и роду твоему в моем доме всегда добро пожаловать. Дом вот, правда, отстраивать придется, шиши Ерманарековы мимо не прошли, так что я с челядью, кто жив остался, пока на Векшевом подворье.

Бабушка снова тронула оберег. Горм обратил внимание, что ее ждал стоявший чуть поодаль от входа в кузню, у ряда бочек, седобородый ключник – на ремешке, подпоясывавшем его свиту, висело железное кольцо с дюжиной здоровенных ключей. За тот же ремешок был заткнут кистень. В бочках находились очень разнообразные жидкости, в которых кузнецы ставили опыты с закалкой – от страшно дорогого серкландского оливкового масла до протухшей лосиной мочи. К последней бочке и имел несчастье прислониться ключник. Хуже того, он, похоже, уже угораздился макнуть туда край своей короткой кочи.[65] «Бедная бабушка,» – подумал новообретенный внук. – «Всю челядь с чувством обоняния, не иначе, Йормунрек нарочно ей истребил.» Старая женщина продолжила голосом, в звуке которого читался приказ, неукоснительно подлежащий выполнению:

– Так что к обеду там будь, когда тень от Раскатной башни площадь пересечет. Много ты мне рассказать должен, ох, много.

С этими словами, она развернулась и, коротко кивнув Найдене, пошла в направлении старопосадничьего двора, стоявшего за высоким забором к югу от кузнечного ряда, скорее для вида, чем от необходимости, помогая себе черным посохом с серебряным навершьем. Впечатление крайней степенности от осанки и одежды вдовы Бушуя несколько смазалось тем, как она лихо перепрыгнула лужу с талой водой. Отдающий беременной лосихой ключник поспешил за ней.

– Вот ты какой, Горм-поединщик, – сказал незнакомый Горму долговязый рыжий недоросль в длинной бурой свите, вдоль ворота и рукавов расшитой письменами и подпоясанной широким кожаным поясом с медной клепкой. – Я Найдену послушал, так думал, ты ростом на полголовы выше…

– А сам ты кто? – не вполне доброжелательно справился Горм.

– Я Щеня, знахарь и Яросветов жрец в учении. Мне Круто сказал, ты ватагу собираешь, думаю, не пойти ли с тобой, раны лечить да круг земной смотреть. Вот, Круто мне грамоту для тебя дал, – рыжий протянул Горму кусок бересты, свернутый в трубку и хитро перевязанный лыком.

Горм принял грамоту, вытащил из сапога сакс, разрезал лыко, и попытался постичь содержимое послания, вслух читая:

– Сещенявыченикизострова… воимеяросветабологотвориша… тьфу! Кто-нибудь мне когда-нибудь объяснит, на каком таком языке говорит Круто, и с какой такой печали?

Рыжий засмеялся:

– Он думает, что на венедском!

– Икыйакикметьсошестопером… Но почему?

– Ну, может, лет полтораста назад действительно так говорили. А сейчас, некоторые боятся, что современный венедский слишком на танский похож стал, – объяснил Щеня. – Вот скажи, как по-тански будет «ларь?»

– Да так и будет? – вступил в разговор Кнур.

– «Якорь?»

– «Аккер!» – ответил кузнец.

– А «мачта?»

– Тоже похоже…

– «Враг?»

– «Варг!» – поддержал Горм. – А «мед,» это, кажется, наоборот из венедского в танский перешло. «Котел» – «кеттиль,» «сельдь» – «сильд.» Хотя, например, таны зовут куницу «морд,» а Кнурище не куниц, а белок «мордками» обзывает. Зато вот «уд» будет «кук,» совсем непохоже…

– Так что же, из-за одного слова два разных языка держать? – усомнился Кнур.

– С удом по-венедски в стихах выходит немного складнее. Например… Краснеет чудо в лучах заката, с огромным удом, в руках лопата, – гордо воспроизвел недавно услышанное Горм. – Так причем тут Круто?

– Круто и еще некоторые, они борются за чистоту исконного венедского языка, а то в нем стало слишком много иностранных слов, и все слова используют только кондовые старовременные. Такие старовременные, что все их уже и позабыли, только в летописях остались, – наконец закончил мысль Щеня.

– Действительно, как бы нам един кондовый уд искони не остался, – озаботился Кнур. – Хотя «уд» такое замечательно удобное – ха! – слово… Стой, тебе, Горм, что за предмет ни дай, ты все удами обложишь! Что ты про ватагу-то говорил?

– Ну, ватагу, это громко сказано. Но нескольких добрых сподвижников на опасное дело я бы взял. Ты же вроде домой собирался?

– Рано мне домой! Какое дело-то?

– Звана Починковна мне дала список. Четырех ее учениц Йормунрек угнал. Их надо из неволи в Альдейгью вернуть. Так что я сейчас в Йеллинг ненадолго, оттуда в Роскильду, и на поиск.

– Так с этого тебе начинать надо было, а ты все про топор да про молот для тролля!

– Топор тоже дело важное. В сагах, конечно, никто не рассказывает, как кто-нибудь днями удар ставит, или бросок отрабатывает, но ведь как же без этого? А почему тебе вдруг домой рано? – спросил Горм.

Кнур поморщился:

– Потом расскажу.

– Ну что ж, Кнур да, – Горм с суровым прищуром посмотрел на рыжего знахаря, – Щеня, будь по-вашему, пойдем вместе Званиных учениц искать. Кривой вроде тоже за мной увязался, не знаю уж почему. Нам бы еще разведчика с понятием о лесе… Найдена?

– Горм, нам поговорить надо! – выпалила Найдена, теребя рукой серебряную пряжку в виде змея у горла вотолы.

– И это тоже, – Горм нахмурился. – Пойдем к Святогорову двору, там на скамеечку сядем. Кнур, я скоро вернусь. Познакомь пока Щеню с Кривым, может, он еще передумает с нами круг земной под сапогами катать…

Молодой тан свернул грамоту, толкнул ее в мешок со всякой всячиной, висевший на гвозде у входа в кузню, и пошел за ряды, в направлении двухъярусного терема с белокаменным низом и резным деревянным верхом, где жил кузнечный староста, и куда нагло и непостижимо напросился на постой Кнур. «Скамеечка» была хитро свита из железных полос и прутьев, выкованных наподобие стеблей и цветов. Во время набега, Йормунрековы ватажники попытались ее утащить, проволокли саженей десять, и бросили непомерную тяжесть.

– Садись, Найдена. Кстати, откуда у тебя эта пряжка?

– В корзинке со мной лежала, когда Барсук меня нашел.

– Дай-ка гляну… Все точно, как я и подозревал. – сын не в меру любвеобильного ярла треснул себя по лбу: «Что ж у нас за порода такая – чем пердолим, тем и думаем?» – Кстати, Гуннбьорн, не в обиду, нам с девой один на один поговорить надо…

Небольшого роста танский кузнец стоял у края железной скамьи, держа в обеих руках вязаную шерстяную шапку, отороченную то ли крысой повышенной лохматости, то ли очень сильно пострадавшим прижизненно и посмертно хорьком. Во взгляде его широко расставленных светло-голубых глаз читалось раздумье щенка ездовой собаки, собирающегося жалобным скулежом выпросить у вожака упряжки кусочек хорошо обслюнявленной тюленьей шкуры с салом: что он получит, когда заскулит – сальца или зубами за шкирку?

– О Гунберне разговор и пойдет, – Найдена перестала теребить пряжку, но взамен принялась крутить вокруг указательного пальца правой руки косу. – Люб он мне, а я ему. Тебе я вроде тоже люба, да ты меня от неволи спас, как же мне быть?

«Что она нашла в этом заморыше из Хроарскильде,» – подумал Горм. – «Хоть мозги у него вроде есть… Может еще чем одарен? Как там по этому случаю отец говорил… Молодец думает, дорвавшись до девы, какой он у нее, а дева в тот же черед – какой он у него? Кнур, может, и прав – любой предмет я на уды переведу, весь в отца… Нет, далеко еще мне до него. Круче, чем Хёрдакнут, разве что Эгиль Сын Лысого сможет обложить. Стой, тут-то надо, чтоб все было не как в Эгилевой лаусависе[66] или, того хуже, в ниде[67], а как в саге, ну а если не как в саге, то по крайней мере как в новоделанном слезливом флокке[68], с надрывом, без даже намека на скотоложество, и чтоб ни мышиного уда в виду! Краснеет чудо в лучах заката, а вместо уда торчит лопата…» Задержав дыхание, чтобы подавить совершенно неуместный и глупый ржак, что, как он надеялся, было воспринято Найденой и Гуннбьорном как мгновение значительного и сурового молчания, старший (и то, увы, не совсем наверняка) Хёрдакнутссон протянул к Найдене руку и провозгласил по-венедски (на танском вящая напыщенность далась бы труднее после воспоминания об Эгиле):

– Видишь змея долготелого с глазами багряными? Это отца моего пряжка, наш родовой знак! Люба ты мне, люба, сестра моя Найдена Хёрдакнутовна! Береги ее как зеницу ока, Гуннбьорн Гудредссон, ибо эта красавица – дочь великого ярла и кровная сестра двух могучих воинов!

Гуннбьорн упал на колени. «Для слезливого флокка вполне сойдет,» – обрадовался Горм, поднял его за плечи и заключил вместе с Найденой в объятия, снова давя позыв глупо заржать – «Стоит лопата в лучах заката, а чудо с удом ушло куда-то…»

Глава 21

Их кони шли шагом по густой траве. Горм ехал по правую руку от Хёрдакнута, Хельги и Аса – по левую. Утренний свет Сунны косо отблескивал на серебряных украшениях упряжи и на стали кольчуг и шлемов. Дружина, отобранная для нападения через лес, следовала в почтительном отдалении.

– Я спросил, как это может быть, чтобы такая богиня, как Свентана, может собственную жрицу проклянуть таким страшным проклятьем, – рассказывал старший сын. – Звана сказала, что это не Свентанино проклятье. Тех, кто нарушает клятвы богам, проклинает Мара. Если…

– Кто-кто? – перебил Хельги.

– Тебе с Асой она больше известна, чем Хель. Так или иначе, она из предыдущего поколения сверхъестественых существ, и даже среди ровесников отличалась редкой пакостностью.

– А не может так быть, что на самом деле проклятия нет? – предположила Аса. – Ты кому-нибудь говоришь: «Род твой проклят, женщины, что будут рожать дочерей, будут умирать при родах, и приплоду их погибель.» Смерть при родах случается часто, особенно если родится девочка. Стоит одной бедной капельке взять и умереть, все сразу: «Проклятие!»

– Может быть и так, нам в точности знать неведомо. А что ведомо, так это что я дал клятву найти угнанных жриц, – рассудил Горм. – Найду их и верну, или хоть узнаю, где сгинули, долг нашего рода перед Свентаниным чертогом искуплен. И, если проклятие есть, Свентана за нас перед Марой заступится и его снимет. А если и нет, что за печаль? Девы из неволи возвращены, клятва выполнена.

– Кстати, на нас смертный заговор тоже распространяется? – озаботился Хельги.

– По одному рассуждению, нет, если он передается по матери. По другому, да, если считать что и я тоже проклят, – ярл опустил голову и отпустил поводья. – Но один ли мой сын проклят, или все дети, самое малое, что я смогу сделать, это дать Горму пару-тройку драккаров, дружину, и золота на выкуп. Может, и сам с ним пойду. Ну а если ни я, ни Горм сегодняшнего или завтрашнего дня не переживем, вам, Хельги и Аса, надо будет самим решать…

– Что ж ты раньше-то нам не рассказал? – на этот раз Хельги перебил отца. – Горм себе напридумал еще хуже, чем то, что на самом деле было.

– Его мать, – Хёрдакнут кивнул в сторону Горма, – выходит, я ее любил, я ее и убил. Вот я себя этим накручивал, а о мальчишке и не подумал. Надо было рассказать, копье мне под ребро, но трудно ведь! И главное, наоборот хотел ведь как лучше, чтоб не вышло дело как с нашей энгульсейской родней… Я Бушую: «Вестница Свентанина нам благословение даст, и твоего прошу.» А Бушуй возьми да и упрись: «Нет тебе благословения! Я дочку богам обещал, и конец!» Я ему поперек: «Кто, мол, умер и тебя в волхвы и провидцы воли богов определил?» Он за меч… Я было тоже, да вспомнил, как дедова тестя мой же двоюродный дед от лопаток до таза разрубил. Бывает, конечно, но вообще-то не дело это между родней. Короче, не вдруг отнял я у него меч, пока он боролся, на него ж и напоролся. Так он на меня с раной через пол-лица и с голыми руками опять бросился. Пришлось ему еще и руку вывихнуть. Да… Думал я еще, может, вернуться и все исправить, но сперва Горм родился, потом жена умерла, потом новую взял, потом вас, спиногрызов, родил… Так, говорят, жизни наши и проходят – хочешь как лучше, а выходит как всегда.

Горм подъехал поближе к отцу и положил руку на его плечо, покрытое чернеными пластинками чешуйчатого доспеха.

– По крайности, у тебя получилось не так худо, как у Сигварта и Ивара с энгульсейским конунгом. Вы с Бушуем пол-Гардара не разорили, пока разбирались. И теща вот тебе доброе слово передавала, в гости звала.

– С ее добрым словом может все оказаться не так просто, – ярл поднял голову. – Бушуихин деверь посадником был, теперь она старшая из рода осталась, новый посадник ее слушать будет, а Альдейгье сильные друзья нужны. Против того же Йормунрека. Вот уж на кого неохота мне идти, но может статься, что так и так придется – Гнупа Йормунреку какая-то родня. Не помню вот, по отцу или по матери. По материнской стороне он своих родичей точно не жалует, вспомнить хоть Скофти Новости. Хотя кого он вообще жалует? Отмороженный какой-то вышел у Хакона мальчишка.

– Отмороженнее, чем Гнупа? – попытался выяснить средний Хёрдакнутссон.

– Йормунрек, у него вот такие, – Хёрдакнут показал руками размер, – тараканы в голове, но он отнюдь не дурак, и любой его дружинник за него жизнь отдаст. А вот Гнупа не отмороженный, а как раз удом по лбу битый безладный злой дурак, от которого все карлы, кроме последней дряни, разбежались, – исчерпывающе определил ярл. – Если б не Сильфраскалли с наемниками, они придумали себе погоняло «йомсы[69]», мы вообще могли бы въехать в Слисторп на мамонте, пока Гнупа чухается, расковать сотню рабов, залезть обратно на мамонта, достать бочонок пива, рыбы копченой, и смотреть, как рабы его уделывают.

– Я слышала, в Слисторпе даже кузнецы, сапожники, и мельники – и те рабы? – Аса нахмурилась.

– Точно. Сто с тому лет назад, у бодричей был город Рерик. Гнупин то ли дед, то ли прадед его сжег, и всех бодричей свез в рабство. Их потомки ему коней куют и одежу шьют. Дрянь подковы, дрянь одежа, и на всех портах коричневые пятна, – ярл ухмыльнулся.

– А где был город? – полюбопытствовал Горм.

– На острове, остров лет двадцать уже как под воду ушел. Ладно, скоро доедем, давайте еще раз повторим, кто чем верховодит. Горм, берешь первую сотню на конях с волокушами. Хельги, твоя третья сотня. Помни – на вторую стену не лезть! Твоя доля славы еще до начала боя обеспечена, так что не зарывайся. Моя вторая, с мамонтом. Аса, поедешь со мной.

– А почему в моей сотне всего шестьдесят человек? – начал было канючить Хельги. – У Горма вон девяносто…

– Молчи, у тебя хоть и короткая, а сотня, – Аса одарила брата испепеляющим взглядом. Правда, почему все-таки мне нельзя тоже сотню дать?

– Сама знаешь, не в обычае, – Хёрдакнут развел руками. – Да и нет у нас воинов для четвертой сотни, третью и то толком не наскребли…

– Но бывает же, дева-щитоносица ведет дружину!

– Дева-щитоносица – дело особое. Если в роду мужчин не осталось, тогда она может дружину вести. Лучше б нам без такого, копье мне под ребро, обойтись. Потом, ты тоже не ромашки собирать едешь, тебе я доверяю мою спину защищать. Все, разъезжаемся, – ярл повернул коня и поскакал к мамонту, величественно шествовавшему в середине растянувшейся по размеченному разведчиками хитровыгнутому пути дружины.

Аса выпятила нижнюю губу, фыркнула, подняла своего жеребца на дыбы, и повернула за ним. Горму ехать было ближе всего – его сотня возглавляла поезд. Он тронул пятками бока лошади, чуть прибрав правый повод, и двинулся в направлении передовых коней Ламби и Кнура. На волокушах, состоявших из хомута и пары оглобель, сзади соединенных легкой плетенкой, возили сено в сенокос. Кнур догадался, что если к десятку уже имеющихся добавить еще двадцать наскоро сработанных, да захомутать тридцать добрых (или хоть каких получится) коней, можно сильно огорчить врага, прячущегося за деревянной стеной на валу со рвом. Рядом с каждым всадником шли по два пеших воина, придерживаясь за стремена. Кони, определенные первой сотне, собрались, сказать честно, так себе – все два десятка настоящих боевых тяжеловозов забрал себе ярл. У некоторых же кляч, бредших за коньком Ламби, разве что шкура не была перелицована. Горм занял свое место между кузнецом и ловчим, и пустил кобылу шагом.

– Слушай, если что… – начал он, обратившись по-венедски к Кнуру.

– Да, да, присмотреть за псом, что в Ноннебакке оставлен, и помнить клятву, что ты дал у края Мегорского ледника, уже сто раз тебе поди обещал. Раз уж мы в этом русле, обидно будет, если помру, да не узнаю. К кому ты последние дни в Альдейгье обедать-то ходил, когда не к Бушуихе?

– Откровеность за откровенность. Почему ты домой передумал возвращаться?

– Тьфу, пропади оно! Я думал, несколько месяцев или год меня в деревне не будет, все позабудут, почему я уехал, вернусь, отцу мех паровой куплю, женюсь, например, на старостиной внучке… Так нет! В Альдейгье в корчму зашел, там купец только с запада вернулся, и всем рассказывает: «Переправлялся я через Вайну, так на лодке мне рассказали, что сын тамошнего кузнеца…» Тьфу.

– Да, – Горм покачал головой. – А к кому я обедать ходил? К Поладе вдове, и нечего тебе ухмыляться, умная женщина, мужнино торговое дело ведет, дочку растит.

– Полада – это не она ли за твоим столом на Найдениной свадьбе сидела? Глядел я на ее перси – лепота… Так ты к ней обедать ходил или..?

– Женщине надо первым делом в глаза глядеть, а не на перси, и про это я тебе рассказывать не обещал. Одно скажу – мои дети все отца знать будут…

Заброшенное и заросшее вереском поле сменилось редколесьем. Горм разглядел свет, проблескивавший впереди с одного из деревьев на небольшом возвышении – знак от разведчика с зеркальцем, и повернул лошадь, ненадолго подобрав один из ремней поводьев. Разведка была вверена Карли, очень сообразительному пареньку с одного из дальних хуторов, найденному Хельги и отличившемуся в ответном набеге младших Хёрдакнутссонов на тайную пристань работорговцев. Карли набрал несколько мальчишек и пару девчонок своего возраста или моложе, хорошо знавших лес, и поручил им найти путь к Слисторпу по заброшенным тропам, полям, и перелескам. На проезжих дорогах и поблизости не было прохода от разбойников, «собиравших пошлину» именем Гнупы, и было не исключено, что некоторые из них действительно ему отвечали, а успех набега в значительной степени зависел от внезапности.

Солнечный зайчик скакнул в поле зрения Горма еще дважды и исчез. Внук лихих дедов – Рагнара и Бушуя – попытался разглядеть следопыта, державшего зеркальце, но безуспешно. Тот был слишком хорошо скрыт листвой. Горм принял вправо, бросив через плечо:

– Первая сотня держи вправо, Слисторп за этим холмиком, передай ездоку за тобой.

С вершины холма через деревья стал виден «Гнупин гадюшник.» Его внешняя стена была треугольной, с деревянными башнями по углам и посреди каждой стороны. Стены стояли на невысоком земляном валу, перед которым во рву тускло блестела вода. На дальних сторонах треугольника, стена была пониже и шла вдоль воды. С севера, это был фьорд Слиен, с востока – озеро в устье реки, впадавшей в тот же фьорд. Ближе к углу с восьмиугольным срубом башни, обращенной к лесу, на холме стоял собственно замок, окруженный второй, каменной стеной. Ветер дул в сторону леса. Запахи, которые он доносил, скорее отвадили бы случайного проезжего, чем привадили – в их сложной и неприятной смеси явно вело дерьмо. Впрочем, с дерьмом почти готовы были потягаться за первенство тухлая рыба и то ли дохлая лошадь, то ли что-то мертвое еще похуже. В поле между лесом и городом вереница рабов еле-еле шевелила мотыгами. Два пеших надсмотрщика с дубинками сидели рядом на меже.

– Поезд, стой. Лучника вперед, – сказал Горм, остановив коня и подняв руку.

На его зов вышел один из пеших воинов с тисовым луком, в длинном кольчужном хауберке и с кожаными наручами, покрывавшими руки ниже локтей, на вид ровесник Хёрдакнута.

– Ты Хеминг?

– Я Торкель, Хеминг мой брат.

– С какого расстояния ты сможешь снять этих двоих?

– Шагов с четырехсот.

– Держись за стремя. Ламби, как только я махну, веди сотню к стене, – Горм пустил кобылу рысью, Торкель побежал рядом, одной рукой схватившись за Гормов сапог, другой держа лук и две стрелы. Лошадь была неплохая, но слегка мелковатая для всадника, и не обученная всяким хитростям, про которые Горм слышал в Гардаре. Там говорили, что к югу от Мегорского ледника, в степях вдоль Танаквиль-реки, выращивали коней, способных по приказу, например, сосчитать, отбивая копытом, до десяти, или лечь наземь. Последнее могло бы сейчас пригодиться – стоящий конь в чистом поле сильно заметнее лежащего. С другой стороны, Гнупины надсмотрщики, похоже, не заметили бы и внезапно случившегося стада случающихся мамонтов…

Горм остановился и спрыгнул с коня. Лучник уже натянул тетиву, вдохнул, задержал дыхание, пустил стрелу и, не переводя дух, вынул вторую изо рта и пустил вслед за первой. Тем временем, первая стрела уже нашла свою цель в спине ненаблюдательного носителя посредственной дубинки. Его грязный собрат по тупому ремеслу едва успел понять, что произошло что-то из ряда вон (и окровавленным наконечником из грудной кости) выходящее, и повернуться, как вторая стрела поразила его в грудь чуть ниже горла. Горм прыгнул обратно в седло и поднял руку. На беду, одна из рабынь бросила тяпку и завизжала. Звук еще не донесся до южной башни, а вереница коней с волокушами уже показалась из леса.

– Вперед, ко рву! – закричал Горм и выхватил меч.

Разгнупление Танемарка началось. Первая сотня, кто на конях с волокушами, кто бегом, устремилась от кромки леса к участку стены чуть слева от южной башни, где края рва слегка осыпались. Ламби и Кнур достигли рва первыми. Кнур развернул коня, дернул за веревку, соединявшую половинки хомута, и поскакал на освобожденном от волокуши жеребце обратно вверх по холму. Подоспевший за ним пеший дружинник поднял оглобли и опрокинул волокушу со стожком сена в ней в ров. Веревка на хомуте коня Ламби не развязалась. Ловчий выпрыгнул из седла, вытащил сакс, и принялся пилить им веревку. Стрела с башни пронизала конскую шею. Конь встал на дыбы, захрипел, из его горла хлынула кровь, обдав Ламби, наконец, животное вместе с волокушей упало в ров, расплескав воду. Ламби бросился бежать к лесу. Еще одна стрела отскочила от его шлема.

– Вперед, вперед, заваливаем ров! – Горм торопил остальных всадников, но их лошади уже давали все, что могли. Одна кляча вообще не добралась до стены, попав ногой в нору какой-то зверюшки. Резкий хруст сломанной кости и жалобный крик кобылы на миг перекрыли другие звуки – кличи защитников Слисторпа, пытавшихся собрать побольше лучников на стене, свист стрел, и топот копыт. Наконец, конник бережно погладил кобыле шею, рукой прикрыл ей глаз, а другой перерезал горло. Тем временем, два пеших воина перерубили топорами веревки, крепившие стог к плетенке, и покатили его ко рву.

Когда ров заполнился стогами примерно на треть, Горм вынул из седельной сумки рог, дважды коротко протрубил, и повесил ремень рога себе через плечо. Воины его сотни продолжали сбрасывать сено в воду, гнать коней, или бежать вверх по склону, за пределы досягаемости стрел с башни и со стен. Вместе с сеном, в воде оказалась еще одна мертвая лошадь вместе с умирающим наездником, которому стрела каким-то образом угодила в рот.

Из редколесья раздался ответный двукратный зов рога. За ним последовал могучий звериный рев. Низко опустив голову и на ходу сбивая молодые деревья, на пологий склон выбежал матерый мамонт Таннгриснт. К его спине были приторочены осадные лестницы. На покрытом длинной рыжей шерстью горбу мамонта в резном седле сидел корнак Краки, казавшийся крошечным по сравнению с длиннохоботным исполином. Не останавливая мамонта, Краки потянул за концы веревок, привязанных к железным стержням в пряжках ремней, державших поклажу. Лестницы посыпались на землю у края рва. Вынужденно, этим участие мамонта в бое и исчерпалось – корнак погнал его от стены, к лесу и к воде, пока Таннгриснт не перегрелся.

«По-хорошему выходит, нужно держать стадо мамонтов для войны зимой и стадо слонов для войны летом,» – подумал Горм. – «Забавно, что выйдет, если их скрестить, хотя уже есть шутка о том, что из этого вышло – зверюшки остались довольны…»

Тут объявились и ярл с двадцатью заковаными в железо с ног до головы всадниками на могучих тяжеловозах в длинных кольчужных попонах с кожаными накидками и в цельнокованных из железного листа наголовниках. Они шли медленной рысью, выстроившись в ряд. Всадник рядом с Хёрдакнутом, вооруженный мечом и луком, был поменьше остальных. За конными бежали еще восемьдесят тяжело вооруженных воинов в шлемах и кольчугах, поверх которых были одеты пластинчатые или чешуйчатые доспехи. Каждый второй пеший воин нес широкий прямоугольный щит. Тяжеловозы остановились, сильно не доезжая кромки рва под южной башней. Лучники с башни вотще переключились на новую цель – их стрелы доставали Хёрдакнута и его отборную конницу на излете, и не могли ранить ни ездоков, ни коней, хотя наборный лук в руках спутника (вернее, спутницы) ярла, похоже, достал кого-то на башне, несмотря на неблагоприятную разницу высот. Пешие воины повернули вправо, разобрали сброшенные с мамонта лестницы, перебежали ров по копнам сена, и принялись под градом стрел со стены ставить лестницы, прикрываясь щитами. Один из ставивших лестницы был несуразно велик, и его чугунный шлем подозрительно напоминал большой кухонный котел с приклепанным забралом и подбородочным ремнем из лошадиной подпруги, привязанной к ручкам. Ярл вынул из седельной сумки рог и троекратно протрубил.

– На лестницы! – крикнул старший Хёрдакнутссон, услышав звук рога. Оставляя лошадей на попечение нескольких мальчишек, верховые его сотни спешились и вместе с остальными воинами побежали к стене, Горм с рунным мечом в правой руке впереди. Из леса, за ними с воплями рванула короткая сотня Хельги, и с ними он сам, уже спешенный, с луком и копьем. Где-то в толпе должен был бежать и Щеня со странной венедской палицей под названием «шестопер.» Достигнув подножия стены, Хельги, Торкель, и еще несколько лучников начали обстреливать защитников – те столпились на боевой площадке стены так плотно, что промахнуться было почти невозможно. Горм, Ламби, и еще с десятка полтора воинов первой сотни уже взбирались по лестницам.

С полсотни дружинников Гнупы и йомсов Сильфраскалли набились в узкий проход за зубцами частокола, но гораздо больше толклось внизу. Поднявшись вровень с верхом зубцов, Горм потянул за край щита, висевшего у него на спине, жалея, что у него нет еще одной пары рук, чтобы держаться за лестницу. Щит зацепился за что-то. Сын ярла повернулся и прыгнул на боевую площадку спиной вперед. Его довольно мягкое приземление было сопровождено удовлетворительным количеством криков. К тому же, пара-тройка сбитых им воинов вывернула тетиву ограждения боевой площадки, приземлившись на копья их собратьев внизу. Что оказалось уже не так приятно, усилиями Торкеля со товарищи деревянная выстилка, уже изрядно изгвазданная кровью, была скользкой, и Горму пришлось воткнуть в нее меч, чтобы тоже не вылететь из прохода. Только он подобрал под себя ноги, чтобы встать, как удар по щиту снова сбил его. Раздался треск, брызнула кровь, что-то мокро шлепнулось на дерево, в поле зрения появились знакомые сапоги, потом еще одна пара, потом протянутая рука в кожаной перчатке вместо кольчужной рукавицы. Горм благодарно схватил Хельги поперек запястья и встал, по ходу тыкая кого-то незнакомого мечом в открывшуюся снизу подмышку. В опасной близости от его шлема возникла булава, старший Хёрдакнуттсон присел, наконец стащил злополучный щит со спины, и его заостренным краем тут же щедро оделил владельца булавы. Тот отскочил, насколько позволяла давка, Горм, перехватив щит в левую руку, принял удар, жалом меча уколол врага с булавой в запястье, что само по себе было не смертельно, но отвлекло его от движения копья Хельги – под ребра и это уж насмерть. Неожиданно все лица стоявших вокруг были знакомыми, хотя в разной степени изгвазданными в крови, кто в чужой, кто в своей. Ее тяжелый запах даже слегка освежал застойную вонь Слисторпа.

– Ловко ты со щитом придумал, – сказал Кнур, которому принадлежала первая пара сапог, увиденных Гормом. – Как те трое на копьях своих же споборников задергались, хоть в былине пой.

– Придумал, как же… Это еще что? – спросил старший сын ярла, указывая на красно-серую кляксу на потемневших от крови досках.

– Это мозги того придурка, что лупил тебя по щиту булавой, – объяснил Кнур.

Ошметки того же очень серого вещества падали с лезвия его топора.

– Немного у него их было. Хельги, все Гнупины остолопы здесь толкутся?

– Похоже. Больше трехсот. Пора?

– Пора!

Боевая площадка между южной башней и башенкой посередине стены, обращенной на запад, была захвачена дружиной Хёрдакнута. Нападавшие на них снизу защитники Слисторпа находились в невыгодном положении – им приходилось выходить из башен по одному в проход, где каждого встречали двое, и очень недружелюбно. Трудность заключалась в том, что для развития преимущества, Горму и товарищам пришлось бы захватить одну или обе башни и спуститься во двор, но тогда уже они оказались бы в сходном невыгодном положении, и с численным перевесом не на их стороне. Хуже того, злыдням под стеной могло в любой миг придти в голову, например, что копьями можно не только гневно трясти в воздухе, но и больно швыряться. У Горма, Хельги, и еще нескольких дружинников, впрочем, тоже было припасено чем швыряться – горшки со смесью дегтя, засахаренного меда, опилок, и странной белой дряни, собранной Виги в полузаваленном подполе под старым свинарником. Перетертая с дегтем, эта дрянь горела, как завтра не наступит. Опилки и мед были нужны для дыма, а дым – чтобы подать знак.

Достав горшки и выкресав огонь, Ламби и Хельги зажгли фитили из промасленной веревки, поставили горшки на доски, ткнули в дрянь незажженными концами веревок, и ногами столкнули сосуды вниз. Раздались вопли, дружинники Гнупы или Сильфраскалли попятились, и в воздух поднялись два столба дыма. Изрядно дыма пошло и по двору.

– Как бы они не разбежались… Хельги, ты попадешь стрелой с горящим фитилем в горшок, если он будет стоять у ворот во второй стене? – спросил старший брат среднего.

– Я попаду? Ты еще спроси, медведь в лес до ветру ходит?

– Привязывай и зажигай! – Горм размахнулся и кинул горшок. Тот приземлился почти в нужном месте, разбившись об дверь. Тем не менее, Хельги пустил стрелу с фитилем. Усилия братьев увенчались успехом – дверь загорелась, и вместе с ней два Гнупиных остолопа.

– Надо бы занять южную башню, а то наших еще полно внизу толчется, – посоветовал Ламби.

– Твоя правда.

Старший Хёрдакнутссон двинулся к проходу, который полностью загораживал рыжеволосый и рыжебородый великан, судя по доброй справе, из йомсов, с секирой в каждой ручище. Видимо, где-то по дороге наверх, в давке он потерял шлем. Увидев приближение Горма, здоровяк кровожадно оскалился и со свистом закрутил секиры крест-накрест. Горм покачал головой, опустил щит, вытащил левой рукой из-за голенища сапога сакс, и метнул. Секиры сделали еще по обороту, потом глаза рыжего скосились к рукояти сакса, торчащей из середины лба, и он рухнул навзничь, как поваленное дерево. Из башни раздался крик – похоже, могучее тело сбило кого-то с лестницы. Ламби ринулся в дверной проем, за ним – еще несколько Хёрдакнутовых ратников.

К северо-востоку от башни что-то громко заскрипело. Раздался грохот. Из-за стены прозвучали звуки рога – два коротких, два длинных.

– Это еще почему? – Хельги перегнулся через зубцы.

Нападение, может быть, и застало Сильфраскалли врасплох, но в отсутствии дренгрскапра[70] его никак нельзя было упрекнуть – вождь наемников скакал на шустром коньке впереди еще полудюжины верховых, а за теми тяжелым шагом бежало никак не меньше полусотни отлично оснащенных йомсов. Вылазка из ворот, открывшихся в воротной башенке посреди юго-восточного участка стены и выходивших к пристани, скорее всего преследовала своей целью уничтожение воинов, еще толпившихся у лестниц, но для этого, Сильфраскалли сначала нужно было проехать вдоль стены, обогнуть южную башню, и встретить Хёрдакнута и его двадцать верховых. Хельги неспроста удивился – знак, который подал ярл своим всадникам, был «Стой!» Сам Хёрдакнут с копьем наперевес поскакал навстречу вражескому предводителю. Обычно при встрече верховых воинов с копьями или мечами в поединке, кони разъезжались на расстоянии в ширину ладони, давая ездокам возможность ударить соперника. Сильфраскалли явно полагал, что так и произойдет. Он никак не ожидал, что Хёрдакнутов вороной, весивший раза в два больше его жеребчика, был обучен по-другому. Четвероногий исполин в железном налобнике и кожаной защитной попоне с нашитыми кольчужными кольцами ударил меньшего коня в грудь и, не останавливаясь, стоптал его. Ездок, не иначе, между делом получил копытом в голову, потому что он остался лежать, наполовину придавленный своим конем, без движения. Один из всадников, сопровождавших Сильфраскалли, поехал было ярлу наперерез, но тот высадил его копьем из седла, даже особенно не стараясь.

Наконец, ярл повернул Альсвартура и снова протрубил в рог. Его всадники только и ждали, чтоб пуститься за Хёрдакнутом, плотно выстроившись углом. Аса с луком наизготове заняла место в его вершине, за двумя седобородыми богатырями с двуручными секирами, сомкнувшими ряд чуть впереди нее. Кони перешли с рыси в намет прямо перед столкновением с более редким строем конных и пеших йомсов. У тех все еще было численное преимущество более двух к одному, и падение вождя скорее разозлило их, чем напугало. В воздух поднялись мечи, копья и палицы, раздались гневные кличи… То, что последовало, даже нельзя было назвать стычкой. Самый маленький в строю мчавшихся на дружину Сильфраскалли тяжеловозов был в шестнадцать рук ростом, все они были защищены толстой кожей и кольчатой броней, и на каждом коне сидел один из лучших воинов Хёрдакнута. Защитники Слисторпа смогли оказать их натиску примерно столько же сопротивления, сколько оказывают колосья на току цепам молотильщиков. Топот, лязг, хруст, чей-то отчаянный зов к матери… Побоище закончилось, едва успев начаться.

Глава 22

– А он и говорит: «Это я за меня и за мою лосиху!» Вся ладья до самого берега лежала, кормчий кормило уронил! – Челодрыг закончил рассказ и с надеждой глянул в лица товарищей.

Ответом ему было гробовое молчание.

– Какая неучтивость, портить воздух на переправе, – с преувеличенным осуждением заметил Мстивой, племянник Годлава.

Его дядя так же преувеличенно кивнул и приложился к меху, в котором на этот раз было хоть и не серкландское вино, зато доброе темное пиво.

– Где дым-то? Говорил я тебе, опять дони врут! – Миклот, сидевший рядом с горе-рассказчиком, протянул руку к пиву.

Годлав отдернул было мех, потом сообразил, что под скамьей лежит еще один, и все-таки поделился с младшим бодричем на второй скамье. В их челне всего-то и было две скамьи, и по-хорошему на каждой должен был сидеть один гребец с двумя гребками или одним двухлопастным веслом. Вода в длинном фьорде, на южном берегу которого подымались стены Слисторпа, была почти пресной из-за множества впадающих рек, и гладкой, как зеркало, и бодричи решили посадить в челны столько воинов, сколько влезет, пока края бортов не окажутся на высоте полутора вершков от воды.

– А вот и дым! – Челодрыг взялся за гребок, обшитый бобровой шкурой – последнее слово в скрадывании по воде, якобы еще тише, чем тряпки на лопастях весел.

– И, раз! И, раз! – вполголоса начал Годлав.

Следуя его голосу, бодричи принялись одновременно опускать гребки в воду, стараясь не плескать. Почти бесшумно, челн скользил к Слисторпу. Еще пятнадцать челнов следовало за головным. На дальней стороне городища поднимались столбы дыма и раздавались звуки боя. На северной стене, обращенной к фьорду, не было видно ни одного стражника.

– Лютичи нас не кинули? – озаботился Миклот. – С них, елдыг лихоманных, станется!

– Да нет, вон гребут, просто у них все через пень выходит, – ответил Челодрыг, повернув голову.

Из камышей на северном берегу фьорда показалась еще пара дюжин челнов.

– Они черезпеняне, потому что живут через Пену-реку от хижан, – попытался вступиться за лютичей Мстивой.

– В той реке они пень и утопили! – настоял Челодрыг. – А перед ней живут не хижане, а допняне, которым все до пня![71]

– Суши весла! – Годлав положил гребок на борт.

Остальные трое последовали его примеру. Челн начал терять ход, приближаясь к пологой земляной насыпи с частоколом на берегу.

– Левое греби, правое табань! И суши весла!

Челн встал вдоль насыпи. Годлав опустил в воду якорный камень. Бодричи разобрали два мотка веревок, веревочную же лестницу, мечи, и луки, медленно, чтобы не шуметь, выбрались из челна, и пошли к двухсаженной стене. Мстивой закинул веревку с петлей на один из кольев. Рядом, несколько венедов с других челнов делали то же самое. Шестеро лютичей барахтались во фьорде саженях в тридцати от берега – им каким-то образом удалось утопить свой челн. «Святовит со Свентаной спаси,» – пробормотал Годлав, глядя на недотеп. На их удачу, все шестеро умели плавать лучше, чем управляться с челном. Челодрыг перекинул через плечо петлю на второй веревке и полез по первой на частокол. Добравшись доверху, он снял петлю и принялся втаскивать наверх веревочную лестницу.

Когда с полдюжины лестниц оказалось перекинуто через стену, все венедские воины двинулись вверх – бодричи в кожаных сапогах и штанах, шлемах, кольчужных рубахах и рукавицах, и лютичи – те по большей части в толстинных портах, поршнях, стеганках, набитых пенькой, и в меховых шапках с нашитыми металлическими пластинами. Зрелище, открывшееся им с боевой площадки северного частокола, могло одновременно обнадежить и привести в бешенство. С одной стороны, все защитники Слисторпа явно стянулись к югу – оттуда, из-за каменного замка, шел дым, и продолжали доноситься звуки боя. Раздолбаи Гнупы не оставили часовых даже в башнях, смотревших на север. С другой стороны, пространство между частоколом и песчаниковой стеной замка было занято поселением рабов, от вида и запаха которого даже Годлава, всякого повидавшего и много чего натворившего в походах, взяла оторопь.

С северо-востока дул ветерок, несмотря на который, над подворьем стояла удушающая вонь. В середине невольничьего подворья стоял дуб, на котором висело с десяток покойников в разных степенях разложения. Хуже того, на том же дубу болталось несколько повешенных на веревках за руки и за ноги, и к своему несчастью все еще живых. Тем не менее, и этим повешенным могли позавидовать с полдюжины окончательных бездолей, висевших на железных крюках, вбитых в ствол и сучья. Под деревом стоял деревянный истукан с перемазанной засохшими и почерневшими потеками блестящей личиной, перед которым стоял на треножнике котел, над которым жужжали мухи. Бездарно обтесанное, но весьма большое, бревно, похоже, изображало бога – какого, не столько из-за расстояния, сколько в силу полной убогости резчика, сказать было трудно.

С десятка полтора хижин, стоявших на невольничьем подворье, было почему-то не прямоугольными, а в виде вытянутых восьмиугольников. В паре загонов толклись вялые куры и драные козы. Из хижин выползло и с полста порабощеных двуногих существ. Годлав почувствовал, что на него кто-то смотрит. Под стеной стоял нагой грязный раб. Его кожа была покрыта разноцветными рубцами и кровоподтеками, на лбу – выжжено клеймо, ноги – закованы в кандалы. Тем не менее, во взгляде бедолаги читалось нерабское любопытство. Годлав приложил палец к губам. Раб беззубо улыбнулся и кивнул.

Венеды спускались по лестницам в башне посередине северной стены и на северо-западном углу городища. Небольшие ворота в не ахти как сложенной из песчаника стене, ведшей в замок, начали открываться. Мстивой поднял лук и почти сразу же его опустил. Из ворот вышло несколько женщин с корзинами, на вид почище, но одетых ненамного лучше, чем раб у стены. Движение их ног ограничивали путы из кожаных ремней. Одна из рабынь вскрикнула и уронила плетенку, увидев первых бодричей, приближавихся к воротам.

– Давай за ними, – кинул вождь племяннику и сам побежал к северо-западной башне.

Пока бодричи и лютичи не встретили никакого сопротивления, продвигаясь между приземистых построек подворья – крытые гнилой соломой хижины рабов и хозяйственные постройки то ли были наполовину врыты в землю, то ли их высота позволяла передвигаться внутри разве что на четвереньках. Из одной из хижин чуть повыше, чем остальные, вылез еще один раб (что было очевидно по клейму) чуть поупитаннее, чем прочие, с медным свистком на шее и с деревянной дубинкой в руке. Заприметив толпу венедов с мечами, он выронил дубинку и бросился к замку, на бегу свистя в свисток. Рабыня чуть постарше у ворот кинула в него корзиной. Еще несколько кандальных бросились на упавшего раба-надзирателя и принялись бить его чем попало – от сапожных колодок до ощипанной курицы, исходя из ее обличия и цвета, насмерть затоптанной стадом бешеных овцебыков луны за полторы до дня набега.

За каменной стеной замка пахло немного лучше, чем на рабском подворье. Палаты, хоть и повыше чем хижины рабов, имели весьма пошарпанный вид. Многие внутренние двери, ведшие из узких проходов, были укреплены железом, некоторые из них – заперты.

– Может, сокровища Гнупины тут запрятаны? – Миклот уже насобачился было двинуть рукоятью меча по висячему замку, но Годлав одернул его:

– Не шуми! Сначала убиваем, потом грабим!

Тем временем, Челодрыг, оказавшись в проходе позади вожака лютичей, допытывался:

– Так отчего вас лютичами зовут? Лютики собираете?

– Собираем, венки плетем, бодричам к головам гвоздями прибиваем, – дружелюбно объяснил вожак. – За лютость нашу, например, к бодричам нас так и прозвали…

– Совсем ума решился? Ты сюда за Рерик мстить пришел или червословием старые распри раздувать? – прошипел соплеменнику Мстивой.

– Да это я так, для поддержания разговора, – начал оправдываться Челодрыг.

– Что грустно, я тебе верю… Не серчай, Домославе, за безлепицу!

– Не в обиду, Мстивоюшко, – ответил лютич-верховод. – Боги, они умом траченых жалеют, и нам бы след. Где ж тут вверх на стену-то путь?

Боевая сила венедов оказалась в тупике перед двустворчатой железной дверью, закрытой поперечной дубовой балкой на железных крюках. Пара воинов приподняла балку и прислонила ее к стене, но дверь почему-то была еще и заперта с другой стороны.

– Это еще зачем? Снаружи и изнутри заперта? Видно, тут уж придется пошуметь, – сказал Домослав, берясь за балку. А ну, Мечко, Собко, наляжем?

Три лютича не стали вышибать дверь, а просунули слегка заостренный конец балки между ее нижним краем и полом, и навалились на другой конец поперечины. Железные створки со скрипом поползли вверх и съехали с петель. Лютичи отпустили балку, дверь с грохотом полетела на стертые камни. За дверью оказался один из покоев замка с двумя лестницами – одной в помещения второго яруса, другой – на башню внутренней стены, выходившей на юг. На дощатом столе лежали луки и пучки стрел. Некто в черном, макавший стрелы в ведро с какой-то гадостью, успел схватить один из простых дугообразных луков и пустить две стрелы, пока ему в плечо не воткнулся клевец[72], брошенный Собеславом – рослым молодым лютичем. Первая стрела пробороздила предплечье Мечиславу – второму воину, помогавшему Домославу с дверью, и на излете застряла в кольчуге вождя бодричей. Вторая воткнулась в притолоку.

– В навь, в навь, пугало безблагостное, черный змей тебя захавай и с утеса испражнись, – Челодрыг добил лучника жалом меча в горло и сорвал с его шеи серебряную цепочку с оберегом.

Глава 23

– Отступают, твари! – крикнул Кнур.

Его щит давно разлетелся в куски, и он по очереди гвоздил неприятелей топором справа и молотком на длинной рукояти слева.

– Стой, где стоишь! Или это такой… нам подарок, или… что-то нечисто! – отозвался Горм, отклоняя укол вражеского копья подставленным снизу под острым углом щитом и отвечая прямым ударом с выпадом из-под щита. – Ламби, прикрой!

Ловчий занял место старшего Хёрдакнутссона в проходе, ведшем во двор из первого яруса башни. Предводитель первой сотни зажал меч под мышкой левой руки, вытащил рог, и протрубил четыре раза – два раза коротко, два длинно. Гнупа в шлеме с позолотой, стоявший за зубцом на стене замка, и точно манил своих ратников назад. Какое-то непонятное движение началось вдоль боевой площадки второй стены, возле одной из дверей, ведших вовнутрь замка. Гнупа с ожиданием уставился на эту дверь, спрашивая что-то у одного из стоявших рядом с ним воинов. Тот кивнул, хлопнул по плечу еще одного оболдуя в ржавой кольчуге, и вместе с ним скрылся в замке.

На дворе перед замком установилось относительное спокойствие – защитники отошли к внутренней песчаниковой стене с обгоревшей дверью, которая вела в замок, дружина Хёрдакнута осталась в захваченных башнях и на площадке между ними. Несколько десятков тел валялось на раскисшей от крови земле. Хельги и Торкель время от времени пускали с южной башни стрелы в воинов Гнупы, те прикрывались щитами. Все остальные лучники, добравшиеся до верха стены, полегли.

Наконец, из верхней двери в замок кто-то показался. На Гнупиной роже с несуразно длинной верхней губой, подозрительное ехидство резко сменилось недоумением – этот кто-то был не одним из его оболдуев, а рослым венедом в кольчужном хауберке, заносившим окровавленный клевец для удара. Стоявший рядом карл поднял щит, но острие прошло сквозь дерево и кожу и глубоко рассекло его предплечье. Левая рука карла повисла. Второй удар венедского оружия пробил шлем и череп. На стену хлынули воины Домослава и Годлава. Гнупа и пара холуев уже успели скрыться в дальней двери, ведшей в северо-восточную каменную башню. Деревянные створки с железными заклепками захлопнулась за ними, оставив с пару дюжин злыдней в никудышных кольчугах и с тупыми мечами умирать под натиском лютичей и бодричей. «Рерик! Рерик!» – поднялся клич.

– К воротной башне!

Горм прерывисто дунул в рог несколько раз, перекинул его на ремне за спину, снова схватил меч и, выскочив из-за спины Ламби, побежал вдоль юго-восточного участка стены. Ловчий, Кнур, Щеня, и еще несколько дружинников с первого яруса башни припустились за ним. Какую бы цель изначально ни преследовало отступление Гнупиных оболтусов, оно подарило Горму и его передовому отряду прекрасную возможность добежать до ворот. Вход в городище со стороны пристани был перекрыт подъемными решеткой и мостом. С воротной башенки начали стрелять и кидать копья, но сын ярла и его товарищи уже успели добежать до непростреливаемого пятачка у решетки.

– Ну не дурак ли это строил, – радостно заметил Кнур.

– А ну налегли! – Йокуль, ходивший в походы еще с Рагнаром, вцепился в нижний брус решетки. Рядом с ним, Щеня и Горм уперлись ногами в землю и потянули. Решетка поднялась настолько, что Кнур смог проскользнуть под ней. Сын кузнеца попробовал дотянуться до канатов, державших мост стоймя, но ему недоставало доброй пол-сажени.

– Токи, мы сейчас снова поднимем решетку, катись под нее, подсадишь Кнура, – сын ярла хлопнул по широкой спине дружинника с жизнерадостной толстой мордой, уделанного в крови так, как будто он только что неудачно зарезал барана.

– Высоко поднимайте, чтоб мясниково брюхо не застряло! – добавил Кнур с другой стороны.

– Ииии… взяли! – крикнул Йокуль, снова поднимая решетку вместе с Гормом, венедским знахарем, и еще одним дружинником.

Токи юркнул под нее ужом, заглотившим пару мамонтов.

– Кром, в чем у тебя сапоги, – сказал он Кнуру уже на другой стороне, поднимаясь.

– В том же, в чем у тебя все хлебало, подсаживай давай, пока эти придурки наверху чего не придумали… Аааа! Это еще за пакость?

На Токи и Кнура сверху полилась липкая темная жидкость. В верхнем ярусе воротной башни стоял, как было в обычае, котел с корчажным дегтем, который в случае осады можно было разогреть и вылить на головы врагов через деревянный слив в полу. К большому счастью для мясника, кузнеца, и других воинов на первом ярусе, тоже основательно забрызганных, никто, видимо, не объяснил карлам наверху, что на разогрев большого котла дегтя требуется довольно длительное время. Поэтому они зажгли огонь под котлом, только когда увидели Горма и товарищей, бежавших к башне.

– Лезь, свинья дегтяная, все рукавички мне вывозишь, – Токи безуспешно попытался стряхнуть жидкость с кольчужных рукавиц, с чавкающим звуком прислонился к доскам моста и подставил руки стременем под Кнуров сапог.

Кнур, черный и блестящий, как помесь угря с троллем, попытался залезть мяснику на плечи, поскользнулся, упал в деготь, еще раз обдав всех пахучей темной жидкостью, дегтем же плюнул Токи под ноги и снова полез вверх. Со второго раза взгромоздившись на мясника, кузнец взмахнул топором. Четыре удара – и толстый пеньковый канат был перерублен.

– Что это они сверху не спускаются? – Щеня покосился на лестницу.

– Эй, не подавай им мыслей! – Йокуль осуждающе уставился на знахаря.

– Их там наверху всего трое, – объяснил Горм, – и сдается мне, они не из породы берсерков.

Токи боком прошел вдоль моста ко второму канату, оставляя за собой темный след. Кнур, отчаянно старавшийся не сверзиться с его плеч, всем на удивление преуспел, и снова рубанул топором. Раздался скрип, недорубленный канат лопнул, мост упал, а вместе с ним и перемазанная во вражеской крови и дегте пара.

– В ров, в ров давайте, и под мост! – закричал Горм.

Оба благоразумно последовали его совету. Мясник, правда, успел таки получить по шлему метательным топором, но тот прошел вскользь.

Прозвучал нарастающий топот копыт. Сын ярла и его товарищи в башне прижались к бревенчатым стенам. Первым по мосту проскакал сам ярл, за которым следовали двое седобородых. Четвертой в Слисторп въехала Аса, а за ней остальные конники на тяжеловозах. В большом отдалении, за ними, топоча, как мамонт, бежал Кривой с боевым молотом. Когда он достиг моста, первые верховые уже успели стоптать и изрубить с десяток защитников, сгрудившихся у обгоревшей двери во второй стене. Остальные начали бросать мечи на землю.

– Бейтесь, нитинги! – Хёрдакнут повернул копье, и ударил одного из сдавшихся древком. Тот упал на колени, ярл харкнул и плюнул ему на спину. – Тролля к двери!

– Кривой устал… Кривой хочет пива, да… Кривой не любит бегать… – объяснил запыхавшийся Кривой.

– Все пиво за дверью! – убедительно сказал ярл.

Тролль нагнулся и потянул за железное кольцо. Кольцо осталось у него в ручище. С сомнением, он отступил, замахнулся молотом, и ударил. Дверь разлетелась в куски. За ней был маленький треугольный дворик перед высокой главной башней, с еще одной дверцей на уровне земли. На земле валялось с десяток тел. Горм шагнул через дверной проем. Лестницы на боевую площадку внутренней стены снизу не было – площадка начиналась проходом в главную башню, через который вышли бодричи и лютичи, и заканчивалась дверью в северо-восточную башню, примыкавшую, как поганка поменьше к поганке побольше, к главной. Общее сходство с поганками, обычно несвойственное сооружениям из камня, прослеживалось как в почти повальной (в любом смысле) скособоченности всех стен, державшихся стоймя разве что на добром слове, и то навряд ли, так и в крышах, которые были слишком пологими и широкими для башен, что они венчали.

У ног Горма лежал воин, трясущимися руками пытавшийся запихнуть кишки в распоротый живот. Он по-венедски звал мать: «Мати, мати…» Сын ярла опустился на одно колено, положил щит наземь, приподнял умирающему голову, и уколом меча за ухо помог ему начать переход за Калинов Мост.

– У них отравленные стрелы! – крикнул со стены Годлав. – Мечислав от одной царапины умер! Гнупа собирался лучников на стену послать, мы их на пути порубили!

«Вот почему он своим отступать велел,» – догадался сын ярла.

– Тролля к двери! – снова крикнул ярл. Он спрыгнул с коня, схватился за спину повыше поясницы, и с резким вздохом осел на землю. – Кром, копье мне под ребро…

– Ты ранен? – Горм и Хельги почти одновременно подбежали к Хёрдакнуту, пока Аса спускалась со своего коня.

– Хуже, – выдохнул ярл. – Спина вступила.

– И дышать трудно? – Щеня сбросил с плеч шерстяную епанчу и помог ярлу лечь на нее, на бок.

– Да, – выдавил тот.

– Давайте ему носилки из большого щита, и к мамонту его! Два дня лежать, камнем горячим по спине водить, горчичник ставить, – определил знахарь.

– Какие носилки, – Хёрдакнут попытался встать и снова схватился за спину.

– Пол-луны проваляться хочешь? Лежи тихо, слушай мальчонку, – подоспел с советом Виги. «Мальчонка» обиженно посмотрел на старого грамотника, но ничего не сказал.

– Ярл жив! – закричал Горм дружинникам, обеспокоенно столпившимся вокруг. – Краки младший, Хеминг! Ты-то точно Хеминг? Несите большой щит и пару длинных копий!

– Пусть за этой дверью будет много пива, – приговаривал Кривой, занося молот. – Пива, колбасы, кур. Кривой проголодался.

Перед мощью ударов голодного тролля не устояла бы и скала, не то что дверь из срединных сосновых досок. За дверью, деревянная лестница вела вниз. Оставив Хёрдакнута на попечении Асы, горестно вопрошавшей: «Почему всегда я,» – Хельги и Горм, последний с мечом в левой руке, плечо к плечу устремились по ступенькам.

– Пиво! – Кривой протиснулся за ними в проход и сломал лестницу, приземлившись на плиты пола в сажени без малого под тем местом, где была дверца. Несколько бочонков и верно стояли на козлах. Кроме света из разломанной дверцы, помещение ничто не освещало. Тролль схватил бочонок, выбил дно, понюхал, и принялся пить содержимое, как из кружки.

– Что ж мы, сто воинов положили за погреб и восемь бочек с пивом? – старший брат оглядывался вокруг.

– Семь бочек, – поправил Хельги, наблюдавший за Кривым. – За такую цену, дорогое вышло пойло. Главные ворота в замок на дальней от озера стороне, по другую сторону от ворот в частоколе, но там-то нас бы ждали…

– Стой, здесь опускная дверь в потолке. Кривой, подсади-ка меня! – Горм указал вверх.

– Точно, наверное в погреб лестницу спускают. Здесь туши еще отвисаются и солятся свинячьи, – Хельги вытащил из-за сапога нож, в полутьме собираясь отрезать кусок.

– Опусти нож, это не свинина, – Щеня, только что спрыгнувший вниз, зачем-то вытащил из-за пояса шестопер, потом снова засунул его за пояс.

– Пахнет вполне по-свински, – возмутился Хельги.

– Ребра сосчитай. У свиньи не меньше тринадцати.

– А двенадцать у кого? – сосчитал младший Хёрдакнутссон.

– У нас с тобой.

– Горм, как ты знал? – Хельги почему-то с ужасом посмотрел на брата, который стоял у Кривого на плече и лезвием меча пытался нашарить крючок, закрывавший опускную дверь, сквозь щели в досках.

– Что я знал? – переспросил тот.

– Да ты мне пугалку рассказывал лет десять тому про Слисторп, как у них там на под кухней в погребе мертвецы висят на крюках, и кровь в бочки закатана!

– А, жены карлов говорили, – Горм наконец зацепил крючок, толкнул дверь, оперся руками, не выпуская из левой меча, и поднялся наверх. – И еще в одной пугалке вышла часть правды, но вот про кровь они ошиблись… я надеюсь.

Над погребом и точно оказалась кухня или что-то вроде, с примерно двумя покойниками. Сказать точнее было невозможно, потому что по крайней мере один был порублен на куски – скорее не в целях приготовления пищи, а с досады, так как мясо валялось по всему полу. Зато на другом не было видно ни царапины – он сидел, прислонившись к стене, выпучив глаза и раскрыв рот в последнем вздохе.

– Давайте наверх, – Горм опустил в погреб деревянную приставную лестницу. – Хельги, крикни нашим, чтоб собрали в кухне десятка с два лучших дружинников с мечами. Здесь черный ход в главную башню!

Первым по лестнице поднялся Щеня. Он повел носом, точь в точь как рыжий лопоухий пес в кольчуге поверх стеганого подкольчужника и в черненом железном шлеме с тульей.

– Что за дрянь здесь варили? – знахарь подошел к столу, на котором валялись стрелы, разломанный лук, и стояло ведерко темной, остро пахнущей жидкости. – Яросвете защити, борец-трава!

– Борец-трава? – переспросил Горм.

– Вытяжка из нее. Яд, противоядия нет, съел или в кровь попал – прости и прими, мати сыра земля.

– Этим они стрелы и мазали – то ли хитрость, то ли нид[73]… Худо б нам досталось, не объявись Годлав с Домославом ко времени… Хоть что-то вышло по задумке.

Снизу раздались возня и топот. «По одному, по одному!» – прозвучал голос Ламби. Из опускной двери показалась голова Ньолла, еще одного из дружинников Хёрдакнута, успевших сходить в поход с Рагнаром, в круглом шлеме с полузабралом и кольчужной бармицей. Он с трудом протиснулся в кухню. За ним лез Йокуль.

– Быстрее давай, старый козлина, – поторопил его Ньолл.

– На себя посмотри, лысый, сходи пописай.

– Лохматый, сходи покакай.

Йокуль выбрался из погреба несколько управистее, чем Ньолл, и оглянулся по сторонам:

– Токи не с нами?

– Нет, – ответил первый могучий старец.

– Хорошо, что нет, он бы точно застрял.

«Кривой не пролезет. Как он там внизу напьется, и чего он там нажрется?» – подумал Горм, а вслух крикнул вниз:

– Хельги! Пусть в погреб спустят осадную лестницу для Кривого, охрана у главных ворот во второй стене поляжет, может, он и их высадит?

Когда в кухне набралось с пару дюжин бойцов (Хельги и Кнур поднялись последними), Горм повел отряд по лестнице к запертой двери, судя по всему, ведшей в главную башню. За ними же ломанулись и венеды со стены. Как назло, дверь была полностью обита железом.

– Все как всегда, – пожаловался один венед другому. – Я по одну сторону врат, сокровище по другую, и врата заперты…

– Ну, и как мы с ней управимся без тролля-то? – спросил один из танов.

– Как, как, каком кверху, – начал Кнур. – Разбаловались вы с нашим троллем, уж и дверь сами не откроете. Сейчас петли срубим. Уж мне как надоели эти двери да мосты – вам, поди, только ныть, а мне открывать! А ну, раздайтесь.

Сын кузнеца вытащил из корзины непотребного вида мясницкий топор со ржавым и выщербленным лезвием, подобрал стоявший у стены колун, не менее непотребный (может, дрова им тоже рубили, но подтеки вокруг обуха сильно смахивали на кровь), и поднялся по лестнице. Он сунул топор Горму:

– Держи. Ставь лезвие над ответной створкой.

– Над чем?

Кнур показал. Когда сын ярла поставил топор в нужное место, Кнур взял колун и тюкнул обухом по обуху. Звякнуло, от топора отлетел кусок.

– Сдвинь лезвие.

Горм послушно сдвинул, Кнур повторно тюкнул, железный стержень, соединявший половинки верхней петли, оказался почти перерублен.

– Теперь то же с нижней!

– Стой, – полушепотом (в котором вряд ли уже была нужда после до звона в ушах негромких Кнуровых тюков) сказал Горм. – Кто-то возится за дверью. Кто хорошо мечет топор?

Отозвалось несколько голосов.

– Вагн, Ньолл, и ты, Борислав, вставайте за нами, топоры наготове. Эйнар, Гирд, Сигур вторым рядом. Первый ряд кидает и в стороны, второй ряд кидает, и по двое вовнутрь. Теперь рубим вторую петлю… Кнур?

С двух тюков и второму стержню пришел конец. Прижавшись к стене, Кнур засунул лезвие колуна между дверью и камнем и налег на рукоять. Раздался скрип железа, железная створка грохнулась на пол, топоры первого ряда метателей полетели и, судя по лязгу, чавканью, хрусту, и стонам, попали.

– Я знаю, где Гнупа! Не убивайте! – закричал лысый карл в полукольчуге, без шлема, с поднятыми руками – единственный, оставшийся стоять в пиршественном покое. Перед ним на давно не метенном полу валялись еще двое, четвертый безуспешно пытался остановить поток крови из разрубленного топором плеча, привалившись спиной к резному известняковому столбу. Топот ног свидетельствовал о том, что кто-то еще бежал в вышестоящий ярус башни. Дружинники Хёрдакнута и Годлава обступили лысого нитинга.

– Гнупа наверх побежал? – спросил его Горм.

– Нет, это Храфн и Торбранд, он им приказал убить женщин и…

– Ньолл, узнай, где Гнупа! – уже на бегу бросил старший сын ярла. Кнур, Эйнар, и Гирд устремились за ним. На лестничной площадке перед второй по счету дверью, они настигли будущих женоубийц, занятых попытками проникнуть в помещение. «Все как всегда – я по одну сторону врат…» – вспомнил Горм, вонзая меч в печень левого сквернавца, слегка поворачивая лезвие, и вытаскивая его обратно. Правого сквернавца сбил с ног Эйнар – как раз вовремя, чтобы поднимавшийся по ступеням Гирд успел его обезглавить. Голова прокатилась по обтесанным камням.

– Где Гнупа? – выдохнул Хёрдакнутссон, вбегая обратно в пиршественный покой. Лысый нитинг валялся скрючившись на полу у ног Ньолла.

– В подземном ходу к водяной мельнице, – объяснил Ньолл. – Мельничная плотина на реке перед озером, на юг. У него там конь припасен. Если ты возьмешь моего коня…

– Охрану к лестнице наверх! Никого не впускать и не выпускать! – Горм продолжил бег.

– Слушай, мы-то не обещали этого не убивать, – начал ему вслед Мстивой.

Внук Рагнара махнул на бегу свободной от рунного меча рукой и сбежал по лестнице в кухню, прыгая через четыре ступеньки. Пробегая через погреб, он с благодарностью заметил наличие переносной лестницы и отсутствие Кривого. Пиво тоже было вынесено. За внутренней стеной стоял Ламби, держа под уздцы Альсвартура. Тот развлекался обычным для себя способом, храпя и стараясь укусить тех, кто спереди, или, еще лучше, лягнуть тех, кто сзади. Горм взмыл в седло еще до того, как Ламби начал:

– Хёрдакнут велел его коня пока тебе…

Выхватив у ловчего поводья, Горм изо всех сил ударил огромного жеребца в бока пятками. Вряд ли смягченный броней и толстой кожаной попоной под ней удар был так уж силен, но вороного совершенно не нужно было долго уговаривать встать на дыбы и куда-нибудь помчаться, раздувая ноздри и сотрясая землю копытами. Еще несколько тяжеловозов поскакали за Альсвартуром – может быть, всадники решили поехать за оставленным за главного сыном ярла, может быть, их кони потянулись за вожаком. Подковы гулко простучали по мосту и по настилу пристани, потом звук их ударов смягчился на тропе, ведшей вдоль плотины. За крытым несвежей соломой срубом мельницы, Сунна отблеснула золотом на шлеме всадника, спешившего к лесу. Горм еще раз поторопил коня, отметив положение небесной колесницы – немногим раньше полудня, – и подумав: «Что ж дальше будет, если так день только начинается…»

Никакой возможности обскакать Альсвартура в чистом поле или по верещатнику у лошаденки Гнупы не было и в помине, но вот проскользнуть между частыми деревьями и потеряться в лесу ей запросто могло удаться. Деревья, впрочем, поначалу росли довольно редко, а вот подлесок замедлял Гнупину скотину куда больше, чем вороного, который со всадником и броней разве что малость недотягивал до ста пудов веса.

– Гнупа! Хватит бежать! Тебя ж по запаху за пять рест найти можно! – напомнил Горм ярлу Слисторпа, когда их кони достаточно сблизились. – Так и подохнешь с полными штанами и моим мечом в спине?

Гнупа, не отвечая, все нахлестывал кобылку плетью. Ее круп уже был покрыт кровавой пеной, дыхание прерывисто. Впереди открылась прогалина – еще одно заброшенное поле. Кони поравнялись. Горм перехватил меч в левую руку и нажал пяткой на правый бок вороного. Альсвартур слегка повернул морду. В его темно-карем глазу, на миг обращенном к Горму, явно отразилось злорадное предвкушение. Жеребец повернул и крепко цапнул Гнупу за бедро. Тот одновременно завопил от боли, дернул ногами, и натянул поводья. Для шустрой, но явно непривыкшей ни к зверскому обращению, ни к противоречивым указаниям кобылки это было последней каплей. Она взбрыкнула задними ногами и выкинула Гнупу Вонючие Штаны из седла. Альсвартур заржал, громко и ехидно.

Ярлу Слисторпа в какой-то степени повезло – его ноги не застряли в стременах, и он полетел золоченым шлемом вперед в огромный муравейник на краю следующего перелеска, вследствие чего падение только вышибло из него дух. Кусаемый в губы, нос, и шею челюстями крупных рыжих насекомых, он задрыгал конечностями, кое-как поднялся, и бросился наутек, распространяя поносное зловоние.

– Пешему от конного удирать – только перед смертью запыхаться, – заметил Горм, отрезая Гнупе путь к деревьям.

Тот завизжал и наконец выхватил из ножен меч.

– Давно бы так, – молодой воин отпустил поводья, взялся свободной рукой за высокую луку седла, перенес ногу через мощный круп Альсвартура и спрыгнул на упругую, слегка влажную землю под деревьями, где между прошлогодних палых листьев пробивалась зубчатая зелень земляники.

– Один! – закричал Гнупа.

– Кто поумнее меня, говорят, что он, конечно, много дров наломал перед Рагнареком, – сказал Горм, легко отражая не очень сильный и безнадежно очевидный удар сверху. – Но даже Один, – Горм дал Гнупе пинка в колено, пока тот заносил меч для следующего удара. – Даже Один не заслужил, чтоб его именем божилось такое обдристанное чучело в муравьях, – закончил Горм, снова отразил удар, и пнул Гнупу в другое колено.

Тот взвыл и ушел в защиту, держа меч слегка впереди и под углом. «Хоть чему-то учили поносника,» – решил его менее пахучий соперник и двинулся вперед, нацелив свой меч врагу в лицо. Тот поднял руку, открывшись справа, на что Горм и надеялся – вместо укола в лицо, он рубанул Гнупу по правому боку, сорвав несколько пластинок его доспеха, продолжая прикидывать: «Скорость у него ничего, сила так себе. Главное, он уже сам решил, что проиграл. Осталось его не разубеждать, и все.»

– Скажу тебе, Раскульф, хоть щитом умеючи можно и оборониться, и напасть, без щитов драка выходит занимательнее, – сказал один из всадников, наблюдавших за поединком с западного края прогалины.

– Верно говоришь, Аббе, – ответил другой. – Там один хрясь по щиту, другой хрясь по щиту, пока все зрители не разойдутся. А здесь искусство сразу видно. Спорим, что молодой ярл с десяти ударов его прикончит?

– Не буду спорить, полукровка с мечом горазд.

Раскульф косо посмотрел на Аббе – одного из воинов, в свое время посланных из Свитьи сопровождать невесту Хёрдакнута в Йеллинг. Тем временем, Горму удалось на возврате после выпада полоснуть Гнупу прямо вдоль прорехи справа. Ее края потемнели от крови, и меч в руке ярла Слисторпа задрожал. Горм ударил сверху раз, другой… С каждым последующим ударом, защита его соперника слабела, пока на третий раз Гнупа не опустил меч настолько, что рунное лезвие Рагнара глубоко рассекло его шею у левой ключицы. Из раны хлынула кровь. Гнупа, словно пытаясь что-то сказать, открыл рот, захрипел, и повалился. Разгнупление Танемарка состоялось.

– Красиво, красиво, – крикнул Раскульф. – Теперь скажи что-нибудь, это все-таки ярл был.

«Верно, и не что-нибудь, а лаусавису. Кто поопытнее, наверное, заранее готовит,» – подумал Горм. Стараясь держаться против ветра от Гнупы, он нагнулся, вытер меч о край его плаща, распрямился, повернулся к всадникам на обочине заброшенного поля, и сложил:

– Гнупы потуги

С рыбой кольчуги,

Хоть и отстойны,

Были достойны —

Пусть врага волка

Звал он без толка,

Все же почил

Лучше, чем жил.

– Верно сказал, – согласился Сакси, еще один дружинник сильно постарше изначально со Свитьи. – Гнупина смерть вышла достойнее, чем он того заслуживал.

– Погоди, рыбу и волка-то молодой ярл зачем приплел? – спросил Суни, ровесник Горма, явно не знаток искусства стихосложения.

– Рыба кольчуг – это меч, враг волка – Один, – снисходительно объяснил Сакси. – Кто горазд в кеннингах[74], того, может, и в сагах лишний раз помянут. Вот отстой он зря употребил, это не скальдическое такое слово, но для первого раза простительно.

Альсвартур и бывшая кобыла Вонючих Штанов, будучи предоставлены сами себе, вполне дружелюбно стояли бок о бок и щипали полевую траву. Горм глянул на них, подошел к всадникам, обнаженный меч все еще в руке, схватил коня Аббе под уздцы, и процедил:

– Аббе сын Сверкера, я сын ярла Йеллинга и двоюродный внук посадника Альдейгьи. Если ты хочешь что-то сказать против моих отца, матери, дедов, бабок…

– Не в обиду, молодой ярл, не в обиду, – дружинник подался назад в седле и развел руками. – Ничего плохого сказать не хочу, а если что пришлось не к слову…

Горм отпустил поводья, толкнул меч в ножны, и пошел седлать отцовского жеребца.

– Ты бы против него, может, тридцать ударов продержался, но не больше, – вполголоса сказал Сакси. – Меньше натолкуешь, меньше затоскуешь.

– Мы тут посоветовались, и я решил, – вступил Раскульф, старший из всадников. – Я решил, что Аббе положит Гнупу Вонючие Штаны поперек седла его кобылы и приведет кобылу в Слисторп. Лошадь, оружие, и доспехи – добыча Горма. Убей я этого ярла, я бы его в лесу оставил, чтоб его навозные жуки утащили, но добыча не моя, не мне решать, что с трупом делать, и не мне теперь его нюхать!

Остальные дружинники, кроме Аббе и Сакси, одобрительно засмеялись. Горм уже приближался к плотине, думая: «В сагах здесь обычно все и кончается, а в жизни сколько еще дела предстоит – лошадей расседлывай, пои, корми, мертвых собирай, раненых обихаживай, добычу дели… Хотя это все обычно уже не смертельно. А вот этого ситунского козла Аббе в бою я бы не поставил защищать мне спину.» Он пустил Альсвартура размеренной рысью, которая скоро привела коня обратно в городище. На пару выкаченных откуда-то телег йеллингские карлы помоложе грузили мертвые тела – своих почтительно, с оружием, на первую телегу, слисторпских – на вторую, без доспехов, и как выйдет. У пролома во внутренней стене сидели несколько старых дружинников из Ноннебакке, слушавших Виги. По рукам ходил один из бочонков с пивом. Виги рассказывал:

– Приволокли мы Тинда на тинг, он все рассказал, как было. Того лучше, Собеслав-лютич в Хроарскильде в то же время на рынок почти такого осетра же привез, как черезпеняне Хельги подарили, и он тоже все подтвердил. Шум поднялся, мол, виру на Гнупу наложить, или объявить его вне закона, но тут как Торлейв со Свитьи заговорил, так прямо всем глаза отвел, что твой тролль! Мол, раз наемники замешаны, значит, йомсы, раз йомсы, значит, дело не с Гнупой, а с Драговитом Волынским надо вести – на его земле Йомсборг стоит. Про йомсов-то он не иначе знал… Горм! Догнал Гнупу?

– Догнал. Все, отгнупился Гнупа.

Поднялся радостный клич. Виги махнул рукой на восток:

– Езжай к главным воротам, Хёрдакнут там. Я думаю, здесь в Гнупином покое его на пару дней уложить, пока спину не отпустит. Попробуй, уговори его.

Горм ухмыльнулся и покачал головой:

– Попробую, но сам знаешь – если он засопит и упрется, где запряг, там и слезешь.

– Погоди, молодой ярл, убийца Гнупы, – сказал один из воинов у телег. – Скажи нам, что с йомсами делать? Вроде они-то достойно бились. Хотя и справа у них добрая…

– Сложите их пока отдельно, тут с живыми бы разобраться…

Снова покачав головой, Горм поехал мимо конюшни (жалкое зрелище), через палатки наемников (немного почище), и выбрался к главным воротам во внутренней стене. Они были распахнуты настежь. В маленьком дворике за надвратной башней знакомый народ толпился вокруг двух наскоро сделанных носилок. На первых на боку, опершись локтем левой руки на скрученную в валик собачью шкуру, лежал Хёрдакнут с серебряным кубком в правой руке. То, что было в кубке, явно было менее безвкусно, чем работа сосуда, но не в лучшую сторону. С горестным выражением, ярл осушил кубок и сунул его Щене.

– Ну, и что теперь будет?

– По моему замыслу, мышцы в спине расслабятся, и позвоночник скорее на место встанет. Еще может в сон клонить начать.

– Тоже мне страшное дело. Я боялся, сыпью какой пойду, а сон – это как-нибудь пронесет.

– Пронести тоже может, – обрадовал рыжий знахарь.

– Кого-то не может, а прямо должно́ пронести, чтоб в круге земном хранилось равновесие во всем, – Горм остановил жеребца у отцовского изголовья (носилки были поставлены на козлы для копий).

Прибавив голос, он продолжил:

– Сегодня один важный источник поноса обгадил штаны в последний раз. Все, Гнупа отвыгнупался.

Снова поднялись крики, куда громче, чем перед входом в подвал. Сказать правду, несколько тише ожидаемого звучали бодричи – союзники Хёрдакнута, слишком удачно для простого совпадения случившиеся в окрестностях Хроарскильде, когда ярл возвращался с тинга, и примкнувшие к набегу, в который уже напросились лютичи, жаждавшие отплатить за позор пленения. Спускаясь из седла и передавая поводья ловчему (тот был явно не в восторге от повторения почести), Горм заметил и причину – на вторых носилках лежал Годлав, с обнаженным мечом в сложенных руках, мертвый, как обеденный стол.

– Отец, что с ним? Вроде в порядке был, когда я из пиршественного покоя бежал?

– Отравленная стрела чуть-чуть зацепила. Он мне еще похвастался, как наконечник до конца не прошел. Ошибся.

– Надо бы мне с Мстивоем словом обмолвиться…

– Погоди миг. Гнупа опять в штаны сходил?

– Так сходил, что еще немного, поплыл бы.

– А как ты его убил?

– Зарубил мечом один на один. Правый бок, шея.

– Даже в Гнупе, видно, оставался какой-то дренгрскапр. Сам остановился и принял бой…

«Вообще-то его кобыла сбросила,» – хотел было поправить Горм, потом вспомнил, что ему как-то сказал Кнур, и взамен продолжил:

– Слушай, неплохо бы тебе на несколько дней остаться в Слисторпе.

– Это тебе Виги нагудел? Не развалюсь я до Ноннебакке доехать, все лучше, чем смрад этот нюхать.

– Ну, со смрадом, по крайности, в покоях, мы разберемся, а я из других соображений, – Горм остановился, придумывая другие соображения.

– Из каких еще?

– Тебе надо здесь, в замке, пару ночей переночевать, устроить пир, раздать кучу подарков, и разобрать распри карлов, чтоб руку наложить на Слисторп и утвердить законное владение.

– Верно! Что ж я сам-то не подумал – мне эта вонь все понятие отбила! Точно, руку наложу, а дальше тебя посажу в Йеллинге ярлом, сам в Ноннебакке сяду, а сюда Хельги определю. По чести, на этот Слисторп я не руку, я б на него просто взял и наложил. Где еще карлов найти – мы, кажется, сгоряча последних перебили, когда эти нитинги сдаваться начали… Ладно, иди, скажи Мстивою слово, я мое уже сказал, – ярл поставил кубок, взял Горма за плечо, и зевнул. – Прав был Щеня про сон. Только б не одновременно с поносом. Может, это на Слисторп проклятие такое нало…ээээх… накладено – кто им правит, в штаны травит? Ээээх, еще одно проклятие на наши головы, – Хёрдакнут отпустил Горма, положил голову на свернутую собачью шкуру (последняя могла оказаться и волчьей, с учетом местных особенностей), закрыл глаза, и сладко засопел.

Горм двинулся ко вторым носилкам. Мстивой вышел ему навстречу, обнял, расцеловал в обе щеки, и спросил:

– Какой рукой ты Гнупу-лиходея зарубил – левой или правой?

– Левой, – несколько недоуменно ответил Горм.

Новый вождь бодричей взял его за левую руку, подвел к носилкам, указал на золотое наручье на правом предплечье Годлава и объяснил:

– Годлав сказал так: «Пусть это наручье носит рука, что сразит Гнупу.»

Мстивой опустился перед телом на одно колено, поцеловал мертвую десницу, снял наручье, встал, поманил Горма вперед, и, слегка разжав золото, приладил тяжелое украшение тому на левую руку.

– Рерик! Годлав! Мстивой! Рерик! Годлав! Мстивой! – закричали стоявшие вокруг воины, ударяя рукоятями мечей по щитам.

– Дивий промысел боги вершат, – сказал незнакомый Горму венед, увешанный таким количеством оберегов, словно собирался устроить их распродажу. – Руговит капно с Чернобогом, бо днесь бехом победоносны, оле вождь клюкою живота лихован, кто в раздрягу обоялников нуитских встряше!

«Каких паяльников? Какой клюкою? Отравленной стрелой!» – хотел уже было возмутиться Горм, но вовремя догадался, что перед ним еще один исконный ревнитель старовременного языка. Впрочем, венед с блестящим будущим в мелкооптовой торговле сокровенными знаками веры быстро исчерпал запас исконности:

– Не встреть Годлав Хёрдакнута в Зверине, тот бы ему не рассказал про свои беды с Гнупой, не сговорились бы пойти вместе на Гнупу после тинга, и жив бы остался.

«Слаб он против Круто. Тот мог часами такое нести, что двух слов подряд не поймешь,» – решил Горм.

Совсем молодой бодрич, ровесник Хельги, если не Асы, воробышком подскочил к филину с оберегами, и выпалил:

– Орибор, зачем на великого хулу возводишь и всуе старых богов поминаешь? Руговит? К Перуну еще воскричи! Годлавом Яросветова десница вела, он за Рерик отомстил, в горней яви у белого чертога сидит и с духами света совет держит!

Венед-вешалка для оберегов потянулся к рукояти меча. Молодой воин потащил из-за пояса чекан. Еще несколько бодричей схватили того и другого за руки и принялись успокаивать. «Горе-волхвы, Звана-вестница бы вас обоих своему котку скормила,» – решил Горм. Вслух он спросил:

– Где Годлава хоронить будете? Если курган ему насыпать, за себя точно могу сказать, но и вся наша дружина наверняка поможет. Великий был воин.

– Похороним по морскому обычаю, уже решено. Положим в челн, и пустим на волю волн и ветра. Годлаву при жизни Янтарное море было, как дом, пусть он и по смерти его бороздит, – ответил Мстивой. Потише он добавил:

– Насчет добычи…

– Наш уговор с Годлавом в силе, – так же негромко отозвался Горм. – Гнупино барахло, выходит, мне достается. Мы получаем Слисторп и четверть золота, серебра, и оружия, вы – половину золота и серебра и четверть оружия, лютичи – четверть драгоценностей и половину оружия, чтоб не бегать по полю битвы с в холстине и с деревянными дубинками. С рабами вот что делать?

– Мы забираем всех, кто произошел от рерикских бодричей. С Домославом сам решай. Если есть здесь лютичи…

– Ему отдадим. С остальными вот как рядить… Отцу как-то не по душе работорговля…

– Слушай, это ты потом решишь, а вот счет золоту и серебру не худо бы поскорее начать.

– Верно, ты новый ярл, подарки раздать дружине – дело важное.

– Здесь Тетеря от лютичей, – Мстивой махнул рукой. – Тетеря! Тете-е-ря! Чтоб в счете участвовать.

– А остальные лютичи и бодричи где? – спросил Горм, глядя на толстого лютича в хауберке с опущенным на плечи кольчужным клобуком, пробиравшегося через толпу.

– На невольничьем подворье, родню ищут. И сестра твоя с ними пошла – отговаривал я ее, отговаривал… Ты всякие страхи про Слисторп слышал?

– Слышал, как же.

– Забудь их – что мы там видели, в сто раз хуже.

– Что ж так сразу забудь? Мы в подвале мертвецов нашли засоленных на мясо – все в точности по страхам…

– Сварог обереги! – выдохнул подоспевший толстый лютич.

Последовало неизбежное обнимание (Горм и Тетеря с двух сторон, Тетерино брюхо посередине) и целование (Горм и Тетеря поверх Тетерина брюха).

– Ну, так где сокровища-то? – сын усыпленного Щениным зельем ярла не горел желанием провести остаток дня в дележе. – За чем дело стало?

– Так Горм-добродей, в башне твоя охрана стоит, никого наверх не пускает! – Тетеря, похоже, знал о последнем обстоятельстве не понаслышке.

– Пошли в башню. Опять же, надо Хёрдакнуту хоромы приготовить, да и понять, из чего тут пир можно соорудить, кроме соленой мертвечины, – старший Хёрдакнутссон пошел к плитняковым ступеням, ведшим вовнутрь.

Трупы из пиршественного покоя уже были вынесены. У деревянной лестницы наверх на скамье, перегораживавшей проход, расположились Хельги, Кнур, и Йокуль. Еще один бочонок пива из погреба нашел дорогу на стол, стоявший перед скамьей. Перед столом на полу сидел Кривой. Рядом лежали обломки еще одной скамьи – тролль сперва честно пытался сесть не по-троллиному.

– Ну как? Не ушел? – обеспокоился молодой кузнец.

– Не ушел. Весь как был, так и сгнупился. А что ты испуганный такой?

– Да я что-то думал, ты придешь с его головой, например, на копье, а как увидел тебя без головы…

– Я-то как раз с головой…

– Рассказывай, со скольких ударов, пеший, конный? – перебил Хельги.

– Спешились, меньше десяти.

– Отрубил ему что-нибудь?

– Нет. Все усилие ушло, чтоб от него подальше да против ветра держаться…

– Он опять обгадился? – лицо Хельги просияло в улыбке.

– Да, но в общем, если не считать запаха, поединок вышел вполне приемлемый. Вы тут никого в башню не пускаете?

– И никого не выпускаем! Там наверху изрядно народу, судя по возне…

– Ладно, двигайте скамью. Кривой, сиди здесь, а то и эту лестницу сломаешь. Мы пойдем, а за нами не пускай никого, – Горм взял со стола пару наименее устряпанных остатками предыдущих застолий кружек, обтер их валявшимся там же полотенцем, больше похожим на собачью подстилку, только хуже пахнувшим, наклонил бочонок, и наполнил кружки пивом. Он нацедил пива и в третью кружку, двинутую в его сторону Йокулем, протянул первые две не очень чистые и оббитые по краям глиняные посудины Мстивою и Тетере, и наконец сам приложился к третьей. Пивовар сильно переналег на хмель, солод был не ячменный, а просяной, но если вспомнить, где и рядом с чем был найден бочонок, напиток превосходил все ожидания, просто будучи посредственным пивом.

Осушив кружку (он бы осушил и еще несколько, и закусил бы целым гусем…), Горм передал полупустой бочонок Кривому и поднялся по лестнице за Кнуром и Хельги. Кузнец принялся возиться с наружным висячим замком на первой двери, бормоча: «Ну что б вы без меня делали…»

– Петли б срубили? – предположил Хельги. – Что возишься?

– Сейчас! Петли из закаленной стали, и притолока сталью укреплена. За этой дверью что-то стоящее, поди…

– Я у Гнупы на поясе ключи видел, – вспомнил Горм, подумав: «Сколько оказывается незаметных тонкостей в убийстве враждебных ярлов…»

– С ключом каждый может, а ты попробуй… – Кнур так и не объяснил, что надо попробовать, потому что замок, в скважину которого под разными углами было всунуто несколько булавок для плащей, щелкнул и раскрылся. – Сразу в сокровищницу не лезьте, ловушки могут быть.

Кузнец медленно, держась у стены, открыл дверь ручкой уже знакомого Горму колуна, тем же орудием обстучал притолоку и пол за ней, и наконец пустил колун внутрь вдоль каменного настила. За скребущим звуком низкокачественного железа, с замедлением скользящего по грязному и плохо обтесанному плитняку, последовал несколько более приятный слуху звяк. Пылинки кружились в лучиках солнечного света, пробивавшегося в узкие – галке не протиснуться – оконные проемы, и освещавшего три окованных металлом ларя. Вообще-то это были не пылинки, а здоровенные матерые пылинищи, и они скорее переваливались, чем кружились, над ларями, покрытыми паутиной и еще невесть чем.

– Эти-то петли ничем не окованы? – Хельги, первым вошедший в помещение, занес подобранный с пола колун.

– Погоди, ларь тоже чего-то стоит, – Кнур подергал крышку, она открылась. На дне лежали четыре слиточка серебра, каждый марок на десять весом, пара дюжин маленьких золотых этлавагрской чеканки, и несколько узких серебряных наручей. Кузнец распахнул второй ларь – он был пуст. В третьем ларе, дно было едва посеребрено скиллингами.

– И это все? – Йокуль просунулся между Хельги и Тетерей. – Да я купцов грабил, у которых в кошле на поясе больше было!

– Ну, это ты, положим, загнул, – Тетеря сосчитал на пальцах. – Пол-пуда серебра здесь все-таки наберется, кошель тяжеловат выйдет…

– В чем Йокуль прав, так в том, что на три дружины здесь мало, – Горм подбросил один из слитков в руке. – И вот еще что подозрительно. Гнупе нужно было серебро платить йомсам – наемники за доброе слово не воюют. Где оно? И если он все роздал… Йокуль, отряди-ка с полдюжины седобородых обыскать палатки воинов Сильфраскалли. Пусть в постелях пороются, и под очагами. Пошли, посмотрим, что в следующем покое.

Едва Кнур начал возиться со второй дверью, запертой изнутри, из второго покоя раздался плач, и кто-то маленький запищал: «Мама, я боюсь.»

– Не бойся, бедная капелька! – через дверь крикнул Горм. – Слушай, кто там внутри, может, отопрешь?

– А кто там снаружи? – спросил женский голос.

– Я, Горм Хёрдакнутссон, Мстивой Витодрагович Руянский, и товарищи.

– А где Храфн и Торбранд?

– Те двое, кого Гнупа послал?

– Они.

– Мы их изрубили, не взыщи.

За дверью установилось молчание. Потом кто-то маленький снова запищал: «Мама, я пить хочу.» Женский голос продолжил:

– Я открою, если вы обещаете Сиггтригга не убивать. Шесть лет ему.

– Сиггтригг – это кто? – встрял Хельги.

– Сын мой!

– Сварог заступи, это кто ж ребенка назвал именем, что и для собаки б не сгодилось, – возмутился Тетеря. – Не иначе, Гнупина полонянка с его приплодом там заперта.

– Да что ж мы, нитинги, что ль? Мы детей не убиваем! – тоже возмущенно продолжил Горм.

– А женщин насилуете?

– Да, конечно, – начал было Хельги.

– Посмотри только на этого насильника, хоть бы усы отрастил сначала, что ли… – молодой вождь бодричей гордо подкрутил усик. – Вообще, наложницы, кони, и оружие Гнупы – Гормова добыча.

– Я их не усами насилую, я для этого другое что отрастил, в отличие от некоторых, – злобно проканючил Хельги.

– Малыши, не ссорьтесь, – примирительно сказал Горм.

Распря была подавлена на корню – оба «малыша» теперь зловеще уставились на него. Старший сын Хёрдакнута прибавил голос, обратившись в направлении двери:

– Если ты Гнупина пленница, свободу тебе дадим. И твоему сыну.

Раздался скрип, словно по полу что-то двигали. В замке лязгнул ключ, дверь приоткрылась. На воинов смотрела небольшого роста молодая женщина с распущенными волосами. От красоты ее лица несколько отвлекал здоровенный синяк под правым глазом. С головы до ног оглядев братьев Хёрдакнутссонов, Кнура, и Мстивоя, и подозрительно скосив глаза на Тетерю, женщина открыла дверь пошире. Она была босой, щиколотку ее левой ноги оттягивало назад, в глубь покоя, железное кольцо на длинной цепи.

– Вот изверг, подневольную деву держал на цепи, как пещерного медведя, – Кнур просунулся в дверь и встал на одно колено, протянув руку к цепи. Женщина отпрянула. – Что ты дергаешься, расковать тебя хочу!

– Я не подневольная дева, я Асфрид, Гнупина жена, – молодка встала посреди покоя, за ее спиной, выглядывая из-за подола длинной тонкольняной туники, спрятался светловолосый малыш, к счастью для него, больше похожий на мать, чем на отца.

– Горм, ты скажи ей, чтоб миг постояла смирно, – Кнура явно оскорбляла своим присутствием цепь.

– Сядь, Асфрид, вон, на скамью, пока Кнур цепь снимает, – Горм протиснулся мимо бельевого ларя, которым женщина подпирала дверь изнутри, и вошел в покой. – Села? Малыша рядом посади. Не жена его ты. Вдова.

– Кто его убил? – в глазах Асфрид появились слезы.

– Я, – ответил старший сын ярла и повесил голову. У всех прежде им убитых тоже, наверное, были матери, жены, и дети, но ему как-то не случалось ни о них задумываться, ни тем более с ними встречаться.

– Какой рукой?

– Левой, – одновременно ответили за Горма Мстивой и Хельги.

Асфрид бросилась к Горму. «Сейчас за руку кусать будет?» – решил тот, собираясь отдернуть конечность. Вместо кусания, женщина заплакала в три ручья, упала перед ним на колени, и принялась целовать его левую кисть.

– Много почета сегодня твоей руке, – Мстивой ухмыльнулся.

– Будет, будет, – Горм поднял Асфрид с колен. Для своего роста она была весьма увесистой, хотя по большей части вроде бы в нужных местах. – Что ж он тебя на цепь-то посадил?

– Я с Сиггтриггом хотела к ма-а-аме вернуться в Ска-а-ане!

Малыш, не вполне понимая происходящее, на всякий случай решил тоже зареветь.

– Кром, вы оба хоть можете реветь чуточку потише? Все ведь теперь будет хорошо, нет? К маме вернетесь, – безуспешно предложил Горм. – Слезы, вопли, как мне это не нравится. Что ж я с вами делать-то буду…

– Нравится, не нравится, теперь твоя красавица, – злорадно заметил Кнур. – Асфрид, дай я все-таки цепь собью? Тебе эта железяка ногу чуть не до кости разодрала.

Стараясь отвлечься от не прекращавшегося рева на два голоса, Горм оглядел покой – он был довольно чист и местами даже обставлен. Мимо ларя у входа протиснулся Эйнар, дружинник, управистый с метательным топором, возглашая:

– Молодые ярлы, меня Йокуль с вестью послал – у наемников под очагами еще серебро было зарыто!

– Много? – с явным любопытством спросил благоразумно оставивший себя и свое брюхо перед дверью Тетеря.

– Марок по десять, а у кого и больше!

– Все равно, этого разве что на задаток хватило бы, – Горм почесал затылок. – Чьим же он серебром им дальше платить собирался?

– Твоим! – Эйнар нахмурился. – Помнишь лысого нитинга, что нам внизу подвернулся? Он рассказал, что Гнупа йомсов зазвал дождаться, когда наш ярл в Ноннебакке на лето переедет, и на Йеллинг идти!

– Ничего себе, – в один голос сказали оба Хёрдакнутссона.

Глава 24

– Что ж он делает, – Брат Косатки схватился бы за голову, если бы не необходимость грести в один черед с остальными гребцами в умиаке. Старший генен был не одинок в своем недоумении – охотник на головной лодке уже дважды бросил гарпун в кита, но ни один из ударов не был смертельным. Тяжело раненный гарпунами кит, не в силах нырнуть, истекал кровью у поверхности. Поднимался ветер со стороны открытого моря. Хуже того, еще недолго, и на запах крови могли явиться незваные гости – косатки.

Головной умиак приблизился к киту еще раз, метатель гарпуна встал на носу… Неожиданно кит завертелся в воде и из последних сил ударил хвостом. В воздух полетели весла, веревка, куски шкур, куски дерева, и барахтающиеся Инну.

– Плохая охота, обаче, совсем плохая охота, охотников губим, кита мучаем, – старый шаман чуть не плакал.

– Подойдем к нему сбоку и слегка обгоним, – Защитник Выдр расставил руки, чтобы Белый Ястреб и Смеется Невпопад завязали на его руках водонепроницаемые рукавицы из нерпичьих шкур. Тело и ноги младшего генена были закрыты сшитым из тех же шкур одеянием, совмещавшим воедино кухлянку, чижи, и торбаса. Одежда была вынужденной придумкой Защитника Выдр – заменив осиротевшему выдренку мать, как велела хранительница охотничьих табу, он не только кормил его изо рта в рот пережеванной рыбой, но и плавал вместе с ним, учил его собирать и открывать раковины и таскать из-под воды крабов. Длинный Хвост и сейчас сидел на плечах генена, поводя по сторонам пушистой мордочкой.

– На опасное дело ты решился, Защитник Выдр. Помни, там, где череп кита прикрепляется к шее, в спине чуть заметное углубление. Бей точно туда, – сказал Смеется Невпопад.

Остальные гребцы прибавили ход, так что умиак двигался в том же направлении, что и раненый кит.

– Ударь верно, – Белый Ястреб протянул новому шаману копье с длинным наконечником из звездного помета и петлей на конце древка. – Копье не утопи.

Молодой генен просунул рукавицу в петлю, взял копье, и прыгнул в воду. Он представил себя выдрой, с длинным телом и хвостом, чуть поднырнул, и начал волнообразное движение позвоночником, продолженное соединенными вместе ногами. Несколько таких волн, и впереди в воде затемнела туша кита. Генен почувствовал, что его кто-то тянет за рукавицу. Длинный Хвост, обратив внимание на Защитника Выдр на себя, разжал зубы и подплыл к чему-то настолько для него любопытному, что ему непременно нужно было поделиться впечатлением от увиденного. Это была очень красивая струйка пузырьков, поднимавшаяся изо рта тонущего охотника, нахлебавшегося соленой воды и шедшего ко дну. Выдренок принялся играть с пузырьками, шаман нырнул за охотником, ухватил его свободной от копья рукой за ворот кухлянки, и потащил к поверхности, уже работая ногами, как Инну, и потому двигаясь медленно-медленно. Наконец, он достиг поверхности. Недалеко плавал кусок разбитого умиака. Защитник Выдр наполовину вытащил тело охотника на мокрую шкуру меж двух деревянных ребер, набрал воздуха, и снова устремился к киту. Как тяжело тот ни был ранен, кит двигался в воде легче и быстрее, чем любой Инну, даже Инну, немного умеющий плавать по-выдриному. Генен едва успел ухватить рукавицей основание огромной, с него ростом, лопасти хвоста. Хвост медленно двигался вверх-вниз. От этого движения, вода давила на шамана с такой силой, что он почти потерял хватку. Его облачение из шкур протекало, что само по себе не угрожало жизни, но в достаточно быстрый срок могло основательно замедлить. Шаман перехватился второй рукой, и сел на хвост верхом. Кит выбрал этот миг, чтобы поднять лопасть в воздух. Защитник Выдр понял это как знак, что кит готов отдать свою жизнь. Соскользнув по хребту вперед, он оказался в паре шагов от дыхала, повернулся, встал киту на спину, и сказал:

– Друг Ауканека[75], прости, что наши охотники причинили тебе ненужную боль. Я беру твою жизненную силу, только чтобы прокормить всех Инну в стойбище до середины лета. Рыбы на всех не хватает, и мы не можем охотиться на оленей, пока их самки кормят детенышей. Мы прощаем тебе смерти охотников, которых ты утопил. Ты тоже…

– Бей уже, пока кит не передумал отдавать свою жизненную силу! – прокричал с умиака Смеется Невпопад.

– Ты достойно боролся за свою жизнь, – закончил шаман и обеими руками вонзил копье в еле заметное углубление посередине китовой спины.

Железное лезвие в руку длиной проскользнуло вдоль кости и рассекло позвоночный столб. Защитник Выдр почувствовал, как тело кита содрогнулось под его ногами. Движение хвоста остановилось, из дыхала больше не поднимался пар.[76] Гребцы второго умиака вытаскивали из воды гребцов первого, Брат Косатки вонзил в тело кита, уже покинутое его инуа, которая отправилась к Седне, гарпун с зазубренным костяным наконечником, за которым в костяное же ухо был продет ремень, сплетенный из полос моржовой шкуры, приговаривая:

– Сейчас мы оттащим его к кромке льда, там же разделаем, чтоб все другие друзья Ауканека могли из моря видеть, что ни один кусочек не пропал, и что жертва их брата даст жизнь многим. Мясо мы будем есть несколько лун, жилы пойдут на тетивы луков, обвязку каркасов нарт, каяков, и умиаков, а из желудка и кишок мы сделаем вместилища для топленого жира. Если сами все не сможем обработать, соседей позовем, поделимся.

– Брат Косатки, с этим что делать? Не дышит! – Белый Ястреб указал на одного из вытащенных из воды Инну.

– Переверни-ка его и спиной двинь ко мне, – отозвался старый шаман, передавая ремень другому охотнику. Он обхватил утонувшего, с которого Белый Ястреб и Игрок в Шашки уже стащили верхнюю и нижнюю кухлянки, сзади и резко сдавил ему живот под грудной клеткой. У того из рта хлынула вода. Шаман повторил движение. На второй раз, воды было меньше.

– Сейчас его инуа не знает, оставаться здесь или отправляться за небо, – пояснил Брат Косатки. – Если его тело дышит, обаче, инуа может решить остаться.

Шаман ударил утонувшего в грудь кулаком, наклонился к нему, набрал полные легкие воздуха, и выдохнул охотнику прямо в рот. Тело вздрогнуло, утонувший судорожно закашлялся, схватил рукой за рукав камлейки Брата Косатки, и открыл глаза.

Защитник Выдр все еще стоял на спине кита. Киты этого вида не тонули после смерти, поэтому не было нужды привязывать к веревкам поплавки из надутых воздухом тюленьих шкур. Море было довольно спокойным. У дальнего, северного берега пролива, от ледника откололся и соскользнул в воду огромный кусок старого, грязного льда, перемешанного с камнями, и кусками деревьев, подобранными двигавшимся льдом невесть когда. После заметной задержки, до Инну в умиаке донесся грохот падения льдины в море. Молодой генен пригляделся к деревьям, вмерзшим в лед. Издали они казались маленькими, но на самом деле были во много раз больше сосенок, росших на южном берегу. «Раз ледник несет такие деревья, значит, когда-то они росли на северном острове?» – подумал Защитник Выдр. – «Но сколько живут Инну, на их памяти северный остров всегда был покрыт льдом на высоту многих, многих ростов, как же такое могло получиться? Может, эти деревья остались от одного из миров, сотворенных Вороном до того, как он сделал наш мир?» Его сбил с мысли требовательный писк. Длинный Хвост, плававший у бока китовой туши и подлизывавший кровь, текшую из одной из ран на теле кита, явно хотел чего-то более питательного.

В лодке, Черный Медведь, пришедший в себя почти уже было утопленник, рассказывал:

– Когда я шел ко дну, глубоко на дне моря я увидел очень красивую женщину с длинными волосами. Ее волосы шевелились в воде, как водоросли. К ней подплывали киты, тюлени и косатки. Они казались маленькими рядом с ней, размером не больше, чем ее пальцы.

– А руки ее ты видел? – перебил Игрок в Шашки.

– Нет, руки она прятала в рукава кухлянки. Женщина увидела меня и улыбнулась, но тут меня за шиворот схватила огромная выдра, и потащила от нее, а за той выдрой плыла еще одна выдра поменьше.

– Так Защитник Выдр, он обращается в выдру под водой? – спросил Игрок в Шашки.

– Нет, – объяснил старый генен. – В мире духов он обращается в выдру. Пока инуа Черного Медведя определялась, отправляться ей за небо или обратно в его тело, Черный Медведь одновременно видел наш мир и мир духов, с Седной на дне моря.

С берега, незамеченные китоловами, за ними наблюдали двое, спрятавшись на вершине утеса в зарослях стланика. Один из них, помоложе и повеселее на вид, был снаряжен в доспехи из черепаховых панцирей. На голове молодого охотника сидел шлем из черненой меди, венчавшийся хохолком из тщательно подобранных орлиных перьев. Другой был почти наг, несмотря на холод, и держал в руках длинный лук. Его кожа была покрыта сложным переплетением узоров и местами раскрашена в синий и красный цвета, длинные черные волосы, подбритые на висках, заплетены в косу.

– Ты прав, Идущий в Собственной Тени, – сказал охотник в черепаховых доспехах, хлопнув рукой по обтянутой акульей кожей рукояти бронзового меча на поясе. – Это великий охотник и сильный шаман. Но поможет ли он разгадать загадку, которую не смог разгадать шаман клана черепахи?

– Ты не верил мне, Бегущий Быстрей Оленя, – напомнил его собеседник, казалось, совершенно не обращавший внимания на холодный влажный ветер, дувший с моря. – Ты смеялся, когда я тебе рассказал, что в одном стойбище два волшебника, один из которых может говорить с косатками, а другой – плавать под водой, как тюлень. Ты видел, как старый торговался с Великим Духом за душу утонувшего, и обменял ее на жертву своего дыхания?

– Так кого из них мы выберем?

– Зачем выбирать то, что не нужно выбирать? Великий Дух поможет решить, кто из них тебе поможет. Расскажи все-таки, что ты видел, когда шаман со змеей в волосах дал тебе грибов? Все духи собрались вокруг мертвого кита, они нас не подслушают.

– Ты знаешь, почему я к нему пошел. Два раза подряд на охоте промахнулся, оправлял оникс в серебро, рука соскользнула, вот такой, – воин показал кулак, – Вот такой кусок без единой жилки или включения разбил…

– Тебя кто-то заговорил, но ты не хотел, чтобы в нашем клане узнали, что ты ходил ко мне, и потому ты пошел к шаману-змееносцу, когда гостил в клане черепахи. Не самое мудрое решение, но что сделано, то сделано.

– Шаман достал грибы, разделил их на три части, две больших, одну маленькую, и сказал, что нам нужно вместе отправиться в путешествие по миру духов, чтоб найти, кто сделал заговор. Я съел часть грибов, он тоже, а маленькую кучку он дал змейке.

– И что ты увидел?

– В том-то и дело, что ничего! Темнота, пришел в себя, половиной лица не могу пошевелить, потом пол-луны так и ходил.

– Я помню. Змееносец, тот вообще чуть в мире духов не остался. Что же он тебе сказал?

– Он сказал, что это не совсем заговор. Кто-то использовал против нашего клана все наши же распри, воровство, и невыполненные обещания, и привязал их ко мне.

Лицо почти нагого потеряло всегдашнее мудро-беспристрастное выражение – он вытаращил глаза на собеседника, потом сделал несколько глубоких вздохов, пробормотал что-то, и, вновь озарившись вековым спокойствием, сказал:

– Это очень сильное колдовство. Чтоб с ним разобраться, лучше всего помогла бы старуха. Старуха была искусна в наговоре. Она могла одним взглядом сглазить куницу или куропатку так, что зверь или птица падала замертво. Еще она умела оборачиваться крапчатой нерпой и белым пушистым зверем. Не знаю только, куда делась.

– Умерла?

– Старого шамана спросишь, тоже, верно, скажет – умерла. Но эта старуха не могла просто так взять и умереть. Она была всегда, и всегда была старухой. Помнишь рассказ о старухе, которой ворон бросил песок в глаза, чтобы она устроила отлив?

– А потом он промыл ей глаза от песка, и она устроила прилив? Ну и что?

– Сдается мне, это и была та самая старуха.

– Значит, она до сих пор есть, раз приливы с отливами не прекратились. А может, она сама меня и заговорила?

– Смогла заговорить, сможет и заговор снять. Так что сказал змееносец?

– Он сказал, наговор основан на том, что наши обряды повторяются из года в год, мир вокруг меняется, обряды слабеют, а пакости накапливаются. Чтоб снять порчу, мне надо добавить новое к нашим обычаям, не меняя старого, раз, и жениться, два.

– Так за чем дело стало?

– Если я женюсь на женщине из кланов черепахи или волка, наговор со мной перейдет на этот клан. И еще он сказал…

– Так на ком же тебе жениться? Клан бекаса, считай, вымер! Погоди, что он еще сказал, расскажешь тому, кого нам пошлет Великий Дух. Старому шаману, молодому, или старухе.

– Но если старуха взяла да и обернулась белым пушистым… Мы ее никогда не найдем, а молодой шаман – вон он… Смотри, в воду прыгнул и рыбой зверюшку кормит! Сильные чары нужны, дикого зверя так приворожить. Одно мне странно, почему у них волшебство намного сильнее, а все побрякушки лучше у нас? – Бегущий Быстрее Оленя погладил себя по шлему.

– Потому что у них есть волшебство, им не нужны побрякушки?

– Стой, я был не прав про побрякушки, смотри, какой у него нож, и какое копье! Это даже не бронза! Нет, это мы медь из земли добываем, с оловом смешиваем, греем, льем, куем, а они чего доброго поколдуют-поколдуют, и к ним все с неба само падает, или из-за моря приплывает!

– Ну, Бегущий Быстрее Оленя, это уж ты перебрал…

Глава 25

– Здесь и был причал во времена Алазона! – Йеро указал на полосу кладки, вымытой из-под песка поднявшимся за последние годы морем. – Смотри, отец, какая работа, даже лезвие ножа нельзя просунуть между плит!

– Только этот след на камне от малой воды, а сейчас полная вода двух пядей до него не доходит, так что до Кеймаэона уровень моря, выходит, был на четыре пяди выше, чем сейчас, – Плагго измерил рукой расстояние между соляными отметками на граните. – А высота прилива была такой же. Мистагоги оливкового дракона вели записи уровня моря. Поищи у Капро в библиотеке, если найдешь, можно будет продолжить. Занятная находка. Несколько древних храмов, уже ушедших или уходящих под воду, если верить архивам, что из них перенесены, были построены еще до того, как Алазон завоевал Лимен Мойридио. Порой я задумываюсь…

Мистагог и два схоласта сидели в лодке, разглядывая древнюю каменную стену в давно заброшенной части гавани. Из-под воды поднимались стены и колонны полуразрушенных сооружений, которые и вправду выглядели гораздо старше, чем гладкий темный камень, отвесно спускавшийся к кромке моря. В паре мест из гранита торчали металлические стержни, спиленные почти вровень со стеной, судя по налету на спилах, очень, очень давно.

– О чем, отец? Почему приливы особенно сильны в полнолуние и новолуние?

Мистагог сложил руки.

– О причинах этого явления, называемого сизигией, и вправду стоит подумать, но я думал не об этом. Как много мы действительно знаем о нашем прошлом?

Йеро вытащил из сумки лист шелковой бумаги, свинцовый стилос, и приготовился записывать.

– Не пиши, я просто думаю вслух. Наше будущее нам неизвестно, так?

– Так, учитель, – вместе ответили оба схоласта.

– Так ли? Вы знаете, что когда тень от маяка дотянется до вон того оливкового дерева, мы скорее всего еще будем сидеть в лодке и разговаривать? Вы знаете, что в дворцовой кухне сегодня вечером будет пирог из слоеного теста с орехами и медом? Все это вы знаете почти наверняка, и тем вернее, чем ближе будущее к настоящему месту и времени. Наоборот, чем дальше от нас будущее, тем труднее его предсказать. Но мы не знаем и всего настоящего – только ближнюю часть его. Что сейчас делает, например, сын тирана Килии?

– Рассматривает изображение мегалеи Тиры, нарисованное по его заказу художником Йигино восковыми красками на серебряной табличке, и вздыхает? – предположил Кирко.

– Может быть. А может быть, играет в Три Воинства с двумя вельможами на шестиугольной доске из красного коралла, белого мрамора, и черного оникса. Наше знание настоящего и будущего подобно конусу света с башни маяка – свет сильнее всего здесь и сейчас, по сторонам тьма, и чем дальше вперед, тем конус шире и свет слабее. Достаточно далеко, где свет слаб, маяк высветил что-то, но что? Корабль варваров, готовящийся к нападению, морское чудовище, скалу, или рыбаков, возвращающихся с уловом?

– Это надо записать, – Йеро заскреб стилосом по бумаге.

– В отношении будущего, такой рост неясности обсуждался софистами. Те же софисты учили, что прошлое неизменно, что свершилось, изменить нельзя. Только мне кажется, что свет маяка нашего разума так же расплывается и слабеет, когда мы направляем его не вперед, а вспять.

– Но как может прошлое измениться? – спросил Кирко. – Вот я подбрасываю и ловлю обол. Он упал на ладонь гегемоном кверху. Миг прошел, и теперь ничто не изменит пути его падения и не заставит его упасть кверху снопом.

– Пусть пройдет несколько лет. Ты забудешь про этот разговор, а если и не забудешь, уже не будешь помнить, как упал обол – гегемоном или снопом.

– А я запишу! – сказал Йеро.

– Пусть пройдет больший срок. Твоя запись пропадет, или даже если ее перепишут, переписчик ошибется. Время стирает определенность – и в будущем, и в прошлом. Чем дальше назад, тем расплывчатее очертания событий. Но ты затронул нечто важное, Кирко. И Тира недавно говорила со мной на схожую тему. Мегалея сказала мне: «Знаем ли мы подлинное имя Алазона? За тысячелетия, язык изменился до неузнаваемости, как и начертания многих знаков. Знаем ли мы, что Алазон действительно жил? Вдруг то, что мы считаем списком хроники, на самом деле поэма о вымышленном герое?» Что, если мегалея права? Более того, что, если она права, но остальные все равно уверены, что в прошлом Алазон основал багряную династию? Все действуют так, будто это произошло. Если отодвинуть вымысел далеко в прошлое, и все забудут, что это был вымысел, вдруг он станет правдой? И наоборот, если правду записать, как Йеро собирался, но все ее примут за сказку, станет ли она вымыслом? Мир меняется на глазах. Льды тают, острова и перешейки скрываются в воде, где колосилась рожь, цветут оливковые деревья. Что будет дальше, в точности ведомо только Четырнадцати. Может статься, что было раньше, тоже ведомо только им.

– Значит, все-таки есть доподлинное прошлое и будущее, что им известны? – спросил Кирко, берясь за весло.

– Хороший вопрос. Четырнадцать знают всё. Но они знают не только всё, что произошло, но и всё, что могло или сможет произойти. Они видят и мир, где обол Кирко упал снопом, и мир, где он упал гегемоном. Софисты говорят, что это очень важно – Четырнадцати открыто знание всех путей, лежащих перед смертным, но выбор пути принадлежит только смертному, как и ответственность за него.

– Свобода воли, учитель?

– Именно, Йеро.

– А есть ли она на самом деле? Так много из того, что мы делаем, предопределено! Раб делает, что велит хозяин. Хозяин делает, что велит тиран. Тиран, и тот несвободен. Да что тиран, сама мегалея не может, например, даже выбрать себе спутника! Все говорят, ей надо выйти замуж за Бениро, молодого тирана Килии. А если она не хочет? – лицо Йеро покраснело. – Говорят, он немощен телом…

– Это отчасти правда. – Плагго задумался, вспоминая. – Правая сторона его тела поражена спазмом, походка неровна, и он не может держать меч в правой руке. Но зато Бениро начитан, рассудителен не по годам, добронравен, и справедлив. Он будет достойным спутником для мегалеи, лучше, чем сын тирана Притеники.

– Все равно, что это за выбор? Раз тиран, два тиран, и обчелся?

– Говоря строго, есть еще возможности. Далеко на севере живет Эрманореко, молодой воитель из Кронии, ученик великого кораблестроителя Тороливо, уже прославленный за боевое искусство и мудрость. Еще рассказывают о Корумо, сыне архона танов, который заодно приходится то ли внуком, то ли племянником великому демарху венедов. Он объединил всех танов, живущих на южном берегу Янтарного моря. Но я не уверен, что он был бы хорошим спутником для мегалеи.

– Почему? – спросил Кирко.

– До нас доходят рассказы о поединках и поэтическом таланте Корумо, но по этим же рассказам, почти все его поединки были затеяны из-за женщин – от дочери корчмаря до жены архона.

– Нет, этого нам точно не надо, – сказал Йеро.

– А что это ты так близко к сердцу принимаешь выбор спутника мегалеи? – Кирко наклонил голову и посмотрел на Йеро.

– От этого выбора зависит всего-навсего судьба гегемонии? – ответил вопросом на вопрос второй схоласт.

– Только ли поэтому?

Йеро снова покраснел, но, быстро справившись со смущением, ответил:

– Да, я люблю мегалею. Скажи, что ты не любишь! Как ее вообще можно не любить?

Глава 26

– Ничего ты не понимаешь, Гаук. У Альдейгьи особенное предназначение, богоносное, там на Мегорскую гряду Свентана сойдет, помяни мое слово, – истово сказал Корило, тыльной стороной руки вытирая пот со лба.

Гребцы разделись до пояса, но даже раннее утро на зеркально гладких, пронзительно-синих водах Мидхафа было откровенно жарким.

– У всех у нас одно предназначение, – рассудил его сосед по ряду. – Грести, пока ветер не подымется или килейский берег не покажется. Дров едва осталось в гавань зайти.

– Ветер бы не помешал, особенно с северо-запада, – вступил в беседу, сопровождаемую размеренными движениями весел, еще один гребец.

– А почему именно оттуда, Стир? С запада не лучше ли? – уточнил Гаук.

– Если с северо-запада, то во-первых, по пути, а во-вторых, может, твою вонь в море понесет, а не на меня, – объяснил Стир. – Вроде мы все одинаково вчера поели этих бобов с селедкой, но твои шептуны не нашим чета – они прямо как овцебычьи!

– Если бы, – посетовал Корило. – Овцебык, он раз навоняет и дальше пойдет…

– Земля! – закричал с мачты Щеня.

В отличие от большинства гребцов, он был не только полностью одет, но сидел на рее в низко нахлобученной шапке, сплетенной из соломы – Сунна в южных широтах была безжалостна к носатым лопоухим рыжим.

– Как я и говорил, – удовлетворенно заметил Горм, стоявший на корме у прави́ла драккара, любовно названного «Кровавый Змей Бурунов».

Хан дрых рядом, в тени от маленького парусинного навеса.

– Все просто, когда облаков нет, Сунна заходит, север находишь по Лейдарстьярне, по ней же широту, а долготу – по Ногтю Йорра. Ноготь встал так, – Горм показал угол двумя пальцами, – значит, Килей в дне перехода.

– Странно все-таки, что Лейдарстьярна и Ноготь в небе всегда на одном месте, – Кнур держал за черешок сушеное яблоко с воткнутым в него гвоздем, пытаясь что-то сообразить. – Если это яблоко – круг земной, оно катится вокруг Сунны, выходит, Ноготь должен катиться с твердью заодно, как будто круг земной – ступица колеса, а Ноготь – обод.

– Тогда Лейдарстьярна выходит на оси того же колеса? – убийца Гнупы чуть двинул прави́лом.

– Да, этого-то я в толк и не возьму. Вокруг Сунны мы же по кругу катимся? – кузнец покрутил яблоко в воздухе. – Ось, она не в одно и то же место показывает, если так. Только в одном направлении…

– Но если Лейдарстьярна очень далеко, так что если с нее посмотреть, этот круг маленьким покажется… Направь-ка яблоко черешком на ту гору, да покрути так же, как крутил. С горы, если там кто стоял бы с наблюдательной трубой, он бы увидел, что черешок все время указывает точно на него.

– А как ты знаешь, что северная звезда очень далеко?

– Она всегда мерцает. То что поближе, например, Аудумла, у того ровный блеск, а что еще ближе, как Драйгенстьярна, можно серп разглядеть.

– Что ж тогда с Ногтем? Не мерцает, и не серп!

– Он близко, гораздо ближе, чем луна.

– Верно, луна может за ним пройти! Но что это такое? Драйгенстьярна, например, это кружок наподобие нашего…

– Шарик. Я об этом думал. Действительно похоже на ноготь. Но при всем моем уважении к Йорру, другу мореходов, вряд ли его ногти были размером с гору… А вот если это, скажем, щит…

– Или парус?

– Парус? Это было бы здорово… Представляешь, ладья Йорра стоит над кругом земным на якоре. Саму ладью не видно, она узкая, темная, а парус блестит, и Йорр ее там нарочно оставил с поднятым парусом, чтоб путешественникам было легче находить дорогу. Нам бы такую же ладью, только поменьше, можно было бы из Бирки до Мидхафа не две луны в обход идти, а напрямик перелететь. Весело бы вышло, и с ветерком не так бы провоняли. Что я чую – ноги спящего тролля, вчерашние бобы, или мой собственный подкольчужник? – Горм принюхался, безуспешно пытаясь определить источник смрада, понял, что обоняет все вышеперечисленное и еще несколько ранее незамеченных зловоний, позеленел лицом, и замахал рукой перед носом.

– Точно, развели пары, взмахнули крыльями, как у ветряной мельницы, и полетели! – недопоняв Гормовы взмахи рукой, Кнур на миг просиял, но почти тут же скуксился. – Недалеко бы пролетели, вот беда. Лететь, поди, дров вообще не напасешься…

– Молодой ярл, может, пора нам на водометный ход перейти? – с надеждой крикнул с одной из передних скамей Гаук.

– Что скажешь, кузнец, Сварогов любимец? – добавил Корило.

– Времени на то, чтоб пар поднять, уйдет не так много. Скажи мне, когда мы будем в полутора дюжинах вик[77] от бухты, – Кнур прошел вперед и погладил покрытую узором внешнюю обечайку котла, отделенную от внутренней слоем каменной шерсти, чрезвычайно полезного нововведения, имевшего только одно слегка досадное свойство – все, кто достаточно долго ее добывал, чесал, и плел, начинали кашлять и мерли, как мухи.

Стоило развести огонь в топке под котлом, горячий воздух и дым, шедшие через сплетение медных трубок внутри, быстро грели воду. Трубы, через которые выходили дым и отработанный пар, были изогнуты по ходу движения и сделаны в виде змеиных шей с головами.

– Кривому пора кормить огнем жы-ы-э-элезную змею с тремя головами и толстым брюхом? – спросил Кривой через зевок, показавший устрашающий набор зубов, цветом и размерами напоминавших россыпь небольших валунов с четырьмя поставленными стоймя изогнутыми рунными камнями.

Единственная во всем круге земном честная работа, искренне нравившаяся только что проснувшемуся троллю, была кидать дрова в топку и следить, как они горят.

– Заведем водомет, заведем, – успокоил ватажников Горм, – только не так, чтобы дрова кончились посреди бухты Гафлудиборга. Над нами тогда весь Килей до Хейаннира не просмеется. Еще с полдюжины вик?

– Только чтоб спасти нас от позора, молодой ярл! – Гаук начал песню, вскоре подхваченную остальными гребцами, главным достоинством которой была необходимость дико орать «Хрю!» на каждой проводке весел:

– Посмотри – хрю! – ая,

Мать честна – хрю! – ая,

Что там делает шпана —

Через ха – хрю! – ату

По кана – хрю! – ату

За – хрю! – тянут кабана!

Посмотри – хрю! – ая,

Мать честна – хрю! – ая,

Не твоя ли дочь идет?

Вся обо – хрю! – ая

И боса – хрю! – ая,

И в руках тот – хрю! – несет[78]…

Троллиных мыслительных способностей не хватало на воспроизведение всех слов, но «Хрю!» Кривой кричал так, что снасти дрожали. Драккар ощутимо прибавил ход.

– Мы не одни! – крикнул с мачты Щеня.

– Береговая стража? – справился Горм.

– Шесть небольших ладей, съемные щеглы! – отозвался рыжий.

– Береговая стража на снеккарах шастать на будет, скорее на кнорре с камнеметом. Щеня, дай знак второму драккару готовиться к бою! Моя ошибка, конечно – кто в мореходстве поопытнее, подходит сразу к северному берегу острова. Надо было не сопли пузырем раздувать, а Кьяра вперед послать, и за ним идти. Я-то на юг взял, чтобы наверняка с запада в берег уткнуться, а разбойнички, видно, таких горе-шкиперов здесь и ждут… – сказал непонятно кому Горм. – Щеня, сколько народу в снеккарах?

– Еще не разглядеть, то ли у них по семь пар весел, то ли по восемь…

– Считаем, по семнадцать на снеккар, если не больше. Больше сотни против наших семидесяти, не нравится мне такой расклад. Попробуем его выровнять. Кнур, пар поднять не успеем?

– Какое там…

– Тогда ставь щиты. Гребцы, одевайте кольчуги, готовьте мечи, топоры, и копья, и гребите прытко! Когда мы с ними поравняемся, скорость нужна! Щеня, покажи второму драккару барана, и беги на нос, белый щит снимать!

Знахарь развернул баранью шкуру и потряс ей в воздухе. На мачте второго драккара, звавшегося «Олень Фьордов,» Гьюки развернул такую же шкуру в ответ. Гребцы первого от кормы ряда ненадолго оставили весла, чтобы снарядиться в боевую справу. Когда они снова принялись грести, пришел черед следующего ряда облачаться в кольчуги и шлемы и вешать на борт щиты.

– Сейчас мы узнаем, стоила ли Торлейвова придумка восьмидесяти марок серебра, – Горм старался держать прави́ло как можно легче, и чтобы раньше времени не выдать верткость драккара нападающим, и чтоб не терять скорости. Со снеккаров кричали непонятное из-за расстояния, а может быть, и из-за языка – отрывки, доносившиеся вдоль воды, звучали угрожающе-бессмысленно.

– Щеня, поменяйся с Корилом у весла! – осенило старшего сына ярла. – Корило, доставай козу! Только сразу не начинай играть, подойдем поближе!

– Не козу, а волынку! Настоящая, в Волыне сработана, с лягушкой и тремя дронами, – объяснил Корило, извлекая из холстинного мешка устройство, сделанное из цельного козьего меха. Где у козы полагалось быть копытам, торчали трубки, одна из которых соединялась с небольшим мехом наподобие кузнечного. На нем-то и была изображена лягушка. – Что играть-то?

– Ты что-нибудь коннахтское или лоутское знаешь?

– «Атол брас,» «Конунг альвов.» Зачем, давай лучше «Дева вопрошала?» Красивее?

– Давай «Атол Брас.» Надо не красивее, а чтоб пробрало! «Деву» будешь пьяным поморцам в корчме играть!

– Ну, как скажешь, – Корило просунул руку в лямку, затолкал мех под мышку, и принялся надувать воздух в шкуру.

– Это ты у Мстивоевой ватаги взял? – спросил здоровяк Реннир, ныряя в пластинчатый доспех. – Биркинские шкиперы, как волынку заслышат, даже на берегу за кошель хватаются!

– Ну, под боевую волынку не только бодричи морским разбоем промышляют. Еще ушкуйники, только у тех как раз коза, – сказал Корило.

– По-каковски они орут? – полюбопытствовал Стир, прилаживая к креплению на борту большой круглый щит из дерева, крытого бычьей шкурой и проклепанного поверх кожи железными бляхами. – Чтоб меня скрючило, там кто-то с Лолланда есть! Слышите, как гнусит?

– Они будут верпы с канатами кидать, – крикнул Горм, – чтобы с нашими кораблями сцепиться! Видишь канат – руби! А сейчас – гребите во всю мочь! Корило, играй!

Венед вытащил затычки из трубок и нажал локтем на козий мех. Раздался оглушительный вой, словно три матерых волка приветствовали луну протяжно, а четвертый помоложе – с переливами. Прерывистый вой последнего волка помогал гребцам задать еще большую скорость. Чтобы не отставать, Хан бешено залаял. Не очень успешно пытаясь перекрыть волынку и пса, Гаук снова запел, или заорал, очередную песню, как обычно сложенную Эгилем Сыном Лысого о собственной непредставимой крутизне и нарочитом презрении к смерти:

– С восьмерыми дрался!

Раз! Раз! Раз!

С дюжиною даже!

Раз! Раз! Раз!

Все убиты мною!

Раз! Раз! Раз!

Волку на добычу![79]

Раз! Раз! Раз!

Если не по числу, то по скорости и по количеству производимого шума преимущество точно было на стороне йеллингской ватаги. Сбродный народ в снеккарах (откровенно, может быть, два корыта из шести действительно заслуживали это название) не шибко налегал на весла и смотрел на Кровавого Змея Бурунов и следовавшего за ним в небольшом отдалении Оленя Фьордов с недоумением, но, увы, без должного ужаса. Некоторые из разбойников и точно были похожи то ли на загорелых, то ли на просто очень грязных обитателей берегов Янтарного моря, другие выглядели явно по-мидхафски, с отдельными мордами лиц настолько очевидными в своей полной козлиности, что они немедленно напоминали байку про моряка, потерявшего кораблекрушение на острове, населенном одними козами, и про найденных на том же острове несколько десятилетий спустя обитателей, отвечавших на вопрос, откуда взялись: «Мы ме-е-естные!» Полукозлы мидхафских островов и иже с ними крутили в руках трехлапые якоря-верпы, явно готовясь зашвырнуть их в драккары, притянуться по канатам, и нахлынуть через борта вовнутрь. Их жадные взоры привлекала паровая машина в первом драккаре, но они совершенно не обращали внимания на еще одно нововведение, рассекавшее воду на расстоянии пары пядей от его носа, покрытого искусной резьбой, изображавшей изогнувшего шею и оскалившего пасть змея.

– Рун резных на роге рокот слышат боги![80] – заорал Горм вместе с гребцами, и налег на прави́ло грудью.

Почти не теряя скорости, драккар описал плавную дугу, заканчивавшуюся примерно под прямым углом в борту одного из снеккаров. До большинства сидевших в нем, даже возможность того, что произошло далее, скорее всего, так и не успела дойти. Киль драккара обычно делался из прочной, но не очень толстой и достаточно гибкой дубовой или ясеневой балки, отнюдь не рассчитанной на то, чтобы врезаться ей в другие суда, которые к тому же стоили столько серебра, что обычно никому в здравом уме не пришло бы в голову нарочно их топить. Под килем же Гормовых кораблей на примерно половину их длины проходило бревно из черной лиственницы, соединенное собственно с кораблем веревками из волокон морских водорослей. Спереди, бревно было расщеплено, и в расщеп вставлено и закреплено железными заклепками толстое железное же лезвие, верхний край которого поднимался чуть выше уровня воды. По коварному замыслу Торлейва Мудрого, при легком столкновении это лезвие должно было рассечь борт вражеского судна, чтобы в то хлынула вода, вынуждая его гребцов не грести и не сражаться, а черпать.

Однако, столкновение между Кровавым Змеем Бурунов и ладьей околокилейских разбойников никак нельзя было назвать легким. Под бешеный лай, вой волынки, и вопли о рунах, крови, и смерти, драккар на полной скорости колуном врубился в меньшее судно, будучи дополнительно отягощен весом парового водомета, дров, железного лезвия, и его лиственничного древка. Раздался оглушительный даже в сравнении с ранее отравлявшими окрестности неблагозвучием звуками треск, в воздух полетели грязные тела, местами прикрытые броней, весла, и куски сосновых досок. Нос ладьи оказался по одну сторону от Змея, корма – по другую. Из гребцов, большинство пошли ко дну, даже толком не побарахтавшись – похоже, никто не учил их плавать в панцирях или кольчугах. Несколько более удачливых или более расторопных разбойников удержались на поверхности, вцепившись кто в мачту, кто в бочонок.

Снова затрещало. Олень Фьордов повернул не влево, а вправо, и ударил одну из двух наиболее снеккарообразных посудин поближе к корме. Развалить ее пополам не получилось, но в дыру от борта до киля хлынула вода.

– Табань! Полный назад! – гаркнул Кьяр.

Второй драккар дал задний ход, быстро ускоряясь. Несколько головорезов с тонущего снеккара успели-таки запрыгнуть на нос Оленя, где, проявив заслуживающий всяческого уважения дренгрскапр, были изрублены в куски.

– Вперед! Вперед! Кром и Эгир! – Горм выпрямил прави́ло и огляделся по сторонам. Шкипер самой южной из оставшихся на плаву ладей некоторое время надсаживался на непонятном наречии, потом его ватага споро налегла на весла, уходя к берегу на юго-запад. Еще в одной разбойничьей посудине случилось волнение, за борт вылетел кто-то в неплохих доспехах и с кистенем, булькнув и пустив круги по воде, как большой булыжник, после чего и эта ладья отправилась в направлении берега, странно виляя на ходу из-за отсутствия кормчего. На носу большей из посудин перед Змеем, огромного роста толстомордый воин тряс палицей и сыпал отборными танскими и венедскими ругательствами вперемешку с дикозвучащими выражениями на неизвестных языках. Горм частично разобрал упрек предателям, в тени Калинова Моста крытым драуграми через три домовины в замогильный стон, и дальше не совсем понятное про червивые уды в поносной дыре. Ватажники сквернослова спешно связывали его снеккар с соседней ладьей.

– Ярл! Ярл! – Кьяр на корме Оленя поднял в воздух два меча и сделал ими одновременное колющее движение.

«Я-то думал, еще раз баранья шкура,» – подумал Горм. – «Но тогда, мы бы совсем без добычи остались, а один из этих снеккаров может оказаться и неплохим, если его отдраить да подшпаклевать.» Он крикнул:

– Убавьте ход, чтоб Олень с нами поравнялся! – и потише добавил: – Реннир, смени меня у прави́ла, держи чуть левее этого корыта, да меч одолжи.

Разжившись вторым мечом, Хёрдакнутссон повторил движение шкипера Оленя Фьордов.

– Течь! – Кнур полез под водомет за черпаком. От удара, развалившего надвое первую килейскую ладью, между несколькими досками обшивки Змея действительно стала сочиться вода, в одном месте, она даже потекла струйкой.

– Готовьте кошки! Реннир, остаешься на прави́ле! – Горм открыл ларь и щелкнул пальцами. Хан был тут как тут. – Кнур, бросай черпать, в ближайшие три дня мы от этой течи не утонем, помоги мне лучше разобраться со справой для собаки…

– Да что тут разбираться? Кольчугу надеваешь через голову, просовываешь передние лапы, стой, уж ты-то вроде должен знать, откуда у собак лапы растут?

Качая головой, Кнур перевернул наполовину насобаченную кольчугу, так что рукава для лап оказались внизу, помог Хану вытащить конечности наружу, и затянул пряжку ремня на его спине. В ремне и кольчуге с хауберком, пес выглядел, как что-то из рассказа о древних воинах-варульвах[81], которые могли превратиться в волка, опоясавшись волшебным поясом, выпив особо сваренного пива с добавкой волк-травы, и сказав заветные слова. В действительности, Хан почему-то предпочитал пиву разбавленное водой красное вино.

В воздух полетели трехлапые верпы. Гребцы справа подняли весла, и опустили их на борт враждебного снеккара. Корабль еще двигался относительно связанных друг с другом разбойничьих посудин, а первые воины уже разбегались и прыгали навстречу копьям, мечам, и топорам недругов. Корило доиграл «Атол Брас» и начал-таки «Дева вопрошала.» Дело было то ли в его исполнении, то ли в диком звуке волынки, но поморянская плясовая звучала разухабисто-зловеще, словно плясать под нее должны были не рыбаки у праздничного стола на деревенской вечеринке, а как раз волки-оборотни лунной ночью вокруг косо стоящего на вершине полого холма замшелого истукана неназываемого бога.

– Держите тролля, он своих всех перебьет этой кувалдой! – слишком поздно закричал Реннир.

Змей был притянут к снеккару на достаточно близкое расстояние, чтобы Кривой мог его перепрыгнуть. Он никуда особенно не нацеливал молот, а просто вертел им по сторонам, круша скамьи, лари, руки, ноги, головы, и приговаривая, «Тролль и молот тролля здесь!»

– Меня-то за что? – пролетая по крутой дуге, вопросил Кнур и плюхнулся в воду, на ходу сломав пару весел.

– За хауберк, – объяснил Кривой, откладывая молот и нагибаясь через борт, чтобы бережно выудить барахтающегося и плюющегося кузнеца из моря. – Кнур не видит, здесь Кривой веселится и машет молотом? Кнуру надо быть поосторожнее. Кривой ему чуть по носу не попал.

На разбойничьего шкипера навалились Стир, Гаук, и еще два молодых дружинника. Ненадолго, великан отступил под их ударами, но его палица поднялась, непостижимо быстро опустилась, и Стир упал на залитые кровью доски со вмятиной в шлеме, в которую можно было просунуть кулак. Еще один удар, и Оттар Хемингссон вылетел за борт и камнем ушел под воду. Шкипер перешел в наступление, взмахнув палицей, так что Хродмар, второй воин помоложе, почти сумел увернуться от удара в голову. На пластины Гормова доспеха вместе с россыпью капель крови упал зуб и, кажется, ухо – точно не сказать, так как оно (если то было действительно ухо) было сильно расплющено палицей. К тому же, определять названия частей тела, которые уже явно не понадобятся их бывшему владельцу, и не пришлось бы ко времени, и просто вышло бы без толку. Гаук попытался принять следующий удар палицы на свой щит. Затрещало дерево, затрещала кость, дружинник отбросил обломки щита и, не обращая внимания на сломанную левую руку, прокатился вперед, пытаясь рубануть разбойника по внутренней стороне бедра. Попытка оставила глубокую рану, но шкипер даже не заметил ее, с ревом бросившись к Горму. Ему навстречу устремился Хан, в прыжке вцепившись исполину в запястье.

Махать одновременно палицей и псом, весящим вместе со справой пудов шесть, и все сильнее сжимающим челюсти, утыканные острейшими зубами, даже отчаянному предводителю морских разбойников Мидхафа было не очень с руки. Тут подоспел и Кривой. Горм едва успел увернуться от боевого молота, который просвистел в воздухе на волосок от его левого предплечья и с мокрым треском отскочил от доспехов шкипера. Палица опустилась, грохнулась на один из ларей на палубе снеккара, могучий разбойник начал говорить: «Ты бьешь, как моя…» – но не успел уточнить, какая именно его родственница или знакомая обладает так же поставленным ударом, и повалился, как кедр, вывернутый из земли слаженным движением нескольких рабочих мамонтов, управляемых лесорубами. Хан поставил передние лапы шкиперу на грудь, лизнул его кровь, и торжествующе залаял. Кругом, гребцы Змея и Оленя добивали последних килейских разбойников. Корило извлек из волынки последнюю ушераздирающую последовательность звуков и стянул с плеча сдувшуюся козью шкуру. Вдруг сделалось так тихо, что стал слышен плеск воды и крики чаек, пуще воронов гораздых до мертвечины.

– Скольких мы недосчитываемся? – Горм стал считать головы. – Хродмар убит, все остальные здесь, кроме Оттара, так? Щеня, что со Стиром?

Засовывая окровавленный шестопер за пояс, знахарь ответил:

– Шея сломана, и череп в куски. Стир с Кромом пирует.

– Еще Кнут Маленький получил копьем в глаз, прямо как мы кошки бросили, – заметил кто-то из ватажников с Оленя Фьордов.

Кьяр перепрыгнул через борт второй разбойничьей посудины, обнял Горма, и сказал:

– Надо все запомнить или записать, как было, чтоб потом Хёрдакнуту рассказать. Я поначалу боялся, что ты опять скажешь: «Торопиться надо, последнюю Званину ученицу из неволи выкупать, с одной опоздали уже,» – и не примешь бой.

– А что, можно было? – перемазанное в крови товарищей и врагов лицо Горма вытянулось.

– Ну, на веслах эти бы нас точно не догнали! Но задержка вышла невелика, а славы…

– Кром! – Горм треснул себя по лбу.

Звук от соприкосновения кольчужной рукавицы с отделанной серебряной насечкой черненой сталью шлема получился довольно громким.

– Эй, что делать с этим девятиногим родственником поносных троллей из выгребной ямы? – перекосив от боли лицо, спросил Гаук, которому Щеня составлял вместе сломанные кости, положив его руку на удобного размера кусок лопасти весла.

– Со шкипером, что ль? Ну, слова сказать надо, что хорошо бился, а дальше чайки с ним разберутся? – Горм не знал, по поводу чего больше расстраиваться – что в общем-то зазря положил четверых дружинников, или что у всей остальной дружины нет ни малейшего сомнения, что так и надо было.

«Хотя по всем правилам,» – прикинул он, – «их забота только о дренгрскапре, в вот моя как раз об их сохранности. Сперва зарулил не туда, а потом попер не подумавши на килейскую рвань, как мамонт на саблезубого кота…»

– Яросветова сила, он живой! – Щеня на миг оставил Гаука, наклонившись над разбойником и держа тыльную сторону кисти у его рта.

– Помрет? – одновременно справились Горм и Кьяр.

– Пара ребер сломана, рука, нога крепко располосованы, головой тоже приложился, и кровищи уже много потерял, – приговаривал Щеня, начав останавливать одно из кровотечений, – но кабан здоровый, если какая зараза его на Калинов Мост не втащит, не помрет.

– Уложите его на Змее, сильный воин, и ругатель неплохой, – Хёрдакнутссон перешагнул через разбойника помельче и помертвее и встал над покрытым волчьей шкурой ларем внушительного размера. – Только ключи с пояса снимите, тут хитрый замок…

– Что будем делать со снеккарами? Как их по-венедски – шнягами? – крикнул с кормы большего драккара Реннир.

Кнур заржал.

– Шняками, – сурово поправил Корило.

– Можно сказать, что тут одна шняка шнячная и одна шняга шняжная, – по-венедски же уточнил Горм, вызвав дополнительное ржание среди достаточно хорошо понимавших язык. – На шняку надо посадить с десяток гребцов, а шнягу на канат, за Змеем, и в Гафлудиборге продать, если хоть кто-то это барахло купит.

– С гребцами вот у нас туго выйдет, – Кьяр быстро пересчитал нужное количество на пальцах, зачем-то прикоснувшись каждой рукой к носу. – Ветер не поднимется, до заката к Гафлудиборгу не придем.

– Если Змея облегчить, чтоб водометные порты едва до воды доставали, можно будет еще с полдюжины вик из дров вытянуть, – предложил Кнур. – Заодно попробовать, как от того же пара работает мой водоотливной насос, а то намаемся, поди, с черпаками.

– Вот ключи, – знахарь протянул Горму кольцо.

– Сейчас посмотрим, что у ругателя в сундуке, – предводитель йеллингской ватаги принялся рыться в поисках подходящего ключа.

Один с на редкость вычурной бородкой выглядел подходяще по размеру, и точно, с сочным щелчком открыл хорошо смазанный замок. По краю, крышка была уплотнена промасленной кожей.

– Не томи! Открывай! – раздалось несколько голосов одновременно.

Скрипнули петли. Последовало благоговейное молчание.

– Где и у кого они такое могли награбить? – через некоторое время сказал кто-то с Оленя.

– Нигде, – с уверенностью сказал Кьяр. – Они наверняка нашли затонувший корабль. Здесь альвское добро, до Фимбулвинтера сработано! Горм, теперь тебе точно надо сказать слова!

– Да что я тебе, Эгиль скальд? Ладно, только не смейтесь…

Фьордов Олень,

Змей Бурунов

Поле тюленье

Вместе вспахали.

Храбро стоял

Воин Мидхафа,

Злато берег

Средь нивы жал.

Танов сынов

Кром вдохновил —

Рать его стала

Чаячьим брашном.

Троллем сражен,

Мидхафский вождь

Милость нашел

В буре мечей.

В начале второй висы, воины стали отстукивать мечами по щитам и ногами по доскам, вторя ударениям сложенного. Когда Горм закончил, стук перешел в грохот, сопровождаемый криками одобрения.

– Еще лучше, чем виса на убийство Гнупы! – выразил общее мнение Гьюки.

– Отменно сказано. По всем правилам. – прогнусил откуда-то знакомый голос, мешаясь с плеском воды. – Может, теперь. И меня вытащишь?

– Ингимунд? – Горм, Кнур, и Кривой переглянулись.

Среди четверых оставшихся в живых разбойников, болтавшихся на волнах, и точно был Ингимунд Хунд, вцепившийся в полупустой бурдюк.

– А Эцура с тобой не было? – крикнул кузнец.

– Эцур пошел обратно. К Йормунреку. Я пошел с Родульфом.

– Родульф – это с палицей и толстой рожей?

Ингимунд кивнул.

– Сейчас расцепимся, Кривой, поможешь мне вытащить этих вояк, – Горм двинулся к Змею. – Все равно гребцы нужны.

– Стой, а когда сокровища делить? – Кьяр поднял в воздух цепь из переплетенных колец желтого, белого, и красного золота.

Горм остановился и спросил:

– Как насчет того, чтобы семьям Оттара, Стира, Кнута Маленького, и Хродмара отсчитать двойную долю? А мою часть я разделю пополам и отдам вдове Арнгунн, матери Стира, и Кнутовым дочерям.

– Быть тому! – отозвалось несколько десятков голосов.

– Дренгрскапр воина – в храбрости, дренгрскапр ярла – в щедрости! – крикнул Гьюки. Еще с десяток воинов снова застучали в щиты рукоятями мечей.

– Мы поделим твою долю, как ты велишь, но ты должен взять вот это, – Щеня протянул Горму странный небольшой предмет, оправленный в золото. – Это оберег, и чует мое нутро, не простой.

Глава 27

– Бобы, их если правильно высушить, могут несколько лет продержаться. Я с Гормом и Кьяром отправил полторы дюжины бочек. Но ты говоришь… – Хёрдакнут, опираясь на посох с золотым навершием, опустился на колени, чтобы пощупать почву.

Крысодавец Четвертый внимательно наблюдал за его действиями.

– Да, чувствуешь, насколько земля жирнее? – Виги размял комок в руке и понюхал. Почва издавала сложную смесь запахов, в которой легче всего угадывались травы, речная вода, и мамонтовый навоз. – Если перед рожью вместо пара сажать бобы, она родит не сам-два, а никак не меньше, чем сам-семь.

– Выходит, рожь мы сажаем не каждый третий год, а каждый шестой, но все равно только ее собираем куда больше, чем вдвое против трехполья? – ярл поднялся и оглядел окрестности. – Это к спеху, и работы меньше, и под пашню земли не так много уйдет. А то некоторые вековой лес подчистую сводят, все распахивают от окоёма до окоёма – не дело, копье мне…

Весь окоём, сколько охватывал взгляд Хёрдакнута, был охвачен в кольцо зеленью деревьев, нетронутой за века после отступления льдов. Поближе, за перелеском, на солнце золотились длинные усы колосьев ярового ячменя. Еще одно поле, поближе к реке, стояло под паром. Три карла длиннозубыми вилами раскидывали с телеги удобрение, щедро поставлявшееся Таннгриснтом и его длинношерстными подругами Хиррокин и Имдр. Еще с полдюжины народа возилось у плотины заново отстроенной водяной мельницы, что-то делая с колесом. Крысодавец поднял мордочку, учуяв то ли полевку, то ли саблезубого шушпанчика, и бросился в погоню.

– Так выходит, – старый грамотник похлопал по костлявому плечу Оскадис, щипавшую траву с другой стороны межи. – Тебе понравится, что за тем перелеском посажено.

– Странное что-то – едва зеленеется. Расскажи-ка.

– Дубы.

– Далеко вперед глядишь, их полный рост разве что мои внуки увидят. А если за ними, поближе к реке, еще овес или ячмень посадить? Лошадкам, им овес куда полезнее незрелых яблок, – Хёрдакнут кивнул в сторону Альсвартура, пытавшегося дотянуться до маленьких зеленых кругляшей, росших на одной из здоровенных яблонь, вперемешку с другими плодовыми росших по краю поля.

– Если овес и ячмень к шестиполью добавить, еще лучше выйдет. А когда поле под паром, клевером засеять, и пустить коней на выпас. Кони, они, конечно, не мамонты, но тоже почву удобряют, лучше, чем олени. Хотя олени лет двести назад здесь в самом конце весны копытами рыли снег, чтоб докопаться до травы, а лошадь бы вообще зиму не пережила.

– Еще через двести, может, так потеплеет, что вместо коней будут вот такие, – Хёрдакнут приставил к ушам руки с выставленными вверх указательными пальцами. – с длинными шеями пастись, а вместо дубов эти, как их, вырастут? – ярл растопырил пальцы.

– Пальмы? В это мне как-то не верится. До Фимбулвинтера, по сагам, наш народ примерно в этих местах и жил, и житье было не так уж непохоже на нынешнее, только что к югу тогда всякие диковинные племена водились, даже песиглавцы, альвы и дверги. От стародавних племен вот, считай, ничего не осталось.

– Почему, этлавагрский народ остался. И дверги, говорят, не все повывелись.

– Но кто говорит, сам ни одного дверга не видел. А Этлавагр – особое дело. Его завоевал один из первых конунгов Вёрдрагнефы, и до Фимбулвинтера это был их самый южный город. По всем рассказам, по сравнению со первопрестольным, дыра дырой. Когда сумерки богов начались, народам на юге Норны конец отмерили больше не из-за льда да снега, а за распри с неразумением. Финики да виноград родиться перестали, они вместо того, чтобы печи жарче топить да под зиму рожь начать сажать, друг друга перебили. Кроме конунга Вёрдрагнефы, он на юг с дружиной подался, в Этлавагре сел, на соседний Серкланд руку наложил, и вокруг порядок удержал. Крепко нам, конечно, старые боги подгадили с Рагнарёком, сколько добра пропало, и сколько вежества. Представляешь, какой была Вёрдрагнефа?

– Да… Торлейв несколько лет назад ходил на Этлавагр с десятью кораблями, так до самого города даже не дошел – в посаде взял столько добычи, что драккары весельными портами едва воду не черпали. Говорят, им еще пришлось кучу серебра кинуть прямо на берегу. И это дырой считалось. Похоже только, Бейнир Слюнявый без боя все остатное богатство приберет, ему дочку последнего красного конунга сватают, сына тот не успел родить.

– Может, это и к лучшему. Лучше Бейнир, чем Йормунрек.

Крысодавец Четвертый вернулся, гордо таща густо опушенную и очень дурно пахнущую добычу размером ненамного поменьше его самого, и, оставив свежезадушенную тухухоль у ног ярла, вопросительно тявкнул. Кряхтя и помогая себе посохом, ярл снова опустился на колени, погладил и почесал за ушком теперь тоже довольно вонючего пёсика, и вытер руку о траву, добавив:

– Хорошо вот Горму, он своего пса может приласкать, не нагибаясь.

– Слушай, а может, тебе его на красной хофдинге женить, зачем ей хромой да слюнявый килеец? – предложил Виги. – Асу за молодого энгульсейского конунга Адальстейна выдать, Хельги… Хельги в южный Гардар за невестой послать? У Хёскульдра Дури, которого там лет двадцать пять назад пристукнули, вроде внучка была…

– Здорово ты мне всех распределил, только ты придумал, ты их и уговаривай, кому и на ком жениться. Помнишь, как ты уже Асфрид за Горма пристроить хотел? «На что она мне?» – говорит, – «Читать, и то не умеет!» И мигом сплавил ее в Скане к матери. Правильно, между прочем, сделал, копье мне под ребро. Пусть Сиггтригг родному деду наследует, близ Слисторпа нечего ему болтаться. Конечно, внук, хоть и сводный, дело хорошее, но тут с кровной родней бы сперва разобраться. Самое простое, надо моей приблудной девчонке, что в Альдейгье объявилась, подарков послать. Заодно Бушуихе написать…

Ярл засопел и ненадолго замолчал, нахмурясь. Виги понимающе кивнул, ничего не говоря. Встряхнув головой, Хёрдакнут продолжил:

– Дальше, Адальфлейд на письмо ответить.

– А ей-то что нужно?

– Да много чего, и помяни мое слово, просит об одном, хочет, чтоб я догадался о другом, но чтоб не прознал про третье. Знаешь, несколько лет назад Йоарр Карлсон и… как второго шкипера звали? Из наших, но в третьем поколении коннахтского? Сложное имя?

– Раудар Муйрин Эойнссон? Внук Рауди Четыре Шмеля?

– Точно, Муй… Мне бы ввек не запомнить… Так знаешь?

– Как не знать? Пошли через западное море искать Ут-Рёст на двух самых больших кноррах с паровым ходом. С настоящим огненным ходом, не с игрушками, как мы на драккары поставили, где всех дров на день. Те кнорры три недели без остановок под парами могли идти, на энгульсейском угле. Еды и припасов вообще на несколько лет взяли. Ушли на запад и не вернулись. Но мы-то здесь причем?

– Адальфлейд просит помощи, мол, надо их искать, кнорры кончились, и в казне серебра едва на дне. А про паровой ход на Губителе Нарвалов весь Энгульсей знает, его ж сам Бельдан Золото ставил. Двухклапанный прямоточный, – похвалился ярл, вспомнив.

– Это что она просит. А о чем хочет, чтоб ты догадался?

– Она вдова, Йоарр тоже вдов, ее немного постарше, много времени провели вместе, пока снаряжали кнорры, опять же, на ее серебро. Люб он ей?

– Дело понятное. А о чем не хочет?

– Есть у меня подозрение. Первое, кто отец Йоарра? Карлсон – это просто сын однодворца. Прозвище, не отчество. Второе, Раудар ему верен, как собака, они вместе южный материк обошли. Откуда в точности имя – Муй? Рин?

– Это то ли от «Муйредах» – властелин, то ли от «Муиргенн» – русалка.

– Коннахтское, старое, вековыми муями обложенное, потому что Раудар из очень важного рода с материнской стороны. Друиды, копье им под ребро. Но почему потомок друидов и внук великого ярла будет сорок лет защищать спину неизвестно чьему приплоду?

– Друзья?

– Сроду не было между ними дружбы, Йоарр Раудара вечно понукал, как карл ленивого овцебыка.

– Так в чем же, ты думаешь, дело?

– Раудар и Адальфлейд, они знали, кто Йоарров отец, вот в чем!

Виги отряхнул ладони от земли, провел правой рукой по бороде, и опустил глаза вниз в раздумье.

– Если энгульсейскому шкиперу потомок друидов служит… Бьярне конунг? Или… Кром и Собака! Матгамайн? Потерянный брат Бьярне?

– Так я и думаю.

– Но что ж тогда выходит… Поженись Адальфлейд и Йоарр, все острова бы объединили? А Бьярне и Адальстейн?

– Ну, Бьярне вряд ли бы куда делся, его в Хуад Тумайне – вроде не переврал? – только что за бога не считают, но ему сто двадцать лет. Как у поморян говорят, молодой конунг может помереть, а старый должен. С Адальстейном вот по-разному могло выйти. Йоарр мог его усыновить, как Торлейв Йормунрека. Хотя Адальфлейд еще не стара, роди она сына от Йоарра, это был бы внук двух конунгов, да еще его дед по отцу – старший брат Бьярне, а не наоборот. Тогда Адальстейн мигом оказывается уж совсем пятым колесом у телеги, вроде как Сиггтригг. Если б он еще Адальфлейд сыном приходился, а то вообще племянник… Что так, что эдак, заваруха б пошла, ой, пошла, – сказал ярл, беря Альсвартура за поводья.

– Так сто́ит нам Йоарра находить, или нет? Найдем, быть войне? Бьярне, кстати, в Туад Хумайне – переврал – зовут не Бьярне, а Брианн, – Виги сорвал недозрелое яблоко, разломил его пополам, и поманил половинкой старую кобылу.

– С этих голых и в синий цвет крашенных станется, они Свартильборг, и тот обзывают «Дюпплинн,» тьфу, собаки дикие. Сто́ит ли? Я в сомнении. Кнорр жалко, куча серебра, найдем, польза больше не нам, хотя вред недругам. Больше похоже, не найдем, только кнорр зря прогоняем, а то и потеряем. Если Йоарр нашел землю, что не вернулся или весточку не послал? Если не нашел, почему назад не повернул или обратно с востока не пришел? Круг земной-то не зря кругом назвали. А если на земле или в море водится какая-то неведомая напасть, что может два больших кнорра с концами утопить, надо про нее разведать, правда, но не посылать один корабль туда, где уже два пропали…

– Значит, не сто́ит?

– Говорю тебе, в сомнении я! С другой стороны, Бьярне и его породе выйдет совсем не в радость, если Йоарр вернется, и если он действительно сын Матгамайна. У Бьярне сколько сыновей?

– Никак не меньше шести, и это если считать только прижитых от его трех жен.

– То-то. И вся эта орава ни нас, ни энгульсейцев на Собакин дых не терпит. Но они и друг друга не больно-то жалуют. На островах к западу от Энгульсея, есть вожди, что зовут себя конунгами того или сего, наделы у них меньше, чем Скулистофт, поля пашут деревянными сохами, боронят сосновыми пнями, неурожай каждый третий год, а как неурожай, так сосед на соседа в набег. Может, и пора этому конец положить? Пошли пока к мельнице, посмотрим на эту штуку, как ее… – ярл встал в стремя, перевалил посох через луку, оседлал вороного, и пустил его медленным шагом.

– Подшипник, – старый грамотник побрел за Хёрдакнутовым жеребцом, ведя Оскадис в поводу. – У нас, если у кого стадо угонишь, во-первых, засмеют, мол, откуда у тебя руки растут, что сам скотину развести не можешь. Во-вторых, будь ты карл, будь ты ярл, тинг на тебя виру наложит, никак не меньше чем по скиллингу за овцекорову. А у них про вора песни будут петь, раз, особенно если быка свел. И никакого тинга и никакой народной управы на воровского хуторского горе-конунга, два. Вроде как у нас после гибели богов и до того, как Кром закон восстановил и Йокки определил в законоговорители,

– Тоже странно, как они до сих пор в такой дикости, когда Энгульсей в дне перехода через пролив на восток.

Крысодавец Четвертый, некоторое время бежавший за Альсвартуром, остановился и жалобно запищал. Ярл повернул коня, наклонился в седле, и подставил ладонь. Маленького поморянского пёсика не надо было долго упрашивать – он вспрыгнул Хёрдакнуту на руку, откуда был пересажен в открытую седельную суму. Тем временем, Виги приготовил ответ:

– Ну, на это я слышал несколько объяснений от разных мудрых старцев, старее и мудрее меня.

– Как это? Видал я старцев тебя старее, но мудрее что-то не встречал.

– Они старцами были, еще когда я с отцом твоим как раз в Свартильборг ходил. Говорили, что когда Фимбулвинтер случился, течение, что раньше на север шло, к Свитье, повернуло под южный берег Энгульсея, так что его лед не накрыл, и там народ не только выжил, но даже кое-какое знание со старых времен сберег – как железо из руды плавить, например. А западные острова течение тоже грело, но слабее…

– А ну! Что там за чмарь по реке чмурит?

Хёрдакнут и Виги уставились на уродски сокращенное в высоту судно, очень быстро поднимавшееся в направлении мельничной плотины со стороны фьорда. Оно смахивало бы на снеккар или на венедскую ладью, переделанную под водомет, если бы не отсутствие слишком многих частей. Паровой котел, раскаленный до красноватого свечения, был как раз на положенном месте. Два полуголых кочегара кидали в распахнутую под котлом дверцу дрова. На корме у прави́ла стоял кормчий. Впередсмотрящего не было. Собственно, отсутствовали и места, откуда уважающий себя впередсмотрящий мог впередсмотреть, как то мачта или благородно выгнутый и украшенный резьбой форштевень. Судя по виду судна, почти все его деревянные части выше уровня весельных портов были грубо, с щепками и зазубринами по краю оставшегося куцего борта, срублены. Не осталось ни весел, ни ларей, на которых обычно сидели гребцы, ни самих гребцов.

Двое из работников у мельницы побежали к причалу. Снеккар со срубленными бортами не успел сбросить скорость и впилился носом в сваю. Затрещало, причал пошатнулся, снеккар клюнул носом и начал тонуть.

– Бегите, сейчас долбанет! – закричал Виги.

Кормчий и кочегары не нуждались в этом понукании – все трое бросились по скособоченному деревянному настилу. Поднялась куча пара, когда вода залила огонь под котлом. Странное судно накренилось и стало тонуть быстрее. Перегретый изнутри и быстро охлаждаемый снаружи котел, как и положено, разлетелся на куски, правда скорее свистнув и крякнув, чем действительно долбанув. Над головами Хёрдакнута и Виги пролетело что-то железное. Одному из кочегаров в ногу попал ошметок котла, тот закричал. Некоторое время, на берег падали остатки дорогой и качественной кузнечной работы, перемешанные со щепками и мокрым углем. Виги поставил было ногу в стремя Оскадис, но ярл остановил его:

– Садись за мной, быстрее доедешь!

Почти не замечая увеличившейся ноши, Альсвартур покрыл расстояние между краем поля и причалом. Вблизи, кормчий оказался на вид здоровым, но слегка недокормленным, как последний сын в семье бедного многодетного карла. Он был одет одновременно добротно и непотребно – в кожаную рубаху и такие же порты, во многих местах обожженные и устряпанные пятнами странных цветов. Впечатление непотребства завершала сбитая с головы пришлеца еще одним куском котла шапка, связанная из подмышечных и лобковых волос троллей и отделанная полулысой дохлостью неизвестной породы. Не обращая внимания на обильно кровоточащую царапину через верх левого уха, кормчий склонился над кочегаром с рваным куском железа, наполовину торчавшим из голой икры.

– Стой, сынок, стой! – Виги спрыгнул с коня так шустро, что Хёрдакнут не удивился бы, окажись у тропы кучка песка, высыпавшаяся из грамотника при приземлении. – Надо сначала жгут наложить, потом железо вынуть, потом рану чистой водой промыть и либо правильно перевязать, либо зашить… Да и о твоем ухе позаботиться…

– Все потом, сначала мне нужно Горма найти, или отца его Хёрдакнута конунга! – сказал недокормленный кормчий.

– Конунга? – Хёрдакнут подбоченился. – А на что я тебе?

– Дурные вести, конунг! Мы от Ситуна на всех парах три для без остановки шли, чтоб тебя предупредить! Гребцов у Хроарскильде на берег высадили, пол-ладьи по дороге в топке сожгли! Три Йормунрекова корабля сюда идут!

Глава 28

Дворец килейских конунгов почему-то назывался «Кубо» и внешним видом напоминал преувеличенных размеров ларь из тех, на которых в драккарах и снеккарах сидят гребцы, и куда складывают золото, серебро, самоцветы, янтарь, мечи, шлемы, кольчуги, плащи, морские сухари, старые сапоги, грязные порты, и так далее. Его наружное украшение не отличалось особой вычурностью – каменные дуги и столбы, скорее обозначенные, чем глубоко вытесанные в известняковых глыбах внешних стен. Узкие прорезы окон отблескивали слюдой в свинцовых переплетах. С трех сторон здание было окружено неглубоким прудом, по берегам которого росли неизбежные финиковые пальмы.

Морской ларь карла, возвращающегося из удачного набега, может быть сильно пошарпан снаружи, но откроешь крышку – и под ней заблестит золото. Так же и внутреннее убранство дворца полностью затмевало его довольно неказистый внешний вид. Каждая каменная поверхность была вызолочена, посеребрена, или покрыта резьбой, полы набраны из крошечных кусочков камня, складывавшихся в видимость подвигов, охот, и веселий конунгов и их дружин. Самое замечательное, вдоль некоторых стен струилась вода, наполняя внутренность Кубо журчанием и приятной прохладой.

В самой середине дворца прятался высокий покой с прямоугольным прудиком посередине, называвшийся «атрио.» Его главным украшением была знаменитая золотая дева, творение умельцев Вёрдрагнефы или даже самого Ут-Рёста, пережившее Фимбулвинтер и последовавшие темные века не иначе как провидением какой-то богини (скорее всего, той самой, кого оно изображало). Золотая дева (как и свидетельствовало название, отлитая преимущественно из желтого золота с оливковым оттенком) с загадочной улыбкой вздымала одну руку с жезлом в воздух, опустив другую со свитком вниз. Ее облачение исчерпывалось венцом в волосах, чем-то коротким и тонким, как хорошая шутка, вокруг бедер, и странной обувкой с крылышками. То, другое, и третье было сделано из красного золота. Богиня наполовину стояла, наполовину летела, касаясь черного с отблеском камня высотой в аршин от пола только носком правой ноги, и отражаясь в неглубокой проточной воде пруда.

Рядом с прудиком стояло несколько низких не то скамей, не то лож, заваленных подушками, шкурами диковинных зверей с южного материка, и кусками драгоценных тканей. На одной из скамей полусидел, слегка скособочившись, Бейнир конунг. Горм ожидал худшего от встречи с властителем Килея и окрестных островов, заранее представив себе бледное, тощее, покрытое редкими волосами скрюченное существо, ковыляющее по подземельям, путаясь в слюнях и соплях. Конунг же был покрыт легким загаром, гладко выбрит, русоволос, голубоглаз, облачен в шелковый хитон (выглядевший, как будто кто-то начал шить длинную рубаху, но вырезал ворот, подшил подол, и бросил дело), окрашенный пурпуром, и чрезвычайно приятен в общении, если привыкнуть к легкой нечленораздельности его речей. Что правда, то правда, правый угол его рта время от времени опускался вниз, а правая рука подергивалась, но Горм довольно быстро об этом забыл, тем более что затруднения с плотью были наименее примечательной особенностью Бейнира конунга, полностью терявшейся в сравнении с остротой его ума. Старший сын Хёрдакнута даже чувствовал себя слегка недотеписто и косноязычно – словно каждую сагу, из которой он помнил несколько строк, Бейнир мог целиком воспроизвести наизусть и подробно истолковать.

Рядом с конунгом сидела нешуточной красоты златовласая женщина в белоснежной шелковой рубахе, менее недоделанной, чем хитон (только рукава пришить). Она смотрела на Бейнира с явным обожанием. За низким столиком по левую руку от скамьи властителя Килея скрестил ноги писец, перед которым лежала стопка крайне полезного изобретения, называвшегося «бумага.» Писец записывал каждое слово рассказа Горма о падении Слисторпа.

– Засоленные на мясо мертвецы были не самой странной вещью, что мы нашли. На невольничьем подворье стояло дерево с замученными рабами и пленниками. Одни были повешены за шею, другие за ноги, третьи на крючьях под ребра. Нескольких нам даже удалось снять с дерева и спасти. Они сказали, что дроттары принесли их в жертву Одину.

– До сумерек богов, раз в девять лет, дроттары зажигали священный огонь из девяти пород дерева, и приносили Одину в жертву трех коней, трех быков, и трех добровольцев из благородных семей. Жертвы оставляли под священным дубом или в священной роще. После этого, все пировали девять дней, и это называлось «блот,» – сказал конунг. – Один был тщеславным и кровожадным владыкой старых богов, но даже он требовал живых жертв только раз в девять лет. Если поверить, что он восстал после Рагнарёка, старый бог сильно изменился к худшему. Хотя, строго говоря, какие есть доказательства, что это Один? Что за пределами явного, в точности познать нельзя, и во что ты веришь, больше говорит о тебе, чем о предмете твоей веры.

– Значит, если ты веришь в бога, который собственных детей поубивал, а теперь за нас, смертных, взялся, значит, сам ты кровожадина отмороженная? – уточнил Горм.

– Несколько упрощенно, но в общем, верно.

– Тебе, Бейнир ладо, обязательно надо будет через несколько лет съездить в Альдейгью, поговорить о богах со Званой-вестницей, – вступила в разговор дева. – Только она по-настоящему совмещает дар прозрения и понимание, что он ограничен.

– И тебе, Беляна, с ним, чтоб Зване Починковне объяснить, почему к ней в чертог Свентанин не вернешься, – добавил Горм. – Кстати, если тебя из жриц угнали в неволю, проклятие Мары на тебя действует?

– Свентане можно и в неволе служить. Где больше, чем в неволе, ее слово в помощь? – ответила красавица, последняя из угнанных Йормунреком, проданных в рабство, и найденных Гормом жриц. – А раз судьба так распорядилась, что в Гафлудине-городе неволя волей сменилась, а печаль любовью, значит, быть здесь новому Свентанину чертогу.

– К следующему году построим, тогда можно будет действительно в Альдейгью пойти с посольством, с торговлей, свитками меняться, – сказал Бейнир на вполне приемлемом венедском. – Там у Быляты-грамотника в Яросветовом чертоге древнего вежества целая палата.

– Спалил ее Йормунреков дроттар, нарочно спалил, – невесело вспомнил Горм, вертя в руке серебряный с позолотой кубок, в который был налит напиток «ботруо,» смесь вина с соком желтых и красных плодов, в изобилии росших в килейских садах. – Былята свиткохранилище заново собирает.

Бейнир видимо опешил, задумался, и снова перешел на танский:

– Это может быть косвенным доказательством, что бог дроттара – действительно Один. Тот в «Речах Высокого» говорил…

Следует мужу

В меру быть умным,

Не мудрствуя много;

Лучше живется

Тем смертным, чьи знанья

Не слишком обширны.[82]

Хотя скорее наоборот, это просто предостережение, что один муж не может узнать всего, а дальше в тех же речах Один говорит о рунах, о том, как важно умножать знание, и что лучше недожертвовать богам, чем пережертвовать. Может статься, мы имеем дело со сверхъестественным самозванцем – какой-нибудь йотун назвался Одином, и хочет, чтоб все ему поклонялись.

– А может, все проще? Никакого промысла богов, никаких козней йотунов, а взял один бешеной вороной в гузно клюнутый дроттар, да и с ума сдрыстнул? – предположил Горм и отхлебнул вина с соком – к напитку вполне можно было привыкнуть.

– Хотя тогда откуда он вызнал, как молнией Стрелочную башню в Альдейгье на куски разметать? – вспомнила Беляна.

– Тоже верно. Что хуже, Йормунреков дроттар не один такой. У Гнупы был похожий, что яды варил, на рабах их испытывал, и жертвы идолу под деревом повешенных приносил. Вот про что разговор о йотунах мне напомнил, – продолжил Горм, – так это про обличье того истукана. Личина на нем была золотая, вся в крови перемазанная, но сверху на вид лицо как лицо. Оба глаза прикрыты. А вот с усами и бородой что-то странное, не то вместо волос корни, не то косы какие-то, не то вообще щупальца, как у осьминога. На бога непохоже, а вот на йотуна или еще какое чудище – запросто.

– «Щупальца, как у осьминога,» – вполголоса пробубнил себе под нос писец, шустро водя по листу бумаги стилосом.

– Что вы сделали с деревом и истуканом? – спросил Бейнир.

– Воины Годлава и Домослава сперва хотели повесить на крюках тех карлов Гнупы, которых мы до того не перебили. Мы посоветовались с Виги и со Щеней, тот хоть и рыжее трепло, а все-таки Былятин и Крутов ученик, и вот как рассудили. Кто бы жертвами с того дуба ни кормился, нам его новым трупьем питать ни к чему, потому мертвых похоронить, дуб срубить, сжечь, пепел разметать, истукана спалить, личину переплавить, а карлов пощадить, но кто оружие кинул, на семь лет определить служить бывшим рабам. А рабов мы всех отпустили на волю, чем разбираться. Некоторые к родне вернулись в Зверин, в Руян, еще куда, а больше половины так в Слисторпе и осталось, только теперь в карлах. Еще мы решили Слисторп переименовать, чтоб плохая память о Гнупиных делах на будущее тень не кидала.

– Мудро решили. А какое новое имя дали замку?

– Хейдабир, вересковый двор. Там все поля вокруг диким вереском заросли. Может, пчел разведем, не все ж из Альдейгьи мед везти.

– Хорошее имя, ничем не отягощенное, – согласился конунг.

– Только за пчелами следить надо будет, – заметила Беляна. – Вереск много меда дает, но если пчелы на одном вересковом взятке зазимуют, под весну может выйти понос. Вам бы бортника из Альдейгьи зазвать, кто пчелиное слово знает.

– У пчел бывает понос? Кром! – Горм в ужасе отставил кубок, его тут же долила дева, бесшумно объявившаяся как из ниоткуда и снова скрывшаяся в тень – старший Хёрдакнутссон успел заметить только смуглость ее кожи и нарочитую скудность одеяний. – Верю, запросто: проклятье Вонючих Штанов нелегко снимается. Зазовем пчеловеда, зазовем. Нам только тучи полосатых поносных мохнатых задов в небе над Хейдабиром недоставало.

Глава 29

Пиршественный покой, одно из чудес дворца Лимен Мойридио, находился под землей. Его пол был выложен орнаментом из белого мрамора и серого гранита, высокие гранитные столбы, поддерживавшие свод, отделаны полосами стали и слегка просвечивавшим орлецом. В самом своде был прорезан ряд овальных окон, каждое из которых открывалось на тончайшей работы мозаику из смальты. Мозаики были освещены дневным светом, поступавшим вниз через сложное сочетание прямых, выпуклых, и вогнутых серебряных зеркал.

Когда Тира была поменьше, она иногда любила проводить время, лежа на прохладном, вымытом до блеска гранитно-мраморном полу и рассматривая окна, словно ведшие или в эон, предшествовавший нынешнему, или в эон, который еще не пришел. На каждом изображении присутствовало небо, видимое снизу, благостно голубое с белыми облачками. В одном окне, под небом было поле из огромных подсолнухов, склонявшихся по краю овала, и стая птиц. В другом, навстречу облакам гордо устремлялись ввысь башни замка, и над ними летели под широко распростертыми крыльями-парусами черные дромоны. С самого загадочного изображения, вниз смотрели, держась за руки и улыбаясь, молодой мужчина и молодая женщина в одеждах, плотно облегавших их атлетические формы. Магия или искусство, что несли пару по воздушному океану, остались тайной за пределами мозаики.

За одной из стен покоя шел проход в кухню, использовавшийся слугами. Двери между проходом и собственно покоем были сделаны из той же зеркально-мерцающей, тонкой, но совершенно неподвластной времени стали, что и отделка столбов. Что было неизвестно ни слугам, ни тем более вельможам, обедавшим в покое, так это наличие второго прохода за глухой стеной напротив. Каким-то чудом оптики, несколько пластин мрамора в отделке этой стены были прозрачными, причем только в одну сторону. Чуду оптики удачно соответствовало немного более понятное чудо акустики. Все, что говорилось в покое, было прекрасно слышно в проходе через каменные воздуховоды, проходившие под полом.

О скрытом проходе Тире рассказал молодой воин Йеро, чья служба была в основном связана с огнедышащим сифоном на борту одного из последних огнеметных кораблей багряной гегемонии. При дворе Йеро появлялся весьма редко, обычно сопровождая пресбеуса Плагго. Название весьма расплывчатой в смысле обязанностей, но очень уважаемой должности благообразного и несогбенного временем старца происходило из древних времен и одновременно обозначало «старик» и «посланник.» Правда, со сравнительно недавних пор, Йеро сам зачастил во дворец, находя прекрасно обоснованный повод для каждого посещения, обычно связанный с прагматическими материями, например, с закупкой канатов, смолы, и дров для сифонофора. Дела часто находили его в одном и том же покое с мегалеей, так что ему удавалось бросить на нее восторженный взгляд, а иногда и перемолвиться несколькими словами. Сказать, что Йеро влюбился в Тиру, было бы и слишком очевидно, и не совсем правильно. Скорее, он ее боготворил, при этом не делая из поклонения никакой тайны и находясь в полной уверенности, что и весь остальной мир должен следовать его примеру. Для Тиры, этот вялотекущий апофеоз[83] был не столько лестен, сколько слегка утомителен, но Йеро можно было многое простить за его охоту делиться отличным знанием катакомб. Последнее включало хитрость доступа к безупречно потрясающему лазу (в некоторых местах по нему можно было пробраться только на четвереньках), соединявшему дворцовые бани с маяком на острове у входа в залив Мойридио.

Проход к пиршественному покою был сильно короче, и начинался за рядом бочек в винном погребе. Он продолжался и за пределы дворца, но дверь была заперта, судя по толстому слою пыли на мраморном полу, весьма давно. Так или иначе, Тира стояла у одной из необъяснимо прозрачных мраморных плит и слушала разговор диэксагога с очень богатым и очень диким торговцем с дальнего северо-востока, только что обогнувшим материк морским путем и собиравшимся в обратный путь вверх по рекам на родину, где посреди лета по заснеженным улицам городов бродили пьяные белые медведи, обученные играть на дикозвучащих варварских арфах, называемых «гнусли,» или что-то вроде этого. Имя торговца было «Сотко Скотинич.» Он принадлежал к племени варваров, прозванных «устричи,» скорее всего, за бессмысленную кровожадность и трагическое отсутствие вкуса в одежде. Дикость Сотко неоспоримо вопияла – его нижние конечности были облачены в штаны в мелкую полоску, грубо не то сплетенные, не то вообще свалянные из овечьей шерсти или еще какой-нибудь мерзости. Штаны были заправлены в высокие сапоги безобразно рыжего цвета. Предосудительно короткая туника, похоже, тоже из шерсти, да еще зачем-то с рукавами, спустя рукава прошитыми золотым шитьем, была подпоясана широким кожаным кушаком, безвкусно отделанным слишком большим количеством золота. Самую маленькую из десятков безобразных золотых побрякушек на этом кушаке можно было запросто выменять на белый хитон из лучшего шелка и пару отличных сандалий с бронзовыми застежками или мягких открытых туфель с сафьяновым верхом.

Тира, конечно, могла бы войти в покой и сама расспросить торговца о его путешествиях, но он не рассказал бы ей и трети того, что уже наболтал наместнику. Оставалось посетовать на то, что наследница багряной гегемонии утратила способность спрятаться на виду – наоборот, стоило Тире войти в помещение, все глаза обращались к ней. Также оставалось порадоваться, что у багряной гегемонии еще остались бескорыстные приверженцы, помнящие, где вход в какой ход.

Несмотря на жуткую одежду и неопрятную бороду, росшую чуть ли не от глаз, варвар мог вполне сносно изъясниться на языке гегемонии, хотя норовил переврать все имена и географические названия, порой до неузнаваемости, называя Кефалодион «Гафлудин,» а Хермонассу вообще «Самкуш.» Путь Сотко из Янтарного моря в Пурпурное, если верить его рассказу, изобиловал схватками с морскими чудовищами, битвами и братанием с местными тиранами и разбойниками, трудноотличимыми друг от друга, а также игрой на «гнуслях,» ведшей к соблазнению большого количества жен и дев (которые, можно полагать, были готовы на все, только чтоб Сотко перестал играть). По дороге, Сотко смачно и ретиво собирал слухи, касавшиеся того или иного тирана и его супруг, наложниц, отроков-виночерпиев, кобыл, верблюдиц, и так далее. Наместник находил пересказ этих слухов весьма занимательным, и время от времени даже записывал имена и подробности.

Имена нескольких действующих лиц были знакомы Тире. Аталасфено, молодой тиран Притеники, и Аталафела, его благородная мать, стали жертвой проходимцев, опустошивших их казну, и скрывшихся в неизвестном направлении на двух больших кораблях. Эрманореко, ученик мудреца Тороливо и талантливый стратег, звался в рассказе «Ерманарек» и выступал в качестве злодея, преступления которого начались с убийства друга Сотко «С Кофты,» продолжились магическим нападением на какую-то северную деревню с совсем уже непроизносимым названием, где делались столы и почему-то шел град, обрушившим окружавший ее вал из булыжников, и временно завершились братоубийством, после которого «Ерманарек» вернулся домой на северный берег Янтарного моря и стал насаждать поклонение какому-то варварскому богу, ранее считавшемуся погибшим. Упоминался также «Курум Бушуев внук,» который обогнал Сотко по дороге в Кефалодион, разыскивая и скупая молодых и красивых невольниц, до их продажи в рабство бывших жрицами «Сметаны». Если верить Сотко, таких невольниц «Курум» приобрел уже примерно с десяток, не объясняя зачем. Впрочем, легко было предположить, что оргиастические обряды служения «Сметане» помогали ее жрицам приобрести особенно богатый опыт в любовных утехах, добавлявший к их ценности в качестве наложниц.

– Пришли мы во Гафлудин-город, стали товары разгружать, меха, янтарь поморский, олово ервикское. День меня Вельмир-посадник не зовет на почестен пир, другой не зовет, сам с Курумом-воеводой во Кубо во дворце наедается да напивается. Прослышал я, что Курум ему золотой казной похвалялся, что у разбойников на море отбил. Две бочки красна золота взял, и две ладьи черленых. Самого Радольва, разбойничьего верховода, в полон забрал. Как пошел я к пристани, вижу, на берегу, Курумовы ладьи на берег вытащены, их смолят да конопатят, а рядом еще две поменьше, в бою крепко порублены. А еще я прослышал, как посадник перед Курумом начал молодой женой выставляться…

– Женой? – переспросил наместник. Тира взглянула на диэксагога с невольным уважением – вопрос был задан как бы невзначай, без воплей о предательстве, позоре, и горе.

– О двух делах дивных Гафлудин-город только и гудел-говорил. Первое, как сила да удача молодецкая Курума со дружиной разбойников одолели. Вторая, как Беляна премудрая, на невольничьей ладье с Янтарного моря Ящером Большеротым привезенная…

– В Янтарном море теперь крокодилы? И Килия с ними торгует? – позволил себе слегка удивиться диэксагог.

– Да нет, наместник-батюшка, это имя гостя заморского. Слушай, какое чудо дивное случилось. Ящер невольниц-полонянок во Гафлудин-город вез. В пути на ладью невольничью болезнь напала, на гребцов да на гостя-корабельщика с кормчим перекинулась, все б полегли, кабы не одна невольница, Ящером в нашем стольном граде взятая. Ладью к острову прибило, на берегу на крутом кряжу дерево росло, так невольница пригожая Ящеру-гостю и говорит: «Возьми с дерева кору горькую, вскипяти воду ключом, я над ней скажу слова наговорные, кору с того дерева брошу, ты настой горький изопьешь, болезнь и снимет.» Как сказала девица-краса в цепях железных, так и вышло. Исцелила гостя да кормчего, а за ними и гребцов с девами полоненными. Как пришли во Гафлудин-город, слово изустное о деле дивном до Вельмира-посадника вмиг дошло, пришел он на деву-целительницу поглядеть да словом с ней обмолвиться, а как увидел посадник Беляну-полонянку, лицом бел как плат стал. И выкупил Вельмир Беляну за три ковша красна золота, да взял ее не в постельницы, так еще и не в коровницы, даже и не в портомойницы, а во Кудо во дворце на червленом стуле от Вельмира от посадника по праву руку сидеть!

Раскатисто-напевный голос Сотко ненадолго затих, и торговец пробурчал себе под нос нечто по-венедски. Тира, не очень знакомая с языком, разобрала только «былину сложить,» «срочно,» и «вся Альдейгья плакать будет.» Закончив с отступлением, венед продолжил рассказ прежним голосом, по-прежнему же продолжая использовать примерно в три раза больше слов, чем было логически обусловлено. К числу существенных подробностей, погребенных в потоке ритмической логореи, относилось следующее. Бениро и Беляна поженились через три дня после того, как Беляна была выкуплена и согласно правилам варварского закона отпущена на волю. Корумо был сильно не в восторге по поводу этой свадьбы, поскольку приплыл на Килию… за Беляной. С другой стороны, он смог оказать Бениро ответную нелюбезность, не отдав ему на расправу главаря морских разбойников, за голову которого килийский тиран назначил награду.

Новости были не просто возмутительны, а трижды возмутительны. Никто тирану не указ, кого ему брать в любовницы или любовники – на то он волей Четырнадцати и тиран. Матримония же – это долг тирана перед его государством, которое надо по возможности укрепить браком, и заодно произвести и воспитать достойного и ответственного наследника. Это первое. Тира наморщила нос. У нее самой ушло несколько месяцев на то, чтобы смириться с Бениро в качестве наименее неприемлемого выбора для продолжения багряной династии, переговоры между вельможами Кефалодиона и Лимен Мойридио вообще шли уже несколько лет, государство, возникшее после слияния багряной гегемонии и килийской тирании, владело бы ключами от Пурпурного моря – и все это пущено насмарку непонятно чего ради. Полюбившаяся Бениро венедская девица вполне могла бы с соблюдением всех приличий и без какого бы то ни было неудобства для тирана быть назначена, например, дворцовой повитухой. По пустой прихоти сорвать важнейший исторический союз, могущий наконец-то вернуть миру утраченный после Кеймаэона порядок – так просто не делают! Это второе. Третье и самое возмутительное – «чудо,» про которое варвар-торговец уже все уши прожужжал наместнику, было вдрызг избитым применением коры дерева чучум для лечения перемежающейся лихорадки. Незадолго до прихода Кеймаэона, дерево было завезено на многие острова у побережья материка Нотэпейро, с юга ограничивавшего Пурпурное море, и кое-где пережило похолодание. Неужели из-за эдакой невидали тиран готов опрометью жениться на в лучшем случае сомнительного происхождения и почти наверняка всеми мыслимыми способами бывшей в употреблении девице, а архон – плыть за ней за три моря? А если не из-за этого, из-за чего еще?

Сотко Скотинич все еще продолжал что-то нести, теперь про соратников Корумо, включавших кузнеца, гнуснопрославленного тем, что… Недослушав, Тира фыркнула и выбежала из тайного прохода, поднявшись по узкой каменной лестнице и хлопнув потайной дверью за самой большой бочкой в винном погребе.

Глава 30

Ярлу, гордо стоящему на камнеметном помосте у резного и украшенного серебром и моржовой костью форштевня кнорра и с суровым прищуром всматривающемуся в морскую даль, не подобает одновременно канючить. Но мало кто может на это указать гордо стоящему, сурово смотрящему, и отчаянно канючащему ярлу. А из тех немногих, кто может, уж совсем мало с кем ярл посчитается и наконец величественно и мрачно заткнется. Аса сдалась уже довольно давно, и, спрятавшись от холодных брызг за поднятым собольим воротником, вполуха слушала нытье Хельги. При определенном усилии, череда всех возможных видоизменений «Почему опять я?» сливалась с плеском воды и гудением северного ветра в снастях, становясь просто еще одним однообразным звуком, сопровождавшим движение Губителя Нарвалов к восточному берегу Энгульсея.

Слабое утешение, конечно, но ни Хёрдакнут, ни даже Рагнхильд не выработали надежного способа борьбы с неостановимым скулежом среднего Хёрдакнутссона. Старшего ярла (а теперь в общем-то конунга Танемарка) несложно было раскрутить печальным взглядом в сочетании с горестным писком на всякие подачки, чем всю дорогу пользовались Хельги, Аса, дети ловчих, кормчих, корнаков, и простых ватажников, Крысодавцы с Первого по Четвертый, другие собаки, а в отдельных особо тяжелых случаях мамонтята, жеребята, и ручные хорьки.

Кнорр шел на запад вполветра. По прикидке старого кормчего Фьори, до Гримсбю оставалось еще где-то с три дюжины вик – никак не больше полудня хода, особенно если ветер продержится. На случай, если ветер утихнет или переменится, два кочегара у топки поддерживали пары. Небо было полностью затянуто серой хмарью, и ледяные брызги волн смешивались в воздухе с промозглой пресной моросью из туч.

Предмет жалоб Хельги слегка изменился, с того, как в семье все самые бесславные и бездобычные походы достаются всегда ему, на то, какой он хороший, ответственный сын и брат, и как его все принимают за должное. Аса наконец не выдержала и выпалила:

– Тебя послушать, так можно подумать, что тебя отрядили вместо ослика ходить в колесе, что крутит жернов на мельнице в Йеллинге, когда ветра нет! Я уже начинаю жалеть, что не осталась в Танемарке и не встретила Йормунрековых сватов!

К ее удивлению, Хельги осекся и с неподдельным ужасом уставился на сестру.

– Ты это по правде?

– Да не то чтобы совсем по правде, но пора бы тебе перестать думать только о своей доле. Посмотрите на него, неоцененного! Ярл Хейдабира, Хельги Рубитель Оков, в деревнях на восток от Танемарка твоим именем детей называют! Мне, вот кому плакать надо!

– С чего это? – Хельги опять посмотрел на Асу без понимания.

– А вот с чего! Тебя не отправляют в Йорвик, как овцекорову, нет, даже не как овцекорову, а как слиток золота, который надо перепрятать! Тебе дают сотню воинов на земле и корабль на море! Про тебя не говорят гадости вроде «У нашего конунга три сына, два умных, а третий дочь!» – Аса уткнулась носом в соболий мех.

– Ну, насчет слитка, ты частично права, ты наше золото, только нет такого слитка, что и отцу с матерью, и мне тебя дороже…

– Эх ты, разве ж я про это, – сказала Аса, все еще пряча лицо в воротник.

– А про что? – по крайней мере, Хельги перестал ныть.

– Вспомни, что было в день, как мы из Йеллинга вышли.

– На завтрак были блины, из пшеничной муки с ячменной, с севшим медом, потом…

– Да не про завтрак, а как отец в треллеборг прискакал!

– Входит он в покой мрачнее тучи, и с ним Виги и этот, как его, с дохлой крысой на голове…

– Гуннбьорн Гудредссон. Дальше!

– За мамой послал, а она с женами карлов пряла и пела…

– Еще дальше, когда все собрались! Что он сказал?

– «Вот Гуннбьорн, муж Найдены, моей дочери в Гардаре. Он собственный корабль по кускам в топке сжег, чтобы Йормунрековы драккары опередить, что сюда со сватами идут – сам Фьольнир Ингвефрейссон, черный дроттар, их ведет! Йормунрек хочет Асу сватать!» А Гуннбьерн перебивает: «Я думаю, это они всем только говорят, что свататься идут, а на самом деле грабить и…» Что за новое слово он сказал?

– Взрывать.

– «И взрывать.» А мама клубок шерсти уронила, и говорит: «Да честный грабеж в сто раз лучше такого сватовства! Он уже Свитью к рукам прибрал, теперь за Танемарк хочет взяться?» И все стали обсуждать, как Йормунрек на тебе женится, а нас всех по одному изведет, как своих брата и дядю. Тех он просто убил, да еще нескольким его родичам Норны уж очень удачно ниточки перерезали, может, кто их под руку с ножницами толкал. Говорят, приколдовывают Йормунреку его дроттары. Так про что же ты все-таки?

– Как раз про это! Что я, дура, или уродина какая-то, чтоб меня сватать только ради того, чтобы побольше земли заграбастать? Йормунрек меня вообще с тех пор, как у нас укрывался, не видел! Сколько – шесть лет? Семь?

– Сестра, поимей совесть! Сама меня корила, что долю кляну – в тебя все молодые воины, кто хоть раз в жизни хоть тень твою видел, влюблены. Вон Карли на корме, он твои следы из земли выкапывает и им поклоняется.

– По правде?

– Ну, может быть, самую малость преувеличил. Только не говори, что не замечала.

– Замечала, что он как-то странно смотрит… Карли малый сообразительный, но такой робкий да неразговорчивый – клещами слова не вытянешь. Но в том-то и дело, что Йормунреку все равно – дура я, не дура…

– Так тогда тебе радоваться надо, что Хёрдакнут решил, чтобы и сватов отказом не обидеть, и чтоб по-Йормунрекову не вышло, что нас с тобой до их приезда в Йорвик послали, вроде как с Адальстейном о замужестве толковать. Тебя нет, меня нет, парохода нет, казны нет – подарки или приданое, и Йормунреку отцу с матерью не в чем отказать, потому как и взять с них нечего.

– Отец для государства все мудро решил, я не спорю, но мне-то чему радоваться? Опять-таки, я оказываюсь приравнена к казне и кнорру, и вся разница – не один нежеланный жених, так другой.

– А вод здесь, сестрица, не скажи – Адальстейн, может, малость и недотепа, но не злыдень, а вот Йормунрек…

– Да, дядю убил, брата убил. Ну, с братом, и у меня несколько раз близко доходило, – Аса ткнула Хельги локтем в бок. – Особенно когда ты меня дразнил насчет того жеребенка.

– Хуже. Мне отец велел, чтоб я сдох, но тебя от Йормунрека уберег. Любой, сказал, ценой, копье ему, и так далее. А Токи такое рассказал на пиру после боя за Сли… Хейдабир. Помнишь кошку?

– Как же не помнить, ее нам батюшка с мидхафского северного берега привез! Ее потом чикалки[84] утащили, нет?

– Вот мы думали на чикалок, или на росомаху, а ее Йормунрек повесил, замучил, и труп той же веревкой к камню привязал и во фьорд выбросил. Токи видел!

Аса нахмурилась. Брат и сестра вместе замолчали, подавленные мыслями о том, на что еще может быть способен кошкоубийца, причем виновник не просто кошкоубийства, а кошкоубийства, отягощенного пыткой и, того хуже, злобным и нарочитым пренебрежением священными правилами поведения в гостях.

На корме кнорра, у прави́ла, тоже шел разговор. Фьори объяснял Карли, Краки, и Челодрыгу происхождение очков – зрительных стекол в серебряной оправе, висевших у старого кормчего на носу.

– Лет пятьдесят назад, в Висбю кто-то сделал зажигательное стекло, которое можно носить с собой вместо огнива. Одно в нем плохо – без солнца, не работает. Потом кто-то догадался, что то же стекло можно использовать для увеличения маленьких предметов, потом вместо стекла стали использовать горный хрусталь – в нем пузырьков нет. Наконец, Колла Искусница догадалась, что стекла можно повесить на нос для увеличения тонкой работы.

Услышав: «Колла Искусница,» – Челодрыг заржал. Фьори приподнял мохнатую бровь, смерив молодого бодрича взглядом, от которого любой мало-мальски понимающий свое место в кругу земном молодой воин тут же заткнул бы хлебало ветошью. Такое понимание, увы, не было дано Челодрыгу, радостно пояснившему:

– Женился Дурята-тысяцкий на Малуше-искуснице, провели ночь брачную, наутро Дурята и говорит: «За что тебя искусницей прозвали, мне так и невдомек!» Обиделась Малуша-искусница и искусала его до полусмерти!

– Страшное дело – такое неуважение к супруге, – рассудил Краки. – Хуже может быть, только когда кто-то глупостью старшего перебивает. Так что там было с Коллой?

– В старости у Коллы начало слабеть зрение, особенно вблизи, и она велела себе сработать такую же пару очков из хрусталя, только поплоще, чтобы все время носить. Вот, – Фьори гордо поправил очки на носу и вперился вдаль. – Скажи-ка мне, Краки, не баклан ли там летит?

– Точно, баклан! Энгульсейский берег близко?

– По моему рассуждению, да, но некоторые шкиперы из Раумарики рассказывают вот что… Фракки, вытрави шкот на две пяди, а ты, Грейп, прибери свою сторону! Моряки, что нашли свою смерть в открытом море, так что и тела их ни к какому берегу не прибило, самые искусные из них, – к счастью для Челодрыга, в небе не было солнца, в противном случае он мог бы оказаться превращен в кучку пепла усиленным очками взглядом, брошенным в его сторону Фьори, – самые искусные оказываются после смерти на Ут-Рёсте, и некоторые из тех даже могут навестить родной дом – но только обернувшись бакланом. Поэтому на севере Мёра и в землях Само бакланов не стреляют. Краки, ты когда-нибудь пробовал баклана?

– Нет, – несколько озадаченно ответил сын корнака. – А разве их едят?

Баклан летел над самыми гребнями волн в поисках живности, плывущей близко к поверхности, отнюдь не рассчитывая на то, что плывущая в море живность может колбаситься близко к поверхности как раз в поисках бакланов. Из волн высунулась голова размером поболее лошадиной, с гривой из кожистых отростков. Распахнулись челюсти, утыканные разноразмерными остроконечными зубами, баклан, перехваченный поперек туловища, в последний раз заорал, вопия к безразличным волнам о своей загубленной бакланьей жизни, и был утянут под воду.

– Как видишь, едят, – ответил Фьори.

– Что это бы-ы-ло? – у Челодрыга вытянулось лицо.

– А, это морской змей, – объяснил Фьори. – Они обычно появляются рядом с кораблем, если кто-нибудь употребит слова, приносящие плохую удачу, или, например, убьет альбатроса, или что еще?

– Кормчего перебьет? – предположил Краки. – Чтобы змей не сожрал корабль, того, кто его разгневал, обычно тут же и приносят в жертву…

Челодрыг в ужасе попятился, Фьори, Краки, и Карли загоготали.

– Твое счастье, Челодрыг, что змей выплыл маловатый, всего-то саженей четыре-пять. Это еще что, на южном берегу Мидхафа есть похожие, только без грив и с ногами, так они могут тебя не только с берега в воду стащить, а на берег выбежать и догнать! – добавил кормчий. – Вода теплеет? Я их никогда в этих широтах раньше не встречал. Морские змеи, они в холодной воде не живут.

– Кром, что впереди? – донесся голос Хельги с носа. И удивление, и божба вполне могли показаться уместными – в прорехе мглы, висевшей над волнами, открылся крутой берег, снизу каменистый, сверху поросший мхом и кое-где вереском, и возвышавшаяся под серым небом развалина, тоже замшелая и непредставимо древняя на вид. Когда-то, наверное, пространство между четырьмя острыми башнями венчала крутая двускатная крыша на высоте нескольких десятков саженей. Все, что осталось стоять, были три с половиной башни и стены между ними, с оконными проемами, на вид слишком большими для стен.

– Бакланы, говоришь, с Ут-Рёста летят? – с дрожью в голосе сказал Краки.

Фьори рассмеялся:

– Клятый энгульсейский дождь – шли мы на Гримсбю, а вышли к Витбирской развалине и вересковым пустошам. Эй, ватага! Все по местам – выбирать паруса! Кочегары, прибавить пары!

– А сейчас что будет? – Аса с любопытством следила за действиями ватаги.

– Видно, против ветра пойдем, – сказал Хельги, занимая свое место у стаксель-нирала, шедшего вдоль штага. Оснащение для переднего косого паруса было очевидно добавлено через много лет после постройки кнорра. Отверстие для штага было частью замысловатой резьбы, покрывавшей форштевень. Такой же резьбой был покрыт и юферс, служивший для обтяжки штага. Стаксель-нирал и стаксель-фал, крепившийся через бронзовый люверс в фаловом углу наверху большущего треугольного куска промасленной шерсти, проходили через литые медные кипы, тоже украшенные рисунком, но отлитые единообразно и без особых затей приклепанные к дереву рядом с медными же утками. Один из молодых ватажников позади от камнеметного помоста уже сматывал с утки конец стаксель-фала, готовясь его травить.

– Убрать стаксель! – крикнул Фьори.

Верхний угол переднего паруса пополз вниз. Когда стаксель был более чем наполовину опущен, Фьори приказал убрать и грот. Ход кнорра ощутимо замедлился.

– Водомет, средний вперед! – сказал старый шкипер. Почувствовав дрожь от движений поршней, выталкивавших воду из отверстий слева и справа от ахтерштевня, он налег на прави́ло, поворачивая корабль на север.

Вид в западном направлении действительно мог напомнить рассказы об Ут-Рёсте – птицы, таинственная развалина, неведомо как вздымавшаяся на такую высоту, что уцелевшее острие на верхушке одной из башен цепляло низкие облака, поросшая вереском равнина над каменистым обрывом, и ни живой души. Морской змей, заглотивший баклана, великолепно вписался бы в общий заколдованно-мрачный вид, но гривастый зверь как назло взял да куда-то сплыл. Примерно через вику хода на север, по левому борту открылся вход в бухту, где вода была заметно спокойнее. Пройдя еще с сотню саженей, Фьори потянул прави́ло на себя, направляя Губителя Нарвалов к пристаням Витбира, который раньше назывался местным населением «Стреонусхалль» или что-то вроде. Так вышло, что изначальный город был разрушен дружиной одного из предков Хельги и Асы вследствие ссоры, как обычно случившейся на почве внезапно возникшей неприязни после совместного распития напитков с местным энгульсейским властителем. На месте старого поселения возникло новое, сначала преимущественно танское, но за век мира успевшее наполовину обэнгульсеиться обратно.

Город выглядел достаточно обыденно и вполне добротно – каменные стены в два кольца, дома из камня пополам с деревом, торгово-ремесленный посад по другую сторону от реки, впадавшей в бухту. На берегу сушилась прорва сетей, и с два десятка больших рыбацких лодок качалось у причалов. В гордом одиночестве у крайней пристани стояло необычное судно – высокие борта, палуба, полностью перекрывавшая пространство между ними, две мачты, наклоненных вперед и назад, и что-то ни к селу, ни к городу похожее на ухож с ветряной мельницей посередине. Фьори направил кнорр к свободному месту с другой стороны того же причала.

– Причальные концы, готовьсь, заслонка заднего хода, готовьсь, малый ход! – прозвучал приказ кормчего.

– Смотри, это Пря́мый! – с восторгом сказал Асе Хельги, указывая на украшение форштевня в виде вставшего на дыбы белого медведя. На ахтерштевне, резьба и раскраска складывались в подобие длинноносой морской птицы со сложенными крыльями.

– Ушкуева ладья! – одновременно воскликнул Челодрыг, вместе с еще несколькими ватажниками складывавший главный парус Губителя Нарвалов.

– Ушкуй – это тот самый Ушкуй из флокка про Ушкуя и Птаху? – глаза Асы расширились. – Он сын вдовы-рыбачки, она дочь ярла Хольмгарда?

– Вообще-то наволокского воеводы, а флокк переделан из былины лет пять назад, – для уточнения Хельги пришлось перейти на венедский. – «Ярл Хольмгарда» содержит четыре слога, а «наволокский воевода» в два раза длиннее, пришлось бы во флокке строку разбивать. В былине размер свободнее, мне Горм говорил. У этого свирепого воеводы еще было прекрасное зверское имя… Злоба Воронович, Ястреб Проглотович?

– Лют Волкович!

– Именно! Коротко и ничего менять не надо. Как Ушкуй с Птахой там на челне по болоту от Лютовой дружины спасались… Кстати, вот и они!

По гладко струганным доскам палубного настила на четвереньках ползло основательно утепленное дитя, толкая перед собой обшитого шкурой мамонта на колесах. За детенышем медленно шла стройная молодая женщина, на вид почти девочка, с темно-русой косой, опускавшейся ниже широкого пояса тисненой кожи, подпоясывавшего длинное платье из крашенной в зеленый цвет шерсти. На крыше мельницы (а это действительно была мельница), сев верхом на охлупень, примостился изрядного роста светловолосый молодец с деревянной колотушкой и долотом. Точными ударами по долоту, он превращал загнутый вверх конец охлупня в подобие медвежьей головы. На плече уверенного резчика, наклонив голову под прямым углом и с любопытством следя за работой, сидела птица, цветом и размером напоминавшая молодого филина, но с не по-филински тяжелым изогнутым клювом и длинным хвостом.

– Так птаха, это которая у него на плече? – спросил Эйнар, расправляя огон на одном из причальных канатов.

– Дурень ноннебакский, – снисходительно сказал Токи, – Птаха, это что с дитятей на палубе играет. А на плече у него зловещая птица напугай.

– Задний ход! – приказал Фьори. Краки с левого борта и Карли с правого потянули за рычаги, открывавшие заслонки в водометных портах, направляя ток воды вспять.

– Отбой водомету! Кочегары, отбой!

Кнорр окончательно замедлился как раз напротив пристани из дубовых свай с настилом из горбыля. Некоторые сваи торчали сквозь настил. Эйнар забросил передний причальный канат на одну из них. Петля огона обхватила дерево. Вместе с Эйнаром, на снасть налегли Вагн и Мики, притягивая Губителя Нарвалов к пристани. Спустя мгновение, Токи зацепил еще за одну долгую сваю кормовой канат и тоже потянул.

– Под парами, небось и Челодрыг сможет кнорр к причалу привести, – заметил Краки. – А ты попробуй как в старое время, под парусом, лагом, в шквальный ветер…

– Хёрдакнута наслушался? – спросил Токи. – Он еще, я помню, учиться искусству меча ходил к Сторульфу берсерку из Раумарики, десять рёст на лыжах в метель, отбиваясь от бешеных волков копьем, в гору туда и в гору обратно…

– Про детеныша-то в флокке ничего нет. Сколько ему – года четыре? – спросил Хельги.

– Больше похоже на шесть, – поправила Аса. – Надо будет с ними познакомиться.

– Обязательно, – Хельги окончательно приободрился. – Заодно прознать, с чего их-то сюда принесло вместо всяких северных островов, засыпанных мамонтовой костью вперемешку с золотыми самородками.

– Может, Адальфлейд и Ушкую весть послала про Йоарра с Раударом? – предположила Аса.

– Представляешь, сколько славы было бы тому, кто их найдет?

Глава 31

Из роскошно обставленного и приятно прохладного покоя на втором ярусе главной башни замка Скиллеборг, Беляна и Бейнир услышали топот тяжелых сапог, подкованных железными гвоздями, приказы, боевые кличи, и лязг оружия.

– Только бешеные собаки и северяне бегают под заполуденным солнцем, – Бейнир вздохнул и, опираясь левой рукой на секиру с преувеличенно длинной рукоятью, подскакал к окну.

Дружинники Горма, вбежавшие на площадь перед башней, почему-то разделившись на три отряда, шумно отрабатывали приемы ближнего боя. Можно было полностью употеть от одного зрелища воинов в кольчугах и панцирях поверх толстых кожаных или стеганого льна подкольчужников, шлемах с бармицами или хауберках, сапогах, боевых рукавицах, и так далее, вовсю махавших копьями, мечами и топорами посреди безжалостной жары. Некоторые из участвовавших в зверстве, например, сам молодой ярл, дополнительно утяжелили свое оружие и доспехи. По углам площади к каменным стенам жались три бочки, перед каждой из которых на столе стояли кружки. Два существа, мало-мальски благоразумно спрятавшиеся в тени под полотняным навесом, были Щеня, вооруженный стопочкой бумаги и стилосом вместо венедской железной палицы, и Хан, с высунутым языком лежавший перед глиняной плошкой с водой у колоды, на которой сидел знахарь.

– У каждого отряда своя бочка, – заметил конунг. – Но одни пьют чаще, другие реже, а третьих Горм посылает пить каждый раз, когда пьют первые. Занятный опыт. Потом спрошу, что в каждой бочке.

– Я могу догадаться, – ответила Беляна, опуская ноги на пол. – Его очень удивило, когда я рассказала, что кипяченой водой можно безопасно утолять жажду. Так что в первой бочке пиво, во второй вода. Не охочи таны до воды. Как бы им худо не стало.

– А в третьей?

– В третьей скорее всего тоже вода, но воины третьего отряда, как мне сдается, ее пьют по принуждению вровень с тем, сколько воины первого пьют пива.

Один из дружинников второго отряда зашатался и уронил щит. Спрыгнув с колоды, Щеня отвел его под навес, усадил, и дал в руки кружку, что-то приговаривая. Посреди площади освободилось пространство сажени на четыре в каждую сторону вокруг Кривого и Родульфа. Великаны были вооружены молотами, обмотанными тряпьем и шкурами. Родульф все еще двигался довольно осторожно, но языком уже молол, хоть и не на полной громкости, с завидной похабностью. До окна конунга долетало: «Уд его серебряный… Псицы мрачные… Гузнорот ложесноглазый… Йеллингский калотворец…» Не по своей воле оказавшийся без кораблей морской разбойник сетовал на изощренность Гормова издевательства, очевидную в отданном Родульфу приказе пить воду каждый раз, когда каплющим мамонтовым удом по лбу мазанный троллище пьет пиво. От собственной словопакостности, бывший шкипер разошелся и, не обращая внимания на неокончательно залеченные увечья, стал наобум махать молотом, совсем как один недавно не добром помянутый тролль. Замахиваясь для очередного удара, он невзначай отправил в непродолжительный, но быстрый полет Корило, приземлившегося еще на двух ватажников, отрабатывавших выпады копьями. Заметив, что один из сбитых Корилом воинов так и остался лежать, Горм поднял руку с учебным мечом, точнее, куском железа с общими очертаниями меча, но в палец толщиной. Упражнявшийся с ним в паре Реннир опустил утяжеленную секиру.

– Отряду северной бочки – отбой! – крикнул ярл. – Всем в тень, раздеваться, и пить, пока в животе не забулькает!

– Хоть теперь пиво? – к лежащему Ингимунду явно вернулось чувство.

– Пей что хочешь, горе ты лолландское. Щеня, записывай – отряд северной бочки с водой начал выбывать после… – Горм посмотрел на солнечные часы, вделанные в стену главной башни, обращенную к югу. – После двух с половиной часов пополудни. Остались водохлебы западной бочки против пивохлебов южной. Кто остался без пары, ищет нового соперника, и вперед! Стой, Гутфаст, что у тебя с ногой?

– Растянул, когда наверх к замку бежал!

– Ты вроде на колокольцах играешь? – спросил ярл, подходя к столу перед западной бочкой.

– Играю!

– Побереги ногу, иди к Щене под навес, Корило, ты тоже, как раз пивохлеб на пару к водохлебу. Достаньте волынку с колокольцами, сыграйте что-нибудь бодрое. – Горм вылил наполненную водой кружкой себе на голову. – Хан, и чтоб твоя длинная пасть молчала!

– Опыт не полностью исчерпывающий, – Бейнир посмотрел в сторону пустующего восточного угла. – Им бы еще поставить бочку с вином. Хотя все вино на севере привозное, так что его можно исключить на этом основании. Первый вывод неудивителен, могли бы спросить наших знахарей – если на жаре работать и пить недостаточно жидкости, тепловой удар обеспечен. Вот кто из тех, кто достаточно пьет, простоит дольше? Моя догадка – пивохлебы, их напиток заодно и питает.

– Я бы согласилась, иди речь только о том, чтоб простоять, но в поединке, сколько я понимаю, надо еще в соперника попасть, а от доброго пива может и развести, особенно на жаре, – заметила Беляна. – Достаточно скоро, мы узнаем ответ.

– Я попрошу Горма позаниматься с моей дружиной. Для северян, его ватажники вполне неплохо держатся, и задумки с бегом в гору и с утяжеленным оружием тоже хороши. Все равно ему надо где-то переждать зимние месяцы, чтобы через шторма домой не идти. У меня забавное впечатление от общения с Гормом. Он на год меня старше, гораздо опытнее в военном деле, но почему-то одновременно кажется моложе.

– Ладо, это потому что его Чернобог не бил, как тебя.

– Его тоже бил. Проклятьем Мары, в числе всего прочего. Только большей частью промахивался, и попадал рядом, а меня стукнул всего раз, зато не мимо. Еще наш танемаркский гость больше пытается что-то изменить. Помнишь, вчера мы ему показывали рощи деревьев портокали?

– Да, там еще выпал из гнезда скворчонок…

– Верно, и Горм много времени потратил, чтобы с ним залезть на дерево и посадить его обратно в гнездо. Все только для того, чтобы скворчонок снова оттуда выпал, упал ему на голову, и разбился насмерть. Судьба птичке уже была отмерена, что толку встревать. Но Горм и Кнур, они все равно пробуют вмешаться, понимание тщетности к ним еще не пришло. Поэтому и кажется, что они моложе.

– Я тоже о бедном птенце думала, но с другой стороны. Если на миг допустить, что боги могут вмешиваться в наши судьбы, не будет ли их вмешательство для нас так же непостижимо и бесполезно, как для скворцов – Гормова попытка спасти желторотика? Скворцы-родители видели, что происходит, слышали, как пищит птенец, волновались, летали, кричали, но что они понимали? Может быть, вокруг нас боги так же непостижимо вершат свою волю?

– Даже если и так, лада, – Бейнир положил сильную левую руку на плечо Беляне. – Если и так, все равно урок в том, что судьба и свобода воли смертного сильнее прихоти богов. Нити жизней богов, и те в руках Норн. Смотри, пивохлебы отступают!

На площади, движения некоторых воинов первого отряда замедлились, хотя, например, Реннир и Горм продолжали обмениваться ударами с прежней скоростью, как и Родульф с Кривым. Из-за наигрыша Корила с Гутфастом, действо чем-то напоминало сложный пляс, относительное однообразие которого время от времени прерывалось лихими коленцами, как то выпад щитом в щит, которым Кнур сбил с ног Арнгрима Рыжего.

– Ну что, пивные животы, сдаетесь? – крикнул кузнец.

– Сейчас я тебя сдам ко всем йотунам, – ответил Арнгрим, тряся головой и пытаясь подняться. Кнур протянул руку, его соперник оттолкнул ее, потерял равновесие, и окончательно растянулся на камнях.

– Ладно, – Горм поднял меч в воздух. – Как насчет того, чтобы решить, кто победил, состязанием? А то мы тут до заката пропаримся!

– Каким… еще… состязанием? – глотая воздух, спросил Скигни, один из пивохлебов.

– Надо что-то на силу и ловкость вместе, – решил ярл. – Метание топоров в щит. Пивные брюха, решайте, кто от вас? От нас пусть будет Сигур…

Пивные брюха сгрудились в кучку у соответствующей бочки, обсуждая свой выбор. Из кучки выступил не совсем понятно прозванный Слоди Безногий – обе ноги, хотя и довольно кривых, имелись в наличии.

– Я буду против Сигура. Два последних раза выигрывал…

– Ингимунд, Снари, повесьте-ка пару щитов поплоше на стену, – кладя «меч» на один из столов, Горм махнул головой в сторону кучи снаряжения, оставленного вторым отрядом рядом с северной водяной бочкой. – Кидаем с двадцати шагов, Слоди и Сигур каждый мечут по три топора. Кто раньше расколет щит, тот выиграл. Если никто не расколет, выиграл тот, кто попал ближе к середине.

– А что получит отряд победителей? – взалкал Реннир.

– Как насчет барана и двух мехов вина? – ответ ярла не замедлил ждать и был встречен одобрительными воплями.

– Добрые воины, – Бейнир смотрел, как дружинники ставят щиты и размечают полосу для метателей. – С Этлавагром у нас, увы, вышло некоторое охлаждение, и такие новые друзья Килею были бы весьма кстати.

– Начали! – Горм махнул рукой.

Первый бросок Слоди ушел на полпяди в сторону от края щита. Топор Сигура вонзился в дерево чуть повыше середины его цели. Следующая попытка кривоногого Безногого была много удачнее – дерево затрещало. Сигур взял по топору в каждую руку. Замах правой – и второй топор Сигура воткнулся в щит под первым, развалив дерево надвое. Половинки щита еще не упали на камни, а Сигур уже метнул третий топор левой рукой, да так, что тот четырехугольным обухом ударил по обуху второго топора Слоди, вогнав его глубже и расколов щит. Раздался нестройный рев похвалы.

– Показушник, – пробурчал Слоди. – Два-один.

– Это потому, – попробовал объяснить Реннир, – что водохлебы, они от зависти были злобнее пивохлебов.

– Мы, едоки баранов и питухи вина, завидовали свиногузноотстойным псицеложным пивохлебам, в ухи вздрюченным мохнострахопоносным косопердолящим конем? – высказался Родульф, добавив длинное ругательство.

– «Косопердолящим конем,» – пробормотал знахарь, записывая разбойничье словотворчество на полях листа.

– Не то пишешь, Щеня! Занеси – победили водохлебы по принуждению! В три без малого часа пополудни! – Горм развел руками. – Выходит, права была Беляна Премудрая?

– Годи, – сказал Кнур. – Не пронесет нас наутро с жареной воды-то, вот тогда, поди, и будет права…

Сквозь щели в ставне, Бейнир смотрел на воинов внизу, невидимый им. После некоторого раздумья, он повторил:

– Весьма кстати. И нам, и им. Им наша поддержка может оказаться даже нужнее, чем наоборот.

– Верно, от Танемарка Йормунреково гнездо меньше чем в неделе пути по морю. Он, губитель, словно бич навий – города разоряет, святыни оскверняет, вежество назло губит, ни ближних, ни дальних не щадит. Горм с Кнуром рассказывали, из моих сестер-жриц Чарушу он на время при себе оставил, потом ее на северо-западный берег Пурпурного моря продал, вождю гутанов…

– Реккареду Плачущему. При всех его странностях, Реккаред и мухи не обидит, разве что подведет ей глаза и покрасит лапки в черный цвет. А Чаруша…

– Прямо с пристани в кандалах в море бросилась, едва ее от общей цепи отковали.

Глава 32

– Саблежуйные тигры, – под смех слушателей, повторил Ушкуй. По выражению его лица, можно было подумать, что он пересказывал священную сагу. – Но так как производство сабель в южном Гардаре было налажено только тысячу лет спустя, саблежуйным тиграм времен Фимбулвинтера было нечего есть, и они вымерли от голода. Тогда же вымерли и скалозубые тигры, но те уже со смеха над саблежуйными. Так у пещерных белок больше не осталось естественных врагов. Что касается врагов сверхъестественных…

– Ушкуй свет Овсяникович, Птаха свет Лютовна, – перебила рассказчика вошедшая в покой почтенного вида женщина, незнакомая Хельги и Асе. – Букан Ушкуевич совсем на меня осерчал, разбушевался, спать не идет, вас требует!

Спавший у огня ручной медведь приоткрыл один глаз, повел большим черным носом, и снова погрузился в дремоту.

– Сиди, Птаха, мой черед с нянькой Букана-зверя в берлогу укладывать, – исследователь севера хлопнул себя правой рукой по левому плечу.

Напугай, клевавший овощи в его блюде, какнул на стол и вспорхнул Ушкую на плечо, вцепившись мощными когтями в короткую мятль, благоразумно укрепленную простеганной в несколько слоев турьей шкурой. Шкипер Пря́мого встал и вслед за женщиной вышел через высокую двустворчатую дверь, закрыв ее за собой. На одной створке, резной Эла конунг со злорадным выражением сбрасывал Рагнара ярла в ров со змеями, радостно разевающими зубастые пасти и высовывающими раздвоенные языки. На другой створке, резной Ивар Рагнарссон слегка чересчур огромной секирой рубил Элу конунга (лицо которого было подобающе случаю печально) на дольки. В одном углу малого пиршественного покоя горел, разгоняя вечернюю сырость, очаг под медной вытяжкой, у которого дремал, во сне портя воздух, медведь. В другом, два игреца извлекали приятные звуки из устройства, привезенного с дальнего юга и называемого «гармонио.» Один нажимал ногами на рычаги, другой раздувал меха.

– Дитятю спать укладывает? Глазам моим не верю! – сказала Адальфлейд.

– Сам рано без отца остался, может потому? – предположила Аса.

– Птаха, дитя мое, у него братья есть? – с улыбкой спросила хранительница Меркланда.

Это было ее звание, хотя строго говоря, в последнее десятилетие, Адальфлейд наложила руку не только на Меркланд, и если какая часть Энгульсея не управлялась ее лендманнами напрямую, то платила ей дань. Адальфлейд, вся в белом, высокая, подтянутая, сероглазая, выглядела чрезвычайно величественно и моложе своих лет, увы, как раз пока не начала улыбаться, показав зубы странного бурого цвета, более уместного для землеройки, чем для властительницы.

– Нет, государыня, один он у матери, – Птаха тоже просияла очаровательной и совершенно белозубой улыбкой.

Неожиданно даже для себя, Хельги выдал:

– А у тебя сестры?

– У меня только младший брат жив, Беркут.

– Тот самый, что за тобой с Ушкуем подглядел и отцу рассказал? – неодобрительно справилась Аса, откладывая небольшой сакс с золотой рукояткой, закончив очищать от пупырчатой кожуры странный, но довольно вкусный, плод, привезенный с берегов Мидхафа.

– Тоже было, но он хоть охоч поканючить и ябеда, в остальном брат вполне сносный, – Птаха обменялась понимающими взглядами с Асой. Хельги счел благоразумным по уши погрузиться в обгрызание бараньей ноги, тушенной с морковью и чесноком.

– Не слишком ты к нему добра? – Адальфлейд приподняла бровь. – Скальды поют, что он поклялся тебя с мужем преследовать, где бы ваши ноги ни ступили на землю, и потому вы живете на корабле?

– Они с Лютом что-то такое наговорили, но это было до того, как Букан родился. С тех пор, мы у отца в Наволоке уже останавливались пару раз. Сильно отец на нас серчал, есть в песне правда, но как про внука прослышал, все простил. А на корабле жить мы уже привыкли.

– Теперь из песни слова не выкинешь, к тому же, новый совсем счастливый конец бы ее подпортил, – рассудила хранительница. – Скажи, дитя, а то, что в Хольмгарде море никогда не замерзало, даже во времена сумерек богов – тоже вымысел?

– Это как раз правда, государыня, часть Студеного моря у Хольмгарда никогда не замерзала, а в последние сто лет, можно было водой круглый год дойти до Мёра. Еще грамотники говорят, везде в кругу земном в последние несколько сот лет теплеет, а у нас лето прохладнее стало.

– Не только у вас. На Энгульсее тоже лето стало холоднее и дождливее, – вступил в разговор Тридвульф-грамотник, учитель Адальстейна.

Сам Адальстейн давно спал, уронив голову на стол посреди кучи перевернутых кубков и костей различных животных и птиц, пуская слюнявые пузыри, и храпя, как тролль.

– Слушай, Адальстейн, как он убил трех ярлов? – вполголоса спросила Аса у Хельги.

– Я думаю, он на них сел, – так же вполголоса ответил ей брат. – Так что, как жених он не впечатляет?

Дочь Хёрдакнута не удостоила этот вопрос ответом. Хельги шёпотом продолжил:

– А то смотри, выйдешь за него, он будет храпеть, ты – Энгульсеем править? Только чтоб не заспал ненароком…

– Во-первых, Рифвадер конунг троллей, и тот, верно, обходительней и учтивее, чем этот двуногий мех с вином, во-вторых, у Энгульсея уже есть правительница, – прошипела Аса. – Слушай, что она говорит!

Адальфлейд продолжала разговор о погоде:

– Я даже думаю перенести столицу на юг в Глевагард. Город был заброшен после Фимбулвинтера, но каменная работа там уж очень добрая – сухая кладка, глыбы так друг к другу притерты, даже травинку между ними не просунешь. Что там – опять нянька, или Ушкуй вернулся?

– Рррра? – медведь встрепенулся.

Створки дверей распахнулись, и в покой вбежал небольшой воин, перепачканный в грязи с носков сапог до навершия шлема, так что только его глаза и зубы отличались цветом от общего мокро-глиняного покрытия. Он пал на одно колено перед столом, за которым сидели Адальфлейд, Аса, и Хельги, и лежал Адальстейн. Пара-тройка кусков грязи шмякнулась на пол. Медведь окончательно проснулся, посмотрел на вошедшего, и начал подниматься.

– Хранительница!

– Кто ты? За глиной не видно…

– Я Они Гунвальдссон с вестью!

– Рефиль, свои! – негромко сказала Адальфлейд.

Медведь засопел и снова плюхнулся на пол у очага. Воин свинского образа принялся возиться с еще одним куском грязи, на поверку оказавшимся сумой, раскрыл ее, явив сидящим за столом свернутую в трубку веленевую грамоту, и замер в растерянности, не зная, что делать дальше. Затруднение разрешил Тридвульф, встав из кресла, подойдя к воину, двумя пальцами осторожно, чтобы не изгваздать, вынув грамоту из сумы, развернув ее, и протянув Адальфлейд. Та приблизила грамоту к огню светильника, фитиль которого горел в стеклянной трубке ярким огнем, питаемым китовым жиром, и принялась читать. Лицо хранительницы Меркланда было непроницаемо.

– Они, ты видел своими глазами? Отвечай «да» или «нет!» – наконец сказала она.

– Да, хранительница!

– Как давно?

– Чуть за полдень!

– Иди на кухню, вели, чтоб тебя отмыли, накормили, и напоили. Ты сослужил Меркланду важную службу, и будешь награжден. Моя челядь присмотрит за твоим конем.

– Собаками, хранительница!

– Собаками. Ступай, Они Гунвальдссон. Потешники, идите и вы в кухню, испейте пива. Тридвульф, закрой за ними дверь.

Грамотник не успел пройти и полпути, как в проеме у входа появился Ушкуй, обеспокоенно глядя на выходившего из покоя гонца, продолжавшего ронять на пол глиняные лепешки.

– Заходи, Ушкуй Овсяникович, садись. – Адальфлейд положила грамоту на стол. – Плохи новости, да надо поделиться. Пенда лендманн шел с отрядом береговой охраны вдоль утесов на северном крае Гримсфьорда, и за устьем фьорда разглядел в трубу шестьдесят кораблей на якорях. На форштевне самого большого корабля – резьба в виде черного ворона.

– Опять мучитель кошек, – Аса нахмурилась и оттопырила нижнюю губку.

– Йормунрек! – воскликнул Хельги. – Хранительница, мы твои гости, скажи только слово, и мы встанем за тебя!

– Энгульсей не может биться с Йормунреком. У нас четыре старых кнорра, течь на течи, полдюжины драккаров, а чтобы разослать ратную стрелу да ополчение созвать, уйдет больше месяца – все только заканчивают собирать урожай. На нашей стороне игровой доски – от края до края слабость. Есть только один способ разыграть то малое, что у нас есть, дети мои. Я выеду из Йорвика в Гримсбю и встречу Йормунрека, как дорогого гостя и сына старого друга моих отца и мужа. Я отдам Адальстейна под его начало, – властительница Энгульсея смерила бесчувственное жирное тело племянника взглядом, замечательно лишенным выражения.

– А мы? – с подозрением спросила Аса.

– А вы погостили у меня неделю и сегодня утром уехали с Ушкуем в Витбир, а оттуда отправились прямиком на север и на запад, по моей просьбе искать Йоарра Карлсона. Если, конечно, ты не передумала и не решила стать Йормунрековой женой, – в голосе Адальфлейд прозвучало что-то похожее на горечь. – Я не могу ни вас, Хельги и Аса, ни вас, Ушкуй и Птаха, заставить действительно отправиться на поиски…

– Мы готовы дать ответ, – сказал Ушкуй.

– Мы хотели пойти за Йоарром, нам нужны были только припасы и энгульсейский уголь для водомета, – добавила Птаха. – По нашей догадке, он взял слишком далеко на север, и его затерли льды… Пря́мого лед раздавить не может – Ушкуй его нарочно построил так, что если и корабль и вмерзнет в лед, давление его просто вытеснит вверх.[85]

– Пря́мый, – уточнил напугай. – награбит сокровищ.

– Аса, что скажешь? Я тоже хочу искать Йоарра и Раудара, это куда лучше, чем просто бегать по всем морям от Йормунрека Котодушителя, – предложил Хельги, с любопытством смотря на зловещую птицу.

– А если он за мной и через море поволочится? – Аса еще больше нахмурилась. – Я боюсь, Йормунрек неспроста Гримсфьорд перегородил – мы-то всем сказали, что в Гримсбю пойдем…

– Все равно польза – Танемарк и Энгульсей не разорит, потом, в открытом море, он с этой оравой кораблей за Пря́мым и Губителем Нарвалов никак не угонится, – рассудил средний Хёрдакнутссон.

– Одно только некстати – на север нам против ветра идти, – вслух подумал Ушкуй. – С самого начала топливо тратить, или с галса на галс вертеться под острым углом к ветру.

– Идите под парами до Кромсхавна, – сказала Адальфлейд. – Я отправлю с вами грамоту, там возьмете уголь, воду, сушеную рыбу, клюкву, китовый жир, и все остальное, что пригодится. Жалко, новых припасов не осталось. Бард Кетильссон несколько лет назад придумал новый способ сохранения мяса и овощей – готовить их в тонкой оловянной посуде, потом закатывать сверху таким же листом, и лист по краю заливать расплавленным оловом. Йоарр с Раударом взяли запас такой еды на несколько лет. Зато я вам дам кое-что еще, что у них было. Теперь, Ушкуй, Птаха, оставьте нас.

– Нет, – сказала Аса, как отрезала. – Мы пойдем найти Йоарра или сгинуть заедино, значит, и тайн друг от друга держать мы не будем.

Хранительница Меркланда приложилась к драгоценному кубку из серебра альвов. По кислому выражению ее лица, можно было подумать, что в кубке был не благородный и терпкий вересковый мед, а клюквенный сок.

– Если вы сгинете заедино, все равно, какие тайны вы знали порознь. А вот если, например, Пря́мый вернется, а Губитель Нарвалов – нет… Разыграем это вот как. Всем вам я одно скажу. Найдете Йоарра и Раудара – не возвращайтесь к Энгульсею, а идите к Коннахту. Расскажете Йоарру про дела с Йормунреком, передадите ему письмо, что я напишу, он будет знать, что делать. Если Йоарр нашел, что искал, попробуйте и местной помощью заручиться. Окажется, что Йоарр погиб… – Адальфлейд сделала еще глоток меда. – Помогите его дружине вернуться, письмо сожгите.

Глава 33

Вглядываясь в море, у высокого борта ладьи стоял старец. Его голова была непокрыта, ветер шевелил седины, кое-где сохранившие следы первоначального рыжего цвета. Старец опирался на посох. На шее его висел оберег, показавшийся Горму чем-то знакомым. Горм подошел поближе, но старик остановил его движением руки, и той же рукой указал на далекий берег, простиравшийся по левому борту. Ладья с шелестом шла вверх то ли по проливу, то ли по могучей реке – еще один берег угадывался в дымке справа. Старик перенес взгляд на Горма, почесал небольшую серебристую бороду, и изрек:

– Я не знаю, где он рухнет, льдами вскормленный поток.

Рок ли стройно движут струны? Или лирник – темный Рок?

Знаю только: эти руны я пою не одинок.

Что мне светит – звезды, очи ль – волны, лебеди ль – из тьмы?

Сколько нас, пловцов полнощных, и куда отплыли мы?

Слышу трепет крыльев мощных, за гребцами, у кормы.[86]

Горм повернулся назад, пытаясь рассмотреть, что же собственно приводит ладью в движение, но тут непонятно откуда раздался могучий визг.

Молодой ярл открыл глаза. Его окружали темнота и визг, в коем стали различимы слова:

– Синий огонь светится! Слова говорит! Волшебство! Кром, Магни, Собака-защитница!

Голос принадлежал Ульфрун-горничной, судя по направлению, вопившей из одного из углов спальни. Горм встал с ложа, подошел к окну, на ощупь раскрыл створки, и сдвинул ставень. Свет предрассветного неба озарил стол с несколькими свитками и стопочкой бумаги, столик поменьше с серебряным сосудом с неизбежным ботруо, серебряной же чашей с виноградом и рыжими плодами портокали, ложе, и Ульфрун, действительно съежившуюся в углу. На одном из ковров, устилавших пол, валялся на боку ночной горшок, видимо, опрокинутый девой. Откуда-то снизу, со стороны псарни раздалось:

– Гав? – голосом Хана.

– Гав! Гав-гав! Хауууу! Хауууу! Тяфффф! – голосами других собак. Впрочем, лай как начался, так и утих.

– Какой огонь? Какие слова?

Вместо ответа, Ульфрун простерла указующий перст к его груди. Горм провел себя по коже. На его шее на двух золотых цепочках висели кожаный мешочек из дома и предмет из клада, найденного Родульфом среди остатков старого-старого затонувшего корабля у северного килейского берега. Старший Хёрдакнутссон поднял оберег на руке к глазам. На миг, его ладонь вроде бы озарилась синей вспышкой, но серебристый прямоугольник, оправленный в золото, больше не звучал и не излучал.

– Тебе не примерещилось? Мне вот такой сон снился, хорошо бы записать, пока не забыл… «Я не знаю, где он рухнет…» – предводитель йеллингской ватаги стал шарить по столу в поисках огнива. – А потом послать кого-нибудь убрать это безобразие на ковре…

Ульфрун, перестав визжать, тем не менее явно не собиралась покидать насиженный угол. Горму удалось выкресать достаточно искр, чтобы зажечь лучинку в светце, торчавшем из оловянной чаши с водой, после чего он перенес пламя на фитиль светильника, жегшего какое-то пахучее растительное масло. Фитиль надо было еще прикрыть трубкой из полосок слюды в свинцовой оправе, но света уже хватало, чтобы по крайней мере разобрать, где бумага, а где стилос. Бормоча себе под нос, чтобы не забыть, убийца Гнупы заскреб по листу.

За дверью раздались шаги трех пар ног. Две пары были обуты во что-то, подкованное гвоздями. Шаги третьей пары были тише, но сопровождались дополнительным постукиванием.

– Горм? – раздался голос.

– Конунг?

– Все в порядке? Я проснулся – кричат, мне стража говорит – зарезали кого-то…

– Никого не зарезали, все путем, просто Ульфрун что-то показалось… – начал Горм.

– Не показалось! – подала из угла голос Ульфрун. – У него на груди оберег синим огнем Хель горит и зловещими загробными заклятиями зарекается!

– Можно мне посмотреть? – в голосе конунга читалось любопытство, может быть, с примешанной толикой ехидства.

– Бейнир, не в обиду за беспокойство, конечно, открыто, – Горм растворил дверь. За ней стояли два стража, каждый в доспехах, с мечом, и переносным висячим светильником на кольце, и владыка Килея – в чем-то длинном, шелковом, накинутом на плечи, и со всегдашней секирой на длинной ручке.

– Не горит и не говорит, хотя мне такой сон приснился… – молодой ярл протянул конунгу цепочку с оберегом.

– Какой сон?

– Ладья, а на ней мудрый старец, и он показал рукой на берег и сказал вот что, – Горм воспроизвел записанное.

– А как выглядел старец? – задал вопрос Бейнир, одновременно вертя в руках оберег и принюхиваясь.

– Небольшой, седой с несколькими рыжими прядями, со лба лысеющий…

– Пойдем посмотрим кое на что. Кафли, пошли за кем-нибудь убрать… эээ… ковер и отведи Ульфрун в пристройку. Пусть ей дадут подогретого вина с медом. Потом скажи страже у опочивальни, что все в порядке, чтоб Беляна не беспокоилась. Торфи, посвети нам, идем в малую сокровищницу.

Конунг, держа оберег в скрюченной правой руке, то ли поковылял, то ли поскакал в направлении ступеней, ведших к узкому проходу на уровне повыше, чем опочивальни. «Что-то его сильнее обычного скрутило,» – подумал Горм, следуя за Бейниром. Малая сокровищница, открывшаяся за узенькой дверцей, ладно вытесанной из сланцевой плиты, не совсем заслуживала свое название. В ней безусловно хранилось много чего дорогого, но бо́льшую часть предметов, стоявших у стен и лежавших на полках и столах, объединяла скорее не ценность, а то, что их убрали с глаз долой в силу безобразия, полной непонятности, хрупкости, или ветхости. Кое-какие изделия нарушали это правило, но их немногочисленность скорее подтверждала, чем опровергала, впечатление, что в Йеллингском треллеборге соответствующее помещение называлось «чулан с барахлом.»

В глубине сокровищницы на стене висел, отблескивая в огне переносного светильника в руке Торфи, плоский деревянный короб, с внешней стороны закрытый слюдяной крышкой. Ко дну короба был присобачен мездряной стороной наружу кусок растрескавшейся от древности мамонтовой шкуры, на котором когда-то что-то было изображено. С примерно двух третей изображения краска осыпалась, но очертания рисунка были прорезаны или продавлены в шкуре, так что при наличии достаточного воображения на ее поверхности можно было различить облик старика с длинным носом, маленькой бородкой, и большим лбом. Художник использовал только три краски – черную, темно-красную, и светло-рыжеватую, но черты старца были переданы завидно метко. Лучше всего сохранилось изображение нижней части лица, бороды, и предмета на шее старика, впрямь похожего на Гормов оберег, только что не оправленного в золото.

– Похож? – Бейнир был так доволен, что даже его перекос уменьшился.

– Вроде да, но кто это, и что это тогда за муть? – Горм скосил глаза на загадочный прямоугольник в руке конунга. Не считая достаточно обычной золотой оправы, на вид и на ощупь он казался сделанным из отглаженного до зеркального блеска серебра, но если приглядеться, поверхность чуть-чуть просвечивала вовнутрь.

– Йоккар Вырей. Есть еще одна такая шкура, на ней Йокки Законоговоритель.

– Точно! Та в Хроарскильде, вместе со скамьей Йокки и его скрижалью. А кто такой Йоккар?

– Грамотник, и то ли брат, то ли сын Йокки. В основном Йоккара и помнят только за его оберег, который время от времени говорил слова мудрости на всеми забытом языке. Всеми забытом во времена Крома, больше тысячи лет назад, – Бейнир почти благоговейно взглянул на Горма. – «Рок ли стройно движут струны?»

– Кром! – только и смог ответить молодой ярл.

– Очень глубокая мысль, в свете того, что мы знаем о Йокки и Йоккаре, – с восторгом продолжил Бейнир, полностью распрямившись. – Оба они – почитаемые предки, соратники Крома. В то же время Кром почитается как бог. В чем разница? Был ли Кром богом, еще когда ходил в кругу земном, или стал им только после смерти? И вообще, что из нашего знания о том, кто стал, а кто не стал богом – чистый вымысел? Боюсь, что это может быть непознаваемо. Нагнись-ка…

Конунг повесил оберег обратно Горму на шею. «Оказаться с непознаваемым все-таки лучше, чем с невпихуемым,» – прикинул тот. – «От невпихуемого нет никакого толка ни для впихующих, ни для впихомых, и один износ для впихуемого.»

– С другой стороны, как тут не верить в божественный промысел, когда сам Йоккар не понимал слов, а ты понимаешь, – Бейнир пошел к выходу, слегка прихрамывая и почти не опираясь на секиру. – Тебе и судьба его носить, а не, например, Родульфу, и надо обязательно записывать все, что говорит оберег. Кстати, на каком языке?

– Мне вроде слышалось, что на танском. Конунг, этот рисунок – альвская работа? – Горм указал на серебряный лист пяди две на три на одном из столов у выхода.

На серебре полупрозрачными и слегка светившимися в полутьме за пределами пучка света из светильника красками был нанесен образ юной темноволосой девы в сложном уборе на челе, большеглазой, с длинненьким носиком с горбинкой, маленьким пухлым ротиком, и цветком в унизанных перстнями тонких пальцах правой руки.

– Нет, это этлавагрский новодел по старым образцам.

– А кто это?

– Тира, дочь последнего красного конунга. Кстати, что делала горничная в твоей спальне посреди ночи?

Горм задумался. Бейнир с большим знанием дела перевел разговор с затруднительного для себя на затруднительный для собеседника. Вечером, Горм участвовал в праздновании нового погоняла, принятого Сигуром – «Меткий.» Положение обязывало ярла выпить как с виновником торжества, так и с каждым из участников. Молодое (и поэтому предположительно слабое) вино, сделанное из винограда, собранного этой же осенью и слегка недобродившего, лилось рекой, не вызывая к себе никакого уважения при потреблении вместе с жареными каштанами, пирогами с луком и курятиной, и перцами, тушенными вместе с забавно острыми зелеными стручками с очередным трудно запоминаемым мидхафским названием. Тем не менее, молодой ярл только с большим усилием мог вспомнить, каким именно образом он добрался до спальни. Горничная вроде бы тоже участвовала в части торжества, потом запропастилась. Горм почти наверняка не спрашивал Ульфрун, когда и где та родилась, и не справлялся с рунной доской, так что вряд ли они уже успели предаться каким-нибудь совместным утехам, хотя дело и могло бы к тому пойти. С другой стороны, дева могла просто честно по работе зайти за горшком и некстати увидеть и услышать оберег. Ярл поймал себя еще и на том, что почему-то в его памяти жизнерадостная и смазливая мордочка Ульфрун запечатлелась гораздо расплывчатее, чем образ отвергнутой этлавагрской девы с серебряного листа, на которой должен был жениться Бейнир, чтобы наложить руку на весь Мидхаф. Все эти сложности, впрочем, вмещались во все еще основательно отуманенную молодым вином голову Горма с большим трудом, и он наконец ответил:

– Горшок выносила?

– Ну-ну, – сочись голос конунга еще большим количеством ехидства, оно растеклось бы лужей на мраморном полу.

Глава 34

– Совсем плохо бежит нарта по земле, – обоснованно посетовал Объелся Кеты, упираясь в дугу над копыльями.

Нарта не бежала, а ползла по грязи. В той же грязи утопали торбаса Защитника Выдр и его ученика.

– К вечеру подмерзнет, – утешительно сказал генен.

– Учитель, а как здесь летом?

– Говорят, жарко, снега совсем нет, тучи комаров, зато хорошая охота – олени, ленивцы, даже бизоны попадаются. Где длинные дома стоят, там еще жарче, снега полгода нет.

– Как они, бедные, живут, и что на север не подадутся?

– Зима встанет как следует, в гости съездим, порасспросим, а пока остановимся в стойбище у горы, похожей на умиак, говорить с Рыбьим Глазом, шаманом из-за большой воды. Может, он подскажет, как моему анирнику помочь через море переправиться.

– Не больно она похожа на умиак, гора как гора.

– Представь, что это большая лодка, вытащенная на берег и перевернутая, а носом она лежит как раз к нам, на северо-запад. Смотри, какие склоны ровные, как раз как бока у лодки, а ты, Длинный Хвост, не кусай меня за ухо, я слышу, как река и водопад шумят, еще сейчас подналяжем на нарту, и выпущу тебя поплавать. Собачки, вперед, вперед!

Псы натянули алыки, пыхтя и высунув языки. Они тоже были основательно перепачканы, особенно к ближнему к нарте концу потяга. Шерсть вожака Быстрого и Медвежонка, второго в упряжке, успела несколько раз испачкаться и засохнуть иголками, так что казалось, что нарту спереди тянут помеси собак с дикобразами.

– Учитель, а нельзя придумать другой способ путешествия летом и осенью?

– Раньше нужен не был, а теперь лучший способ – по рекам или по морю. Но до этого стойбища напрямик даже по грязи – от новолуния до полнолуния, а морем – от новой до новой луны. Зимой бы дня за четыре дошли с восточного берега.

– А западная большая вода – это другое море?

– Большой залив, Брат Косатки говорит, сильный гребец даже на каяке может перейти. Видишь, вода гладкая, волны маленькие? – генен припомнил, что говорил в таких же обстоятельствах старый шаман. – Скажи-ка мне, какие волны в восточном море?

– Высокие?

– А еще что там бывает?

– Прилив и отлив?

– Как часто волна приходит?

– Зависит от ветра? – сообразил Объелся Кеты.

– Верно, мой ученик.

– Учитель, а что это делается на горе?

– Хороший вопрос! Беги вперед, поворачивай вожака! Надо быстро подняться из распадка, чтоб нас не накрыло!

Со склона горы, примерно на треть высоты вниз, поднимался на вид небольшой клуб пыли. Под ним необычно, без ветра, зашевелились ели. Движение с кажущейся неохотой распространялось вниз по склону, пока генен и его ученик из соседнего племени, волей духов и неудачи на охоте безвременно оставшегося без шамана, тащили нарту и собак с тропы и вверх по угорью в направлении небольшого гольца, торчавшего из леса к северу от горы, похожей на умиак. До двух Инну и десяти псов донесся глухой рокот.

– Лето… было… – толкая нарту снизу, говорил генен, как для поучения, так и для успокоения. – Дольше… и теплее… Мерзлоту наверху… горы… обаче… отпустило… Еще вверх! За тот камень! Лавина близко!

Из-за ближнего поворота тропы показалась не лавина, а полная несуразица. Она была размером с длинную нарту, и двигалась с такой же скоростью, как длинная нарта с хорошей собачьей упряжкой по гладкому льду, если не быстрее. Впереди пары коротких полозьев, непонятность никто не тянул. За полозьями, кончавшимися там, где у правильной нарты была бы дуга, поднималась на широкой шее голова из металла и рога, почему-то с тремя круглыми рыбьими глазами, уставившимися на тропу впереди. За небольшие рожки головы держался лапами зверь, преимущественно белый, если не считать темных пятен вокруг глаз и на спине. Вцепившись в шерсть первого зверя, за ним верхом на несуразице сидел еще один, сивый с черными лапами и ушами. Безуспешно пытаясь обхватить пузо второго, за ним примостился третий, серо-белый с длинной шерстью. Разинув зубастые пасти и высунув длинные красные языки, звери громко и жизнеутверждающе орали. Если бы волкам вдруг зачем-то приспичило скреститься с зуйками, клич их отродья звучал бы похоже. Под зверями, непонятность толкало что-то черное и блестящее, с буграми, словно бегущими по поверхности.

Преследуя несуразицу с радостно вопящими животными, из-за ближнего поворота выкатилась волна грязи. За ней по пятам, шатаясь из стороны в сторону, качая ветвями, и грозно треща, гнался еловый лес. Первый зверь потянул голову с тремя рыбьими глазами за рога, раздался стрекот, наваждение резко ускорилось и скрылось за изгибом распадка в северо-восточном направлении.

Грязевой поток, сопровождавшийся лавиной, заполнил нижнюю часть пространства между угорьями и начал замедляться. Окончательно теряя равновесие, ели ломались, сталкивались, и валились одна на другую. Грязь чавкнула у самых ног Защитника Выдр. Судя по печально знакомому запаху, Длинный Хвост обкакался ему на камлейку. Наконец, треск и грохот стихли. Большая часть елового леса, недавно росшего на восточном склоне горы, вместе с почвой сползла в распадок, обнажив подстилающий слой.

– Мы думали, гора похожа на умиак, – грустно сказал генен, разглядывая то, что открывалось его глазам в клубах оседавшей вдали пыли. – А это умиак похож на гору…

Глава 35

Колесница Сунны двигалась к окоёму. Чистое впервые за неделю небо было подсвечено багровым. Губитель Нарвалов впереди, Пря́мый чуть позади и к северу вспахивали нескончаемое поле отливавших сталью в лучах заката саженных волн.

– Завтра ветер усилится, – неуместно жизнерадостно заключил Фьори.

– Еще усилится? – в ужасе спросил Эйнар. – Эдак мы риф-сезней не напасемся.

– Одно преимущество, – заметил Краки, – С ветром и волны выше станут.

– Какое ж это преимущество? – возмутился Эйнар. – Корабль и так уже конем скачет, штаги по пять раз на дню обтягивай, насос гоняй, паклю подбивай…

– Зато Челодрыг будет все время приносить жертвы Эгиру, – сын корнака скосил глаза на бодрича, с нежно-зеленым цветом щек скукожившегося за мачтой. – Если особенно повезет и как раз вовремя придет сильная волна, опять наблюет себе за шиворот.

– Открытое море к западу от Энгульсея, поздняя осень, – по-прежнему радостно сказал (вернее, прокричал, чтобы перекрыть ветер) Фьори. – Знаете, что я сказал Хельги, когда мы отчаливали из Кромсхавна? Ты ума решился, ярл! Никто в море не выходит! Рыбаки сети чинят! А подальше от берега, просто красота! Доподлинное мореходство!

– Зубами стучать сутки напролет и спать под сырыми шкурами, может, и не красота, – рассудил Эйнар. – Но бодрич и вправду заткнулся.

– Смел Ушкуй, – одобряюще, хоть и потише, продолжил Фьори. – Так далеко на запад зашел, аж Ногтя не видно.

У ахтерштевня Пря́мого, прыгавшего вверх-вниз еще больше, чем кнорр, из-за круглых бортов и почти полного отсутствия киля, стоял (или по крайней мере пытался) Ушкуй, держа в левой руке диковину из дутого стекла, называвшуюся «песочные часы.» Рядом с ним, Бойко с Мамонт-острова, что за Чердынью, вытравливал за борт тонкую веревку, через равные промежутки перехваченную узлами, и отсчитывал их вслух. На дальнем конце веревки, в море болтался длинный, чтоб меньше прыгал на волнах, буек с треугольником промасленной шерсти.

– Двадцать узлов! – выкликнул Бойко.

Последние песчинки пересыпались из верхнего пузыря часов в нижний. Шкипер бережно завернул песочные часы в прямоугольный кусок овечьей шкуры и упрятал получившийся сверток в трубу из вываренной в моржовом сале моржовой же кожи.

– Живорад, запиши, ход наш двадцать узлов, угол дрейфа, – Ушкуй прикинул, помогая взгляду большим и указательным пальцем левой руки и отслеживая направление на буек. – Почти одна восьмая прямого. Наши круглые бока тихо делают ка-ка. Бойко, выбирай лаг. Живорад, идем под крышу. Дедило, так и держи, да не по солнцу, а по путеводному камню.

Повесив трубу себе на шею, шкипер двинулся в направлении надстройки между мачтами. Добраться до нее и не вылететь по пути за борт было еще достаточно легко, хотя уже требовало определенной ловкости. Живорад скрутил кусок бересты с записью в трубку, спрятал себе за пазуху, и последовал за Ушкуем. У прави́ла остался самый старый наволокский ватажник Дедило Рыхович, друг много лет назад сгинувшего в Студеном море на пути с Груманта Овсяника Ломаковича. Он с некоторым недоверием посмотрел на продолговатый путеводный камень, прикрепленный сверху к поплавку, плававшему на поверхности масла, налитого в полукруглую медную чашу в подвесе на треноге, в свою очередь прикрытую выпуклой крышкой из настоящего стекла. Все затейливое сооружение было установлено на палубе Пря́мого незадолго до отплытия из Висбира, но Ушкуй уже так привык к подарку Адальфлейд, словно всю жизнь с ним ходил. Дедило, труднее приспосабливавшийся к новизне, кинул взгляд на более привычный для указания пути лик Ярилы, вздохнул и, направив нос по ветру и прикрывая ноздри по очереди указательным пальцем левой руки, высморкался.

Над крышей надстройки обнадеживающе стрекотал ветряк, приводивший в движение водоотливной насос и меха для принудительной подачи воздуха к топке. За счет последней хитрости, Пря́мый мог идти под парами не только на угле или добрых дровах, но и на разнообразной дряни, от полусырого плавника до дохлых тюленей (в последнем случае, по ветру от трубы лучше было не задерживаться). При свежем сивере, паровой ход был на на конопляное зерно не нужен, но внизу кочегар поддерживал небольшой огонь в топке, чтобы горячий воздух из нее, поступая по деревянным коробам, мог согреть внутренние помещения корабля. Низко нагнувшись, чтобы не долбануться головой о потолок, Ушкуй подошел к столу, к поверхности которого несколькими льняными нитями был прихлестнут список с древней и очень редкой рукописи – еще один подарок Адальфлейд. Те же нити, будучи надлежащим образом передвинуты, могли служить для прикидки курса. Склонившись над картой вместе с Живорадом, опытным мореплавателем и неплохим кулачным бойцом, он передвинул две нитки, пересечение которых обозначало положение корабля, и сказал:

– Смотри, землей идем! То-то так трясет!

Нити и точно пересекались внутри очертания большого острова, подписанного «Гьофавагр.» Из соседнего помещения надстройки, раздалось горестное «Му-у-у!» Кому-то еще не нравилась качка.

– Ошибки быть не может? – Живорад пальцем отследил направление с востока на запад, с поправкой на южный дрейф.

– С ходом по счислению, рёст двадцать пять в день по долготе мы можем потерять. Три дня, как Ногтя не видно, – Ушкуй зашевелил губами, считая. – Семьдесят пять рёст туда-сюда, но по карте мы уже больше восьмидесяти прошли посуху. Ошибки нет, и Гьофавагра нет.

– Может, под воду ушел? – предположил Живорад. – Надо бы встать под плавучий якорь, лотом глубину промерять.

– До дна не достанет, – уверенно сказал Ушкуй. – По цвету воды видно.

– Вот так мы и открыли острова блаженных, – разочарованно заключила Птаха, поднявшаяся в надстройку по узенькой лестнице снизу.

– Бывает. Я хотел въехать в город на белом коне. Получилось, что конь въехал в город на мне, – согласился шкипер. – Что Буканище косолапое делает?

– Творога поел и спит. Так раз островов нет, что ж Йоарр назад не вернулся?

– Может стать, они ему показались, а нами сбрезговали? Искони про Ут-Рёст говорили, что он, как Китеж, не всем себя являет. Так ли, не так ли, в носы ли нам пакли, сосредоточимся на том, что в наших неволховских силах понять. Йоарр и Раудар, по всем рассказам, мореходы справные, но счисления не знают, это искусство обычно только и нужно на севере Студеного моря, где Ноготь под окоём прячется. По счислению идти – не хлебальником трясти. Стало быть, встали они на широту, и на запад. Еще, может, если только по путеводному камню шли, не видя Лось-звезды, на дрейф не ту поправку взяли. Скорость недосчитали…

– Му-у-у! – снова раздалось из-за стены.

– Уж чья бы скотина мычала, – пробормотал Ушкуй.

– Тряска такая, что от нее даже облегчение корову доить, – поделилась Птаха. – Садишься, берешься за сиськи, а корову бросает вверх-вниз. Молоко только из подойника разливается… Зато, если волны прибавятся до полутора саженей, в кадке масло само собьется.

– Значит, дрейф переучли, и приняли слишком к северу? – Живорад передвинул еще одну нить. – Тогда они шли где-то в этом угле. А нам-то что теперь делать?

– Разрежем этот угол пополам, да дальше пойдем. За островами до Фимбулвинтера, говорят, еще земля была. От Туле можно было до Белоострова дойти, так от него на юго-запад. Йоарр или дотуда добрался, или до ледовой кромки. Если, конечно, просто не потонул, как ёжик, прикованный к наковальне. Но это навряд ли, они с Раударом на тех же двух кноррах все-таки южный материк обогнули.

– А что, если он до западной земли дошел, там сгинул, а напасть, что его извела, теперь нас дожидается? – спросил Живорад. – Чудища, или народы враждебные?

– Он подвоха не ждал, мы ждем, – ответила Птаха. – Потом, что энгульсейцу смерть, то ушкуйник выпьет и паюсной икрой закусит.

Глава 36

Тюлень Фьордов исчез за вспышкой красного огня. Раздался грохот, вверх и в стороны, крутясь, полетели горящие куски дерева, смертоносные ошметки металла, и клочья растерзанной плоти с обломками костей. Из рассеивавшегося после взрыва облака показался ахтерштевень драккара, быстро погружавшийся под воду. К насыщенно голубому мидхафскому небу там и сям поднимались столбы дыма, на поверхности моря плавали весла, бочки, и обломки мачт.

– К Тюленю! – рявкнул в рупор Горм. – Полный ход!

– Горм, насос не справляется! – Кнур, черный, как головешка, вместе с Каппи-сапожником кидал смолистые поленья в топку. – Течи по обоим бортам!

– Удди, Сандр – законопатьте течи!

– Пакля кончилась, ярл!

– Рвите на полосы передний парус! – крикнул старший Хёрдакнутссон и опустил рупор. – Он нам уже не понадобится.

К югу от Змея Бурунов, воины драккаров и дромонов Бейнира безуспешно пытались сдержать натиск флота Йормунрека. Во главе его шел чудовищный корабль – не драккар и не кнорр, а что-то длинное, приземистое, цвета воронова крыла, с носом и кормой, окованными железом, с четырьмя помостами для метательных машин и двумя сдвоенными трубами, извергавшими черный дым и снопы искр. Конунг Свитьи и его сподручники собирали невиданную кровавую жатву на поле волн, тараня меньшие килейские суда одно за другим. Камнеметы черного чудовища тоже работали не переставая, посылая по крутым дугам в воздух не булыжники, а снаряды стократ смертоноснее – утыканные шипами железные бочонки, начиненные йотунским подземным огнем. Некоторые из них взрывались в воздухе, раскидывая разящие осколки на десятки саженей. Один снаряд нелегкая послала между мачтой и паровым котлом Тюленя Фьордов. Ватажники, не разорванные на части удвоенной таким образом силой огнеизвержения, были оглушены, ошпарены, обожжены, выброшены в море, и по большей части уже пошли ко дну, когда Змей, сидевший в воде все ниже и ниже, добрался до места пристигшей Тюленя невзгоды.

– Водомет, отбой! – пока Змей замедлялся, Горм смотрел по сторонам в поисках спасшихся. Вцепившись в обломок рулевого весла, на поверхности каким-то образом еще держался Кьяр. Рядом с ним, плавал кусок реи, и на нем пара дружинников, окровавленных и обгорелых до полной неузнаваемости, но издевательской прихотью Норн все еще живых.

– Давай сюда! – Реннир схватил одного из выживших за протянутую руку, собираясь перетащить его через борт. Кожа вместе с ногтями, как перчатка, сорвалась с кисти обожженного ватажника. Реннир и Гьюки – впередсмотрящего можно было различить только по кольчуге с тремя стальными пластинами на плечах и на груди – с оторопью посмотрели друг на друга. Гьюки отпустил левую руку, которой он цеплялся за рею, закрыл глаза, и скрылся под водой.

– Драккар, левый борт! – гаркнул Щеня.

Один из Йормунрековых кораблей приближался к Змею Бурунов. Ему тоже досталось в бою, не исключено, что от Йормунрековых же йотунских бочек – мачта кончалась разлохмаченным сколом на высоте полутора саженей, водомет не работал, и только шестнадцать гребцов налегали на весла. Тем не менее, дюжины с три воинов, толпившихся у правого борта драккара, выглядели крайне недоброжелательно.

– Аббе, Сакси, а вы что здесь делаете? – заорал Арнгрим Рыжий, увидев знакомую справу.

– Вероломы ситунские! – крик Арнгрима полностью перекрыл гневный рев Сигура Меткого. В направлении драккара полетели топоры – сначала пара, кинутая Сигуром, а ей вдогон – чекан, пущенный Слоди Безногим. Первый топор Сигура воткнулся в сокращенную мачту, второй – в живот дружиннику, стоявшему за Аббе. Увернувшись от метательного топора, Аббе ухмыльнулся, и тут же огреб в лоб острым концом лезвия чекана, заодно перерубившим наносник забрала его шлема. С чеканом, так и торчащим из головы, бывший карл ситунского ярла повалился на настил и задрыгал ногами, как лягушка.

Щеня и Реннир вытаскивали из воды Кьяра. С другого борта, йеллингские дружинники без должного успеха пытались рубить канаты за трехлапыми кошками, стягивавшими драккары вместе – в пеньку была вплетена стальная проволока.

– Дайте место Родульфу и Кривому! Сзади! Впереди! – ярл бросил прави́ло, выхватил меч, и полоснул им по лицу враждебного карла, катившегося ему в ноги в плохо продуманной попытке сбить. Хан низко зарычал, хватанул за правую руку следующего неприятеля, перемахнувшего через борт, и бросился в кучу тел между ахтерштевнем и паровым котлом. Поставив на горло первому карлу подкованный железом сапог, так что подъязычная кость жалобно хрустнула, Горм снес второму верх щита, на возврате попытался рубануть его по лицу, что не получилось, поскольку карл отшатнулся слишком далеко и выпал за борт.

Родульф, вооруженный двухсторонней секирой, выкованной под его рост Кнуром, махнул влево-вправо, приговаривая: «Прикажи их нарезать, как нарезал ты маленького[87] сыночка конунга!» В воздух полетели навершие шлема, рука с половиной щита, и голова с выражением лица, начавшим сменяться на удивленное. В образовавшуюся во вражеском строе прореху с воплями «Кром! Йеллинг!» нырнули Кнур и Каппи, один с топором и молотком, другой с парой чеканов в до жути сильных и задубелых от каждодневной возни с шилом и дратвой руках. Ближе к форштевню Змея, Йормунреков воин в очень добротном пластинчатом доспехе и глухом шлеме с полным забралом, по образцу стародавних энгульсейских, безжалостно разил Гормовых дружинников копьем с длинным лезвием, выкликая: «Один! Хюгин! Мюнин!» Еще несколько карлов пристроились за ним, ступая по телам и тесня Гормову ватагу к мачте.

Глухой шлем был сделан на редкость прочно. От удара молота Кривого, он не раскололся, а вместе с головой наполовину ушел в грудную клетку. Пользуясь кратким замешательством карлов по поводу внезапного сокращения их предводителя, Щеня, закончив со спасением выживших с Тюленя, проскользнул мимо Кривого, щедро оделяя соратников копьеносца тумаками посредством шестопера. Оружие было прикреплено к кожаной лямке, перехватывавшей запястье знахаря, за счет чего его можно было весьма разнообразно крутить, чередуя удары с размаха с тычками. Воин с копьем, однозначно и безусловно мертвый, как колода мясника, загадочным образом некоторое время стоял стоймя (впрочем, и за колодами замечалась такая повадка), потом наконец выронил копье и повалился. Копье не успело упасть на настил, залитый морской водой и кровью, как его подхватил еще один дружинник Йормунрека, с криком «О́дин оди́н!» ткнув Щеню в грудь. Одновременно с этим выпадом, Щеня выпустил рукоять раскрученного в воздухе шестопера из руки, так что железная палица на петле по дуге устремилась его противнику в висок. Под окрашенной в бурый цвет толстинной свитой знахаря был панцирь из мастерской самого Святогора. Копье отскочило, на миг выбив из знахаря дух. Шлем же дружинника ковал явно не Бельдан Золото, и венедская палица выбила из железа заклепки и из прикрытой им головы – мозги.

– Сакси не убивать! – Горм нырнул под секиру, двинул яблоком гарды в чей-то щетинистый подбородок, пнул сапогом подвернувшееся колено, скорее почувствовав, чем услышав, треск ломающейся кости, и, стараясь не обращать внимания на внезапную колющую боль в правой ноге, перепрыгнул через борт вражеского драккара.

Дела Кнура и Каппи шли довольно посредственно – прижавшись спинами к мачте, они готовились подороже продать свои жизни полудюжине тяжело вооруженных дружинников и одному дроттару в длинном черном одеянии поверх доспехов и с окованным железными кольцами ясеневым посохом. Ногой выбив из сжатых в предсмертной судороге пальцев меч, ярл подхватил его в свободную левую руку, и снова бросился в драку, крича:

– Нитинги, шестеро на двоих!

– Семеро, невежда! – дроттар оказался довольно управист с посохом.

– Ощипанные воро́ны не в счет, – рунная сталь перерубила ясеневое дерево, железо, и кость, оставив служителя мертвого бога с подозрительным прошлым в недоумении смотреть на две трети посоха, сжимаемые полутора руками. Недоумение было непродолжительным – кузнец и сапожник сполна воспользовались мигом, подаренным им Гормом, и перешли в наступление. Дроттар упал в лужу крови на досках лицом вниз, с дырой от чекана в затылке, еще один дружинник Йормунрека схватился за шею, тщетно пытаясь остановить поток крови, хлеставшей из раны, оставленной лезвием Кнурова топора. Раздался довольно неожиданный звук, а именно отчаянный визг. Издававшего его воина в общем-то можно было простить – Хан, прыгнув со Змея вслед за хозяином, вцепился неприятельскому дружиннику в пах, одновременно сжимая челюсти и пытаясь встряхнуть головой. Горм перехватил рунный меч обратным хватом и ударил визжавшего сбоку от шеи сверху. Визг прекратился. Стоять на настиле драккара остались четверо против четверых (считая пса в хауберке и с окровавленной мордой).

– У меня… завод кончается, – пожаловался Кнур, отклоняя топорищем выпад копья, направленный в бедро.

– Двое нас, – ответил Каппи и прыгнул обеими ногами на грудь своего противника, поскользнувшегося и упавшего на настил.

У того изо рта полила кровь. Для верности, сапожник долбанул врага чеканом в ухо, развив мысль:

– Походы, битвы… Сидел бы лучше в Йеллинге, тачал бы девам сафьянные сапожки с бисерной расшивкой… Ярл, тебе помочь?

– Да! Как ты знал? – спросил Горм, жёстко принимая рубящий удар на меч Рагнара.

В общем случае так делать не стоило, но догадка старшего Хёрдакнутссона о менее чем образцовом качестве оружия врага оказалась правильной – рунное лезвие осталось невредимым, меч Йормунрекова воина разлетелся на куски, и вторым своим мечом (тоже так себе железка, но все-таки острее и тверже, чем, например, глаз) Горм поразил его в одно из отверстий полузабрала.

– О чем? – спросил сапожник, обухами обоих чеканов околачивая голову дружинника, сбитого Ханом и упавшего на четвереньки.

– У меня в правую пятку вышла проволока, просто жить мешает!

– Говорил я тебе, Гвездослав из Волына – показушник, – сапожник напоследок пнул врага и распрямился. – Верх цельнотянутый из тисненой кожи или пряжки серебряные – на это он, видите ли, горазд, а как подошву толком сработать… Ничего, починю, а время будет, и новые тебе стачаю.

Ярл огляделся по сторонам. Соперник Кнура все еще держался на ногах, шатаясь из стороны в сторону, но его кольчуга была иссечена топором, а шлем сбит с головы. На настиле Кровавого Змея Бурунов, полностью оправдывавшем первое слово названия, побоище (иначе назвать происшедшее было бы неправильно) закончилось гибелью большинства участников. Кривой осторожно поддерживал Родульфа, Щеня с Бреси из Скиллеборга, напросившимся ему в ученики, склонились над кем-то, звавшим мать, Сигур сидел на своем ларе, бледный, как полотно, с левой рукой, согнутой в локте в направлении, в котором локтям не положено гнуться. На обечайке парового котла лежал, судя по доспехам и общему размеру, Реннир. Пакостно удачный удар одного из Йормунрековых карлов снес ему большую часть головы, так что к шее осталась присоединена только нижняя челюсть с зубами и язык, вываленный на котел и слегка шипевший в месте соприкосновения с нагретым металлом.

– Сдавайся уже, – Кнур удачно засветил молотком своему противнику в плечо, так что тот выронил меч. – Ты один и остался.

– Один, прими меня в твоем чертоге! – заорал тот и прыгнул за борт.

– У Одина теперь чертог под морем? – с сомнением спросил неизвестно кого Кнур. – Это ж, поди, у морского посадника, про которого Сотко пошлый купец былину сложил…

– Кнур, что с водометом на этом драккаре? – Горм направил пытливость кузнеца в несколько более немедленно полезное русло.

– Отметался, – Кнур указал на погнутую железяку. – Шатун запорот, и поршень давление потерял.

Горму представился превратностями судьбы лишенный берлоги медведь, которого почему-то еще и забивают насмерть розгами, и чудовищный кожаный лапоть Кривого, необъяснимым образом проваливающийся сквозь землю. Более понятно, кузнец завершил свою речь:

– Водометы, это не подковы, их нельзя зараз по шестьдесят штук клепать. Зато смотри, что на корме!

В веревочной сети у прави́ла лежало несколько рогатых железных бочоночков. Рядом на подставе стоял тяжелый самострел, из тех, на которых тетива взводилась особым раздвоенным на конце рычагом, называемым «козлиная нога.» К тетиве была приделана кожаная полоса, как у рогатки или пращи. Одна из дуг самострела была треснута.

– Нам или сильно повезло, или Норны просто еще не решили, какой гадостью нас окончательно извести, – Горм с подозрением посмотрел на сломанный самострел, потом на зловещие йотунские предметы.

– Самострелы, поди, тоже не подковы, – снова начал было кузнец.

– Ярл, Змей, чудища Хель его друг из-под друга крой через семь гробовых врат с замогильным воем, тонет! – Родульф держался за мачту, чтобы не упасть, и указывал на воду, уже закрывавшую головки его сапог.

– Таскайте лари на этот драккар! И весла наши возьмите! – Горм перепрыгнул обратно на Змея, чтобы оценить ущерб, Хан за ним. Морда пса продолжала кровоточить – с правой стороны, что-то оставило борозду на его длинном носу. – Щеня, посмотри пёсика!

– Дай тебя сначала посмотрю?

– Так со мной все в порядке, не считая гвоздя?

– Вообще-то у тебя топор в спине. Не беспокоит? – съехидствовал рыжий.

Горм действительно почувствовал не очень заметное – железка в сапоге была куда хуже – но безусловно ненадлежащее ощущение теплоты между левой лопаткой и хребтом. Скорее всего, метательный топор застрял в панцире и рассек кожу ровно настолько, чтобы начала сочиться кровь. Рассмотрев и отринув возможные последствия, ярл дал знахарю ожидаемый ответ, несколько приободривший остатки дружины:

– Только когда смеюсь, рыжая твоя морда. Собаку сначала, и его, и меня после всех остальных дружинников. С Кьяром что?

Кормчий Тюленя Фьордов полулежал, прислоненный к ларю, держа в руке окровавленную тряпку. Второму спасенному, лежавшему навзничь ближе к корме со свернутой кольчугой под головой, можно было засунуть яблоко в зубы, еще немного дожарить, и подавать к столу, на радость троллям. Кнур перелез через борт, открыл дверцу топки, кинул внутрь пару поленьев с верха козел, наименее подмоченных, и покачал головой. Котел сопел, насос вовсю хрюкал, но не справлялся с водой, десятками струек лившейся вовнутрь из разошедшихся щелей между досками обшивки. В отличие от мидхафских гребных дромонов (этлавагрское слово несколько полезнее, чем, например, портокали или ботруо) с тяжеленным негнущимся килем и тараном, встроенным прямо в него, корабли севера, даже с Торлейвовыми хитростями, не годились для того, чтоб целыми днями бить друг друга в борт.

Осматривая Хана, Щеня начал мрачно перечислять:

– У Кьяра позвоночник сломан, несколько ребер, и в одно легкое кровь сочится. Я ему маковое молочко предлагал, он отказался, говорит, и так ничего ниже пояса не чувствует. Сигур, тот ждет, пока мак подействует, тогда я ему руку к груди примотаю. Пока держи пса, промою ссадину кислым вином, по научению Беляны. Бреси, неси баклагу.

– А добрые старые крапива с тысячелистником у тебя есть? – ярл попытался посадить Хана пушистым задом в мутно-багровую воду, плескавшуюся поверх настила.

– Есть, кровь остановят. Яросветова сила, смертная доля, дружинников мне не спасти, так хоть собаке буду в помощь…

Хан поджал мокрый хвост и горестно завопил, еще не от самого знахарского вмешательства, а просто от понимания его неизбежности. Вопль собаки в чем-то соответствовал общему положению вещей для йеллингской дружины – корабль тонет, битва проиграна, и большинство уже погибло. В нескольких сотнях саженей к югу, черное Йормунреково морское чудовище удачным попаданием йотунской бочки только что разнесло в щепки один из последних дромонов. Кровавый Змей Бурунов, конечно, отправил ко дну пять вражеских драккаров, Тюлень Фьордов – два. Кое-каким шкиперам из флота Бейнира тоже удалось сгинуть небесславно, но силы с самого начала были слишком неравны. Окажись в распоряжении килейского конунга не застарелые дромоны, а не менее застарелые, но оттого только более устрашающие сифонофоры (тоже этлавагрское слово, но хоть стоящее усилия), плюющиеся струями огня, продолжавшего гореть даже в воде, дела пошли бы сильно хуже для братоубийственного властителя Свитьи. Увы, сифонофоры остались в Этлавагре, вместе с большеглазой девой, чье изображение на серебре было спрятано с глаз долой в малой сокровищнице дворца Кубо.

Щеня уверенным движением нанес на ссадину Хана порошок из крапивы, тысячелистника, и квасцов. Пес скосил глаза на Горма и спросил: «Ыу?» Вопрос явно означал: «Ты уверен, что он понимает, что делает?» Ярл левой рукой придерживал собачью морду, а правой чесал зверя под подбородком.

– Горм? – Кьяр повернул голову к ярлу. – После того, как лари перегрузите, разведите пары и привяжите меня к ахтерштевню.

– Кьяр, ты, видно, еще и по голове получил, – со своей обычной обходительностью заметил Щеня.

– Не получил. С головой у меня как раз все в порядке, и такая моя последняя воля.

– Погоди с последней волей, – предложил Горм. – Ивара конунга с отнявшимися ногами еще десять лет в битву на щите носили.

– Не буду я с вами спорить, дыха мне не хватает. Вяжите, чтоб мог до прави́ла достать, и конец разговору. Еще драккар потоплю, чтоб счет Змея до полудюжины дошел – больше ни один корабль в честном бою не топил.

– Йормунрекова черная удохреноматка уже на втором блудопомойном десятке, – возразил Родульф.

– Я сказал – в честном бою. Торопитесь, пока я зря не подох, – в подтверждение своих слов, кормчий харкнул кровью. – И ты, Горм, даже не думай сгинуть вслед за мной. Ты должен сложить о моем конце песню, или проследить, чтоб еще кто сложил. Я тебе это с середины моста Бифрост говорю.

– А что ты видишь на дальнем конце? – спросил Щеня.

Кьяр закрыл глаза, через некоторое время с усилием их открыл и ответил:

– Зеленый луг, накрытые столы, и телегу с бочками пива. Торопитесь.

– Будь по-твоему, Кьяр Гейрмундссон, – Горм склонился на одно колено перед Кьяром и обнял его за плечи. – Песню сложим такую, от Самкуша до Туле будут петь.

Кьяр поманил ярла поближе и что-то шепнул ему на ухо. Недошептав, он снова закашлялся, дополнительно забрызгав старшего Хёрдакнутссона кровью. Горм подобрал с настила Корилову волынку с рассеченным мехом и раздавленными трубками и перекинул кожаную лямку себе через правое плечо.

– Надо предохранительный клапан забить, и со второго драккара черные бочки принести. – Кнур двинулся к водомету.

– А правильно ли это с бочками? – усомнился Каппи.

– Правильно, – отрезал Кнур, загибая вокруг какой-то бронзовой хитрюлины проволоку. – Видел бы ты, что они с Альдейгьей сделали, не спрашивал бы.

– Говорят, за чем пойдешь, то и найдешь, – решил Горм, поднимаясь на ноги. С ларем в руках, он перевалил через борт, опустил ношу на настил Йормунрекова драккара, и опасливо поднял один из бочоночков. – Не мы эту пакость сюда за три моря везли.

– Все не бери, один оставь, – Кнур закончил возиться с клапаном и шуровал кочергой в топке. – Разобраться, что это за напасть, и нет ли от нее средства.

– Мертвых за борт! – приказал Горм. – Все они сражались достойно!

Щеня и Каппи подняли кормчего под мышки и потащили его к прави́лу.

– Кьяр, Кьяр, сейчас-то не помирай, – забеспокоился Каппи.

Кормчий открыл глаза, твердой рукой взялся за дерево прави́ла, и сказал:

– Корило уже там, за мостом, играет «Дева вопрошала.» Я пойду против черного корабля.

– Кром! Кьяр! – закричали другие оставшиеся в живых йеллингские ватажники.

Клич вышел довольно жидким, несмотря на участие пса и тролля, и едва перекрыл окрепшее сопение водомета. Кнур закончил возню с топкой и сказал:

– Расцепляйте драккары, я дам водомету полный ход.

– Сперва помоги мне с Ренниром, если это он, потом обвяжись веревкой и кинь нам конец, – сказал Горм, положившему последний рогатый бочонок на козлы от дров, рядом с паровым котлом, и берясь за ноги покойника на котле. – Да поспешаем, снеккар сюда идет!

– Миг постой спокойно, – обратился Щеня к ярлу. – Дай наконец топор вытащить, хоть Яросветова имени ради!

Снеккар со снятой мачтой и полным набором гребцов по приближении оказался Ослом Отлива, вместе с Козлом Прилива захваченным танами в уже казавшимся очень давним бою с Родульфовой ватагой. На носу Осла висел красный щит с черно-желтым рисунком. Еще несколько проводок веслами, и Горм уже мог разобрать, что изображает рисунок – полосатую кошку, скорее всего выдуманную, под названием «тигрь,» дерущую точно выдуманное животное с двукратно изогнутой спиной – «верблюдь» – под финиковой пальмой. Это был Бейниров знак.

Кривой, несший с драккара на драккар ларь в одной руке и Сакси в другой, остановился в сомнении, потом положил его животом на борт, так что ноги лежали на настиле, а руки полоскались в воде, объяснив:

– Этот полудохлый, поэтому Кривой его наполовину кидает за борт. Или его лучше разорвать пополам, половину кинуть, а половину оставить? Тогда какую половину куда? Горм?

Бреси своевременно прервал троллиное раздумье, втащив обе половины ситунского веролома в драккар.

– Готовьтесь! – крикнул Кнур и протянул веревку Горму. Тот безуспешно попытался обтереть кольчужные рукавицы от крови, махнул рукой, принял веревку, и полез в Йормунреков кнорр без мачты.

Щеня и Каппи перерубили последний канат. Кнур дернул за рычаги по обе стороны от водомета, открывая водометные порты, и побежал к борту. Из-за принятой воды, даже без припасов и гребцов, Змей прибавлял скорость очень медленно. Кузнец успел просто перепрыгнуть из кнорра в кнорр. Горм отпустил веревку и бросил последний взгляд на Кьяра. Привязанный под мышки к ахтерштевню, он смотрел не на товарищей и даже не на черный корабль, а куда-то еще, возможно, в направлении, ведущем за пределы яви. Из его рта текла струйка крови, на щеках блестели следы слез. «А вот про это в песне не будет,» – решил ярл. Мало-помалу, Кровавый Змей Бурунов все-таки набрал ход и устремился к схлестнутым вместе, бьющим друг друга таранами и подводными бревнами, или швыряющим камни и бочки с громом кораблям, скученным у входа на гафлудиборгскую якорную стоянку. На плаву оставалось примерно две трети Йормунрекова флота и в лучшем случае четверть Бейнирова.

– Горм ярл? – крикнул с форштевня Осла Торфи из Гадранбира, города на восточном берегу Килея, через который шла морская торговля с Этлавагром, Пиматолумой, и серкландскими портами. – Бейнир конунг велит уцелевшим кораблям идти в Скиллеборг!

– А ты что велишь? – проорал Снари Эгильссон, стоявший за прави́лом.

– Погодите! – Кнур протянул руку на юго-запад.

Змей Бурунов на всех парах вторгся в скопление кораблей. Удар булыжника снес верх его мачты над эзельгофтом, изображение змея на носу горело, вспыхнув после скользящего столкновения с обломками, зажженными громовой йотунской бочкой, на корме, борта поднимались никак не выше, чем на пять вершков над водой. Один из снеккаров Йормунрекова флота вышел наперерез Змею. Кормчему и гребцам суденышка никак нельзя было отказать в смелости – их попытка закрыть черный корабль от удара была почти наверняка самоубийственной. Змей смял нос снеккара, но столкновение нанесло урон и большему кораблю – штаг лопнул со звуком, похожим на удар бича, и таким громким, что спустя насколько мгновений, он достиг Горма и его немногих выживших ватажников. Мачта зашаталась, по туловищу Змея словно пробежала судорога, но он продолжил движение к уже ничем не защищенному борту Йормунрекова чудовища. Бревно со стальным наконечником расщепило доски обшивки на несколько пядей ниже уровня воды. Мачта Змея рухнула на паровой котел. Из клубов пара, в воздух полетели обломки обшивки, обрывки снастей, и рогатые бочонки. Некоторые из последних упали в воду, один – на настил Змея, и пара – внутрь черного корабля. Три странных огненных цветка расцвели у входа в гафлудиборгскую гавань, на миг озарив волны и корабли светом ярче закатных лучей Сунны. До захваченного йеллингской дружиной драккара донесся рокот, за которым последовал раскатистый гул.

Когда дым и пар рассеялись, от Змея осталось только несколько кусков обугленного дерева, шипевших на волнах. В правом борту «удохреноматки,» по определению Родульфа, образовалась дыра до самой воды, в которую запросто могла въехать тигрь верхом на верблюди. Ватаги на захваченном драккаре и на Осле Отлива радостно заорали, некоторые даже заколотили мечами по щитам, бортам, и чему придется.

– Какая смерть! – с восхищением сказал Каппи.

– Можно только позавидовать, – согласился Родульф, против обыкновения не прибавив никакого сквернословия, настолько ему было плохо.

– Единолично повернул исход битвы. Он знал, что ему суждено, – мечтательно промолвил Сигур – похоже, мак наконец начал действовать.

– Кром, тони уже, черное страшилище! – Торфи поднес к глазу наблюдательную трубу на цепи. – Оооо…

– А? – Арнгрим Белый, сидевший в первом ряду гребцов на Осле, безуспешно пытался разглядеть происходившее невооруженным взглядом.

– Кто-то знает свое дело, – с досадой объяснил Торфи. – Они сбрасывают в море камнеметы со стороны пробоины. Я даже вижу, кто верховодит – высокий, борода седая ниже пояса.

– Торлейв, – довольно уверенно предположил Горм. – Не зря его Мудрым прозвали.

– Это еще что! – с еще большей досадой воскликнул Бейниров карл с трубой.

– Что, скажи хоть! – сказал Арнгрим.

– Они что-то странное с парусом делают. Разворачивают его, мажут какой-то дрянью…

Черное страшилище, за счет решительных действий Торлейва приобретшее крен, поднявший пробоину выше уровня воды, снова возобновило движение в сторону гавани. У пробоины, несколько карлов разматывали парус, облитый дегтем, пытаясь прикрыть дыру, словно рану пластырем.

– Кром! – Горм в досаде хлопнул себя по колену и взвыл от одновременной боли в ноге, в спине, и еще в нескольких местах.

Лица его товарищей, только что вновь озаренные надеждой, снова погрустнели. К югу, драккары Йормунрека окружали схлестнутые вместе канатами последние корабли Бейнира. С мачты одного из меньших Йормунрековых кораблей, кто-то стал махать прямоугольным полотнищем в сторону Осла и захваченного драккара.

– Быстро! Все изобразили драку! Ослиная ватага – а ну напали на нас! – гаркнул Горм, выхватывая меч и делая нарочитое рубящее движение в направлении Торфи.

– Ты чего. Это? – спросил Ингимунд, сидевший в трех рядах за Арнгримом, тем не менее поднимая из-за ларя копье.

– Они видят их корабль рядом с Бейнировым, – пояснил Горм, обмениваясь ударами с Торфи, – мы сражаемся, откуда им знать, что это уже не их корабль? Кнур, помаши им чем-нибудь тоже, и давай к нам в якобы драку!

После отмашки кузнеца, Йормунреков карл начал спускаться с мачты, вроде бы успокоившись.

– Черный корабль зайдет за волнолом, сажаем гребцов с Осла в драккар, – Горм перестарался, с борта отражая невзаправдашний выпад Торфи, и чуть не плюхнулся в море. – Берем длинноухого опять на веревку, и идем в Скиллеборг.

– А не достойнее ли стоять до конца? – предложил Снари с кормы Осла.

– Ты рассуждаешь по чести, но как карл, – объяснил Торфи, прикрываясь от Гормова удара сверху. – Но Бейнир, он рассуждает… Ярл, лупи полегче? У меня от твоего рунного клинка уже все лезвие в щербинах! Бейнир, тот решает, как должно конунгу. Битва за Гафлудиборг проиграна, война за Килей только началась. Слушай мудрость Горма ярла!

– Мудрый Горм ярл, ты так теперь всю жизнь и будешь ходить с топором в спине? – снова вступил Щеня. – Топор в спине – это вредная привычка, я тебе как знахарь говорю. Если подсесть на топоры в спине, очень скоро одного мало покажется…

Глава 37

На холмах западной земли, оголенные от листьев ветви деревьев чернели над припорошенной снегом и подмерзшей почвой. У реки, впадавшей в залив, раскинулось небольшое поселение – пара длинных строений с полукруглыми крышами из вязовой коры, судя по виду, переживших уже не одну зиму, один длинный дом поновее под странно выгнутой двускатной кровлей, с десяток пристроек и ухожей, и причал, у которого качалась длинная лодка без мачты размером посередине между драккаром и снеккаром. Несколько суденышек поменьше были вытащены на берег, где снег был слизан приливом, пришедший за которым отлив обнажил сырой песок. Поселение было ограждено откровенно халтурным частоколом, рассчитанным, по его виду, на то, чтобы отвадить скорее крупных, но хилых и нелюбопытных четвероногих, нежели сильных и целеустремленных двуногих. Из дымоходов в крышах трех больших домов поднимались сизые струйки. Более мощный дым валил из каменной трубы рядом с одним из сооружений поменьше, откуда доносились удары молота.

– Смотри-ка, кузня! – Бойко указал в направлении ухожа с трубой.

– Сотник Вестимо, – просопел в бороду Дедило и вытер нос.

– Что они поют? – Птаха прислушалась.

Из дома под двускатной кровлей из дранки действительно доносилась песня. Ее пели и мужские, и женские голоса. Красивые звуки, правда, то ли наотрез отказывались складываться в слова, то ли складывались, но в полную бредятину.

– Блудницы, блудницы, серебра нет, – пытался разобрать Хельги с борта Губителя Нарвалов. – Понятно, на две оравы блудниц никакого серебра не напасешься. Нет, дальше про длинную осу… почему теперь блудницы мохнатые? Я сдаюсь. Это не танский, не венедский, не Само, и даже не язык, на котором до Фимбулвинтера говорили в Вёрдрагнефе.

– Можно подумать, ты его знаешь! – Аса состроила рожицу.

– Я знаю слова! С Виги учил! Мэхенеб. Цнотупрх. Нирнэф. Вуглускр. Совсем не так звучит…

Между тем, за кораблями тоже наблюдали – с берега Острова Многих Утесов у входа в залив, где уже несколько десятков лет проводились обряды, предназначенные для защиты поселения на берегу, называемого За Островом, или на языке жителей длинных домов, Ошнаге Менатеи[88]. Шаман клана медведя находился в полной уверенности, что появление гостей издалека было прямо связано с участием в обряде двух приезжих гененов с холодного севера, одного из которых, очень сильного в мире духов, сопровождал «анирни́к» – призрак убитого и неотмщенного путешественника с востока, нуждавшийся в переправке за море.

– Такие большие, – Объелся Кеты был исполнен трепета. – Почти как умиак-гора.

– Похожи?

– И да, и нет, – Защитник Выдр задумчиво погладил длинный хвост Длинного Хвоста. – Внешне сходство очень большое, особенно с тем, что пониже и подлиннее. Но про́клятый умиак, вмерзший в лед, был совсем другой. От одного взгляда от него бросало в холод, собаки боялись к нему подходить, а в мире духов вокруг воем выли атшены. А это просто умиаки с полезными волшебными прибавками, чтобы умилостивить инуа северного ветра, и сильно меньше огромной перевернутой лодки у стойбища рядом с заливом.

– Истинно верно. Видишь вертящиеся крылья и резьбу с медведями? Это тотем Йа-О-Га, совершенно необходимая вещь, – с пониманием сказал Идущий в Собственной Тени. Для жителя длинных домов, он говорил на языке Инну очень неплохо. – Га-О, великан ветров, призвал медведя первым. Тот поклонился перед великаном, и великан сказал ему: «Йа-О-Га, ты силен, и поэтому я доверю тебе северный ветер, самый свирепый. Одним дуновением, ты будешь покрывать льдом реки и озера, и охотники будут дрожать от одного твоего вздоха[89].» У меня тоже такой есть, правда, поменьше.

Умиаки с прибавками сблизились. Влияние их тотемов на духов воздуха было настолько велико, что даже в тихую погоду, ветры громко свистели, пыхтели, и сопели, помогая двигать огромные лодки по воде. Путешественники на умиаках были неплохими охотниками – их добротная одежда незнакомого покроя была сшита с использованием белого меха нануков, серых волчьих шкур, двухцветных росомашьих, и мехов неизвестных зверей. Как знак нарочитого богатства, одежда многих была не просто украшена металлами, а отчасти из них сделана.

– Пошли к причалу? – спросил Хельги у Ушкуя.

– Стоило бы, чтоб застать их врасплох, но это плохое какое-то начало для знакомства, – ответил тот. – Обратно же, застань мы их врасплох и всех перебей, они нам потом вряд ли что расскажут про Йоарра, во-первых, от обиды, во-вторых, по причине полного отрупения. Встанем на острове, потом на лодке подойдем, когда на берегу кто-то будет.

– Даже если нам про Йоарра и расскажут, как мы поймем, что это они про Йоарра? Слушай, опять про блудниц да про длинную осу затянули…

– Знаешь землю за Наволоком на восток?

– Бьярмаланд?

– Перемь сиречь Чердынь, – Ушкуй кивнул. – Там мы торговали с парой народцев, которые не то что по-нашему – вообще ни на каком языке не говорят, может статься. И без языка объяснялись. Хотя здесь скорее придется тыкать в вещи пальцем и слова учить по одному. Тоже путь не без трудностей, потому что местные не всегда правильно понимают, что ты от них хочешь. Я так один раз купил лыжи, бочонок меда, палатку из шкур, елку, одноместную лодку, козу, и маленького шустренького мальчишку, – Ушкуй мотнул головой в сторону Бойко. – Луну вот мне продать отказались, она им самим была нужна. Обогнем остров, встанем с юга, а то западный берег зарос, как шерстью – нигде не приткнешься. Я его Мохнатин-островом назвал. Бойко, дуй на форштевень с лотом!

– Их шаман, тот, что с птицей, дело знает, – сказал Тадодахо из клана черепахи, названный в честь своего великого предшественника. Правда, у первого Тадодахо жила в волосах злая гремучка, а не синяя с тремя желтыми полосками подвязочная змейка. – На берег сразу не идут, к острову подходят. Посмотрим, какой у них обряд очищения после морского перехода.

– А эти точно не прокляты? – Оквахо из клана волка, что было очевидно по имени, наклонил голову. Одно ухо его меховой шапки оттопырилось, придавая шаману завидное сходство с его тотемным животным.

– Очень навряд ли, – Идущий в Собственной Тени пыхнул длинной трубкой и обвел рукой приближавшиеся огромные лодки. – Смотри, с ними женщины, они их слушают, и дитя. Защитник Выдр, что говорят тебе духи?

После недолгого раздумья, северный шаман дал ответ, помогая себе движениями рук:

– Духи молчат, но лицами они похожи на Рыбьего Глаза, которого я встретил в стойбище за перевернутым умиаком с гору. Рыбий Глаз – один из гененов путешественников с запада, ставших жертвой проклятия. Мерзлые Сопли и Блестящая Рыба из того стойбища гостили в нашем, и рассказали мне, как Рыбьего Глаза и Верную Руку спасли, приняли в племя и частично сняли наговор, но полностью с колдовством не справились. Верную Руку съел на охоте нанук, а Рыбий Глаз остался без глаза и с шрамами от когтей, – генен показал, откуда и докуда. – Дух без лица сказал мне, что это был не просто нанук. Верная Рука был предводителем охотников, и проклятье на нем лежало сильнее, чем на Рыбьем Глазе, которого защищал его дух-охранитель.

– А какой у него дух-охранитель? – спросил Тадодахо.

– Собака белая, большая, чье имя нельзя называть.

– Эр-Хар, сильная защитница! – выпалил Оквахо.

Тадодахо тут же хлопнул его по затылку:

– Нельзя же называть! Духов разозлишь!

– Мууууу! – раздалось с более высокой лодки, уже почти достигшей южного берега. Звук был глубок, силен, и пронизан нездешней печалью.

– Что я говорил! – шаман клана черепахи устроил сонную змейку в своих волосах поудобнее.

– А ну, все хапнули! – шаман клана медведя добавил чего-то в чашку трубки и пустил ее по кругу.

– Чем это тянет с острова? – Фьори принюхался.

– Может, это дым из деревни? – предположил Карли.

– Нет, тут особый запах… Шли мы раз к югу от Лолланда, там на берегу конопляное поле горело, потом тюлени стали из моря выныривать и над нами смеяться, а дальше мы как-то за вечер недельный запас еды сожрали, – старый кормчий улыбнулся, вспоминая. – Заслонка заднего хода, готовьсь! Так вот, перед ехидными тюленями пахло похоже, только здесь еще какой-то запах примешан. Задний ход! Водомет – отбой!

Киль Губителя Нарвалов проскреб по песку. Рядом, Пря́мый встал на якоря в нескольких саженях от берега.

– Сходень до песка достанет? – Аса с отвращением посмотрела на холодную воду.

– Достанет, но ты погоди – дай сначала стражу определим, чтоб чего не вышло. Карли, отбери себе двоих-троих воинов, сходите в разведку. Краки, Локке – ставьте сходень! Али, Энгуль, Скари – мечи, щиты, Торкель, Соти Маленький – луки!

По приближении, стало заметно, что огромные корабли были основательно потрепаны дальним переходом. В ряду разноцветных щитов вдоль борта одного зияли прорехи. На другом, наклоненный вперед ствол могучей сосны, поддерживаемый путаницей веревок, был криво сколот наверху, и вдоль него примотана деревяшка, заметно уступавшая в толщине.

– Из немирных краев они приплыли, – Тадодахо обвел взглядом оружие пришельцев. – Видно, к ним Поворачивающий Реки не приплывал на белой долбленке и не учил миру.

– А может, у них там зверье злее? – Оквахо был настроен менее подозрительно.

– Зверье – оно везде зверье? – не сдавался шаман клана черепахи.

– Не скажи, змееносец, – Идущий в Собственной Тени почесал лоб. В отличие от своих собратьев по искусству, утепленных меховыми плащами поверх красиво расшитых замшевых рубах и штанов, заправленных в сыромятные сапоги, он был одет только в набедренную повязку из медвежьей шкуры и бос. – Если на севере белый медведь узнаёт вкус мяса, ходящего на двух ногах, он запросто может по одному перетаскать и сожрать весь народ из незащищенного стойбища или из маленькой охотничьей ватаги. Так, Защитник?

– Бывало, – не очень уверенно подтвердил генен, одновременно делая утвердительное движение руками и головой. Он говорил на языке жителей длинных домов еще не так давно, и ему приходилось изрядно подумать, прежде чем что-либо сказать. – Правда, обычно оказывалось, что это не просто нанук. А по дороге к стойбищу Мерзлых Соплей и Рыбьего Глаза, я видел трех неизвестных зверей. Они ехали на нарте. Без собак.

– Смотрите! Они из лодки вытаскивают еще одну лодку! – Объелся Кеты не знал, верить ли своим глазам.

– Ставьте три сходня в ряд, Сварогова молота ради! – взмолился Дедило.

– Ты что это? – Живорад поднял бровь.

– Корову на берег свезти! Все, натерпелся я с этой вонючей скотиной!

– Можно подумать, это ты за ней дерьмо выгребал по четыре раза на дню, – сказал Бойко, но достаточно тихо, чтоб туговатый на ухо и тяжелый на руку правильщик не расслышал.

– Дерьмо выгребал, дерьмо выгребал, – принялся злорадствовать напугай, у которого со слухом все было в порядке.

Букан на руках у Птахи протянул ручонки к зловещей птице и засмеялся, гордо показывая полный набор молочных зубов.

– Верно, пусть коровушка-кормилица землю под ногами ощутит, – неожиданно поддержала старого ушкуйника дочь наволокского воеводы. – Она-то как раз натерпелась!

– Идущий, ты не переложил защиты от злых духов в священную трубку? – Защитник Выдр пытался понять, что за животное, заплетаясь копытами и шатаясь из стороны в сторону, перемещалось по гладкому деревянному настилу более высокой лодки в сторону досок с прибитыми на них поперечинами, опущенных в лодку более или менее обычного размера, но по сравнению с двумя другими казавшуюся игрушечной. Животное напоминало укороченного в высоту бизона, но отличалось отсутствием горба, огромным выменем, и вопиющей раскраской, вызывавшей обоснованные предположения о его связи с миром духов: бело-рыже-пятнистой. Несколько охотников в мехах и металле бросились поддерживать его, а то ли жена, то ли сестра шамана с птицей передала младенца старому охотнику и принялась гладить странное существо по морде и говорить ему непонятные, но успокоительные слова. Подпираемая с каждой стороны, неведомая тварь была отведена по доскам в маленькую лодку. За ней последовал шаман в металлической шапке, таща что-то округлое и деревянное, возможно, барабан. Тем временем, несколько охотников с другой большой лодки уже спрыгнули с бортов и по колено в воде брели к берегу, оружие наизготове.

– Да нет, в самый раз, – шаман клана медведя пыхнул, чтобы удостовериться. – В лодке с тотемом я вижу резьбу двух кланов – медведя и еще какого-то птичьего, может, бекаса, а вторая лодка – вся в резьбе одного, но у наших племен такого клана нет – морской змей?

– А кто шаман во второй лодке? – змееносец присматривался одновременно к охотникам уже на берегу и к перевозке бело-рыжего священного животного.

– Я думаю, старец с кусками хрусталя на носу. С такой бородой-бородищей, ему должно быть лет триста, – Оквахо печально подергал свою жиденькую бородку.

– Пошли их встретим, – сказал Защитник Выдр.

– А не лучше ли… – начал змееносец.

– Верно, северный брат, – Идущий в Собственной Тени подсыпал в трубку еще какого-то порошка, сделал пару длинных и медленных затяжек, костяным пестиком поправил содержимое чашки, дунул в отверстие на другом конце, еще раз чуть-чуть затянулся, и передал сладко дымящееся волшебное орудие генену. – По чуть-чуть, чтоб не обторчаться невзначай, но духов увидеть, если какие покажутся, и пошли. Это наш остров, и какой обряд они тут ни затеют, мы должны помочь.

– Упала, бедная! – Живорад и Бойко, каждый со своей стороны, помогли корове подняться с колен. Как выяснилось, скот тоже мог страдать от морской болезни. Челодрыг, один из отобранных Карли в разведку, с сочувствием посмотрел на отощавшую, аж ребра торчали, пеструху, и бросился ей на помощь, приговаривая:

– Вставай, вставай, матушка-боденушка!

– Что такое? Два-ста рогаста, четыре-ста ходаста, один хтырок, да два ухтырка? – спрашивала Птаха у Букана.

– Яросвете спаси, такой ворожбы и я не знаю, – посетовал знахарь Глум, только поднявшийся на палубу.

– Дурилка ты толстинная, это ж корова, – нянька Новожея хлопнула его по плечу, так что из вотолы знахаря полетела пыль.

– У нас заведено, по случаю удачного перехода, на берегу для ватаги раскупорить бочонок, – Ушкуй ступил на крупный песок, зимнее пиво на одном плече, напугай на другом. Птица вспорхнула и отправилась в облет окрестностей. Достигнув края леса, напугай сделал пару кругов и вернулся, сообщив:

– Коварные кролики!

– Мы не одни! – пояснил шкипер Пря́мого, и его правая рука потянулась к рукояти меча.

Из леса вышли пятеро. Шедший впереди и самый высокий был почти наг и то ли от природы темен лицом, то ли так раскрашен – на его коже проступал сложный узор. В правой руке высокого был отделанный перьями, раковинами, и еще не пойми чем жезл, загадочно исторгавший дым. За ним следовали четверо, одетые более по погоде и ростом пониже. У одного из них, узкоглазого и плосколицего, на широких плечах, как воротник, сидела здоровенная выдра с длинным хвостом, короткими перепончатыми лапами со здоровенными когтями, толстой мордой, и любопытными глазками.

– Шеко́лиакве́ку, – сказал голый. – На́хтене́йун?

– Коварные кролики, – подтвердил напугай, вспархивая Ушкую на плечо.

Воины с Губителя Нарвалов подняли мечи и копья. Рука одного из пришельцев с разноцветной ленточкой в буйных волосах приблизилась к топору, заткнутому за кожаный кушак.

– Эй, полегче с копьями, – Хельги шагнул на берег. – Да будет в ваших сетях рыба, незнакомцы.

Копья опустились. Плосколицый с выдрой развел руками и белозубо улыбнулся. На берегу стояли пятеро из леса (не считая выдры), Живорад, Бойко, Ушкуй с напугаем на плече, Водима, Бобырь, и корова с Пря́мого, Челодрыг, Краки, Карли, Энгуль, Скари, и Хельги с Губителя Нарвалов.

– Мууууу, – известила корова, увидев торчавшую из-под снега изрядно пожухшую зелень.

Пришельцы, почему-то очень впечатленные мычанием, расступились перед животным, сопровождая его почтительными взглядами. Корова понюхала, потом щипнула траву и принялась жевать. Ее вроде перестало качать из стороны в сторону. Хельги присмотрелся к лицам пятерых – каким-то таинственным образом, узоры были не просто нанесены на их кожу, а выступали из-под нее, устрашающе у плосколицего, загадочно у полунагого, и потешно у второго плосколицего, наделяя его неуловимым сходством с барсуком. Вдобавок, барсуковатый плосколицый держал в руках дудку из кости, когда-то поднимавшей моржовый уд – и кто только придумал в эдакое дуть.

– Разделите с нами, чем боги послали, – Ушкуй поставил бочонок на песок и указал на него.

– У́насу́на? – справился потешный плосколицый поменьше ростом у своего товарища с выдрой, глядя на бочонок.

– Спроси что полегче, – ответил генен ученику, полностью смутив того своим незнанием ответа. – Я думал, это барабан для обряда, а в нем, оказывается, что-то налито…

– Слушай, что мы на этих диких да крашеных будем зимнее пиво губить? Дадим им чего другого, им и невдомек, может, молока? – предложил Бобырь.

– Я тебе дам молоко изводить, Бобырище-упырище красноносое, – вступила с Пря́мого Птаха. – Молоко для дитяти!

– Локке, скинь-ка нам еще шкуру вина, – Хельги поежился. – Али, Скари, как насчет костерка?

– На самом деле, кто это такие? – Энгуль, для которого это было первое путешествие за пределы Танемарка (как, впрочем, и для Хельги и многих других), с удивлением оглядывал лесных выходцев.

– По моему разумению, шаманы, как у Само, например. Ведуны, с духами знаются, и за то все их почитают. Кружек на всех не хватит, делитесь с соседями, – Ушкуй вытащил затычку и уже разливал пиво. – За ветер, чтоб дул, за корабль, чтоб шел, и за деву, чтоб любила!

Поклонившись в сторону Пря́мого и Птахи, он пригубил свое зимнее пиво и передал деревянную кружку голому с дымящимся жезлом. Тот осторожно попробовал напиток и повторил поклон Ушкуя. Глаза голого шамана слегка расширились, и он сказал что-то длинное и звучное своим спутникам.

– Обряд очищения у пришельцев с востока… кхе… необычный, – потрясение Идущего в Собственной Тени было до того сильно, что даже ненадолго отразилось на его лице. – В чаше, судя по вкусу, сжиженный лесной пожар. Попробуй, только осторожно.

Приняв чашу, Защитник Выдр сперва понюхал напиток. Запах был растительным и довольно сложным, с горчинкой. Потом он сделал маленький глоток и поперхнулся.

– Хо-о-роший обряд, – Оквахо обтер бороденку и передал пустую посудину обратно желтоволосому и синеглазому охотнику с востока. – Надо с ними тоже чем-нибудь волшебным поделиться?

– Глаза цвета фиалок, с кем же я про это недавно говорил, – пробормотал Тадодахо, пристально глядя на Хельги. – А может, это я уже обкурился?

Идущий в Собственной Тени протянул трубку шаману в железной шапке и с птицей. Тот повертел ее в руках, очевидно не зная, что с ней делать. Шаман западного клана медведя взял трубку обратно, курнул, выпустил колечко дыма, и предложил своему предположительному восточному собрату повторить.

– Много не вдыхай, не знаю, чего они еще туда напихали, но гломушу я точно чую, – предупредил Бойко.

Ушкуй больше для виду пыхнул и протянул трубку обратно голому. Тот знаками дал ему понять, что ее следует пустить по кругу. Передав дымящееся устройство Бобырю, шкипер спросил мальчишку:

– А ты откуда знаешь?

– Шаман чердынский меня за гломушей только и гонял. Она еще пьяными огурцами называется.

– Похоже, то же самое, что наша дурман-трава, – предположил Хельги. – Если так, мы сейчас с нее да с зимнего пива натощак окосеем не по-детски, держитесь.

– Бобырь, выдыхай, выдыхай! – Бойко тянул красноносого ушкуйника за рукав. У того пошел дым из ноздрей и даже как будто из волосатых ушей, он глупо захихикал и, чуть не уронив, сунул трубку в руки Хельги.

– Точно, мне уже кажется, что у этого в волосах не ленточка, а змея, и шевелится, – поделился Ушкуй, усиленно моргая глазами.

– Это не кажется, – сказал Карли. – Странный народ мы встретили. Один со змеей, другой с выдрой, третий с удом моржовым…

– То ли дело мы, народ прямой, безыскусный, с голимым напугаем да пестрой коровой, – рассудил Бобырь и икнул.

Глава 38

Железная заслонка вычурной работы (как испокон заведено, в виде слона) в высокой отделанной изразцами печи была приоткрыта, внутри жарко горел огонь. Его свет казался красным и слабым в сравнении с пламенами над фитилями в двух высоких стеклянных трубках на столе, питаемыми китовым жиром. За слюдой в свинцовом переплете высокого двустворчатого окна летали снежинки. У тяжелого резного стола в белом покое Святогорова терема сидели семеро.

Гуннбьорн повертел на красиво разрисованной приключениями Семаргла столешнице новую шапку из белодушки – подарок тестя. Рассказывай он новости только Святогору, Быляте, и старому новому посаднику Селимиру, он бы так не стеснялся, но присутствие Званы-вестницы и Бушуихи действовало на него подавляюще, как и сама мысль о том, что последняя теперь неисповедимой волей богов приходилась ему какой-то родственницей. Впрочем, и неподвижный мрачный взгляд наволокского воеводы Люта, о чьей кровожадности аж в песнях пелось, не особенно помогал.

– Так какие ж последние вести с Энгульсея в Роскильду пришли? – вывел его из состояния полной потерянности вопрос Быляты.

– Флот Йормунрека день простоял у входа в Гримсфьорд, там встретился с одним кораблем, что пришел с юга, и тоже отправился на юг, не заходя в Гримсбю. С Йормунрековой ватагой пошло и несколько десятков дружинников из Танемарка, так что Хёрдакнут, Торлейв, и Йормунрек по-прежнему друзья. В той же грамоте, что витбирские кузнецы послали с вестником в Хроарскильде, говорилось, что Губитель Нарвалов и Пря́мый вместе стояли в гавани, взяли на борт большой запас угля, сушеного мяса, клюквы, и пива, и пошли в Кромсхавн. Вестник еще привез песню про печаль хранительницы Меркланда, и как ее мольбы так растрогали двух молодых шкиперов, что они отправились навстречу буре на поиски пропавших меркландских кораблей.

– Под зиму, да в Завечернее море, – Былята недоверчиво покачал головой. – Мое разумение, они на Скеггьяре зазимовали. У Трондура Рыжего в его чертоге Гёта, если тот жив еще.

– Жив Трондур, скорее всего. Да и не так еще стар, тебе, Былятко, в сыны годится, – сказала Звана.

– Ты, Былята свет Прилукович, зятя моего не знаешь, – впервые за долгое время вступил в разговор воевода с севера. – Он один раз потехи для с дружком своим Живорадом-разбивалой с корабля на камусных лыжах посреди зимы пошел на Лось-звезду снизу поглядеть, да проверить, правда ли, что прямо под ней из земного круга ось торчит, а подле нее два ушкуя спят.

– Так правда? – с заметным любопытством спросила Звана.

– Сорок рёст не дошли из-за торосов, к Груманту свернули. Я о том, что ему и зима в Завечернем море может забавой показаться.

– Верно ли говорят, что он за десять лет, как по северу ходит, ни одного ватажника не потерял? – продолжила расспрос вестница.

Лют только кивнул в ответ, трижды стукнув по столу костяшками пальцев. Его кулачищи были разве что самую малость поменьше Святогоровых.

– Хельги с Ушкуем повстречались, это вторая добрая весть, – заключил Святогор.

– Что-то я первой не слышала, – возмутилась Бушуиха. Перед ней на столе лежал сложенный втрое и запечатанный воском, смешанным со смолой и суриком, кусок веленя – весть от Хёрдакнута, переданная кузнецом.

– Первая – Ерманарек на юг пошел.

– Что ж в том хорошего? Внучек у меня там!

– Клятву держит внук, – с одобрением сказала вестница и обменялась взглядами с бабушкой Горма. – Ждану с Седьмушей из неволи вызволил, за Чарушей и Беляной пошел. Седьмуша сказывала, Беляна к тому же Ерманарекову лиходею на корабль попала, что Барсука-корчмаря убил. Так скажи, Гунберн кузнец, вправду ли Хёрдакнут с Ерманареком дружен?

– Так дружен, что родную дочь скорее пошлет в море сгинуть, чем ему отдаст. Я слышал, что он Хельги говорил, когда они на корабль садились: «Десять раз сдохни, сын мой, но Асу от него сбереги.» Такие дела.

– Верно наказал, – вестница Свентаны кивнула. – Темен Ерманарек, навьей тьмой темен, и других тьмой облаченных к себе приближает. Фьольнира дроттара с вороном и его присных, Барда порчельника, на руку нечистого…

Гуннбьорн снова принялся возить шапку по столу.

– Есть сказать что, говори, кузнец, – подбодрил его Святогор.

– Барда Кетильссона убил Эгиль Скальд.

– Что ж ты раньше молчал?

– А ну, расскажи!

– Когда?

– Выкладывай, да все по порядку, – кузнечный староста поднял руку, чтобы остальные замолкли и дали Гуннбьорну начать рассказ.

– По порядку, было так. Бард Кетильссон родился на острове Атли. Эгиля, его друга Альвира, и еще двенадцать гребцов на Альвировом снеккаре буря пригнала к этому острову. А Бард как раз был там, и ждал прибытия Йормунрекова флота из Ситуна. Я еще забыл рассказать про злодейство, что Йормунрек учинил в Ситуне.

Святогор помрачнел:

– Про это некоторые из нас уже слышали, потом расскажешь, что тебе было поведано. Сперва доскажи про Эгиля и Барда.

– Бард впустил Эгиля и Альвира отогреться[90], посадил их и гребцов в кухне, дал им хлеб с маслом, какую-то горячую еду попроще, простоквашу, и еще сказал: «Не могу вас угостить, как хотел бы, пиво да мед кончились.» Эгиль и его спутники устали, выгребая против бури, поели, согрелись, и все легли спать в ухоже у кухни, на соломе. Тем временем, к острову подошел Йормунрек по пути из Ситуна к Энгульсею. Йормунрек и Бард принесли на пристани жертвы Одину, как обычно, задушили каких-то горемык и покидали в море, потом вошли в Бардов чертог, а там был приготовлен обед…

– Кто из вас не знает, Бард знаменит умением готовить пищу, особенно в поход, чтоб долго не портилась, – добавила Звана. – Продолжай.

– Йормунрек конунг услышал, что в ухоже спят Альвир и Эгиль, и велел позвать их и гребцов к столу. Встретил обоих приветливо, посадил от себя недалеко, за соседний стол, а гребцов за дальние. Всех стали обносить пивом. Начали поминать умерших и погибших в походах, а когда пьешь в память погибшего, обычай сноргов пить из рога. Рог нельзя поставить на стол, значит, надо пить до дна. Скоро все крепко напились, а Альвирову ватагу с устатку так развезло, что кто там же, за дальним столом, заснул, кого рвать стало, одни смогли за двери выйти, а другие прямо в покое весь пол заблевали…

– Ты, Гунберн, рассказчик честный, если кого рвало, так и говоришь: «Их рвало.» А не, например: «Они срыгивали[91],» – с некоторым одобрением заметил Лют. – Мы поняли, гребцы ужрались в три дуги с колокольцами и обблевались в поросячий визг, дуй дальше про Барда.

– Бард все продолжал им наливать, как некоторые бы сказали, из издевательства. Гостеприимный хозяин перепившего гостя уложит спать, а не будет делать из него посмешища. Конунг, тот как раз смотрел и веселился. Эгиль заметил, что Альвир уже хорош, и следующий рог, поднесенный ему, выпил сам. Бард тут же ему подсунул еще один полный рог. Эгиль и его тут же опорожнил и сложил вису. Я ее не помню точно, но смысл был: «Как для обычных гостей, так у тебя ни баранины, ни пива нет, а как конунг за стол, так и пиво сыскалось, и пир горой?»

– Как же так, Эгиль вису сказал, чтоб с первого раза да не запомнилась? – опечалился Селимир. – Не иначе, нарезался в лоскуты, хоть и вида не казал.

– Бард сильно обиделся на правду и пошел к конунгу, – продолжил кузнец. – Он сказал, что Эгиль позорит его гостеприимство – сколько бы ни пил, все не напивается. Конунг ему ответил: «Те, кто позорит мою правую руку, навлекут гнев Одина.» Тем временем, Эгиль повел Альвира к выходу – тот был так пьян, что едва на ногах держался. За дверями, их встретил Бард, а пригожая дева поднесла Эгилю и Альвиру два рога – мол, от него на сон грядущий. Эгиль снова выпил Альвиров рог, а второй поднесенный понюхал и сказал:

«Руны на роге режу,

Кровь их моя окрасит.

Рунами каждое слово

Врезано будет крепко.

Брагу девы веселой

Выпью, коль захочу я,

Только на пользу ль будет

Брага, что Бард мне налил?[92]»

– Нет, лысого сын и в подпитии гранесловием горазд! – снова перебил Гуннбьорна Селимир, неожиданно оказавшийся любителем творчества скальда-забияки.

– Тут Эгиль и вправду вырезал руну на роге ножом, потом тем же ножом уколол себе палец, окрасил руну кровью, и только он это сделал, рог разлетелся на куски!

– Сильное волшебство, – с уважением сказал воевода.

– Эгиль, он и это может, – одобрительно добавил посадник.

Бушуиха сложила руку в кукиш, для отвадки сглазов, наговоров, и случайных отскоков всевозможного волхвования. Былята, Святогор, и Звана видимо не отозвались на упоминание о сверхъестественном и продолжали слушать.

– Едва рог разлетелся, Эгиль мигом выхватил свой меч и по самую рукоять вонзил Барду в грудь. Тут подоспели конунг и его челядь, и увидели, что покой рядом с пиршественным разгромлен, ублеван Альвировыми гребцами чуть не до потолка, Бард валяется у дверей мертвый в луже собственной крови, поодаль Альвир стоит на четвереньках и раскидывает дополнительные харчи, а Сына Лысого след простыл. Конунг велел искать его с факелами по всему острову и оцепить гавань. Искали до рассвета, не нашли, решили, что он или вплавь перебрался на соседний островок Саути – ночью, осенью, в бурю, с оружием, – или скорее утонул. Конунг на следующий день на Энгульсей ушел с флотом, но велел на всякий случай послать на тот остров девятерых на лодке. Девятерых с лодкой неделю не было, за ними еще лодку послали. К тому времени, от девятерых на лодке осталось шестеро на берегу. Троих скальд зарубил и уплыл на их лодке, такие дела.

– И он в лицо и при свидетелях назвал Барда Кетильссона отравителем и убил, – с удовлетворением заключила Звана.

– А с Альвиром что Ерманарек сделал? – спросил Былята.

– Ничего, дал ему и гребцам опохмелиться и отпустил.

– Знаете, как про него говорят: «Суров, но справедлив?» – с дрожью ненависти в голосе сказал Селимир. – Ты девять невинных сгуби, десятого прикончить позабудь ненароком, и про тебя так скажут. Что еще за гнусь он в Ситуне уделал?

– Ситунского цеха кузнецов больше нет, – буркнул Святогор. – И кожевенников.

– Зачем же он цеха-то разогнал? – посадник развел руками.

– Не разогнал, – цеховой староста повернулся к Гуннбьорну, скрипнув искусственной ногой. Костяшки на его огромных кулаках, покрытых шрамами и следами от ожогов, побелели. – Говори.

– Всех кузнецов и плотников в Ситуне Йормунрек подрядил работать – строить флот. Старались целую луну день и ночь, пока не падали. Потом плотницкая работа мало-помалу кончилась. Плотники ему построили самый большой корабль из всех, что ходили по Янтарному морю, с помостами под четыре камнемета и подводным тараном. Кузнецы остались работать, а за ними Йормунрек и всем кожевенникам дело нашел – да не с кожей, а дрянь какую-то вонючую собирать, мешать, и толочь. Так было, пока его флот не ушел к Энгульсею. Поутру в Ситуне жены ремесленные видят, корабли уходят, а мужья домой все не возвращаются. Пошли к верфям, оказалось, из кузнецов Йормунрек треть с собой свез, то же с пятой частью кожевенников, а остальных…

– Перевешал, – закончил за Гуннбьорна Святогор.

Глава 39

Жители длинных домов праздновали начало нового года посреди зимы, в первую луну после зимнего солнцестояния, которая называлась Хисату, луна коварной маленькой зимы. Празднование обычно продолжалось двадцать один день, начинаясь с медвежьей пляски. Ее исполнители подражали движениям и повадкам тотемного зверя. Потом по длинным домам проходили шаманы в личинах, бизоньих шкурах, и с пестами для перетирания кукурузных зерен, созывая всех на обряд мешания золы в очаге. После мешания золы, собственно обозначавшего обновление года, угли щедро посыпались смесью из нескольких сушеных трав. Большую часть священного дыма вдыхали духи, но и участникам обряда доставалось достаточно, чтобы ненадолго взглянуть в потусторонний мир – для большинства членов племени, такая возможность представлялась раз-два в год.

Два места у очага в новом длинном доме по левую и по правую руку от Бегущего Быстрее Оленя были не заняты. По обычаю, на месте справа полагалось сидеть жене или старшей сестре вождя. У вождя был только младший брат. Место слева предназначалось для матери, но та гостила у родни своей матери в длинных домах клана черепахи у большой реки. Все остальные участники перемешивания золы уже были на своих местах, но в полутьме длинного дома, вождь заметил приближение еще нескольких незнакомых теней – четырех со стороны восточной, мужской, двери, и двух из западной, женской. Он догадался, что шаманы, по обыкновению никому ничего заранее не рассказав, пригласили примкнуть к обрядам гостей, привезших на Остров Многих Утесов из-за большой воды священное животное «корова,» ревущее громче ста бизонов.

– Можно, я здесь сяду? – указывая на место справа, сказала непонятные слова одна из теней голосом, похожим на звон серебряного колокольчика.

В неверном свете углей, вождь скорее угадал, чем увидел, отблеск драгоценностей, лицо со странными точеными чертами, длинные темные волосы, и стройный стан с гордой осанкой. За большой водой, незнакомка должна была по крайней мере сидеть в племенном совете, выбиравшемся из наиболее уважаемых женщин каждого клана и каждого племени и занимавшимся распределением земельных наделов, устройством хозяйства, и время от времени – назначением вождей. Место одной уважаемой женщины может быть занято другой уважаемой женщиной, особенно гостьей. Бегущий Быстрее Оленя кивнул, дева изящно опустилась на свернутую медвежью шкуру рядом с ним. Первоначально вождь переоценил возраст незнакомки из-за непринужденного величия, с которым она держалась – насколько он мог разглядеть вблизи, пришелице из-за большой воды никак не могло быть больше двадцати пяти лет.

Идущий в Собственной Тени, Тадодахо, и Оквахо в личинах, вырезанных из вяза, с прорезями для глаз и преувеличенно большими носами, встали у очага. Старший шаман сказал:

– Деревья растут из земли. В очаге, они превращаются в уголь, потом в золу. Смешивая эту золу с землей, мы возвращаем ей плодородие и замыкаем круг. Пусть и новый год обновит нас, как мы обновляем землю.

С этими словами, он принялся перемешивать золу в очаге пестом. К нему примкнули два шамана младших кланов. Идущий в Собственной Тени передал пест Бегущему Быстрее Оленя. Шаманы кланов волка и черепахи поступили так же, каждый со своим клановым вождем. Младшие вожди тоже помешали золу, и каждый вручил пест уважаемой женщине клана, после того, как те завершили обряд, должен был прийти черед дорогих гостей, за ними – кузнеца, охотников, сеятельниц кукурузы, и всех членов племени. Бегущий Быстрее Оленя остановился с пестом в легком замешательстве – старшая женщина его клана была в деревне у большой реки.

– Передавай пест гостье, – шепнул шаман клана медведя.

Это имело смысл – раз твой клан почитает гостей, почет будет оказан и гостям из твоего клана. Вождь почему-то смутился и выронил священный предмет. Упади он на пол, это не только продолжило бы полосу его неудач, но и было бы крайне неблагоприятным знаком для трех кланов племени холмов на весь начинающийся год. На счастье, дева из-за большой воды проявила ловкость и сообразительность одновременно, поймав пест и помешав им золу. Другой гость, согласно предсказанию Идущего в Собственной Тени действительно сам пришедший с севера, уже был готов продолжить обряд. Спустя непродолжительное время, все мужчины и женщины племени холмов, а также их посетители с севера и востока, внесли свой вклад в круг обновления.

Шаман каждого клана бросил в угли, продолжавшие тлеть в середине очага, по пригоршне заветных трав. Волшебный дым устремился к вытяжке и наполнил помещение. Вождь втянул носом терпко-сладковатый запах. Света не прибавилось, но очертания всех предметов стали отчетливее, а живые существа словно стали светиться изнутри. Узоры на лицах зажглись разными цветами, украшения на рукавах и подолах задвигались и побежали. За Идущим в Собственной Тени появилась полупрозрачная медвежья голова, с любопытством заглядывавшая ему через плечо. Змея в волосах Тадодахо расправила маленькие перепончатые крылышки и принялась летать вокруг его головы. На плече высокого вождя или шамана с востока, длиннохвостая птица с тяжелым клювом пророкотала таинственное, но неожиданно оказавшееся на грани понимания:

– Я пр-р-рар-родитель тар-ракана,

Мой потр-рох – кр-расный мухомор-р.

Пр-риди, пр-риди, вор-рона драна,

Задер-ржим др-ружно волн напор-р.

Соседка Бегущего Быстрее Оленя с явным любопытством наблюдала за происходящим. У нее на коленях уютно устроилось большеглазое полупрозрачное существо, одновременно похожее на маленького медвежонка и на детеныша морского змея, облизывая свое пушистое рыльце светящимся раздвоенным язычком. К этому существе тянулся, но не осмеливался его погладить, призрак без лица и без другой руки, в одежде из полуистлевшей ткани. Его тянул назад за пустой рукав еще один призрачный звереныш с преувеличенно большими клыками и со звездочками, зажигавшимися и гасшими в шерсти. У ног старого шамана с востока в длинной одежде, державшего в руках нечто мохнатое, возились странные небольшие существа, покрытые иглами, как дикобразы. Они свивались в клубки, разворачивались, втягивали подвижными заостренными носами струйки дыма, и вновь выпускали их колечками в направлении старика.

– Теперь время для пляски женщин, – объявил Идущий в Собственной Тени. Призрачный медведь за ним кивнул. – Мать земля родит и питает все живое, и матери нашего племени будут плясать в ее честь. С нами будут играть великий шаман племени друзей косаток, Защитник Выдр, с учеником, и шаман с востока из-за большой воды.

Снимая со стены бубен и колотушку, главный шаман сказал Защитнику Выдр:

– Надо будет послать быструю собачью упряжку в деревню у залива за Рыбьим Глазом. Во-первых, я думаю, он будет рад встретить соплеменников, во-вторых, мне открылось, что это часть того же замысла Великого Духа, что привела тебя и путешественников с востока в нашу деревню, в-третьих, нам очень пригодится переводчик. Я не только не знаю, действительно ли шаман с нами будет играть, я даже не знаю, как его зовут – одни говорят, «Отче,» другие – «Знахарь,» третьи – «Вырей,» четвертые – «Дурилкатолсинна…»

Защитник Выдр взял свой бубен, Объелся Кеты – моржовую дудку. Оквахо знаками пытался объяснить Дурилке, что от него требуется. Наконец, увидев бубны и дудку, заморский шаман закивал, развернул белую шкуру неизвестного животного, и извлек устройство, видом ни на что не похожее, с дыркой в толстой части, поперек которой были натянуты то ли жилы, то ли нити, продолжавшиеся и над тонкой частью, заканчивавшейся резной лошадиной головой.

Четверо или пятеро уважаемых женщин в длинных платьях из тонкой оленьей замши, расшитых бисером и украшенных раковинами и дикобразьими иглами, встали в круг, готовясь к пляске. Старший шаман ударил в бубен, колотушкой извлекая высокие и отрывистые звуки. Ему стали подыгрывать Оквахо с погремушкой из черепахового панциря, частично наполненного кукурузными зернами, Тадодахо с варганом, и Защитник Выдр. Звук бубна шамана с севера был ниже и мягче. Женщины постарше двинулись по кругу, поочередно ударяя подошвами мокасинов в пол и шаркая. Объелся Кеты заиграл на костяной дудке. Круг расширился, молодые женщины тоже стали повторять движения пляски. Дурилка поставил устройство с лошадиной головой себе на левое колено, левой же рукой взялся за лошадиную шею, а в правой занес над нитями подобие маленького лука. Его свободное колено запрыгало вверх-вниз, вторя ускорявшимся ударам бубнов и становившимся раскованнее и быстрее движениям пляски женщин, шаман двинул тетиву вдоль нитей, и словно нежное ржание жеребенка раздалось под сводами длинного дома.

Двигаясь плавно и величественно, незнакомка поднялась со своего места и шагнула в плясовой круг, что-то сказав второй гостье с востока. Та последовала ее примеру. Теперь все женщины в кругу шаркали, притоптывали, делали широкие движения руками, подобно птицам, машущим крыльями, и двигались в кругу с запада на север, с севера на восток, и с востока на юг. Движения пришелицы издалека подчеркивали стройность ее стана, гордость разворота плеч, и совершенство округлостей персей и ягодиц.

Бегущий Быстрее Оленя поймал себя на довольно странной мысли: «Мы съели не те грибы, и Тадодахо ошибся в предсказании. Не моя судьба искать неведомую деву с глазами цвета лесных фиалок. Такой, по всей видимости, и нет.» Как и все остальные мужчины в длинном доме, кроме шаманов, поглощенных игрой, вождь зачарованно следил за пляской, но он едва замечал других ее участниц, полностью сосредоточив внимание на деве с востока, ловко поймавшей пест. Удары в бубны стали замедляться, ржание невидимого жеребенка замолкло, варган и погремушка затихли. Идущий в Собственной Тени глухо, не колотушкой, а раскрытой ладонью, стукнул в бубен в последний раз. Прощальные струйки волшебного дыма вылетели в дымоход. Духи скрылись.

– Теперь пришло время для пира, – провозгласил старший шаман, на ощупь справившись с узором бисерин на длинном расшитом поясе, хранившем последовательность новогодних обрядов. – Что приготовили женщины?

– Мы приготовили похлебку из овощей и кукурузы, выжали сок из ягод, и испекли хлеб, – сказала Видная Птица, уважаемая женщина клана черепахи. – Что добыли мужчины?

– Мы добыли бизона и исполинского ленивца, – сказал Серый Филин, охотник клана волка.

– Пусть начнется пир, – продолжил Идущий в Собственной Тени, и движением руки указал гостьям из-за большой воды на западную дверь, над притолокой которой был вырезан знак луны, через которую выходили из длинного дома женщины. Большинство мужчин, влекомых запахами пищи, уже столпилось у восточного выхода со знаком солнца. Вождь и старший шаман, согласно обычаю, покидали длинный дом последними.

– Кто дева, что села рядом со мной? – спросил Бегущий Быстрее Оленя.

– То ли жена…

Сердце вождя словно на миг остановилось в его груди.

– То ли сестра темноволосого вождя востока, – закончил Идущий в Собственной Тени. – Она главная на лодке со змеиной резьбой. Со второй главной женщиной, чья коса цветом как пушистый хвост тайры[93], с лодки с тотемом ветров и со священной коровой, с ней понятнее – она жена беловолосого вождя с птицей, у них и дитя есть. Пошли к столу.

Пиршество происходило между старым и новым длинными домами. Столы из горбылей на козлах ломились от угощений в черной и красной глиняной посуде, украшенной узорами и личинами, в плетеных корзинах, и на деревянных и медных подносах. Прекрасная незнакомка с черными косами разговаривала с высоким молодым вождем с похожими прямыми темными волосами. Сквозь низкие облака вдруг проглянуло солнце – добрый знак в начале луны Хисату. Дева с востока что-то сказала своему собеседнику, указывая на Бегущего Быстрее Оленя, и обратила последующие слова, непонятные, но дивно благозвучные, к нему. Вождь клана медведя встретил взглядом ее взгляд и обмер.

Глава 40

На козлах перед Тирой лежал ручной огнемет, или хейросифон[94], одно из изобретений Осфо Мудрого, ее отца, которого она не знала. Тира внимательно слушала Фероико (не очень впечатляющее имя для учителя огнеметчиков, но понятно откуда взявшееся – зубы у него и точно были как у грызуна), продолжавшего рассказ о правилах пользования этим могучим оружием.

– В полноразмерном сифоне, давление создается в пропироне, – он указал на печь с бронзовым котлом наверху в келандионе, первом, построенном за последние тридцать лет, стоявшем с южной стороны причала. – и он же нагревает горючую смесь, так что она легче течет и дальше бьет. В ручном огнемете, нагревателя нет, поэтому давление нагнетается мехом прямо перед применением.

Учитель присоединил к бронзовому патрубку в задней части хейросифона небольшой мех.

– Перед тем, как накачивать воздух, проверь, вставлен ли предохранительный стержень – эпизугис, – Фероико вытащил и вставил обратно стальную полоску. – С эпизугисом на месте, качай мех, пока не раздастся щелчок диафрагмы. Если недокачать, оружие может загореться в руках. Если перекачать, может взорваться. Восьми уверенных движений мехами должно быть достаточно.

Огнеметчик принялся качать. На восьмом нажатии на мех, и впрямь раздался щелчок.

– Теперь оружие почти готово к бою. Остается вынуть мех… клапан должен сам закрыться… снять колпачок… проверить и зажечь фитиль, – Фероико провел концом огнемета над свечой, перед сужавшейся к концу бронзовой трубкой затеплился огонек. – Теперь можно вытащить эпизугис и стрелять. Запаса топлива достаточно для трех-четырех коротких выстрелов или одного длинного.

Держа оружие обеими руками, правой за бронзовое кольцо за патрубком с клапаном для меха, левой за трубку, шедшую вниз, изгибавшуюся под прямым углом, и плавно поворачивавшую, чтобы снова соединиться с основной трубой хейросифона, учитель подошел к северному краю пристани. На воде качалось несколько лодок с соломенными чучелами в них. Фероико приподнял трубку и повернул бронзовое кольцо вбок. Струя горящей жидкости описала огненную дугу и плеснула в ближнюю лодку, находившуюся меньше чем десяти саженях. Пламя почти мгновенно охватило чучело на передней скамье. Следующий выстрел зажег пару чучел посередине. Последней струей огня, учитель мазнул по корме лодки и по воде.

– Как видишь, мегалея, вода не тушит пламя, оно продолжает гореть и на поверхности моря. Наибольшая дальность ручного огнемета – примерно семь саженей. Скажи мне, под каким углом нужно стрелять, чтобы стрела или другой снаряд пролетел как можно дальше?

– Половина прямого?

– Правильно. Теперь твоя очередь зарядить хейросифон. Вот незадача…

Последнее относилось к приближению к пристани трех всадников в форме дворцовой стражи. Последний вел в поводу коня под красной попоной.

– Мегалея, – Аркилло, предводитель стражи, называвшийся также астианаксом, спешился и опустился на одно колено. – Наместник ждет тебя во дворце, срочно.

Второй воин уже подводил Тире коня. Третий тоже спешился, сделав из рук ступенечку перед стременем. Старательно делая вид, что ее не замечает, дева взмыла в седло, расправила складки скарамангиона[95], приняла поводья у второго воина и ударила пятками в бока коня, оставив астианакса и присных догонять ее. Копыта сперва простучали по брусьям пристани, потом прозвенели по камням мостовой и по мраморным плитам перед дворцом. Спрыгнув с коня во внутреннем дворе, наследница багряной гегемонии снова расправила складки – скарамангион, хоть и был намного удобнее платья для верховой езды, мялся отчаянно – посмотрела по сторонам, взбежала по лестнице в направлении скопления красных плащей, отстранила стражей, и вступила в палату, смежную с порфировым чертогом, где наместник и его сановники принимали наиболее знатных посетителей – использовать собственно порфировый чертог было нельзя, за отсутствием гегемона.

Вместе с диэксагогом, у стола, сделанного из драгоценных пород дерева, вывезенных из дебрей материка Нотэпейро, стояли картопатриос, пожилой вельможа по имени Алекторидео, и незнакомец, не выглядевший особенно сановито – соломенноволосый, с изможденным и обожженным солнцем лицом, пыльный, грязный, в кольчуге поверх хитона поверх штанов, заправленных в сапоги. Перед ними была расстелена карта Пурпурного моря и лежал свиток, запечатанный воском.

– Мегалея, пред входом в порфировый чертог стоит Рандвер сын Радбара, припадающий к стопам престола гегемонии как смиренный проситель, – произнес Алекторидео, как было предписано обрядом, пережившим Кеймаэон. – Он несет письмо от Бениро, тирана Килии, владыки архипелага Салино, островов Эрекайо и Огигио, радетеля карликового слона, вздымающего темно-красное знамя с бедопоносным тигром, терзающим кросушенного верблюда.

С концом немного не заладилось, но порядок был соблюден. Свойство, которым багряная гегемония искони отличалась от варварских тираний, возникавших и исчезавших на ее периферии, был как раз порядок, или таксис. Варвары по определению находились в состоянии или беспорядка, то есть атаксии, или полного хаоса. Перед временами холода и смуты, в эпоху древнего величия дома Алазона, наиболее могущественного из властителей дикарей, удостоенного редкой чести быть принятым в порфировом чертоге, назвали бы «внуком гегемона по духу перед Четырнадцатью.» В редком случае особенного благоволения, «внук по духу» мог быть заменен на «возлюбленного младшего брата по разуму.» Переговоры «младшего брата» или его посла с гегемоном никогда не велись напрямую – дикарь должен был обращаться к вельможе, именуемому обманчивым именем брахилогос – «тот, чьи слова кратки,» – а уж тот, в свою очередь, смягчал грубые речи варвара и передавал их властелину на порфировом престоле. Алекторидео как раз и был брахилогосом Осфо Мудрого, правда, в последнее десятилетие он больше занимался счетоводством для наместника, чем ведением переговоров, из экономии и за редкостью последних. Вельможе пришлось, по всей видимости, проявить некоторую изобретательность, чтобы и сохранить обряд с наименьшими изменениями, и должным образом отразить пустоту трона в порфировом чертоге, и быстро натаскать варвара, чтобы приуменьшить его полную неотесанность, беспорядочность, и незнание обычаев – одним словом, атаксию. С последним он в основном преуспел. Варвар сперва не удержался от того, чтобы бросить на Тиру крайне неподобающе оценивающий, а затем еще менее прилично одобрительный взгляд, но затем все-таки грохнулся на одно колено и выдал:

– Мир, милосердие, счастье и слава волею богов да пребудет с вами, высокие и могучие наследница и служители дома Алазона. Богатства, здоровья, и долголетия волею богов, миролюбивые и благосклонные властители. Да будет ваше владычествование озарено справедливостью и великим миром.[96]

– Как здоровье великолепного и благородного тирана Килии? – следуя обряду, ответил Алекторидео. – Как здоровье его посла? Был ли посол достойно принят сановниками и предводителем войска? По нраву ли послу приставленная к его особе челядь? Не случилось ли чего из ряда вон выходящего или печалящего на пути к ступеням порфирового чертога? Наша надежда, что вы покинете его преддверие в веселии…

Обмен приветствиями и пожеланиями взаимного благополучия должен был продолжаться еще с полчаса, но хаотическая сущность варвара не могла быть долее сдержана. Он поднялся с колена и перебил брахилогоса, с варварским выговором и поистине эпической грубостью:

– Сделал дело, и уходи, писарь – время не терпит, и Норны не ждут. Письмо Бейнира, которое я привез, только для ушей наследницы, наместника, и предводителя войска.

Алекторидео открыл рот, закрыл, покраснел, побледнел… Диэксагог скрестил пальцы рук на брюшке и произнес:

– Из уважения к почтительной просьбе Бениро, тирана Килии, и в знак благодарности за труды, тебя утомившие, Алекторидео, оставь этот покой на полчаса, и составь указ, награждающий тебя, – наместник на миг задумался. – пятью зеугариями[97] земли с лучшими оливковыми деревьями.

Исходя из его вида, «писарь» предпочел бы подачку в пару раз побольше, но тем не менее, он низко поклонился перед наместником, Тирой, и военачальником, очень приблизительно воспроизвел поклон в направлении варвара, и покинул палату. Рандвер протянул Тире свиток, чтобы та могла удостовериться в целости печати. Письмо было запечатано не просто воском, а смесью воска, смолы, охры, и золотых чешуек, в которой был оттиснут тигр, под финиковой пальмой терзающий поверженного двугорбого верблюда. Тира где-то читала, что тигры водятся далеко на восток от Лимен Мойридио, а верблюды – в северо-восточной части Нотэпейро, так что встреча двух зверей и вправду должна была быть достаточно редким событием, что, видимо, и объясняло, как она оказалась на печати прадеда Бениро. Сломав печать, наследница передала свиток обратно послу. Тот развернул его, потер нос, повернулся спиной к оконному проему и начал читать:

– «Наследнице багряного престола Тире дочери Осфо, диэксагогу Дамонико Телестико, и картопатриосу Леонтоде, приветствия от Бениро сына Дрого, также прозванного «Слюнявый,» повелителя Килии.»

– Форме не следует. В начале письма, обращенного к хранителям входа в порфировый чертог, должны быть приветствия, пожелания процветания, и так далее. Писарь бы опечалился, – не без злорадства шепнул Тире картопатриос. – И себя не щадит. Бениро должен ненавидеть прозвище «Слюнявый.»

Во взгляде Леонтоде присутствовала какая-то странность. Украдкой присмотревшись, наследница багряного престола нашла ее причину – зрачки военачальника были каждый с маковое зернышко. «Попрошу Горо с ним поговорить, а то как бы картопатриос не отправился в мистическое путешествие на запад,» – решила Тира. Рандвер читал дальше:

– «В третью неделю месяца Мерсугур, флот Эрманореко сына Хаконо, братоубийцы и вешателя, тирана Кронии, пришел к берегу Килии и вступил в битву с моим флотом у входа в гавань Кефалодион. Через два дня, мой флот был уничтожен. Эрманореко предал Кефалодион и его жителей, не успевших бежать, огню. Тиран использует новое оружие – оксибелы[98], мечущие железные бочки, разрывающиеся на части. Моя дружина отступило в Скиллитион и держит там оборону против нападения с моря и с суши.»

– И мы про это узнаём через две недели с лишним? – пробурчал наместник. – Позор…

«Отозвать посла из Кефалодиона в знак возмущения было далеко не лучшей идеей,» – про себя уязвилась Тира. – «Останься там Корако, на неделю раньше точно бы услышали.»

Посол продолжал, неумолимо, как осенняя буря:

– «Без помощи Лимен Мойридио, Кефалодион падет через три недели. Тира дочь Осфо Мудрого, я прошу тебя не ради меня, а ради моего нерожденного наследника и ради других детей Килии, многие из которых уже остались сиротами. Суди меня сурово за то, что я последовал зову любви, а не требованию долга. Суди, но подумай, что станет с Лимен Мойридио после того, как Эрманореко захватит Килию, и знай, что Эрманореко и его жрецы мрака не щадят никого. Последняя надежда Скиллитиона – огненосный флот багряных гегемонов, гордость и ужас Пурпурного моря. Только огонь сифонофоров может развеять тьму, что сгустилась над Килией. Тира дочь Осфо, Дамонико Телестико, и Леонтоде, я прошу о вашей помощи и защите, на любых условиях.»

Закончив чтение, Рандвер положил свиток на стол, опустил голову, и замер в неподвижности.

После долгого и неприятного молчания, Леонтоде спросил:

– Сколько кораблей привел Эрманореко?

– Восемьдесят. Шестьдесят из Кронии, остальные примкнули по пути. Наши дромоны и драккары потопили дюжину, Корумо и его дружина – восемь. Его кормчий, смертельно раненный, велел привязать себя к рулевому веслу, таранил корабль Эрманореко и Тороливо Мудрого, и сильно его повредил. Сам Корумо несколько часов сражался с топором в спине, а когда знахарь предложил ему помощь, велел сначала обработать раны собаке. Бейнир властитель провел сутки, не вылезая из седла, созывая ополчение и пристраивая беженцев. Он приказал скинуть с возов драгоценные ткани и дворцовое убранство и посадить на них детей, оставшихся сиротами, – в голосе Рандвера смешались гордость и горечь.

– Ты сам видел новое оружие из Кронии? – полюбопытствовала Тира.

– Да, мегалея. Камнемет кидает рогатый бочонок из железа, тот падает на настил корабля и разрывается в огне и грохоте на сотни кусков, – Рандвер поднял рукав на левой руке, показывая уже начавшую заживать длинную рану, крест-накрест зашитую серебряной нитью. – С моего драккара из тридцати семи осталось в живых четверо, один из них ослеп.

– А что слышно о новой вере, что несут жрецы в черном? – вступил диэксагог.

– Разведчики рассказали, что после взятия Кефалодиона на пальмах вокруг дворца дроттары повесили без разбора воинов, женщин, детей, собак, и ослов, в количестве нескольких десятков, и оставили трупы висеть на прокорм воронам.

– Как хорошо защищен Скиллитион, и какие еще крепости в ваших руках? – продолжил расспрос наместник.

– Скиллитион стоит на утесе, и подступ к его стенам хорошо простреливается. Эрманореко несколько раз пытался взорвать стены, все неудачно. Наши метательные машины имеют перевес в дальности. Второй город, что пока стоит, это… – посол замер в замешательстве.

– Ну? – подбодрил его наместник.

– Я не знаю, как по-вашему он называется. Гадранбир, торговая гавань.

– Адранон, – диэксагог кивнул. – Сколько вы продержитесь? Почему Бениро писал о трех неделях?

– Обе крепости переполнены беженцами. Если снять осаду с моря, чтобы рыбацкие лодки вышли на лов, и корабли с зерном могли причалить, мы бы запросто простояли, пока последний воин и последний дроттар Эрманореко не сдохнут от старости. Но сейчас в Скиллитионе все, кроме воинов на стенах, уже живут на половинном пайке – горсточка фиников и две лепешки в день. Последняя еда кончится дней через двенадцать, огня для готовки и согрева не будет еще раньше. Шесть дней ушло у нас, чтобы дойти до Лимен Мойридио – ветры не благоприятствовали, и дрова кончились.

– Сам-то ты когда последний раз ел? – Тира обратила внимание, что кольчуга и хитон висели на после, как на пугале.

– Не волнуйся за меня, мегалея, – Рандвер низко поклонился. – Нас накормили свежей рыбой и хлебом прямо по пути из гавани во дворец. Но вот беспризорные малютки Скиллитиона – те ночью просыпаются и плачут от голода.

– Хранители входа в порфировый чертог благодарят тебя, Рандвер сын Радбара, да пребудет с тобой и с твоим великолепным и благородным властелином благоволение Четырнадцати Сил, – без брахилогоса, наместнику пришлось сказать слова, завершающие прием посла, самому, взглядом указывая варвару на выход, чтоб тот чего не перепутал. – Покинь нас в умиротворении, и наслаждайся полной мерой нашего гостеприимства, пока не будешь вновь призван к порогу чертога гегемона, чья поступь сотрясает твердь.

Посол Бениро снова грохнулся на одно колено, склонив голову и прижав сжатую в кулак правую руку к груди, потом поднялся – его слегка повело из стороны в сторону – и направился к проему, ведшему на лестницу. Стражи в красных плащах раздвинули скрещенные менаулоны[99], давая ему пройти.

Диэксагог схватился за ворот хитона и примерно в четверть полной громкости, чтоб зря не пугать копейщиков, возопил:

– Позор и горе нам, обреченным сгинуть в распрях варваров!

В неизбежном потайном ходе в южной стене палаты, к удивлению Йеро, старательно записывавшего исторический разговор, начало происходить нечто странное. Кирко, зачем-то следивший за песочными часами, кивнул. Плагго развел руками, развязал кошель, и передал схоласту золотой тетартерон. Кирко протянул было руку, но остановился и возмущенно прошептал:

– Учитель, мы же спорили на номисму![100]

– Бери, что дают! – тихо-тихо ответствовал мистагог.

– Что это вы? – так же тихо спросил Йеро.

– Я поспорил с учителем, что первое «позор и горе» мы услышим до двух пополудни. Вот, выиграл…

– Варвары наступают, тирании рушатся, а вы об заклад бьетесь?

– Блажен, кто встретит смерть смеясь, – Плагго повесил кошель обратно на пояс. – Не отвлекайся, пиши. Или, может, Кирко тебя сменит, если устал?

Йеро снова заскрипел стилосом, записывая наместника, говорившего:

– У нас есть две возможности. За день или два собрать помощь и отправить ее к Скиллитиону, или отказать Бениро и готовиться к обороне Лимен Мойридио. И та, и другая чреваты гибелью. Если наш флот будет разбит у Килии, Лимен Мойридио останется без защиты. Если мы не пошлем помощи, мы лишимся последнего союзника и будем отрезаны от западной части моря.

– Есть третья возможность, – предположил картопатриос. – Послать флот, но на помощь тирану Кронии. Если уж поддерживать одного из варваров в этой распре, почему не того, кто вернее возьмет верх? К тому же, он как раз ищет невесту… Мегалея, а что ты скажешь?

Тире очень хотелось бы холодно и безжалостно наказать Бениро за пренебрежение и собственным долгом тирана, и ее выстраданной покорностью участи властителей, чтоб память осталась на века. Она была на грани того, чтобы выпалить: «Блестящая стратегия, и воистину хитрая политика, Леонтоде!» Наследнице помешала только как назло засевшая в голове и там время от времени уныло попискивавшая фраза Рандвера про беспризорных малюток в Скиллитионе, плачущих от голода.

– Теологически, кого нам нужно поддержать? – спросила Тира у наместника, заранее догадываясь об ответе.

– Про взгляды Бениро на сверхъестественное ничего особенного не слышно, – диэксагог несколько успокоился, получив возможность говорить о предмете, милом его сердцу. – Из этого следует, что он верен обычаю отцов и поминает Крома, Магни, Собаку, и прочих варварских богов, не оказывая им особых почестей. Все эти боги, конечно, давно распознаны мистиками как схематическое представление тех или иных Сил из Четырнадцати. Кром – это Атремо, представление стойкости, его цвет стальной, Эгир – это Калидофоро, представление текучести, его цвет бирюзовый, и так далее. С другой стороны, Один, которому поклоняется Эрманореко, был повержен в конце предшествовавшего эона, восстал во гневе, окружен тьмой, и требует жертв.

– Малеро! – с неподдельным страхом возгласил картопатриос.

Загадочным образом, проклятое имя, словно из толщи камня, было повторено невесть откуда взявшимся эхом. В палате потемнело.

– Боги, которые заслуживают жертв, в них не нуждаются. Боги, которые требуют жертв, их не заслуживают, – промолвила Тира. – Мы пошлем все сифонофоры на помощь Бениро.

– Сразу оба? – усомнился картопатриос. – Надо тогда Астрабо поставить во главе флота. Он из Нотэпейро, моря знает.

В потайном ходу, Плагго и Кирко укоризненно смотрели на Йеро, непроизвольно воскликнувшего «Малеро!» почти одновременно с военачальником.

– Истинно так и вершится история. Даже досадно, что женщина не может быть гегемоном, – прошептал Плагго.

В преддверии порфирового чертога продолжало темнеть. Прогремел отдаленный раскат грома. Затасканной метафорой, на Лимен Мойридио надвигалась зимняя гроза.

Глава 41

– Что еще горит? – Каппи потянул носом.

– Роща портокали, – уверенно сказал Гаук. – Я по запаху полностью насобачился определять, что они жгут – финики, оливки, портокали, зернохранилище, дом какого-нибудь карла-горемыки, или тот же дом, но вместе с карлом и его семьей. Если не знать, что горит, довольно вкусно пахнет, между прочим.

Со стен Скиллеборга было видно с полдюжины поднимавшихся к зимнему килейскому небу дымных столбов.

– Как они ухитряются учинить такое разорение? Сколько ж народу он с собой привез? – сапожник провел рукой по камню и поднес пальцы к лицу, безотрадно разглядывая вездесущую копоть.

– В среднем считай по три дюжины на корабль, восемьдесят кораблей, двадцать потоплено, шестьдесят осталось, без малого две тысячи двести, – ответил за Гаука Горм, только что поднявшийся на стену со зрительной трубой. – Только похоже, к нему еще с тысячи полторы уже здесь прибилось, если не больше.

– Нитинги, – Торфи из Гадранбира, сопровождавший йеллингского ярла, плюнул из бойницы в южном направлении. – Предатели.

– Куда тебе деваться, если перед тобой во дворе твоего же хутора всю твою семью выстраивают с петлями на шеях и спрашивают: «Решай – с нами идти или с ними висеть?» – сапожник развел руками.

Вместо ответа, Торфи снова плюнул.

– Я еще хуже слышал, – добавил Гаук. – Все, кого дроттары обращают в новую веру, должны пройти испытание на выбор. Или ты без масла становишься кобылой верховного дроттара, или тебе ржавыми щипцами вырывают глаз.

– Да быть того не может, иначе выходит, всех свежеотмороженных, кто с нами у Гафлудиборга бился, вороний дроттар отпендюрил? – Каппи обратился к Горму, видимо, за опровержением. – Я из них что-то ни одного одноглазого не припомню…

Ярл невесело рассмеялся, примащивая зрительную трубу к зубцу стены, чтобы вид меньше трясся. Пользование прибором требовало определенной привычки. Горм приблизил лицо к оправленному в бронзу хрусталю и медленно повернул правую руку, придавая четкость изображению. Сады на расстояние примерно рёсты от подножия утеса были вырублены. Слегка затемненные, размытые по краям, и почему-то перевернутые вверх ногами воины Йормунрека толкали вперед по дороге между так же перевернутых пней камнемет-пращу, с длинным рычагом на треугольной раме, поставленной на саженные колеса. Толкавшие были прикрыты большими прямоугольными щитами, которые несли их товарищи, шедшие по бокам. Собирайся вся орава швыряться булыжниками, это было бы полбеды – но за отрядом с камнеметом следовал неминучий дроттар в черном, этот к тому же с вороном на плече, а за ним четверо с преувеличенной осторожностью несли носилки с чем-то завернутым в овчины.

– Торфи, на южную башню, предупреди наших камнеметчиков, – ярл бережно сложил зрительную трубу. – Те и сами вряд ли клювами щелкают, но тут лучше переследить – еще немного, и они эту йотунову телегу докатят до пристрелянного куска дороги.

Снизу и сзади раздался резкий хлопок, за которым последовали грохот падения чего-то тяжелого, лай Хана, и крик:

– Го-о-орм!

Голос доносился со стороны нижней кузницы. Звавший ярла был черен лицом, всклокочен и подпален волосами и одеянием, хотя его голос был довольно похож на Кнуров. На некотором расстоянии от него стоял Хан, судя по всему, тоже не полностью уверенный в личности чумазого чучела.

– Есть новости? – с надеждой крикнул в ответ Горм.

– Есть! Спускайся!

Ясное дело, какому ж ярлу не хотелось бы посмотреть, как кусок камня размером с пол-телеги летит триста саженей по воздуху и разносит в щепки вражеский камнемет… но Кнурово дело могло оказаться еще важнее. Горм спустился по наклонному ходу в толще стены, под конец прыгая через четыре ступеньки, пока никто не мог его видеть. Выйдя на солнце, он перешел на подобающе степенный шаг и, сдерживая нетерпение, подошел к строению. Опаленное, закопченное, и всклокоченное (насколько можно быть всклокоченным, если у тебя волосы всего-то на вершок от черепа) чучело и точно оказалось Кнуром, державшим в руках кусочек серебристого металла.

– Ну?

– Всё! – Кнур кинул кусочек Горму.

Ярл удивился легкости пойманного.

– Что это? – спросил он у кузнеца.

– Сам скажи!

– Олово альвов?

– Точно!

– Но при чем оно здесь?

– Это я сплавил из порошка, что остался после того, как я попробовал растворить часть смеси, что была в йотунском бочонке, водой. А растворявшаяся в воде часть – просто селитра! И всё!

– Та же, что Виги в дымовые горшки клал? Ты уверен?

– Стопудово уверен, чтоб меня прихлопнуло, где стою! Взрыв слышал?

– Ну, взрыв не взрыв, а что-то долбануло…

– Это я смешал нашу селитру из-под мусорной кучи за конюшней с частью перемолотого альвского перстня из моей доли сокровища.

– А как ты его грохнул?

– Отлил полый шарик из бронзы, – Кнур показал размер шарика, сведя большой и указательный пальцы правой руки, – Засыпал смесь туда, закрыл бронзовой же пробкой, и хлоп об пол!

В земляном полу мастерской, за дверью, криво висевшей на одной верхней петле, и точно была дыра с кулак. С южной башни раздался резкий звук, словно пастух двухсаженного роста щелкнул пятисаженным кнутом. После мучительно долгого промежутка, на башне и на стене заорали: «Кром! Есть! Так вас! Удцов расчекрыженных сосните, гробаки! Бабушек-похабушек ваших псиным удом еть на слоновом навозе с лихим присвистом!» Последний молодецкий клич наводил на мысль, что Родульф более или менее оправился от ран и уныния, овладевшего им после поражения на входе в гафлудиборгскую гавань. Горм снова посмотрел на дырку в полу и спросил:

– А как они делали, что часть бочонков разрывалась в воздухе?

– Вот это я еще не сообразил. Может, смесь грохает, если ее поджечь… Надо будет попробовать.

– Кнур, прежде то, что ты уже нашел, нужно срочно записать, и в нескольких местах, пока ты себя не угробил, – сказал Горм. – Это очень важно. И еще вот что. Один не работай. Возьми нескольких местных кузнецов посмышленнее в помощь, чтоб было кому тебя подстраховать.

– Теперь мы можем их бить их же оружием! – каким-то образом, лицо Кнура положительно сияло, несмотря на общую закопченность и начавшую слегка проявляться недокормленность.

– И сколько у нас селитры наберется?

Кнур тут же опечалился:

– На пару таких бочонков, может быть… Эх, нам бы сюда да слисторпские селитряницы! Три четверти сажени на сажень, и саженей пять в длину, навоз смешан с соломой и известью, – мечтательно сказал он. – Золой осаждали.

– А зачем Гнупе-то поносному селитра? – Горм настолько удивился, что был полностью сбит с мысли.

– Они ее добавлял рабам в еду, чтоб те были посмирнее, и чтоб у них уды не поднимались.

– И что, работает?

Кнур ухмыльнулся:

– Виги говорил, работает. Если больше ничем не кормить.

– Кстати, они-то знали, что за мясо им раз в неделю давали?

Услышав слово «мясо,» Хан вопросительно пискнул и, не дождавшись ответа, печально опустил нос. Кнур подумал и покачал головой, отчего из того безобразия, что осталось от его волос, выпало несколько кусочков то ли земли с пола, то ли бронзового шарика.

– Раз попробовал кудри отрастить, так на тебе. Знали? Вряд ли. Те, что с Домославом и Мстивоем ушли, так, поди, и не узнают. А вот кто остался…

– Поговаривают, что на здешнем рынке уже появилась того же посола свинина, – ярл поморщился. – Дальше будет хуже. Кстати, вот для чего твоя пара бочонков очень может пригодиться, так это ночью закинуть их на Йормунрековы драккары у входа в гавань – может, в суматохе рыбаки смогут мимо проскользнуть… Стой, о чем мы говорили, прежде чем ты о навозе с известью стал наяву грезить, как о прекрасной деве?

– Что надо записать, из чего смесь для рогатых бочек делается.

– Вот еще почему это важно. Все говорят, темное вежество, навий огонь, гнев Одина… А все вежество-то ведется из перемолотых старых кружек да из-под кучи тухлого дерьма!

Глава 42

– Скажи мне, Идущий в Собственной Тени, откуда здесь на берегу взялась такая куча навоза? – спросил Хельги.

Несмотря на уже достаточно долгое знакомство с шаманом, ярл Хейдабира даже не мог толком назвать нагого ведуна по имени на его собственном языке. Сложность заключалась в том, что все слова в этом местном наречии, включая имена, менялись в зависимости от отношения говорящего к предмету, и даже от возраста и пола говорящего. Шаман называл себя «Адавейю Аксуда,» но Хельги должен был звать его иначе, а Аса или, к примеру, Новожея – еще по-другому.

К счастью, Виктрид сын Осви, в прошлом корабельный знахарь Раудара, а ныне весьма почитаемый сумасшедший шаман из деревни на берегу залива за большой лодкой, отличался не только редкой живучестью, но и даром к языкам. Несмотря на странную повадку повторять чуть ли не каждую вещь, сказанную им по-тански, дважды, Виктрид насобачился довольно свободно говорить на долгозвучном северном наречии, в котором каждая мысль выражалась одним словом. Услышав вопрос Хельги, он сказал соответствовавшее слово (весьма длинное) устрашающе разукрашенному разноцветными полосами под кожей и буграми на ее поверхности молодцу с выдрой, примерно одинаковому в высоту и в ширину. Того звали Саппивокпамиуктук, что значило «Он защищает морскую выдру.» По крайней мере, это имя не менялось, и упомянутая выдра большую часть времени тоже была в наличии, хотя в данный миг, она плавала где-то в широкой, медленно текущей реке, на берегу которой лежала чудовищная – двадцати мамонтам столько не навалить – полоса навоза, вокруг которой на сажень обтаял снег.

Саппивок… и так далее в свою очередь обратился к Идущему в Собственной Тени, говоря красивые и звучные слова, некоторые из которых даже казались наполовину понятными. Тот кивнул, на миг прикрыл глаза, и принялся на том же языке слегка нараспев рассказывать что-то шаману, защищавшему выдру. Северный ведун почтительно слушал, под конец кивнув и сказав что-то одобрительное. Из реки выбралась и заскользила по полоске прибрежного льда, таща рыбину размером почти с себя, выдра, на вид не особо нуждавшаяся в волшебной защите. Она положила бьющуюся рыбу на песок, препотешно отряхнулась, начиная движение с толстой умной морды с маленькими глазками и ушками и заканчивая потрясением длиннющего хвоста, снова схватила добычу, и неуклюже – мешали перепонки и огромные когти на лапах – побежала к хозяину, широко огибая былинную залежь испражнений неведомых травоядных (или травоядного?). Разместив здоровенного налима у ног владельца или покровителя, обутых в сапоги из нерпичьей шкуры мехом наружу, зверюха решила еще раз отряхнуться – к крайнему веселью Виктрида и Саппивока, почти всегдашней нарочитой безучастности Аксуды, и вящему неудовольствию Хельги.

Закончив слушать, Виктрид также выразил одобрение своим собратьям по ремеслу и, обратившись к Хельги, поведал:

– Идущий в Собственной Тени сказал так. В старые времена, когда на западном берегу этой реки еще жили кланы, ныне вымершие, угря и цапли, вдоль воды шел старый охотник Ха-Йа-Но, «След на Воде», а с ним – его внук, Дон-Йон-До, «Белоголовый Орел». Старый охотник рассказал молодому, что в каждом смертном живут духи двух волков. Один склочный, жадный, и завистливый, другой веселый, щедрый, и доброжелательный. Эти духи все время борются друг с другом. Молодой спросил его: «А какой волк побеждает?» Ха-Йа-Но ответил ему: «Побеждает тот волк, которого кормишь.» Мудрые слова, мудрые.

– А дерьмо-то здесь причем? – удивился Хельги.

С востока, к костру, в котором горели, кстати, лепешки того же вещества, только постарше и посуше, приближались всадники. Их пегие и длинногривые[101] лошадки не были бы одобрены Хёрдакнутом из-за малорослости и пучебрюхости. Местные ездили на них без подков, стремян, седла, и правильной упряжи, пользуясь только сыромятным недоуздком и одеялом, наброшенным поперек конского хребта. Впрочем, два ездока впереди как раз гордо восседали в наскоро сделанных седлах поверх одеял, вставив ноги в свежеотлитые бронзовые стремена. Через плечо передового всадника в медном шлеме был перекинут длинный лук из дерева, туго оплетенного звериными жилами. Его спутница тоже была вооружена луком, наборным с двойным изгибом. Ярл Ошнаге Менатеи, которого звали Ксамехеле Альви Хингвилипей, «он обгонит матерого оленя на бегу,» спешился первым, и довольно странно, на взгляд Хельги – сперва вынул ноги из стремян, потом соскользнул со спины своего конька через хвост. Аса просто спрыгнула из седла ему на руки. Ксамехеле поймал ее, как будто всю жизнь только и выхватывал их воздуха танских дев почти с него ростом. Оба засмеялись.

– Хе! Ку ломалси хемо хачь? – обратилась Аса к Аксуде и еще нескольким охотникам из клана медведя. Шаман ответил за всех:

– Ну ломалси хена!

– Кто ломалси? – с полным недоумением спросил Хельги, вызвав своим возгласом такое же недоумение у охотников. Шаман был, как обычно, невозмутим.

– Я спросила, как у них дела, а шаман ответил, что все путем, – пояснила Аса, которую наконец поставил на землю Ксамехеле.

– Все путем, да, – согласился вождь.

– Стой, я думал, «Шеколиаквеку» – это «Как дела?»

– Нет, это «Я приветствую вас.» Потом, то вообще другой язык для особых случаев.

– «Шеко́лиакве́ку» сказает шаман на много шаман, – пояснил Ксамехеле.

– Шаман шаманам, – поправила Аса.

– Шамшаман шамшан нам? – попытался повторить вождь.

Оба снова засмеялись, а за ними охотники у костра, Виктрид, Саппивок, и подоспевшие верховые. Жители западного материка очень легко находили поводы повеселиться, за исключением Аксуды, который, похоже, считал любое выражение чувств проявлением слабости духа, пока не обкуривался своей волшебной трубкой так, что полностью переставал что-либо чем-либо считать. Насколько Хельги понимал его рассказы (через одного или двух переводчиков), оприходовав настой из определенных грибов, шаман клана медведя вообще мог превратиться в берсерка, а затем догнавшись соответствующей курительной смесью, в берсерка, летающего над землей. Что и говорить, травознатец, в запасах которого дурман-трава была одним из наиболее безобидных растений, внушал всяческое почтение. Другая трава, входившая в состав почти каждой смеси для волшебной трубки, называлась то ли «кшате,» то ли «ойюква,» но сама по себе она не производила особенного действия. Хельги задумался о том, что может получиться, если тем же способом, что используют жители западного материка, покурить в трубке, например, мак или коноплю.

Единственный ездок, не принимавший участия в общем веселье, был Карли. Хельги перехватил его взгляд, обращенный на Асу – тоскливый, затем взгляд в направлении Ксамехеле – тоскливо-злобный. Вывод, напрашивавшийся из сочетания, ошарашил Хельги даже больше, чем то, что говорил и показывал Грейп, на всякую дрянь выменявший у умельцев племени холмов их справу и сидевший на пегом коньке без стремян – точь в точь как лихой охотник на диких туров из клана черепахи (как он, вероятно, думал), а скорее все-таки как красиво расшитый бисером замшевый мешок с брюквой, шаляй-валяй перекинутый поперек лошадиного хребта:

– Ярл, нам надо бы на пару дней остановиться. В десяти рёстах на восток мы нашли городище, глазом не охватить! Ледник по нему прошел, так что от домов мало что осталось, но смотри, что валялось в развалинах!

– О синквал, – веско изрек Аксуда, глядя на расплющенное до полной неузнаваемости, но все еще блестящее изделие. – Акванастак.

– Даже и не сказать, что это было – пояс, очелье, или еще какая диковина, – Хельги принял из рук Грейпа странность, очень тяжелую для ее размеров и переливавшуюся желтым и синим. – Золото альвов?

– В одной этой вещице синего золота больше, чем во всех лавках златокузнецов Хроарскильде или Волына. Одна беда, сильно греть его нельзя, тем более плавить – все свойства теряются. Как здесь, все тихо? Или опять как во время обряда с белой собакой? – не удержался и съехидничал Фьори.

– По крайности, за меч я больше не хватался, – Хельги слегка покраснел. – Как Виктрид приехал, стало сильно легче.

– Собаку народ холмов дарит духам раз в году, во второй день первой луны, как олицетворение всего лучшего и чистого, что может дать им племя, – Виктрид был тоже очевидно задет упоминанием об обряде, в ходе которого белая собака обкармливалась мясом с грибами до беспамятства, душилась кожаным шнурком, и, посыпанная травой кшате, сжигалась на огромном погребальном костре под заунывное пение всего племени.

– Да это ничего, – кормчий умиротворительно развел руки. – Мой отец еще помнил время, когда таны резали овец на алтаре перед идолом Крома.

– Тоже верно. Потом, когда Челодрыг что-то не то сказал дочери шамана со змеей, к драке все-таки ближе было. А городище надо будет разведать, но это можно сделать и на обратном пути, – решил средний Хёрдакнутссон, передавая облеченный тайной и изжеванный ледником предмет обратно Грейпу, сидевшему в седле, как шкотовый (неудивительно, если учесть, что он и был шкотовым). – Нам нужно на север, добраться до деревни Виктрида, разжиться собаками, и идти с Саппивоком до рунного камня, что он видел. Виктрид, сколько еще ходу?

– Как мы идем, пол-луны. Можно вот как ускорить движение – я с Защитником Выдр и его учеником поеду вперед на собачках, возьму с собой еще пару упряжек с каюрами в моей деревне, и с ними встречу вас на полпути. Там выберем четверых или пятерых идти к камню. Ясное дело, Защитник, ты, ярл, чтобы Адальфлейд рассказать, что видел своими глазами, кого еще? Я бы взял Ушкуя и Живорада – они север знают, не пропадут. Пойдем быстро, налегке. От деревни друзей косаток, если они ее не передвинули, до камня, защитник говорил, туда-обратно один легкий переход.

– Кстати, где Ушкуй с Живорадом? – справился Хельги. – Я их что-то с утра не видел.

– За пару часов до рассвета взяли лыжи, копья, и пошли к горам – вон след. Собирались засветло вернуться, – сказал одноглазый знахарь.

Ксамехеле и Аса уже уселись у костра, жизнерадостно беседуя на дикой смеси танского с местными наречиями (нет, чтоб хоть было одно). Остальные всадники – таны, венеды, и охотники кланов медведя и волка – устраивались на привал или расседлывали коней, которые тут же принимались пастись, пощипывая кое-где торчавшую из-под снега траву. Предложи кто эту пожухлую траву Альсвартуру в качестве корма, и умей вороной жеребец говорить, он точно сказал бы: «Не смешите меня,» – и гнусно заржал. Это глупое рассуждение по крайней мере слегка отвлекло Хельги от мыслей про необходимый разговор по душам с сестрой (вот уж кто бы поменьше пищал про «ломалси»). Вновь обратившись к знахарю, он продолжил:

– Хорошо бы Ушкуй вернулся поскорее. Не в обиду, все-таки чудной вы народ, корабельщики. Я никак в толк не возьму, как мог такой великий мореход, как Йоарр, взять да перекинуться со всей ватагой в дне-двух от ближайшей деревни?

– Не знаю, какой ему конец пришел, не знаю, – Виктрид покачал головой.

Разногласие с белым медведем стоило ему и большей части уха со стороны лица, исполосованной когтями. «Он с тем зверем поспорил, что ли, на свой глаз, что тот ему ухо не оторвет?» – пронеслось незваное в голове Хельги.

– После первой зимовки, на нашем кнорре поднялся бунт, меня, Раудара, и еще нескольких связали и попытались идти на юг, но море в то лето полностью не открылось. Шли по заприпайной прогалине, потом по разводьям, без лота, и намертво сели на мель. Всего виках в пятидесяти, откуда начали. А от Йоарровой ватаги мы больше ничего не слышали, ничего. Скажу еще, что мы все были как не в себе, будто наяву бредили – может, еда испортилась, может, заговор. Защитнику Выдр, ему дух Бергтуна-плотника рассказал, что припасы наши кто-то еще в Энгульсее заговорил.

– А наверняка это дух Бергтуна? – с опаской спросил ярл.

– Наверняка. У Защитника и нож его. Потом, как Защитник в нашу деревню приехал, он мне его показал.

– Нож?

– Да нет, духа. Ну, сначала нож, потом духа. Почему Защитник ко мне за советом-то шел – ему нужно этого духа переправить обратно на Энгульсей, чтоб заговор, заговор снять. Уу, вон и Ушкуй с Живорадом.

Хельги повернулся к горам (скорее, холмам). Перед ними и впрямь можно было при наличии живого воображения угадать двоих на лыжах, отталкивавшихся копьями и тащивших за собой что-то большое.

– Погоди, как он тебе духа-то показал?

– Обыкновенно. Строится палатка из свежих шкур олених, шаманы день-два постятся, потом под ночь с бубнами и дудками входят в нее, вместе поют, камлают, и духи являются. При Защитнике Выдр два духа. Первый – это Бергтун, только его медведь, медведь подрал еще хуже, чем меня, а так и одежа Бергтунова, и голос. Второй дух у него с бздырью…

– Выдра?

– Что ж в выдре, выдре-то за бзжырь? Нет, это черный котенок, с желтыми ушами, и клыки, как два ножа.

– А его ты тоже видел?

– Да как сейчас тебя!

Хельги пришла в голову замечательная придумка на предмет проверки, насколько все разговоры о духах соответствуют чему-то хоть, может, и неощутимому, но доподлинному. Он спросил:

– А этого духа ты встретил до того, как Защитник рассказал, как он должен выглядеть?

– И да, и нет. Когда два сильных шамана камлают, вокруг палатки столько духов собирается, ее аж трясом, трясом трясет. Он мне в их толпе показал этого котенка.

Хельги разочарованно вздохнул – задумка не разрешила вопрос однозначно. Он решил собрать дополнительные сведения о мире духов, пока Ушкуй и Живорад не дотащили до лагеря… то, что они тащили:

– А твой дух какой, и как ты его встретил?

– Собака белая, большая, чье имя нельзя называть.

– Так тебе богиня покровительствует?

– Выходит, да. Пожалела она меня. Короче, зимовка после бунта, зимовка была тяжелая. Корабельный пес, Саур, умел находить тюленьи лунки во льду, и Раудар мог охотиться с ним на тюленей. С бунтовщиками пес охотиться наотрез отказывался, да и знахарь им был нужен, так что нас скоро освободили. Тюленей на всех не хватало, еду из запаянных оловянных мисок мы уже старались не есть, и голод пришел. Потом ледяное поле стало трещать, лед на дыбы поднимался, поднимался, и одной ночью корабль раздавил. Раудар придумал из обломков сани сделать, в них покласть, что мы успели на лед снести, и идти на юг. Так бунт и кончился, только на юг путь слишком долгий оказался. Мы на запад приняли с перебором, мимо земли прошли, в залив. Многие еще меня не слушали, спали в шерстяном белье, не раздеваясь, а на холоде твой первый враг…

– Сырость, – ответ был очевиден для Хельги.

– Кашлять, кашлять начали, – с видимой болью на исполосованном шрамами от медвежьих когтей лице продолжил одноглазый знахарь. – Отставать от саней, и падать. Один за другим, один за другим…

– Так как же ты Собаку-то встретил? – ярл опасался, что шаман заплачет.

– Когда остались только мы вдвоем с Раударом, сани пришлось бросить. Тюлени кончились, Саур так ослабел, что мы его вдвоем на волокуше тянули вместе со спальниками, копьями, и сменой одежды. Потом я упал. Лежу, лежу в снегу, вдруг так хорошо, тепло стало, и я чувствую, кто-то меня по лицу гладит. Открываю глаза, а это дева в шапке из белого меха, в белой шубке, глаза синие, слегка раскосые, говорит: «Нечего в снегу валяться-то, вставай, помощь близко!» Закрываю глаза, чтобы силы собрать. Нет, нет сил. Снова мне кто-то лицо трогает. Открываю глаза, а это белая собака меня лижет, а глаза те же – синие, чуть раскосые. Собрал я последнюю мочь, встал, рядом волокуша, Раудар лежит, Саур, а у окоема охотник как раз на собаках едет, Мерзлые Сопли его зовут по-нашему. Я ему замахал, замахал. Охотник меня увидел, подобрал нас, отвез в деревню. А не встань я, все трое бы там и сдохли.

– Да, непростое дело, – Хельги задумался о том, почему важность белой собаки оказалась чуть ли не единственной общей чертой воззрений на божественное по эту и по ту сторону моря.

Живорад и Ушкуй тем временем приблизились к берегу реки и костру достаточно, чтобы можно было разглядеть их добычу. Туша, привязанная к двум жердинам, чтоб было сподручнее тащить по снегу, чем-то напоминала волчью, но была не по-волчьи большой и длинной, размером скорее с небольшую лошадь, вроде кромсхавнских. Хельги попытался вспомнить, как они назывались – если конь зовется понь, значит, его подруга-кобыла будет побы́ла?

– Кром, что это? – Фракки пошел навстречу ушкуйникам, чтобы получше разглядеть пугающе крупную дохлость.

– Я его назвал в честь тестя. Череп и шкуру ему привезу. Лютый волк. Питается, видимо, лыжниками, да и саночниками, чаятельно, не брезгует. Такие зубы, – Ушкуй раздвинул длинные утыканные зубищами челюсти тупым концом своего копья. – Видели? Вот они как раз нужны, чтобы грызть лыжи и полозья саней. Как он увидел нас с Живорадом, так без малейших сомнений и урядил нами питаться.

– Как вы его завалили-то? – без тени сомнения в рассуждениях Ушкуя, Фракки прошел вдоль жердин, измеряя длину лютого волка в шагах – три, примерно сажень.

– На копья, как медведя на рогатину, – похвастался верный товарищ шкипера.

– А когда лютый волк по копью на него полез, Живорад ему кулаком в морду засветил, да так, что волчара замертво упал, – закончил Ушкуй, тем же тупым концом копья показывая на сломанный клык в пасти зверя.

Защитник Выдр, закончив потрошить налима и пристраивать его на плоском камне подле кизячных углей, что-то спросил у Виктрида. У ног шаманов, обсохшая выдра упоенно пожирала рыбьи потроха. Знахарь-шаман довольно пространно ответил, его собеседник кивнул, явно довольный сказанным.

– О чем вы? – полюбопытствовала Аса, наконец отвлекшись от обучения Ксамехеле танскому (Хельги по крайней мере хотелось верить, что это было то, чем они занимались).

– Шаман с северо-запада спросил, о чем рассказывал Ушкуй, я сказал, что о силе и доблести, силе и доблести добытого им зверя, и что он взял его жизнь только чтобы спасти свою. Он сильно заботится, чтоб правильные обычаи соблюдались. Как меня встретил, все допытывался, не ели ли мы мяса наших товарищей.

Хельги с Асой посмотрели на Виктрида, как будто тот превратился, например, в полутораухого одноглазого жилистого варульва. Знахарь сделал успокоительное движение руками, добавляя:

– Мы еще в начале похода к земле определили, что лучше все вместе сдохнем, чем запретного мяса отведаем – нарочно, чтоб не быть, не быть, как энгульсейские мореходы из танских хулительных рассказов.

– Так что ж он до тебя стал докапываться-то? – ярл малость успокоился, только для того, чтобы снова быть выведенным из равновесия последовавшим объяснением:

– На Йоарровом кнорре, вроде, они на беду и кончили тем, что друг друга съели.

В голове у Хельги пронеслось видение двух энгульсейских мореходов, одновременно принимающихся поедать друг друга, начиная с грязных ног, и продолжающих поедание, пока ни от того, ни от другого не остается ничего. Он потряс головой:

– Кром… Вернемся в Йорвик, это ты Адальфлейд сам рассказывай!

– Я – обратно, обратно в Энгульсей? Нет, судьба мне здесь определила быть. Лет через пять, если б можно было… Можно б в гости съездить, матери внуков показать, а так, нет. Потом, к чему государыне-хранительнице это знать? Сгинули, и сгинули. Отрава в тех оловянных плошках, видно, не того, не того волка в них кормила, – Виктрид мотнул головой в сторону Аксуды.

Аса кивнула:

– Верно, только при чем здесь волк?

– Да тут Аксуда про волков притчу рассказывал, – Хельги вдруг сообразил, что так и не получил ответа на свой вопрос. – Виктрид, а навоз-то все-таки откуда?

– Может, этот самый лютый волк, что-то его не по поре так на север занесло… Лютый волк, или родня его, спугнул небольшое, голов на десять тысяч, стадо местных туров – на одном из языков шести племен длинных домов их зовут «текрияки.» А навалить, навалить текрияки могут…

– Погоди… так как притча связана с кучей?

– Да никак. Ошибка перевода?

Глава 43

Угли, собранные в жалкую кучку на железной решетке под медным раструбом вытяжки, начали подергиваться золой. У огонька в кузнице сидели трое, не вполне успешно пытаясь согреться – дрова, как и все другие припасы, были на исходе, а зима оказалась в состоянии на прощание принести промозглый холод даже на Килее.

– Может не сработать, – сказал Торфи.

Горм отхлебнул из кружки. Пиво было откровенно дрянное, на слабой браге из солода с по сусекам скребенной смеси остатков ячменя, проса, и ржи, с добавленными в него приправами, почти успешно скрывавшими привкусы плесени, спорыньи и чего-то на грани ощутимого, но еще мерзее, напоминавшего о крысах. Того хуже, это претительное пойло могло вполне оказаться последним пивом в его жизни. Старший Хёрдакнутссон неохотно согласился:

– Твоя правда. Кто это сказал, что великий вождь тот, у которого битва построена так, что любой исход ведет к победе? У нас вот любой исход все равно ведет к поражению, вся разница – раньше или позже…

Из одного из соседних строений, доносились голоса, негромко, но стройно певшие печальную песню, сложенную Родульфом после проигранного боя за Гафлудиборг. Разбойник посредственно следовал скальдическому обычаю, но изложил события довольно точно и с чувством. Песня подходила к концу, прямо сказать, не внушавшему большой веры в завтрашний день…

Дроттары сыплют проклятья,

Йотунский мечут огонь.

С твердой рукой на прави́ле,

Змей повернул посолонь.

Сигфус из Мосфеля храбро

Снеккар послал под удар,

Но у прави́ла не дрогнул

К штевню привязанный Кьяр.

Снеккар в куски разлетелся,

Змей задрожал, как живой —

Пала высокая мачта,

Лопнул котел паровой.

В буре огня и железа

Стихли слова колдунов —

В черный корабль Йормунрека

Врезался Змей Бурунов.

– Разница есть, может помощь из Этлавагра подоспеть, – напомнил Кнур.

– Тоже верно, но неспроста было сказано: «Кто ждет нежданной радости, дождется нежданной гадости,» – Горм улыбнулся воспоминанию. – Стой, это что?

Со стороны псарни раздались возня и лай. Боевые псы конунга не станут просто так брехать на ночь глядя. Горм вынул из подставки у двери факел и ткнул концом в угли:

– Глянем, что приволок Нидхогг с Настронда?[102]

Его товарищей не надо было долго упрашивать. Дверь распахнулась, и все трое с топотом подкованных железом сапог устремились из кузницы.

– Кром!

– Альдейгья, бей!

– Тигр и Килей!

С боевыми кличами, ярл, кузнец, и гонец вбежали на псарню, мечи наголо, факелы в руках, ожидая встретить там если не Йормунрековых воинов, одного за другим вылезающих из всеми забытого потайного лаза, то по крайней мере черного дроттара с баклагой яда. Потайного лаза в полу не оказалось, но черепица в части крыши, смежной с внутренней стеной замка, была разобрана. Дырка в крыше выглядела подозрительно маленькой. Горм мгновенно представил трехсаженного змеевидного дроттара, просовывающего в нее длинную приплюснутую морду, расписанную погибельными светящимися знаками нечистого превращения, проверил руны на собственном мече – ничего, – и шагнул вперед.

Явь в очередной раз разочаровала. Окруженные кольцом скорее удивленных, чем недовольных, собак, на соломе стояли три маленьких тощеньких мальчонки. Один из них сжимал в кулачке кухонный нож. Волкодав зарычал, мальчонка замахнулся… Хан, похоже, решил, что в круге земном сделано уже достаточно глупостей, взял своего собрата за шкирку и мощным движением уложил набок. Тот поджал хвост и остался лежать, подставляя большему псу горло, в согласии, что глупостей хватит. Удовлетворенный оказанным ему почтением, Хан громозвучно гавкнул прямо в лицо второму несостоявшемуся зачинателю драки. Мальчишка зажмурился и прикрыл уши руками, выпустив нож. Один из его товарищей издал скулящий звук, явно предвещавший начало рева.

– С какой помойки эти крысята приползли? – Торфи толкнул меч в ножны, презрительно оглядывая детей.

– Днем не могли с собачками поиграть? – Горм погладил Хана по загривку, наклонился, подобрав нож, и увидел еще что-то, лежавшее на соломе. – И что ночью за игры с собаками, мешком и веревкой?

– Сейчас мы их хорошенько выпорем, и они все расскажут, – предложил гонец, вставляя факел в подставку, и потянулся к пряжке ремня.

Последовал рев, сперва на один голос, но быстро превратившийся в трехголосие, возможно, полное тонкостей, переливов, всхлипываний и булькания соплей, отрадных для настоящего ценителя, каковым Горм наотрез не был.

– Удружил, – прошипел ярл в направлении гонца, тоже пряча меч.

– Веревка, нож, мешок, псарня, – перечислил Кнур, пытаясь перекрыть рыдания. – Кто ночью незваный идет на псарню с веревкой, и зачем?

– Украсть собаку! – ужаснулся ярл.

– А нож зачем? – продолжал кузнец.

– Украсть собаку, зарезать, и сожрать! – заключил Торфи. – Какая у нас вира за собаку? Твой Ингимунд с Лолланда, ярл, точно б знал. Скиллингов двадцать?

– Это, поди, за охотничью собаку карла, – прикинул кузнец. – Породистая собака ярла раза в два дороже, а боевой пес… скиллингов шестьдесят, не меньше, или один этлавагрский золотой. А ну, во двор!

– Зачем? – удивился Горм.

– Выйдем, увидишь.

Дворик за псарней был посыпан соломой и служил для устройства собаками своих дел. В него вели дверь, закрывавшаяся изнутри на засов, и собачий лаз, вообще не закрывавшийся. Подобрав факелы, троица побольше вытолкала троицу поменьше на солому. Несколько псов пошли за ними, вернее всего, в поисках развлечения. Указав на особенно смачную кучу недавно устроенных дел, Кнур сообщил ревущим:

– Каки видели? Выбор ваш – или закрыли хавальники и прекратили скулеж, или в каждое разинутое хайло по окалине.

– Он не шутит, – поддержал кузнеца Торфи.

Горм поморщился, но жестокая угроза подействовала – собачьи воры перестали реветь в голос. Под сдавленное всхлипывание, ярл спросил:

– То, что сказал Торфи, правда? Вы хотели украсть и зарезать собаку?

Самый маленький из мальчишек, с печально оттопыренными ушами, кивнул.

– Кром! Как вы могли?

Лопоухий открыл рот, снова закрыл, довольно очевидно собираясь вновь зареветь, посмотрел на кучу устрашения, пересмотрел свое намерение, и прерывисто из-за всхлипов выдал:

– Мама с рынка шла, двое наскочили и отобрали лепешки и оливковое масло. Еды нет, скиллингов нет, огня нет. У Агена сестренки есть хотят, плачут, никому спать не дают. Хани сирота, вообще два дня не ел. А собак конунга, небось, каждый день кормят…

– Тебя как зовут, горе-разбойник? – Кнур присел на корточки.

– Хлифхунд.

– Хан, а ну иди сюда! Садись! Дай лапу! Шрам на морде видите, свинята? Это он получил при Гафлудиборге. Тридцать моих дружинников сгинуло, и я бы там остался чаек кормить, если б не песик, – Горм был не на шутку рассержен. – Жрать хотите? Почему тогда нас с Кнуром заодно тоже не убить и не сожрать? Потому что собака тварь доверчивая и зла не заподозрит? Что ж нам с вами, гаденышами, делать?

– Выпороть, – вновь предложил Торфи. – Чтоб неделю сидеть не могли.

Затихшие было всхлипы опять, явно не к добру, участились.

– Заладил, – Кнур, по-прежнему сидя на корточках, взял лопоухого за руку. – Это не дети, а скелети. – Накормить, и чтоб духу их здесь не было!

Горм покачал головой:

– Эти трое, какие бы беды ни причина, они крепко паскудное дело затевали. От собачатины уже и до длинной свинины из слисторпских погребов рукой подать. Так просто их отпустить нельзя… Дожили. Бедные капельки шастают, как тролли, по ночам за запретными мясами, в пиве крысы наперегонки плавали, пока не описались, у самого конунга Килея псы с шерстью нечесаной, на псарне подстилка дня три не меняна, весь двор в дерьме… Вот что. Вы трое, Хлифхунд, Аген, и Хани! Хотите, чтоб тинг вас судил за попытку воровства собак, или сдаетесь мне на милость? Милость будет суровая!

– Я сдаюсь, дяденька ярл, – сказал лопоухий. – Твою собаку мы бы не стали красть!

– И я сдаюсь, только не надо меня объявлять вне закона и изгонять! – взмолился Аген. – Мне надо за сестрами ходить, они совсем маленькие еще!

Хани пару раз шмыгнул носом, вытер сопли подолом драной туники, и кивнул.

– Вот какая моя милость, именем Бейнира Хромого, властью, мне данной. Вы трое определяетесь в мальчишки при псарне на два года. Без жалованья, работать только за харчи, а если на псарне будет нечисто, или собаки неухожены, будете пороты. Тебе, Хани, еще найдем, где спать.

– Ловко ты это придумал, – обрадовался Кнур, затем обратившись к Хлифхунду и его сообщникам, несколько ошалевшим: – Кланяйтесь ярлу! Он вас на довольствие поставил!

– Ты хоть знаешь, позорник лопоухий, что твое имя значит? – обратился Торфи к наиболее разговорчивому из трех малолетних подражателей троллей.

Тот покачал головой и спросил:

– А что за харчи?

– Не густые, – объяснил ярл. – Завтрак и ужин, те же, что для кухонных и домовых мальчишек и девчонок. А имя твое… «Хлейф» значит щит, «хунд» значит пес. Защитник псов. С таким-то именем не стыдно собак на мясо воровать? Стыдно, злопастная твоя тролльчиная чавка?

Хлифхунд вроде бы покраснел – разглядеть под грязью на его мордочке в неверном свете факелов было трудно – и наконец поклонился Горму. Аген и Хани с некоторой задержкой последовали его примеру. Хан завилял хвостом.

– Кнур, сведи новых мальчишек при псарне к Ториру Финссону, пусть им дадут поужинать, чем осталось, и назначат работу. Аген, стой! Пошли со мной к кузнице.

Светя факелом, Горм побрел обратно. На деревянном столе рядом с жаровней под вытяжкой лежала пара выглядевших весьма костляво сушеных рыбин. Ярл порылся на полках, достал прожженный в паре мест кусок козлиной шкуры, завернул рыб, и сунул сверток Агену:

– Отдашь матери и сестрам. Сам чтоб не думал лопать. Дуй за Кнуром!

Мальчонке не нужно было повторять дважды – прижимая драгоценный сверток к груди, он побежал догонять кузнеца, за которым уже брели пристыженные и обнадеженные Хлифхунд и Хани. Шлепанье маленьких босых пяток по мостовой затихло.

– Всех голодных все равно не накормишь, как ни старайся, – Торфи стоял у входа в кузницу, его факел погас. – Хоть последний кусок им отдай – только сам голодным останешься. Ты уж и так добрую треть своей еды псу скармливаешь…

– Всех мне не надо, – ярл пожал плечами. – Все голодные на Бейнирову псарню и не лезут. А этих троих накормил на несколько дней, уже дело. Что Крому не в тягость, то ярлу закон.

– Ты же сказал, на два года?

Горм рассмеялся.

– Через неделю народ начнет не только на улицах, во дворцовых палатах замертво валиться. Сам знаешь, в пекарнях уже лепешки пекут наполовину из опилок. А на опилках, даже если их жарить в оливковом масле, долго не протянешь. Кстати, и масла осталось дней на пять. Прорвать осаду с моря хоть на несколько дней – наша последняя надежда. А сработает, не сработает… Попробуем, узнаем.

Глава 44

Время вроде бы еще не шло к вечеру, но Сунна, хоть и повернула колесницу на весну, висела рыжим кругляшом, уже едва не цепляя за окоем. Собачьи упряжки ждали на льду под берегом острова, дававшим хоть какую-то защиту от непрестанно задувавшего с севера ветра. Шестеро стояли у странной находки, наполовину занесенной снегом. Два каюра остались с собаками, наотрез отказавшись приближаться к отягощенной проклятием посудине.

Лодка энгульсейской работы, тяжелее и длиннее разъездного челна Пря́мого, была зачем-то поставлена на тяжеленные дубовые полозья, раз в восемь толще, чем гибкие и прочные полозья нарт. Резня форштевня изображала коня, с прядями на гриве, складывавшимися в подпись довольно известного корабела из Гримсбю: «Хенгистсрубил.» Впереди лодка была снабжена подобием потяга из толстой смоленой снасти, возможно, запасного штага одного из кнорров. Вместо алыков, к штагу намертво крепились лямки из промасленной парусной шерсти, судя по их размерам, предназначенные для двуногого тягла. Вряд ли кто в здравом уме стал бы на своем горбу тащить через торосы эту по меньшей мере сорокапудовую тяжесть, особенно если учесть, что все, что помещалось в лодку, можно было запросто свезти на двух нартах или трех-четырех волокушах. Впрочем, судя по рассказам Виктрида и Саппивока, ум утратил здравие после первой же зимовки двух кнорров во льдах. Местами шерсть с лямок была раздергана, может быть, птицами, а может, и пеструхами – для гнезд. В лодке валялась куча промерзшего тряпья и шкур, в которой, похоже, славно провели не одно лето различные грязные, нечистоплотные, и вонючие северные животные.

– Может, запись какую на скамье вырезали, – Хельги принялся рыться в тряпье ближе к носу. – Тьфу!

Его поиски открыли свету кучу ребер, позвоночник, нижнюю челюсть, и еще несколько разрозненных костей.

– Небольшого был росточка, – заметил Ушкуй, составляя вместе две расколотых половинки берцовой кости и приставляя их к своему бедру. – Верно, замерз, а там волки до него добрались.

Услышав слово «волки,» Саппивок отрицательно покачал головой, и выдал что-то относительно короткое, с двукратным повторением слогов «ат-шен.» Выдра ненадолго высунула морду из отороченного странным черно-белым мехом клобука его кухлянки, недовольно втянула воздух, засопела, и спряталась обратно.

– Защитник говорит, не волки. С зубами, как у волков, но на двух ногах, и ходят, но не живые, – не то перевел, не то объяснил Виктрид.

– Драугры! – Хельги трижды постучал по борту лодки. – А не пойти ли нам отсюда?

Саппивок кивнул и сказал по-тански:

– Верноговоришь.

– Погодите, – Живорад наклонился над кормой лодки. – Может, что найдем, чтоб понять, кто они были. До этого те, что с зубами, как у волков, вроде не добрались.

– Но и он, видно, голову потерял, – заметил Ушкуй.

– Ты про наговор? – уточнил Хельги.

– Проще, ему кто-то ее отрубил. С одного удара, похоже. И взял на память. Хотя и без наговора могло не обойтись.

Шкипер Прямого указал на странное собрание предметов, разложенных в безумном, но совершенно определенном для того, кто их клал, порядке под лавкой, на которой полусидел, привалившись к борту, безголовый скелет в остатках одежды – четверо песочных часов, одни переносные солнечные, два заряженных самострела – в одном тетива еще сохранила натяжение, раскрытый складной нож, свернутый в трубку кусок листового свинца, куча серебра – пряжки, заколки, скиллинги, маленькая литая сова. В куче валялась и небольшая серебряная пластина с дыркой. На ней блеснули руны. Ушкуй поднял пластину и прочитал:

– «Эгфриду от Иффи, чтоб помнил всегда.» Который из них Эгфрид?

– Ни тот, ни другой, – Виктрид смерил второй костяк взглядом. – Эгфрид был даже тебя на полголовы выше.

– Кто-то здесь уже до нас порылся, – заметил Хельги. – Ничего съестного.

– Вон! – опять по-тански сказал Саппивок, указывая на отблеск в снегу саженях в десяти за кормой лодки.

Шаман и его ученик Неррет (по-настоящему Амактуукнерретуунерк, но кто ж такое выговорит) пошли к находке. Это оказалась круглая посудина, запаянная сверху.

– А вот и съестное. Помнишь, Хельги, хранительница рассказывала про новый способ хранения пищи, когда ее варят в оловянной посуде, а потом закатывают оловом и запаивают? – Ушкуй нахмурился. – Что-то здесь нечисто…

– Да, да! – подтвердил Защитник Выдр. – Нечисто!

– Что? – не понял Хельги.

– Виктрид, зимы здесь сильно холодные? – вдруг озадачился шкипер.

Знахарь-шаман только развел руками от удивления, что Ушкуй даже спрашивает. Шкипер продолжил:

– Эта посудина здесь уже несколько зим провалялась. Будь это чистое олово, его б оловянная чума давно в порошок превратила. Олово на холоде хранить нельзя.

– Точно, как Дедилов оберег по пути с Груманта! – Живорад улыбнулся, показывая отсутствие двух верхних передних зубов. – Так что же это, как не олово?

– Я что, кузнец? Возьмем с собой, покажем знатокам. Заодно, может внутри яд еще сохранился. Саппивок, сколько до стоячего камня осталось?

– Хельгиярл, недалеко, – переубедить шамана с выдрой, считавшего, что «ярл,» «шкипер,» и прочее – часть имен, было невозможно. – День, меньше.

– Живорад, возьми рунную пластинку, может, родне Эгфрида отдадим, – Ушкуй пошел к нартам.

– И сову, – добавил Виктрид. – Сова Раударова была, он ее с другим барахлом на льду бросил, когда Устрашающего затерло.

– Как она тогда здесь оказалась? – ярл покачал головой. – И почему лодка носом к северу стоит?

– Обратно к Темному Змею шли? – знахарь пожал плечами.

– На север? – Хельги фыркнул. – Темный Змей, нарочно, что ли, они такое гиблое имя придумали?

Живорад, закончив собирать в кошель жалкие и одновременно жутковатые памятки, потеребил неоднократно сломанный и оттого очень подвижный нос, чтобы поддержать в последнем кровообращение, и согласился:

– Говорят, как корабль назовешь, так он и поплывет. Вот, он их прямиком в навь и свез.

– Прямиком, было б полбеды, – поправил ярл. – Беда, что они уже в основном там, да вот заканчивать путь не торопятся!

«Недалеко» Саппивока оказалось чуть не полусотней рёст. Впрочем, почти вся дорога шла по почти незаторошенному припаю, покрытому плотным снегом. Путешественникам пришлось замедлиться только один раз, чтобы помочь собакам перевалить нарты через стамуху[103]. Когда нижняя кромка Сунны уже скрылась за далекий и по большей части лишенный в этой части круга земного приметных черт окоем, за сглаженной ветром ледяной грядой показался остров. В закатных лучах отбрасывал длинную тень серый рунный камень.

На его поверхности выступали пять рядов рун. Камнерез, работавший над первыми тремя, явно знал дело и не торопился. Надпись гласила: «Месяц Торри двадцать шестого года законоговорительства Сварта Каменное Слово. Йоарр Карлсон велел поставить этот камень на зимовке кнорров. Уффа высек эти руны, храни нас Эгир и Нертус.» Четвертый ряд, не вырезанный в полную глубину, начинался словами: «Йоарр Матгамайнсон пал в день…» Далее руны обрывались. Наконец, в пятом ряду, царапины в камне, словно продранные когтем, складывались в бессмысленно леденящее: «Их с воем собрал из волн ужаса залит кровью с весел из брюха медведя идите прочь.»

В медленно меркнущем свете, Хельги вымазал камень смесью сажи с сосновой смолой и небольшим количеством зимнего пива, из которого большая часть воды вымерзла, так что смесь равномерно покрыла надписи. Помогая ему, Ушкуй и Живорад развернули кусок тонко выделанной шкуры местного зверя, чье название дословно переводилось как «большой и ленивый,» и прижали ее к смазанной поверхности. Хельги прогладил шкуру руками, чтобы оттиск надписи остался на ней. Осторожно, чтобы не смазать, трое отлепили шкуру от камня и полюбовались содеянным.

– Нертус? – подивился шкипер Пря́мого.

– Наша, в смысле энгульсейская, богиня, хранительница земли, хранительница всего живого, – дал ответ Виктрид. – Почти как у Инну, только наоборот, у нас, в смысле, у Инну, Седна – богиня-хранительница моря.

– А кто такой Йоарр Матгамайнсон, и почему так важно, что он пал? – Ушкуй снял с головы волчий треух, развязал уши, опустил их, и нахлобучил шапку обратно.

– Сдается мне, тот же, кого мы знали как Йоарра Карлсона, – предположил Хельги. – Матгамайн, что же это имя мне напоминает? Отец или Виги наверняка знали бы…

– Матгамайн – старший брат Брианна, конунга Туад Хумайна, Туад Хумайна и прилежащих земель, – неожиданно выдал Виктрид. – Раудар мне рассказал, на случай если он погибнет.

– Кром, что ж ты раньше-то молчал? – возмутился ярл Хейдабира.

– Я думал, я думал, ты, ярл, знаешь…

– Племянник конунга, даже дикарского, особенно от старшего сына, это уже не хвост собачий… Если его заколдовали или отравили, и откроется, что это связано с Бардом, значит, и Йормунрек мог руку приложить. Знать бы еще, в чем его выгода угробить Брианнова родича… – Хельги попытался просчитать ходы в игре конунгов, но махнул рукой. – Привезем шкуру… Ушкуй, как ты назвал этого зверя?

– Неспешун.

– Привезем шкуру неспешуна с оттиском камня Адальфлейд, с оттиска сделаем списки, один Хёрдакнуту.

– И по одному Люту с Селимиром, – добавил Ушкуй.

– Хельгиярл, ты узнал? – начал Саппивок, далее перейдя на язык Инну, как называли себя охотники и рыбаки дальнего севера.

– Он спрашивает, кто навел порчу на Йоарра и его ватагу? – перевел одноглазый.

– Точно не узнал, – Хельги нарочно замедлил речь, чтоб Саппивок понял. – Но хорошая догадка есть. За море вернемся, там узнаем.

– Хельгиярл, можно…

Саппивок остановился, ища танское слово, чтобы задать вопрос, но тут Неррет что-то затараторил. Саппивок пространно ответил ему, показывая то на камень, то на шкуру, потом сказал что-то покороче Виктриду, и добавил по-тански (или близко к тому):

– Мнусложно, переведь. Правильвонолшебство.

Виктрид подумал, и объяснил так:

– Лососевый Обжора спросил, что мы сделали с оттиском. Защитник ему втолковал, что проклятие переходит с камня на оттиск, и уедет вместе с ним, уедет за море. А там оно перейдет на проклявшего, если мы, мы его найдем. Еще он говорит, вы вовремя это сделали, потому что проклятие крепнет. Когда учитель несколько лет назад показывал Защитнику этот камень, пятого ряда рун еще не было.

Глава 45

Примерно в половине рёсты от стен Скиллеборга, докуда камнеметы доставали уже с некоторым трудом, знамена с тремя сцепленными красными треугольниками на белых (вернее, когда-то бывших белыми) полотнищах полоскались над изрядных размеров скоплением пеших и всадников.

– Бочку скорпиев в них кинуть, чтоб расползлись и жалили. Как моя теща, – почти с любовью в голосе поделился Снари Эгильссон, отменно прославившийся при прорыве морской осады неделей раньше. – Дожил я тут, уже по теще загрустил.

– Как дотуда долетит. Да треснется. Из скорпиев выйдет подлива, – огорчил товарища Ингимунд. – От бочки смолы. Да тряпки горящей. Был бы больше толк.

– Или от в кноп ухреначенной йотунской бочки. А теща теще рознь. Стой, Снари, раз теща, так у тебя еще и жена есть? Вы только поглядите на этого удотрясучего кобылопера, – Родульф был то ли удивлен, то ли восхищен.

– Эйфура, Ауд, Тофа, эта, как ее звали, банщица, потом Ормхильд, – принялся загибать пальцы на руке Вегард, один из скиллеборгских умельцев, помимо присмотра за камнеметами, работавший вместе с Кнуром. – И это только за предыдущую луну. А как звали тех четверых, что на тебя всем гуртом повесились, как Осел в порт вернулся, а за ним гутанские кнорры с рыбой и зерном, я даже и не припомню…

– Я доброе дело делаю, вдов утешаю, – возмутился Снари. – Смотри, посольство!

Воины со щитами и копьями в первом ряду строя Йормунрековой дружины расступились, пропуская нескольких верховых, одного с ветвью – знаком мира. Им предстоял путь в гору по дороге, заваленной обломками метательных устройств и расклеванными птицами трупами их незадачливых толкателей. Нескольких тогда свежеубитых лошадей и ослов затащили за стены Скиллеборга его защитники во времена голода, все прочее трупье, накопившееся за месяц с лишним осады, так и осталось валяться. Камнеметчики на башнях не стали бы стрелять по Йормунрековым дружинникам, приди те за телами товарищей, но те словно нарочно оставляли покойников непогребенными – по предположению Бейнира, чтобы почтить воронов – птиц Одина, а по предположению Горма, чтоб назло портили вид и воняли.

– А жена твоя знает, какой ты вдовий ложесноутешитель? – спросил Родульф.

– Что происходит в походе. Остается в походе, – изрек Ингимунд.

– Тебе со Снари поход, а некоторые здесь живут, – обиделся было Вегард, потом задумался. – А вправду, если здесь все головы не сложим, домой вернетесь, что родне расскажете? И вообще, стоит ли рассказывать? С другой стороны, врать совсем нехорошо…

– Мое рассуждение такое, – вступил в разговор ранее молчавший Сигур, с рукой в сложной перевязке. – Врать нехорошо, однако, все рассказывать тоже не след. Если ты, к примеру, где-нибудь на серкландском берегу безлунной ночью отшкварил овцу…

– Шкварят свинью, – поправил Родульф. – Овцу баранят.

– Ладно, отбаранил овцу. Мое рассуждение – ты промолчишь, овца не расскажет, и конец. А если вот у тебя одна жена с детьми в Ситуне, другая в Хольмгарде, а третья в Хроарскильде, и ни одна о другой не знает…

– Ну, если они все ухожены да приодеты, что ж за беда? – Снари явно подумал о претворении мысленного опыта Сигура в жизнь.

– Многоженство разрешено. По закону, – внес свой вклад Ингимунд.

– Но наказывается, по закону природы, – возразил Родульф.

– Как это? – не понял лолландец.

– Многотещием. С одной тещей еще может повезти, с многими – ты точно попал. Но ты, Сигур, прав – врать не надо, а вот с правдой, семью псами друг из-под друга ее еть, надо осмотрительным быть.

Вегард прищурился, глядя на Снари, и сказал:

– Значит, придешь ты в дом, жене осмотрительно так расскажешь, где был, что делал, и она тебе про свое житье-бытье, пока тебя дома не было… тоже осмотрительно так…

Снари покраснел:

– Ты осмотрительность с распутством-то не мути!

Тем временем, посольство размеренно двигалось в гору. На верхнем боевом ярусе воротной башни, за его приближением наблюдали конунг и присные.

– Пошли за Сакси, Горм ярл, – приказал Бейнир. – Может, он в трубу сможет определить, кто посол. Я чую подвох.

– Зачем посылать? Са-а-акси! Конунг зовет! – крикнул Горм в направлении верхнего боя стены к западу от башни.

– Это очень странное посольство, – Бейнир Хромой пристально наблюдал за семерыми всадниками, пересекавшими пристрелянное пространство перед южными воротами Скиллеборга.

– Верно, с какой печали при после эти старьевщики? – Горм тоже с сомнением уставился на Йормунрекова представителя, медленным шагом ехавшего к воротам на светло-сером коне, с оливковой ветвью (скорее целым оливковым суком) на коленях.

Он еле-еле держался в седле, словно спал на ходу. Впереди и по сторонам посла тоже не ахти как сидели в седлах шестеро в длинных черных плащах с клобуками, скрывавшими лица.

– Гав! – согласился Хан.

Дорога вела к проездной башенке, расщелиной отделенной от остальной верхушки утеса. С другой стороны, воины на втором ярусе воротной башни уже ждали конунгова приказа опустить мост или стрелять. Конунг сменил прозвище с неблагородного «Слюнявого» на достойное «Хромой» по настоянию дружины, после того, как Бейнир, несколько дней не вылезая из седла и сменив с дюжину коней, сплотил напуганные, разрозненные, дерущиеся между собой толпы на пути из Гафлудиборга в Скиллеборг во вполне приемлемое подобие дружины с обозом, превратив бегство в отступление. Он сохранил все, что осталось от его ватаг после разгрома на море, и заодно спас несколько тысяч беженцев. Празднество по поводу нового погоняла, вынужденно задержанное крайне для всех затруднительным полным отсутствием еды, закончилось настолько недавно, что некоторые из карлов, собравшихся встретить посла, еще окончательно не опохмелились. В последнем по крайней мере отчасти было виновно старое вино, забытое лет на пятнадцать в дальнем погребе и случайно найденное воинами Бейнира, отряженными обходить подземелья и слушать, не ведется ли подкоп.

– Обычай велит, чтобы конунги встречались один на один на перекрестке, или в лесу, или на двух лодках на середине реки, – далее разъяснил Хромой. – Мне против обычая говорить не с конунгом, а невесть с кем, и еще при жрецах.

– Бейнир конунг, Беляна дротнинг[104], Горм ярл, – не переводя дыхания, с поклоном выпалил Сакси, успевший повоевать и за Йормунрека, и против него.

– Глянь, Сакси сын Инкеля, и скажи мне, узнаешь ли ты посла? – Бейнир правой рукой протянул новопришедшему зрительную трубу.

Боевые перчатки конунга, вернее, одна из них, были сделаны с хитростью. На правой, пальцы могли управляться как движением изнутри, так и несколькими рычажками снаружи, за счет чего Бейнир мог держать руку совершенно прямо, или наоборот, мертвой хваткой вцепиться в рукоять длинной секиры или в ремень поводьев, как бы его ни крючило. Пристроившись у бойницы, Сакси по непривычке долго возился с трубой, пытаясь то так, то эдак вывернуть шею, и наконец определил:

– Это Сигвальд ярл, сын Эйнара. Он верховодил передовым отрядом при взятии Альдейгьи и защищал спину конунга во время битвы с йомсами в Янтарном море. Любит выпить, похоже, и сейчас перебрал.

– Может быть, Йормунрек послал Сигвальда, чтобы тот договорился, где мы встретимся, – предположил конунг. – Опускайте мост, примем ярла во дворе за воротами.

Опираясь на длинную секиру и позвякивая доспехом, Бейнир начал долгий спуск по лестницам. Беляна степенно последовала за ним. Поневоле, и остальным спутникам конунга пришлось двигаться вниз с расстановкой.

– С какой стати теперь-то вдруг переговоры? – Кнур, как и следовало ожидать, был не сведущ в обыкновениях и поползновениях властителей.

– Мы прорвали осаду, верней, Йормунрек решил, отчасти твоей милостью, что у нас еще осталось больше громовых бочек, чем у него драккаров, и ее снял, так что выморить голодом он нас больше не надеется, – предположил ненамного более осведомленный Горм. – Хель его побери, этот йотунский сын опять нарочно все делает не так. Набег не зря называется набегом. Набежал, награбил, срыл. В набеге крепости измором не берут.

– А если он хочет руку на Килей наложить? – Кнур едва не споткнулся о Хана, тот на всякий случай завопил, как будто по его кольчуге уже пробежалась по крайней мере дюжина жестких бесчувственных кузнецов, неспособных понять смятение тонкой и пушистой собачьей души.

– Пёса, не плачь зря. Почему он тогда собственное будущее владение жжет и разоряет и своих же карлов на своих же пальмах развешивает купно со скотиной? Верно отец сказал, у Йормунрека тараканы в голове, и пребольшие. С него станется теперь после всего этого как ни в чем ни бывало предложить Бейниру поделить Килей, или править его именем…

Лестницы – деревянные и каменные в толще стен – кончились. Горм вышел на двор, не особенно заслуживший имя Южной площади как раз вовремя, чтобы услышать, как Беляна завершает короткую, но гневную речь:

– И дух их нечистый я нюхать не буду!

С этими словами, супруга конунга удалилась в направлении Ряда Медоваров, ведшего к воротам во внутренней стене и к замку, а за ней – старый знахарь Грубби, первый учитель Бреси, и повивальная бабка Гуннлауд. Горм не мог сделать никаких выводов по поводу повивальности последней, но до бабки она лет на семьдесят не дотягивала. Бреси двинулся было за ними, но Щеня что-то ему шепнул, остановив. Со второго яруса воротной башни донеслись лязг и стук – воины налегали на рычаги, опуская мост и поднимая решетку. Та была нарочно сделана без противовеса – в случае чего двое на втором ярусе могли выдернуть железные стержни, чтоб поднятая решетка грохнулась вниз под собственной тяжестью, перегородив проход и отвадив любых незваных гостей, излишне упорствующих в стремлении проникнуть в Скиллеборг.

По покрытым железными листами дубовым балкам моста зацокали копыта. Пятеро въехали под воротную башню. Дроттары остановились прямо под ней, пропустив ярла вперед. Только Горм успел заметить, что сапоги Сигвальда Эйнаррсона были почему-то привязаны к стременам, оливковый сук – к коленям, а его голова вяло опущена на грудь, как раздался нестройный и пренеприятный клич, ни дать ни взять воронье карканье из четырех глоток:

– О́дин оди́н!

Ни с того, ни с сего, Хан заскулил и потащил ярла Йеллинга за рукав. От неожиданности, тот сделал шаг вбок от ворот.

Описать то, что последовало за кличем, было бы довольно сложно, особенно учитывая, что те, кто лучше всего мог видеть, что именно произошло под воротной башней, покинули земной круг очень скоропостижно и крайне неряшливо. Из-под башни даже не прогрохотало – скорее, из прохода, ведшего к подъемному мосту, вылетел таран, сделанный из каким-то образом донельзя разогретого и сжатого воздуха, сшибая и плюща все на пути. Горма, оказавшегося чуть в стороне от основного удара, протащило шагов двадцать и впечатало в стену оружейни, на которой висели свитые из соломы мишени для лучников. Рядом с ним, Хана так же распластало по кирпичам и соломе.

Ярл потряс головой. Поле его зрения почему-то следовало за движением глаз с некоторой задержкой, и все видимое отчаянно двоилось. Сосредоточившись на не очень быстро двигавшемся блестящем предмете, находившимся в близости нескольких шагов, Горм совместил двоившееся. Предмет оказался ножницами в руках светловолосой девы, одной из трех, сидевших под деревом на зеленом лугу и возившихся с пряжей. В другой руке девы было несколько нитей. Она взглянула на Горма, состроила ему рожицу, отложила пару-тройку нитей в сторону, собрала остальные в пучок, и щелкнула ножницами. Все снова стало отчаянно двоиться, зелень посерела.

Ярл опять потряс головой, на этот раз поосторожнее. Его кругозор по-прежнему не до конца сочетался с движениями последней, но двоившийся вид с некоторым усилием теперь сложился в площадь у воротной башни. Прямо перед башней, на камнях почему-то стояли четыре лошадиных ноги. Лошадиное туловище с головой и послом, привязанным к седлу, то ли распылилось в прах, то ли улетело невесть куда. Ноги медленно и беззвучно упали, правая задняя слегка дрыгнула копытом. На том месте, где встречали Сигвальда Бейнир и пятеро отборных карлов с Торфи во главе, уцелело пять пустых пар сапог и один без пары. Их владельцы, судя по всему, стали частью кучи тел и частей тел перед внутренней стеной. Из бойниц воротной башни пошел дым. Местами обугленный кусок одной из балок перекрытия второго яруса беззвучно выкатился из прохода во двор.

В странной тишине, кирпичи оружейни начали осыпаться, и с ними Горм и Хан. Горм услышал, что где-то вдали жалобно скулит собачка. С изрядным усилием, ему удалось понять, что звук издавал его собственный пес. Спустя еще миг, ярл обнаружил, что у него темнеет в глазах, потом сообразил, что живым существам, к которым с некоторой натяжкой его еще можно было отнести, полагается время от времени дышать, и сделал вдох. Дышать почему-то вышло весьма больно, воздух пах пылью, кровью, паленой шерстью, и еще чем-то резким, но тьма слегка отступила. Не переставая скулить, Хан подобрал под себя лапы и попытался встать. На местах, не покрытых хауберком, на нем осталось сильно меньше шерсти, чем было положено. Горм выбрался из кучи кирпичей и, сам шатаясь, как вдрызг пьяный, помог псу подняться на ноги – у того вроде бы ничего не было сломано.

– Изме-е-ена! – может быть, не совсем точно, но кратко и предположительно во всю разбойничью мощь своих легких (для оглушенного Горма, ненамного громче комариного писка), подытожил Родульф с угловой башни, соседствовавшей с воротной. – Камнеметы, бей!

Мало-помалу, слух продолжал возвращаться к ярлу. Гора костей и мяса у внутренней стены местами шевелилась и стонала.

– Как они это сделали? – прозвучал вопрос из скопления клочьев сена, обломков щитов, и обрывков веревок неподалеку от Горма.

Из-под щитов и сена выбрался Кнур. Его шлем куда-то запропастился, по правой стороне покрытого толстым слоем пыли лица текла кровь. Кузнец принялся ощупывать себя, чего-то хватился (хотя все его конечности вроде были на месте, выгодно отличая Кнура от многих других участников встречи посла), и полез обратно под сено и веревки.

– Что из того, что они сделали, как? – спросил Горм.

Звуки продолжали доноситься до него как будто издалека, но расстояние успело уменьшиться с пятидесяти саженей до пяти. Вытащив из мусора молоток и заправив его за пояс, кузнец сказал, странно меняя громкость своего голоса, словно не уверенный, что его слышно:

– Направили большую часть силы взрыва кверху…

– Кром! – даже в предварительно сплющенном йотунским воздушным тараном и затем шмякнутом о местами прикрытую соломой кирпичную кладку состоянии, голова ярла, увы, еще кое-что соображала. – Раненых за внутреннюю стену! Дружина, к проходу! К проходу!

Горм выхватил из ножен меч, подобрал чей-то валявшийся неподалеку щит (вернее, три четверти щита), и побежал к воротной башне. В перекрытие второго яруса, и точно, словно кто-то ударил исполинской кольчужной рукавицей снизу. В четырех кучах черной дымившейся дряни, видимо, останках дроттаров и их коней, вместе с более или менее понятными костями, внутренностями, копытами, и сапогами лежали пучки почерневших железных труб, цветами Йотунхейма раскрывшихся на концах. Решетку, опустившуюся где-то на полсажени с одной стороны, погнуло взрывом и намертво заклинило. Боевая площадка башенки на другом краю моста была безнадежно выведена из строя – лопнувшие трубки, торчавшие из еще двух горок недожаренной конины, смешанной с пережаренным и обугленным дроттарским мясом, подсказывали, чем именно.

Уже оставив позади подножие скиллеборгской горы, к подъемному мосту под развевавшимися знаменами скакала конница. Среди всадников выделялся один закованный в сталь с головы до пят, в красном плаще, на огромном – почти размером с Альсвартура – сером жеребце. Из-за неоднородного качества коней, верховые растянулись на добрую сотню саженей. Почти по пятам последних конных бежали пешие воины. Их строй сохранял порядок гораздо лучше. Камень, пущенный камнеметом с одной из угловых башен, скосил четверых или пятерых, остальные тут же сомкнулись и продолжили бег.

– Ссаживаем первых верховых и отступаем на площадь! – прокричал Горм. – Там лучники со стен помогут!

К нему подтянулось еще несколько дружинников, включая Торфи, босого, с длинными прорехами в плетении кольчуги, и утыканного щепками. Еще менее приемлемой странностью его вида был огромный грубо кованный гвоздь с болтавшимся на нем куском дерева, торчавший из левой глазницы. Несмотря на все эти раны, на Торфи не было ни капельки крови. Поудобнее перехватив длинное копье, Торфи направил его в сторону моста и приподнял щит, так что тот прикрывал его грудь и шею, с краем чуть выше подбородка. Некоторое время он смотрел на приближавшихся всадников, потом приоткрыл рот, зубами оторвал от верха щита небольшой кусок дерева вместе с двумя слоями турьей шкуры, и принялся медленно его пережевывать. Под закопченной кожей его щек ходили желваки, белок правого глаза краснел, наливаясь кровью.

Первые конники проскакали по мосту. Горм вынул из-за голенища сакс и метнул его в одну из теней, замаячивших в проеме, без ощутимых последствий. Бросок Сигура удался существенно лучше, и правый всадник откинулся назад в седле с топором, лезвием ровно разделившим его нос и лоб на две половинки. Двум другим верховым, впрочем, тоже мало не показалось – Торфи ударил коня того, что был слева, в бок копьем с такой силой, что наконечник прошел конское туловище насквозь, вонзился в бедро среднему всаднику и, наконец, в бок его лошади. Наколотые таким образом на копье, кони закричали от боли и страха и кучей рухнули в проходе. Горм ткнул левого воина, потерявшего при падении шлем, в висок. Ярла несколько озадачивало, что все движение вокруг происходило слегка невпопад, словно взрыв частично вытряхнул его из яви или повернул к ней под нелепым углом. Например, выпад меча целил в шею, а попал в висок.

– Дайте берсерку новое копье или палицу! Быстрее, а то он с голыми руками на них полезет! – догадался Суни.

– Торфи, держи! – раздалось со стороны внутренней стены.

Едва увернувшись от метавшегося по двору коня, за которым волочился, одной ногой застряв в стремени и раскидывая на ходу мозгами, ездок с располовиненной топором головой, к воротной башне бежал Щеня с длинной секирой Бейнира. Берсерк не сразу сообразил, что знахарь дает ему оружие, а не нападает на него. Развернувшись и сжав кулаки, он устремился навстречу пыльному и перемазанному кровью рыжему. Тот благоразумно положил секиру на камни и отступил на пару шагов. Звериный огонь в глазу Торфи на миг приугас при виде топора конунга. Он подобрал секиру и вернулся к проходу.

– Конунг жив? – спросили одновременно несколько воинов.

– Жив, но…

– Конунг жив! – со всей мочи закричал Горм.

Его клич подхватило несколько десятков голосов. Тем временем, Торфи перелез через коней, один из которых продолжал щемяще жалобно ржать, и пошел вперед, обеими руками раскручивая секиру. Вторя кличу, из горла воина с секирой вырвался студящий кровь вой, от которого раненый конь притих, а Хан глухо зарычал, показывая клыки в добрых две трети вершка. Не переставая выть, так что водись на Килее волки, точно б ему быть вожаком стаи, берсерк из Гадранбира в одиночку встретил следующих двух верховых. Один плавный взмах длинной секирой, свист лезвия, пара отрывистых чпокающе-хрустящих звуков, и до воротной башни доскакали двое всадников без голов, заливая все на пути кровью, хлеставшей из обрубков шей. Дружинники в проходе расступились перед конями, пропуская их на Южную площадь.

Несколько Йормунрековых всадников замедлилось по дальнюю сторону от полуразрушенной башенки, не решаясь послать коней на мост.

– Может, наоборот, по ту сторону их встретим? – предложил Кнур.

– Тор-фи! Тор-фи! – орали лучники и камнеметчики со стен.

Ни на миг не сбавляя шаг, серый жеребец вынес рослого всадника в стальных доспехах и красном плаще через развалины и на настил подъемного моста. Остальные верховые кое-как выстроились в два ряда и двинулись за ним. Лихой ездок, закованный в сталь, наклонил двухсаженное копье со странным утолщением к середине. Торфи снова взмахнул секирой… Ее лезвие перерубило древко копья, но примерно половина его первой сажени уже торчала у берсерка из груди. Потеряв равновесие, он рухнул в пропасть, не прекращая завывать. Последовал глухой удар.

– Назад! Назад! – Горм схватил за плечо одного из скиллеборгских карлов, провожавшего глазами падение Торфи. – Во двор, чтоб нам было просторно, а им тесно!

На дне расщелины, Торфи попытался встать, но тут изо всех его ран одновременно хлынула кровь, он дернулся пару раз, и затих. С тяжелыми вздохами, карл и его товарищи последовали настоянию йеллингского ярла – позднее, чем следовало бы. Одного сбил серый жеребец, другого сразил на скаку топором его всадник, разрубив от плеча чуть не до пояса. По двору продолжали метаться полностью обезумевшие от страха лошади, между развалинами оружейни и еще каких-то построек, Щеня и Бреси бегом несли – один под мышки, другой за ноги – чье-то на вид безжизненное тело к воротам внутренней стены. Защитников Южной площади было явно недостаточно, чтобы сдержать наступавших. В проходе под башней, неостановимый всадник в красном плаще зарубил еще одного карла и продолжил движение вперед. Пара стрел со стены отскочила от его доспехов.

– Что ж мы не бьем? – на угловой башне, Снари смотрел на скопление пеших и конных перед мостом, готовое на него хлынуть.

– Под этим углом, камнемет не попадет, – с досадой сказал Вегард. – На них бы с воротной башни булыжник свалить, или смолы вылить…

– Так что, уды… эээ… мечи наголо и вниз? – предложил Родульф.

Все согласились, хотя внизу дела шли никудышно.

– Опять как в Альдейгье, – бормотал себе под нос Кнур, молотком и подобранным копьем отражая удары боевого топора одного из всадников. – Одну башню взорвали, и всему городу погибель.

Не заметить появления на поле битвы пресловутого сорокапудового тролля (скорее всего, он весил в пару раз меньше, особенно после осады), размахивающего пудовым молотом, было довольно трудно, но не в меру настойчивому и почти болезненно сосредоточенному на Кнуре верховому с топором это удалось. Знатоки неспроста говорили, что невнимание к троллям может привести к неприятностям, в том числе и со смертельным исходом. Именно такая неприятность скоропостижно постигла соперника кузнеца.

– Тьфу! – Кнур выплюнул кусок чего-то слегка солоноватого на вкус, стараясь не думать о том, что именно это было. – Кривой!

– Кривой выпил много вина, – объяснил тролль, по лицу которого на смазке из крови сползали куски мозга настойчивого, но невнимательного верхового. – Кривой сладко спал, да. Кривому снился Этнедаль. Зачем стали шуметь и Кривого разбудили?

Тролль подытожил свою жалобу, вышибив из седла еще одного всадника. Тем временем, Горм увернулся от копья и тут же потянул за древко в направлении удара. Йормунреков дружинник этого не ожидал. Его удивление продлилось недолго, но как раз достаточно, чтобы Хан помог выдернуть дружинника из седла. Воин хрустко шмякнулся о мостовую и остался на ней лежать. Кинув щит и запрыгнув на таким образом освободившуюся кобылку, ярл поморщился – дышать, двигаться, и вообще жить было по-прежнему весьма больно, и прыжки это усугубляли, – оценил положение, и снова поморщился. Из прохода в воротной башне уже валили пешие. Лучники на стенах подстрелили с десяток, но за то же время, во двор вбежало втрое больше того.

– В верхний город! – ярл не очень надеялся, что его услышат. – Кривой, крикни «Во внутренний замок,» ладно?

– В верхний замок, ладно? – крикнул тролль.

Его услышали (а те, что были в непосредственной близости, только что не попадали наземь). Горм принялся пробиваться к воротам внутренней стены, расположенным под углом от внешних ворот. Часть беженцев не последовала приказу спрятаться в замке перед началом переговоров, то ли боясь, что последние жалкие остатки их барахла будут украдены, если их оставить без присмотра, то ли по еще какой законченно тупой причине. Так или иначе, достаточное их количество решило вдруг все-таки отправиться в замок, создав шумную давку у входа в верхний город, вдоль главного пути к его воротам – Ряда Медоваров, и в путанице близлежавших улочек. Ярлу совершенно не хотелось прорубать путь через толпу, хотя с этим нежеланием боролось мрачное знание, что больше народа погибнет, если он этого не сделает. Горм попытался протолкнуться вперед, но далеко не продвинулся. Хуже того, какой-то старец, сослепу приняв его за одного из нападающих, кинулся на старшего Хёрдакнутссона с вилами, кои пришлось уполовинить.

– Кривой, иди сюда! – решил ярл. – Снимай шлем!

Горм наскоро обтер окровавленный меч о гриву, сунул его в ножны, спрыгнул с лошади, заодно наступив на ногу зловредному старцу, и одной рукой крепко взял кобылку под уздцы.

– Хан! – ярл похлопал по седлу и той же рукой прикрыл кобылке глаз. – Прыгай!

После некоторого раздумья, пес догадался, что от него требуется, прыгнул лошади на спину с того бока, где ее поле зрения было благоразумно ограничено Гормовой ладонью, и кое-как удержался наверху, перебирая всеми четырьмя лапами. Кобыла не понимала, что происходило, но на всякий случай решила побрыкаться. Пес чуть не слетел. Горм принялся успокоительно нашептывать в дергавшееся грязное ухо: «Спокойно, лошадка, все будет хорошо, скоро мы из тебя сварим замечательный клей, а шкурку пустим на коврик…» Услышав про клей, лошадь стала вести себя чуть приличнее.

От зрелища тролля и собаки верхом на лошади, толпа расступилась.

– Кривой, кричи что-нибудь!

– Что-нибудь! – гаркнул Кривой.

– Нет, лучше кричи «Жаба!»

– Жаба! Жаба! Жаба! Жаба, да! – внял совету тролль, обдав всех примерно в саженном полукруге перед ним слюной.

– Дорогу! Дор-ро-о-огу заготовщикам черни и варщикам шубного лоскута из Тролльхейма! – придумать ничего лучше Горму не удалось – помимо боли в боках, теперь его еще и мутило.

Ярл пошел быстрым шагом, ведя кобылу с одетым в кольчугу псом на спине в поводу. За ними косолапил простоволосый тролль с шлемом в одной руке и молотом в другой, продолжая выкрикивать «Жаба!» От невиданного зрелища, беженцы раздались по обе стороны Ряда Медоваров. К шествию сообразило примкнуть и несколько Гормовых дружинников. За Родульфом, вдобавок к переваленному через плечо молоту где-то раздобывшим копье с насаженной на него головой, толпа снова сомкнулась.

– Что с этими горюнами делать будем? – за раскрытыми створками внутренних ворот, с Гормом, помогавшим Хану спуститься с лошади, поравнялся Кнур.

С дальнего конца Ряда Медоваров раздались вопли, давление немытых тел увеличилось. Йормунрековы карлы, похоже, наконец заметили, что город за стенами не исчерпывается одной заваленной мусором и трупами площадью перед воротной башней. Из одной из улочек, примыкавших к главной, снова показался злокозненно упертый всадник в красном плаще, на этот раз, в сопровождении трех пеших дроттаров, немилосердно лупивших окружавших беженцев посохами.

– Ничего, – угрюмо отрезал Горм. – Арнгрим, Рунвид, затворяйте ворота!

На створки из тисовых брусьев с железными заклепками пришлось налечь не двум, а дюжине дружинников, но и тогда поток беженцев только сократился с четверых-пятерых в ряд до одного-двух. Ворота действительно начали закрываться, только когда дружинникам на подмогу пришли Кривой справа и Родульф слева.

– Хоть котеночка спасите! – скорее выдохнула, чем крикнула, прижатая толпой к одной из створок девочка, протянув внутрь ворот ручонку, державшую за шкирку маленькое, жалобно пищавшее существо. Кнур схватил девчонку повыше запястья и втащил ее вовнутрь вместе с котенком, заметив:

– Поди, последняя несъеденная кошка в нижнем городе.

Внутренние ворота наконец закрылись, и как нельзя вовремя – створки зажали пару копий и с тошнотворным – Горма вправду едва не вырвало – мокрым хрустом передавили руку с топором. Сверху, Арнгрим Белый и Снари опустили на крючья укрепленный сталью дубовый засов.

– Лучников на стену! – полным голосом отдавать приказы ярлу тоже было больно, но что поделаешь. – Соберите беженцев, кто покрепче, в цепочку, разбирать мостовую и подавать камни наверх!

Горм прикинул численный перевес нападавших – два к одному, если не больше. Впрочем, получись у скиллеборгской и остатков гафлудиборгской и йеллингской дружин достаточно долго удержать внутреннюю стену и не дать Йормунреку отрезать путь к гавани, этот перевес не давал нападавшим никакого очевидного и немедленного преимущества, хотя следовало вспомнить, что у братоубийцы из Свитьи всегда была в запасе пара-тройка каких-нибудь йотунских вывертов…

– А ну, посмотри на меня! – Щеня остановил уже собравшегося было лезть на стену Хёрдакнутссона.

Сам знахарь находился далеко не в лучшем виде – что-то оставило множество прорех в его свите, ее рукава, как и Щенины руки, были перемазаны кровью, шлем потерян, рыжие лохмы посыпаны не то пеплом, не то известкой.

– Зачем это?

– Зрачки вроде одинаковые. Не тошно?

– Конечно, тошно, лопоухая твоя морда! Только что пол-крепости потеряли! – ответил Горм по-венедски. – Ну что, жить буду?

– Будешь, и препохабно, – знахарь удовлетворился ответом. – Знаешь, как говорят – что тебя не убьет, до полусмерти точно замучает.

С такими словами, Щеня сунул Горму какой-то длинный предмет, завернутый в кожу, и уже пошел было призревать следующего болящего, но ярл потянул его за мокрый и липкий рукав:

– Что с конунгом и другими у ворот?

– У конунга разбита голова, череп треснут, и сломаны ребра. Аббе, Гримульф, Бьорн, Торир – всех навья сила взяла, – Щеня сплюнул через плечо. – Аббе и Бьорн прикрыли Бейнира, как почуяли черную волшбу.

– Конунг в себе?

Знахарь отрицательно покачал головой.

– А когда очнется?

Щеня задумался.

– Скажем так. Может, Кром его призвал к красно-золотому чертогу, как водителя дружин, может, Яросвет к белому, как мудреца-родомысла и хранителя вежества, но если сами боги Бейнира не пошлют обратно, там в горней яви он и останется. Так что тебе осадой верховодить.

– Мало было печали, – пробормотал Горм и полез на стену по деревянной лестнице, в то время как Хан сел, высунув язык, у ее подножия.

Как и следовало ожидать, нижний город уже горел в нескольких местах, время от времени, из домов и с улиц раздавались ни о чем хорошем не извещавшие крики, но изрядная часть внешней стены по-прежнему держалась против Йормунрека, включая одну из южных башен с камнеметом. Ярл развернул кожу Щениного свертка и увидел зрительную трубу с оборванной цепочкой. Бронзовое кольцо с узкой стороны трубы было выщерблено, меньшее из стекол треснуто, но в прибор кое-как все-таки удалось разглядеть, как ватажники на башне вчетвером опустили в ложку камнемета бочонок со смолой и отступили. Пятый поджег фитиль из пеньки, вымоченной в растворе селитры и затем осторожно просушенной, и дернул за железное кольцо, освобождавшее ход рычага. Многократно свитые турьи или воловьи жилы повернули тисовый брус с ложкой на конце, он ударился о перекладину, и бочка описала дугу в небе, оставляя слабый дымный след. Горм не увидел ее приземления, но сильно надеялся, что она упала на голову какому-нибудь жрецу Одина.

В конце Ряда Медоваров, примыкавшем к воротам, валялась пара десятков трупов беженцев – эти отбегались, остальные, как и положено еще живым беженцам, разбежались. Один Йормунреков дружинник стоял, прислонившись к створкам, несмотря на недостачу примерно трети черепа, снесенной булыжником со стены. Ярлу вспомнились собственные и Кнуровы подозрения о беспокойных покойниках на службе у Йормунрека, потом Горм увидел руку, зажатую в воротах, и слегка успокоился: «Вот уж чей день вышел хуже, чем мой. Пока.» Серый жеребец и красный плащ виднелись на довольно почтительном расстоянии, на перекрестке с Восточной улицей, называвшейся так не по причине ее направления, а из-за нескольких лавок, где обычно продавались товары с востока.

Старший Хёрдакнутссон повернул кольцо зрительной трубы. Внутри прибора что-то жалобно скрипнуло, и перед взором ярла предстало (естественно, вверх ногами и с трещиной поперек) частично скрытое полузабралом шлема и тенью, но подозрительно полузнакомое, лицо всадника в стальных доспехах. Он что-то объяснял своим спутникам – дюжине отлично снаряженных пеших воинов и четырем дроттарам.

– А вот и рыжим помянутая черная волшба, – указал в сторону дроттаров Кнур.

– Лучники, этих пугал с посохами валить в первую очередь, особенно если что потащат к воротам, – Горм надеялся, что его приказ услышали все на стене.

– А мне рассказывали, кто черного дроттара убьет, на него Один насылает проклятие, он начинает плевать кровью, покрывается струпьями, из глаз течет гной, через пол-луны умирает, а потом встает живым мертвецом, – поделился стоявший недалеко от ярла незнакомый молоденький воин с длинным, почти в его рост, тисовым луком, и в доспехе из турьей кожи с нашитыми железными пластинами.

– При Гафлудиборге, мы этих мамонтовым удом пришибленных лысых ворон ко дну пустили немеряно, и вроде ничего ни у кого ниоткуда не потекло, – ярл говорил достаточно громко, чтоб слышал не только лучник, но и все его соседи. – Один тупо загрызен волком, так что течет у тебя откуда – к знахарю сходи.

– Одного дроттара наш шкипер не просто убил, а в куски изрубил, – добавил Кнур. – И уж точно больше луны назад, так что прибери повод, молодец, и не гони.

Воин замолчал, но украдкой сделал знак от сглаза и подозрительно посмотрел на Горма.

– Кром, только этой мужескотодетородноудовой задосвиноблевотины нам здесь не хватало, – посетовал Родульф.

На перекрестке, как раз за пределами досягаемости луков, дружинники Йормунрека ставили на треногу двойной короб с пустым местом посередине.

«Сюда бы Хеминга, Торкеля, или хоть Эйольфа Хемингссона,» – с тоской подумал Горм. Увы, лучшие лучники Йеллинга и Ноннебакке остались на севере. Вслух, ярл обратился к скиллеборгскому дружиннику и умельцу, поднявшемуся на стену вместе с Родульфом и Снари:

– Вегард, в замке есть эти… оксибелы?

– Да, ярл!

– Кнур, Вегард, и вы трое, живо тащите сюда пару! Отрядите кого надо помочь, моим словом! Если ножной самострел найдете, тоже волоките!

Ножной самострел, он же соленаро (а может, и нет) был стародавним этлавагрским оружием и назывался так потому, что для взвода тетивы, стрелявший ложился, вцеплялся в последнюю обеими руками, и ногами толкал тело самострела от себя. Оружие было слишком тяжело для одного стрелка (разве что Родульф, пожалуй, справился бы с ним в одиночку), и поэтому или опиралось на стену перед выстрелом, или клалось на плечи одному воину и наводилось на цель другим.

Пока его ватажники искали что-нибудь достаточно дальнобойное, чтобы остановить сборку вражеского метательного устройства, Горм соображал, не устроить ли вылазку за ворота. Паре-тройке конных ничего бы не стоило изрубить сборщиков орудия, которое выглядело, как тяжелый самострел или небольшой камнемет, но, увы, скорее всего вот-вот готово было явить себя как йотунский бочонкомкет. Одна трудность с верховой вылазкой – стойла остались в нижнем городе. В замке скорее всего тоже были кони, но ярл не знал, где, если не считать единственной лошадки, на которой Хан въехал в замок, и не мог никого достаточно быстро спросить – на перекрестке, дружинники уже просунули в бока коробов рычаги и натягивали между ними кожаную полосу с мешком, вшитым посередине. Пешая же попытка спасти внутренние ворота была заведомо обречена – во всех боковых улицах, пользуясь прикрытием домов от стрел со стен, уже толпились дружинники Йормунрека. Некоторые из них отвлеклись на грабеж и насилие, но достойных предметов ни для того, ни для другого в нижнем городе было недостаточно. Нехватка добычи, вероятно, уже стала причиной пары схваток.

Ярл перевел трубу в направлении неприятного шума, доносившегося из сорванной с петель двери одного из домов. Первой из нее выскользнула дева, босая и простоволосая, на бегу пытаясь прикрыться остатками разорванного хитона. Последнее зряшное занятие отвлекло ее настолько, что она споткнулась о труп, шмякнулась на него вниз лицом, и подобающе случаю завизжала. Ее преследователи, в свою очередь, видимо, перелюбовались бегством полунагой девы и столкнулись в проеме. После непродолжительных взаимных обвинений, оба схватились за мечи. Откуда ни возьмись, случился дроттар и принялся охаживать обоих посохом. Он остановился только для того, чтобы тем же посохом указать в сторону перекрестка. Воины опустили мечи и понуро побрели от дома, на прощание получив еще пару раз по плечам длинной деревяшкой. Хотя порядок в стане врага совершенно не приходился ему на руку, Горм мысленно одобрительно кивнул – порядок, где бы он ни был, не след принимать за должное. Дроттар сделал шаг к деве, но, вместо того, чтобы помочь ей подняться, со всего размаху треснул злополучную окованным железом концом посоха по затылку.

– Отморозок, – пробормотал старший Хёрдакнутссон и опустил трубу. – Где Йормунрек их только берет…

– Ну, если у меня точно ничего не потечет… – молоденький лучник плавным движением натянул тетиву, выдохнул, и пустил длинную стрелу.

Она попала удалявшемуся, но недостаточно отошедшему от стены, дроттару точно между лопаток. Лиходей в черном грохнулся, как подкопанный.

– Кром! Бей ворон! – закричал кто-то с участка стены по другую сторону от ворот.

Клич был повторен и подхвачен.

– До камнеметчиков достанешь? – спросил ярл.

Лучник покачал головой и объяснил:

– С дроттаром мне уже повезло, а они еще на тридцать-сорок шагов дальше, и не по ветру. Могу разве что попробовать отвлечь.

– Попробуй, может, снова повезет, – без особой веры сказал Горм. – Как звать-то тебя?

– Скегги сын Радбара, ярл.

– Так Рандвер…

– Мой старший брат по отцу.

– Эй, подналегли! – донеслось со двора.

Горм побежал вниз, чтобы помочь Кнуру, Родульфу, Вегарду, и Арнгриму тащить на стену оксибел, на ходу сунув трубу Бреси. Найденное орудие метало болты, а не йотунские бочки, хотя в остальном мало отличалось по общему устройству от Йормунрекова переносного, увы, кроме одной особенности – оно не разбиралось на части.

За стеной несколько голосов продирающе тонко и уныло завели:

– Валькирий пенье.

Я всхожу на Радужный Мост.

С отдаленья

Я гляжу на отчий погост.

Подвиг в круге

Мой земном бе днесь завершен —

Он в кольчуге

Ждет с копьем за мостом…

Горму потребовалось несколько мгновений, чтобы переварить «бе днесь» на танском – и пользуясь наречием Йеллинга и Хроарскильде, как оказалось, можно было ревностно блюсти исконную старовременность.

– Колдуют, навьи чернецы, – посетовал Щеня, упираясь руками в раму оксибела и оставляя на ней кровавые отпечатки пятерней. – Ядоязыким словоблудием нас сгубить чают. Ярл, вели…

На стене, лучники снова завели «Кром, бей ворон!»

– Именно это, – продолжил знахарь. – Чтоб они на нас чего не накаркали.

– Самострел этих удоязыких птицеблудопсиц заткнет еще лучше, – обоснованно предположил Родульф.

– Отлеталась, ворона помоечная! – радостно возгласил младший Радбарссон со стены среди дополнительно окрепшего зова к Крому истреблять громкую и докучливую породу пернатых – похоже, его стрела прикончила еще одного дроттара.

– Быстрее, быстрее! – Бреси со зрительной трубой был сильно обеспокоен.

Со скрипом и лязгом, оксибел наконец занял место на боевой площадке стены.

– А теперь повернули коробом туда! – Вегард снова налег на изрядно пошарпанную в пути раму.

– А кто-нибудь умеет из этого стрелять? – запоздало обеспокоился Снари.

– Сигур, тащи сюда корзину с болтами, – продолжил скиллеборгский кузнец. Вы двое, вставляйте рычаги и начинайте тянуть до ще…

Пока Вегард объяснял, Родульф взялся за тетиву обеими руками, потянул, и вставил ее в прорезь круглого барабанчика, поворачивавшегося при нажатии на спусковой рычаг. Кузнец пожал плечами, положил болт в канавку, и принялся целиться, передвигая деревянные клинья, слегка поворачивавшие и наклонявшие короб по отношению к треноге, и приговаривая:

– Это как игра на гудке[105] – я никогда не пробовал, может быть, умею.

С этими словами, он нажал на спуск. Болт с гудением рассек воздух и воткнулся в руку и в бок одного из воинов в доспехах подле уже готового к выстрелу бочонкомета. Остальные благоразумно попрятались.

– Вот, – с некоторым удивлением заключил Вегард.

Его голос потонул в одобрительном реве, начавшемся на стене и подхваченном во дворе замка.

– Бреси! Бреси? – после непродолжительной борьбы с чрезмерно увлекшимся зрительной трубой учеником знахаря, Горму удалось вновь завладеть прибором.

Вожак передовой группы Йормунрековых ватаг отдал какой-то приказ своим дружинникам и дроттарам и сделал круговое движение рукой. Те разбежались по городу.

– Вегард, как насчет того, чтоб свалить этого в красном плаще? – предложил Горм.

– Все время за угол прячется, – пожаловался скиллеборгский кузнец. – У нас еще гремучих бочек не осталось? Хоть одну, можно б дом бы на него обрушить…

– Одна была, две сделали, все три употребили, – развел руками Кнур.

– Что еще за новая пакость? – ярл оторвался от трубы, чтобы охватить взглядом более широкий вид происходившего.

Нападавшим удалось захватить дюжины с две пленных – преимущественно детей и молодых женщин. Ударами посохов и древков копий, несчастных сгоняли в кучу перед метательным устройством. Некоторые Йормунрековы дружинники прикрывались сами и прикрывали дроттаров, возившихся у камнемета, держа перед собой жалобно вопивших детей. Горестные звуки отчетливо доносились до стены.

– Нитинги, девятью псами друг из-под друга крытые! Мать ваша трехногая жаба, отец ваш троллиная задрота, в болоте утопленная! – заревел Родульф. – Малютками прикрываетесь!

– Ну, и теперь что прикажешь делать? – Вегард хлопнул себя руками по бедрам.

– Стрелять! Думать будешь, всех в верхнем замке обречешь! – сквозь стиснутые зубы, процедил Рунвид. – И моих двоих с Кари…

– Да они их в три ряда выстроили, никакая стрела… – начал было кузнец.

Сквозь узкий проем в скоплении тел вылетел, вращаясь, железный бочонок.

– Ложи-и-ись! – что было сил, закричал Горм.

За падением бочонка последовал более или менее обычный (по крайней мере, для немногих оставшихся в живых воинов, помнивших бойню у входа в гафлудиборгскую гавань) взрыв. Створки ворот разлетелись в щепки, стену тряхнуло. Нескольких стоявших у оксибела, включая ярла, не успевшего последовать собственному совету, сбросило с боевой площадки. Падая, Горм успел схватиться за одну из балок, поддерживавших деревянную часть лестницы наверх, но йотунское огнеизвержение расшатало камни настолько, что балка вырвалась из стены, вследствие чего падение не особо замедлилось, но к ярлу в полете присоединилось несколько камней и изрядное количество дерева. Мостовая вздыбилась и предосадно ударила по лицу.

– Опять ты, – с легкой досадой отметила дева с пряжей и ножницами. – А ну, давай отсюда, нечего пялиться, как баран на новые ворота.

Едва ярл успел заметить, что наряду с деревом и девами, на лугу имелся обложенный добротной каменной кладкой колодец с журавлем, как зеленая трава раздалась, открывая внутренние слои, словно в овцебычьем окороке под ножом повара. В сторону полетели полосы земли, песка, листвы, ветвей, вьюнок, их оплетавший, птичьи гнезда, мелькнула змея с препотешно выпученными глазами, пытавшаяся целиком проглотить крапчатое яичко, лежавшее в одном из гнезд. Еще по одной ветви пробежала толпа белок. Две из них вздымали в передних лапках беличьего размера копья, на которые было натянуто полотнище с полыхавшими зеленым светом рунами «Рататоск.» Навстречу толпе, с другой ветви спрыгнула еще одна на редкость матерая и жирная белка. Раздались стрекот и писки, возможно, обозначавшие восторг, а возможно, «Уходи с моей ветки» – Горм был не силен в беличьем. Рёсты и рёсты постепенно редевших ветвей и коры исполинского ствола мчались вдаль. Показалась часть мирового дерева, пораженная какой-то заразой, с листвой нездорового цвета, нависавшей над исполинскими поганками, облепившими чудовищный заплесневелый корень. Полет продолжился вдоль этого корня и наконец замедлился под ним, на холмистой равнине, придавленной небом неописуемого цвета, разделенным надвое больным корнем Иггдрасиля, чье мертвенное свечение озаряло бескрайнее поле битвы.

Стоя на неприятно податливой почве, частично скрытой слоем тумана, Горм огляделся по сторонам. Шагах в десяти от него валялась дохлость размером с небольшого боевого слона, и даже со стрельницей на спине, но при жизни скорее всего летавшая по воздуху. Странное ощущение от земли объяснялось тем, что это, собственно, была не земля, а летательная перепонка сломанного крыла летающей дохлости. В стрельнице тухло с пяток покойников. Еще один, находившийся примерно там же, где на слоне сидел бы корнак, был наполовину вмят в смесь пепла, костей, поломанных мечей, и раздолбленных в щепки щитов шеей слоноватой летучки, изогнутой под странным углом.

Горм подошел к мертвой голове длиной примерно в пару лошадиных. Сходство животного со слоном ограничивалось размерами, преимущественно серым цветом, и наличием небольшого хобота – кожу покрывали чешуйки, на полдороги передумавшие становиться перьями, а череп, если не обращать внимания на упомянутый вяло сморщенный хобот, мог бы принадлежать морскому змею. Из пасти, разверстой под хоботом, высовывался длинный раздвоенный язык и торчали треугольные зубы. Едва ярл задумался, кто бы мог свернуть такому животному шею, как из-за его спины послышались шаркающие шаги.

То, что оставалось от кожи воина, приближавшегося к трупу твари с хоботом, было поганочно-бледно-зеленого цвета и слегка светилось. Из дыры в его боку сыпались опарыши, а в кое-как зашитом дратвой длинном разрезе от плеча почти до середины грудной кости виднелось наполнявшееся и опадавшее легкое. Голову драугра венчал шлем с облезшей позолотой, в глазницах, как и положено, горели зеленые колдовские огни, но почему-то он отдавал не только могильной затхлостью, но еще и застарелым поносом. Запах и золото на шлеме навели ярла на догадку:

– Гнупа?

– Горм? – прошипел-прочавкал дважды вонючий покойник. – Ты что здесь делаешь?

– Сперва скажи мне, где это здесь?

– На это есть два мнения. Тут я видел двух странных венедов, одного без доспехов, но с ручным огнеметом вроде этлавагрских, только работой потоньше, так другой венед, что с ним был, в черных одеждах и с черной тряпкой на шее, говорил, что это место раньше называлось не то Каттар, не то Дуггурам, и все дивился, что мы тут делаем. Но кто здесь был подольше, мне рассказали, что настоящее имя этой равнины Гладсхейм, обитель радости. До Фимбулвинтера, здесь стоял золотой чертог Одина с пятьюста сорока дверями, Валгалла.

– Радости? Чертог? – Горм растерянно огляделся по сторонам.

– Ну, чертог сгорел, – пояснил Гнупа, вытащил из дырки в щеке рывшуюся там личинку падальной мухи, и отправил ее в рот. – Зато равнина перед ним, где бьются избранники Одина, осталась.

– А где ж избранники-то?

– Да вон, и вот! – Гнупа сперва махнул рукой в сторону тухлой слоновости и ее еще менее свежих ездоков, потом указал на себя. – Я умер с мечом в руках и именем Одина на устах, и в мою честь была сложена виса. Зря ты там, конечно, про отстой, но все равно ничего получилось, так что я зла не держу. Видишь, я после смерти, как древний ратоборец, сражаюсь с другими эйнхериями во славу Одина. И посетители всякие забавные бывают. Те венеды, еще несколько диковинных скальдов за ними приходило, один на редкость ехидный, двое каких-то плосколицых в мехах по воздуху на черно-белом ките плавали да глазели, сейчас ты…

– Не в обиду, но вы больше не на избранников, а на издранников похожи… Валгалла вроде в Асгарде была, а мы не то в Йотунхейме, не то еще где похуже? Как тебе венеды говорили, Каттарг?

– Про Йотунхейм ты, сдается мне, путаешь, просто все изменилось без Валгаллы.

– Может, и твоя правда. Сюрт, верно, не одну Валгаллу сжег, окрестностям тоже жарко пришлось. Стой, где ж эйнхерии теперь исцеляются после битв и пируют с валькириями?

– А вот с тем и с другим нынче туго, – продолжая разговор с Гормом, покойный ярл Слисторпа подощел вплотную к сломанной шее трупной слонистости и покачал головой, отчего у него отвалился кусок уха. – Как бы нам позвонки-то поправить?

Гнупа подобрал отвалившееся, плюнул на кусок какой-то маленькой, колючей, и хвостатой пакостью, и прицепил часть на место. Пакость вцепилась лапками в обе половины уха и пакостно застрекотала.

– А ну-ка, помоги, – драугр попытался приподнять мертвую хоботастую голову с одной стороны.

Горм приналег с другой. Шея дохлости хрустнула, в глазах зажегся огонь, не зеленый, как у Гнупы, а красный, исполненный незвериного ума и недоброй воли.

– Лежи тихо, – сказал Гнупа, вместе с Гормом опуская голову летучей твари. – Горм, найди пару обломков копья в полсажени, привяжем к сломанному месту.

– А чем привяжем?

– Сплел тогда Вали.

страшные узы,

крепкие узы

связал из кишок.[106]

Вдохновившись прорицанием вёльвы, драугр запустил руку в распоротый ударом секиры или меча живот мертвому корнаку и вытащил кишки.

– Отдай мои кишки! – не очень разборчиво (впрочем, без большей части губ, удивительно, что хоть как-то) возмутился корнак.

– Как тот ехидный скальд сложил… «Он пригляделся – точно. Кишек нет[107],» – уже из неизвестного Горму источника воспроизвел разлагавшийся ярл. – Посмотрите только на этого выпендрялу… Да на что они тебе? Жевать будешь, изо рта все равно выпадет! Давай лучше копье, а то где мы еще такого раругга найдем?

– Кого найдем? – удивился Горм.

Гнупа уже собрался было объяснять, но чавкающе-шипящую речь драугра остановило приближение еще одного существа, ехавшего верхом на длинной приземистой зверюге, напоминавшей крысу, только размером никак не меньше, чем с большерогого оленя. На ездовом животном местами сохранилась шерсть, но правый бок был частью налысо ошпарен, частью обуглен до костей неведомым жутким жаром. Ездоку тоже досталось, две его длинных руки были сломаны и безжизненно висели по сторонам покрытого плотно облегаемого доспехами туловища. Правда, двумя другими длинными руками он уверенно держал поводья.

– Кром, а это еще кто? – опять удивился Горм.

От упоминания имени бога, при жизни ничего не просившего, а после смерти ничего не обещавшего, по бескрайней равнине, усыпанной трупами и тут и там утыканной развалинами замков и крепостей, словно прошла волна небытия, через темный гребень которой мерцающе проглядывала какая-то смутно различимая иная явь (или навь).

– Чего не знаю, того не знаю, но бойцовая крыса кого попало возить не будет, – поделился Гнупа. – Ты тут про валькирий спрашивал…

Мертвенный свет корня в небе (если нависавшее сверху можно было назвать этим словом) померк. Не кто попало на бойцовой крысе с ожиданием поднял голову, наглухо закрытую вычурным шлемом, ввысь. Там, подобно до слез неправильному во всех отношениях облаку, на большом расстоянии плыло отталкивающе жирное тело, местами прикрытое доспехами, увы, недостаточно, чтобы скрыть его тошнотворно однозначную принадлежность к женскому полу. «Если кому духом послабее такое ночью померещится, точно с дев на коз перейдет,» – прикинул Горм. В каждой покрытой складками дряблого сала руке мерзкая особь держала по четыре покойника. За плечами одного из них висела тряпка на палке. На полотне еще были различимы три сцепленных треугольника. Мерзость пронесла левую руку мимо шеи, где у вторых, третьих, и так далее подбородков были свои вторые и третьи подбородки. Кулак остановился у лица. Над толстомясыми просторами щек придирчиво сощурился заплывший поросячий глаз. Разглядев покойников получше, особь разжала пальцы. Мертвые тела медленно заскользили вниз. Ездок на бойцовой крысе слез с длинного седла на низкой и широкой, частично ошпаренной спине твари и странной походкой – на каждой из ног было по одному дополнительному колену – пошел к предположительному месту трупоприземления. Горм увидел, что доспехи четверорукого на самом деле были частью тела, как панцирь у жука или кузнечика. Тем временем, вторая жирная рука была поднесена к труднопредставимой жути лица, но следующие трупы, встреченные еще менее одобрительным прищуром, отправились прямиком в широко распахнувшийся рот с невероятным количеством зубов. Удовлетворенно жуя и роняя маслянистые слюни, валькирия поплыла дальше.

– Да, так что ты здесь делаешь? – спросил Гнупа, помогая корнаку подняться.

Вдвоем, они принялись привязывать обломки копий по обе стороны от сломанного позвонка в шее раругга, используя злосчастные корначьи кишки в качестве веревок. Раругг, одним глазом смотревший за их работой, зашипел, словно кто-то развел пары в небольшом водомете.

– Кром, хороший вопрос! – ответил Горм. – Что я здесь делаю?

При повторном упоминании имени дающего храбрость, сделалась тьма.

– Шлем в серебре с чернью, это чья ж такая работа? – раздался во тьме хриплый пропитой голос.

– Не все ли равно, чья, серебро есть серебро, тащи сюда, – ответил другой голос, тоже пропитой, но сиплый.

– Погоди, у него и на доспехе все пластины с тем же серебром, да и меч, чай, ничего, дай, вытащим. А ну пшла отсюда, псина!

Раздался крайне знакомый Горму громовой лай. За ним последовали рычание, клацание зубов, проклятия, хрип, звук хлещущей жидкости, и глухой лязг падения на что-то твердое чего-то тяжелого.

– Секирой, секирой псину! – надсаживался третий голос.

Хоть тьма и довольно спокойное место, но дольше в ней оставаться не стоило – кто-то собирался обидеть пёсика. Ярл сделал усилие и повернул взор под таким углом к яви, что та вновь стала видимой и ощутимой. Прямо перед его глазами предстали свежезалитые кровью булыжники. Мостовая качалась, как корабельный настил. Горм попытался встать, но с первой попытки не преуспел. Ярл приложил дополнительное усилие, сбросил со спины труп – покойник ощутимо пованивал, видимо, перед смертью, его кишки опорожнились, – и наконец поднялся, широко расставив ступни, чтобы качка не сбила с ног. Кто-то лизнул его руку. Левое колено почти не держало вес и болело настолько пронзительно, что колотье в груди от каждого вздоха в сравнении оказывалось совершенно пренебрежимым. Рядом, ощетинив слипшиеся в подобия сосулек остатки гривы и обнажив клыки, стоял Хан. С его морды капала кровь, у ног валялся еще один труп с перегрызенным горлом. Строго говоря, место, где только что лежал Горм, было одним из немногих, где трупы не валялись. Стоя кто по щиколотку, кто по колено в мертвых телах, в некотором отдалении пешие воины продолжали битву, устало и замедленно обмениваясь ударами. Поближе, шагах в трех, пара незнакомых дружинников, один с топором, другой с копьем, все набиралась храбрости напасть на одну полуживую собаку, к которой теперь присоединился ее полумертвый хозяин, левой рукой вытащивший из ножен рунный клинок Рагнара.

– Смотри, сам выкопался, нам меньше работы. Слушай, ты, в серебряном шлеме, мы тебя небольно убьем, как одолжение. Меч твой больно хорош, – просипел нерешительный воин с топором.

Было похоже, что он пытался сам себя приободрить. Горм крутанул мечом и сделал шаг вперед, приволакивая левую ногу. Хан, низко рыча, на трех лапах последовал за хозяином.

– А может, они с псом уже убитые? Смотри, кровищи сколько! – второй воин, державший копье обеими руками, отпустил левую, чтобы погладить висевший на брюхе оловянный оберег в виде виселицы.

Этого мига неуверенности хватило, чтобы наконечник копья нырнул вниз, и пес в прыжке бросился на копейщика. Горм отклонился от удара (к его счастью, для этого пришлось ступить вправо), и, пока сиплый возвращал топор, уколол его жалом меча в живот. Кольчуга, не иначе, была скована наспех, кольца нарезаны из проволоки, их концы не склепаны, и дешевая поспешная работа не выдержала давления лезвия из многослойной рунной стали с тайной закалкой Ингельри.

– Твоя правда, – сказал Горм дружиннику, уронившему топор, поскольку обе руки срочно понадобились, чтобы держать в них кучу внутренностей.

В голове ярла пронеслось незваное: «Он пригляделся – точно: кишек нет.» Горм закончил:

– Меч хорош, – и с этими словами, перехватил рукоять обратным хватом и вонзил оружие Рагнара в спину копейщика, боровшегося с Ханом на мостовой.

– Ярл жив! – закричал знакомый голос.

Один из усталых воинов шагах в десяти в сторону Поприща Дрого, короткой улицы, ведшей от ворот прямо ко дворцу, отвлекся на крик и пропустил дробящий удар кузнечным молотком, впечатавший наносье ему в переносицу. Свалив врага, Кнур, у которого кровь теперь текла по обе стороны лица, нелепо задирая ноги, чтобы не увязнуть в мертвецах, побежал к Горму. За ним, на ходу отбиваясь от полудесятка еле державшихся на ногах неприятелей, потянулись крепко помятый Родульф, сменивший чужой молот на пару чужих же топоров, Щеня с шестопером и щитом, Кривой, неразлучный с собственным молотом, подарком Кнура, Снари, вздымавший меч в непривычной для него левой руке, Скегги с двуручной секирой, Сигур, каким-то образом ухитрившийся держать щит, не снимая руки с перевязи, и Ингимунд, на котором, на удивление, не было ни царапины. Не вполне обоснованно приободренные возвращением Горма в явь, его дружинники довольно легко избавились от преследователей, последний из которых вообще раздумал воевать и бросился было в бега, но Сигур уложил его подхваченным с земли и низко пущенным вдогон копьем.

Тем временем, вниз от дворца, к девятерым приближался всадник, закованный в добрую стальную броню, судя по виду, биркинской или ситунской работы. Его плащ был скорее не красным, а красно-серым от пыли, левая рука была опущена на луку высокого седла, правая непринужденно держала здоровенный топор, явно только что побывавший в употреблении – и с лезвия, и с обуха продолжала капать кровь. Еле уловимым движением бедер, всадник остановил коня. Тот, очевидно недовольный, что хозяин заставил его ступать по мертвым и все равно что уже мертвым телам, тряхнул гривой и всхрапнул.

Ярл Йеллинга снова перехватил рукоять и выставил меч перед собой. Вместе с мечом, почему-то поменяли направления верх и низ. От осознания этой перемены, Горма стошнило, против ожидания, не в сторону неба, а по-прежнему в старый низ, на мостовую и частично на Хана.

– Горм Хёрдакнутссон, – всадник кивнул.

– Йормунрек Хаконссон, – наконец узнал верхового ярл, после чего его снова стошнило, на этот раз, себе на сапоги.

Встреча с враждебным предводителем, даже принимая во внимание нарочито кровавый топор, в общем-то была разочарованием. Горм, конечно, помнил Йормунрека подростком и даже провел с ним изрядно времени, в основном за рыбной ловлей, в ходе которой сыну Хакона почему-то особенно нравилось насаживать живую наживку на крючок или выковыривать тот же крючок из рыбьей пасти. Тем не менее, увидев последствия взятия Альдейгьи, старший Хёрдакнутссон невольно начал представлять ее разорителя никак не меньше чем в сажень ростом, с двумя воронами на плечах, челом, постоянно увенчанным тьмой, и глазами, как раскаленные угли. Опыт падения Гафлудиборга и осады Скиллеборга отнюдь не способствовали развенчанию этого сверхъестественно пасмурного образа. Теперь же на него из-под стального шлема смотрели вполне обычные глаза, серо-голубые, да и запыленное и испятнанное кровью лицо не особенно изменилось за несколько лет, прошедших со времени пребывания Торлейва и Йормунрека в Йеллинге – разве что светлая бородка пробилась. С другой стороны, облеченный мраком исполин совершенно и не требовался, чтобы отправить полудохлого ярла, с тошнотворным шатанием на кровавых соплях ввернутого в явь, обратно в небытие. Свободной от меча рукой, Горм утер нос и тут же пожалел об этом, чуть не потеряв сознание от боли в плече.

– Это ж сколько лет мы не виделись? Десять или меньше? Кстати, я навестил отца и мачеху твоих по дороге на юг, были в здравии. Да, что ты собираешься делать с этим мечом? – пыльный конунг-братоубийца ослепительно улыбнулся.

За Йормунреком собирались в клин его дружинники, тоже в отменной стальной справе, но пешие. Горм, все еще борясь с качкой, сделал шаг вперед. Качка усилилась, мостовая, похоже, снова собиралась драться.

– Биться, – сказал Горм.

– А что биться, у нас ссоры-то нет. Я к сестре твоей даже сватов было заслал, только те ее не застали. Ничего, дело не решенное. Вот что…

Йормунрек тронул бока коня пятками, тот сделал пару шагов вперед, после чего, пыльной стальной башней возвышаясь над ярлом и обдавая его запахом конского пота, йотунской гремучей смеси, и свежей крови, покоритель Килея негромко и доверительно продолжил:

– Я хочу на весь Мидхаф руку наложить, конунги мне поперек пути, а крепкий ярл нашей северной крови мог бы очень кстати прийтись, вершить дела в Скиллеборге моим именем, если дашь мне клятву верности. Мне рассказали про Слисторп, и про бой с морскими разбойниками, Гафлудиборг я сам видел, а поединок у нас сейчас вышел бы так себе, – ты уже разве что Одиновой милостью сам с ног не падаешь. Я так полагаю, тебе в Гладсхейм еще многих суждено отправить, прежде чем самому во цвете славы туда отбыть.

«Вот уж какой почести ввек не надо,» – вместе с уже выцветавшим воспоминанием о посещении равнины, где вечно бились мертвецы, промелькнуло в голове у Горма.

Конунг закончил:

– Так хочешь, я подарю тебе жизнь? Решай.

– Если мы все ее получим, – был ответ.

– Не верь ему! – Кнур встал рядом с Гормом, по левую руку. – Сигвальд ярл его спину защищал, а с ним что вышло?

– Сигвальду лихая доля досталась, правда, – спокойно объяснил конунг, за которым собралось уже с полсотни воинов. – Но моей вины в том нет. Он взял двух местных наложниц, сестер-близняшек, одной третьего дня то ли ухо, то ли нос в подпитии отрезал, мол, чтобы их различать, а другая его вчера зельем насмерть опоила. Ну, а если Сигвальд напоследок мне еще раз удружил… он точно не в обиде.

– Кром и Эгир, у Йормунрека мертвецы в друзьях, – буркнул себе под нос Скегги.

– Так что теперь скажешь, Кнур? – спросил Йормунрек.

Вместо ответа, кузнец перехватил молоток половчее.

– Щеня, какой твой совет? – Горм обратился к знахарю.

– Биться. Честнее голову сложить, чем страху навьему служить, – Щеня смерил взглядом дроттаров, как по заказу, вышедших из пролома в стене.

Жрецы Одина расступились. За ними последовала простоволосая и босая костлявая старуха в длинной серой свите, с посохом, украшенным костями. Именно таком виде многие таны и венеды представляли себе смерть. Воины стального клина за Йормунрековой спиной с лязгом шагнули вперед.

– Ой, как жить охота[108], – заметил Снари.

– Ватага? – Горма снова зашатало, чтобы не упасть, он оперся на меч, как та старуха на клюку, завершавшуюся частью чьего-то позвоночного столба.

– Кривому нужно будет вернуться в Этнедаль, Кривой обещал, – с нетроллиным сомнением в голосе сказал тролль.

– Конунг говорит. Верно. У тебя нет. С ним ссоры, – заметил Ингимунд. – Мир будет по чести.

– Биться, – просто выдал Сигур.

– Стыдоботина удистая, блудовместилище раскоряченное, ложеснокал етый табуном, Эгира вздутый бейбас, и глистокрыса, в йотунском гузле зачатая, – Родульф довольно долго перечислял свои соображения, прежде чем сделать вывод. – Биться!

На «глистокрысу,» Йормунрек чуть приподнял бровь.

– Раз Ингимунд говорит, мир по чести… – Скегги настороженно посмотрел на конунга.

– Четверо на четверо, – Йормунрек опять улыбнулся. – Твое слово решает, ярл.

– Моим дружинникам из Йеллинга и тем с Килея, кто со мной вместе бился, жизнь, свободу, и справу, – несмотря на меч, используемый в качестве опоры, Горм упал бы, не поддержи его Щеня. – Чтоб шли домой, у кого дом остался.

Конунг кивнул.

– Свободу Беляне, чтоб вернулась в Гардар, и требуй с меня, чего хочешь.

Конунг покачал головой:

– Беляна, как мои молодцы ворота замка высадили, из окна башни бросилась. Я уже велел похоронить ее и Бейнира со всеми почестями.

Хан повернул морду к Горму и издал странный звук, посередине между рычанием и скулежом, словно пытаясь что-то сказать. Лица последних защитников Скиллеборга окончательно помрачнели, Скегги опер рукоять секиры на мостовую и полез себе за пазуху, беззвучно перебирая губами. Тяжелое молчание нарушил Щеня:

– Конунг, какая клятва тебе от нашего ярла нужна? Спеши, если тебе охота, чтоб он в этом круге ее принес.

– Пусть клянется именем Одина! – процедил один из дроттаров, посох которого венчал знак из трех сцепленных когтей или крючьев.

Горм оторвал меч от земли и распрямился. Скегги, не переставая шептать, вновь схватил секиру обеими руками.

– Погоди, он не может клясться именем бога, в которого еще не верит. Нет, я знаю клятву, для нашего ярла из Танемарка самую нерушимую, – полупримирительно сказал Йормунрек. – Горм, ты сын жрицы из Гардара. Ее духом, клянись самой страшной венедской клятвой, что будешь мне верно служить, пока ты не умрешь, я не умру, или я с тебя клятвы не сниму.

– Клянусь. Нарушу, да будет мне стыдно, – произнес заветные слова Горм.

Глава 46

У воды звенели стальные и бронзовые топоры. Под присмотром Фьори, несколько карлов с Губителя Нарвалов вместе с местными плотниками уже выгнули и обтесали киль нового корабля и занимались рангоутом. Предметом большого спора оставалась обшивка – доски или тюленьи шкуры? Может быть, шкуры поверх досок? Хельги позавидовал простым трудностям умельцев, глядя на сестру глазами, полными ужаса.

– Пробный брак? На шесть лун? Согласие родителей не нужно?

– Да, главное, чтобы жених и невеста были друг другу любы… и из разных кланов. Заодно поздравляю, ты младший вождь клана морского змея. Со свекровью и… законоговорительницей племенного совета, так, наверное, надо перевести… позже познакомлю.

– Стой, а если попробовали, разбежались, и дитя родится?

– Это за беду не считается, дитя остается в клане матери и ей воспитывается. Слушай, перестань делать круглые глаза, и надувать щеки, сейчас еще засопишь, как отец!

Чтобы и вправду не засопеть, Хельги слепил из слегка подмякшего на солнце снега снежок и кинул им в ряд сосулек на крае крыши нового длинного дома. Сосульки посыпались с удовлетворительным звяком. Аса продолжила:

– Винландцы, между прочим, тоже приспосабливаются к нашим обычаям! Ксамехеле два дня подряд по нескольку часов сидел в парилке с шаманами, чтобы решить, что делать с обрядом белой собаки, потом каждый раз воду с травами пил, бедный, берестяными ведрами, как лошадь.

– И что ж они надумали? – ярл Хейдабира и младший вождь клана морского змея нахмурился.

– Пошли, покажу.

Брат и сестра прошли мимо длинных домов, к ухожу, где хранилась питательная смесь для ездовых собак, ремни, части нарт, и так далее. За ней на нескольких огороженных участках возились, бегали, или спали ездовые и охотничьи псы. Впрочем, собак хватало и на неогороженном пространстве. Некоторые обходили частокол, бдительно нюхая предвесенний лесной воздух, с другими играли дети. По дороге, Аса обменялась приветствиями с несколькими представителями клана медведя, которые были чрезвычайно почтительны. На доски завалинки вдоль стены одного из старых длинных домов, обращенной к югу, была кинута неправдоподобных размеров шкура. На ней сидели Глум и седой незнакомец в богато украшенных замшевых рубахе со штанами и длинной накидке поверх, отороченной росомахой. Также на меху валялись ножи, клёпики, клюкорезы и прочая столярная непонятица. На коленях у Глума лежал недоделанный гудок. Знахарь сосредоточенно выскребал полость кузова ложечным ножом. Рядом, пожилой винландский умелец уверенно повторял его движения на своей заготовке. Длинное орлиное перо, торчавшее из кожаной ленты в седых волосах старца, вяло подрагивало на слабом ветерке.

– Аса посадница, Хельги тысяцкий, Ге'ге Са-Но из племени великого болота за сто рёст пришел о гудочном искусстве радеть, – вынув изо рта чубук дымившейся резной трубки, представил своего ученика знахарь.

– Сгено, хойане-но, – в отличие от многих других уважаемых каменнолицых старцев шести племен, этот хоть умел улыбаться.

– Еще один язык? – ужаснулся средний Хёрдакнутссон.

– Да, повторяй за мной. Сгено, Ге'ге Cа-Но гайо-го.

Хельги воспроизвел бессмысленные для него звуки, после чего оба старца благожелательно кивнули и, окруженные волшебным дымом, вновь погрузились в изготовление гудков. Ярл Хейдабира, уже чувствуя, что дело все равно выйдет по хотению Асы, по крайней мере для порядка вернулся к неразрешенным вопросам о приличиях и девичьей чести:

– А жить-то ты где будешь?

– Пробный муж переходит жить в деревню клана пробной жены, так что в новом поселке на Мохнатин-острове, что нам подарили шесть племен.

– А, делайте, что хотите. Хоть земля своя есть. Большая удача, что Ушкуй привез корову. Волшебное животное, и раз, на тебе остров.

– Еще больше удача, что мы не угостили шаманов молоком.

– А это почему?

– У народа холмов что-то не так работает с животом. Любопытства ради, Госа-Дес и Овахес'де Джидеа попробовали молока, так у обоих животы скрутило, охотник аж плакал!

– А дева?

– Мы, женщины, крепче, и лучше переносим боль, – гордо изрекла Аса. – Пришли.

Временная жена вождя клана медведя и участница совета уже не шести, а семи племен на испытательном сроке повернула щеколду на двери небольшой пристройки к ухожу с собаководческими припасами – его нельзя было назвать псарней, поскольку псы проводили все время снаружи. Впрочем, как выяснилось по открытии дверцы, не сделанной из досок, а сплетенной из коры, натянутой на деревянную раму, это не относилось к здоровенной полуволчице, лежавшей на куче соломенных плетенок, занимая примерно треть всей площади пола пристроечки. У ее светло-серого с черным подпалом бока пушистыми клубочками свернулись пятеро щенков, возрастом вряд ли старше ущербного серпа месяца Торри. Хельги, мигом забыв поддерживать на лице суровое и оскорбленное выражение, подобающее брату возмутительно самовольной и невесть во что встрявшей девы, протянул руку в направлении щенят и остановился, ожидая разрешения матери, чтобы подойти поближе. Полуволчица недоверчиво уставила на ярла желтые глаза и слегка приподняла верхнюю губу, показывая вызывавшие уважение клыки.

– Тайю'ни, угьяде-о, – объяснила Аса, осторожно делая шаг вперед. – Теперь давай ей руку понюхать!

Убедившись, что перед ней пара дружелюбных и уверенных в себе молодых псов из одного помета, полуволчица опустила голову на циновки и тяжело вздохнула, видимо, о своей материнской доле. Теперь Хельги мог как следует рассмотреть щенков. Судя по их большим лапам и носам, по крайней мере трое обещали перерасти мать, включая белоснежную самочку с голубыми глазками. Она развернулась, встала, и с любопытством ткнула мордочку в расшитый бисером и серебряной нитью сапожок Асы. Последовало знакомство и сосредоточенное взаимное обследование, постепенно перешедшее в игру. Утомленная заботами родительница щенков воспользовалась возможностью и задремала.

– Добрые щенята, – Хельги еще раз почесал благосклонно подставленное ему брюшко, потом другое. – Ну и что?

– Вот, – Аса помахала брату белой лапкой, держа ее двумя пальцами. – Белая собака следующего года.

– Что-о? Да она даже вырасти не успеет! Они совсем озверели?

– Белая собака следующего года едет с нами за море, а в день белой собаки шаманы сожгут белую корзину, сплетенную в виде собаки, с травой кшате, – торжествующе заключила Аса. – И так будет всегда, но в обмен мы должны будем привезти на Мохнатин новую пеструю корову – Птаха с Ушкуем свою заберут, Буканочке молочко нужно.

– Вы все тут с ума посходили, пока мы на север путешествовали, – в голосе Хельги боролись явное облегчение и не до конца удачная попытка выдержать должную суровость. – Челодрыга гоняют по лесу и бьют, потом женят на Оньоде, Али и Грейпа не бьют, но принимают в племя, ты и Ксамехеле…

– Он влюбился в меня с первого взгляда, и не за то, что я дочь ярла или наследница земли и богатств! – щеки Асы вспыхнули.

– Ладно, Ксамехеле молодец дельный, отцу понравится. Опять же, не в пример обходительнее, чем средний раумарикский или мёрский ярл, не говоря уже о коннахтских, или о том же Адальстейне. Одно плохо, – Хельги взял у сестры белую собаку следующего года, вилявшую трогательно заострявшимся к концу хвостиком. – во всех шести племенах народу меньше, чем в Хроарскильде, и они совершенно не воинственные, так что против Йормунрека вряд ли помогут. Разве что Саппивок ему наколдует какую-нибудь гадость. Что у них вышло такое, что мечи и доспехи кое у кого остались, а войн нет?

– Ксамехеле рассказывал, что в Фимбулвинтер и после в Винланде было сильно холоднее, чем на нашей стороне моря.

– Ну, это похоже на правду. У них и сейчас больше ледников.

– Земли, с которой можно было прокормиться, получилось всего ничего, и за нее племена все время воевали. И племен, и кланов было больше, некоторые вымерзли насмерть, некоторых перебили до последнего, и это безобразие так и продолжалось без конца и без закона, пока не пришел Скенненрахави, Соединяющий Течение Двух Рек. Он и его ученик Айан'ватха, Поворачивающий Реки Вспять, помирили племена – к тому времени, их осталось шесть. После этого, Скенненрахави сделал свое знаменитое предсказание. Из-за моря в Винланд должен приплыть белый змей. В Винланде белого змея встретит красный змей, как потерянного брата. Белый с красным змеем будут вместе биться против черного змея, и его победят. Шаманы говорят…

– Что белый змей – наш кнорр, что ли? – перебил Хельги. – Для этого шаманом быть не надо….

– Не так все просто. Аксуда говорил, предсказание можно толковать так, а можно и по-другому, что белый змей сначала обманет красного, и оттого черный змей их обоих победит.

– Вот черный змей меня как раз волнует. Уж очень на Йормунрека смахивает.

– По-моему, ты вслед за шаманами немного преувеличиваешь значение предсказаний и хочешь, чтобы они непременно все прямо сейчас сбылись. Может, Скенненрахави вообще имел в виду что-то совсем другое, что или уже было, или наоборот будет очень нескоро. Гораздо важнее закон, что Айан'ватха составил и записал…

– Записал? Они же рун не знают…

– Видел длинный бисерный пояс, который Аксуда показывал в последний день зимнего праздника? Это запись их закона. Все до последней бисерины что-то значат, и их больше шести тысяч. В каждом белом прямоугольнике запись земельных наделов, рек, и лесов одного из племен, посередине мировое дерево…

– Мировое дерево?

– Да, как Иггдрасиль. Кое-что как в наших сагах.

– Я думал, только белая собака…

– Выходит, не только. У них тоже на дереве сидит орел, а у того на клюве ястреб. Еще можно рассудить, что Скенненрахави – это их Кром, а Айан'ватха – Йокки, первый законоговоритель.

– Точно! А Инну в шашки играют, и в лису и гусей, даже правила те же! Еще у них есть одна замечательная игра, ватага на ватагу прытко ногами гоняют кожаный мяч по льду между двумя полыньями. В чью полынью загнали мяч, тому его вытаскивать из воды. Ты слушай, слушай!

– Я слушаю, – Аса честно, но тщетно попыталась разделить братнин восторг по поводу замечательной игры.

– Ушкуй говорит, в Альдейгье есть похожая забава, они ее «ногомяч» зовут. Надо будет наших научить… Все эти совпадения неспроста. Может, и раньше ходили корабли через море. Саппивок нам показывал одну древность по пути на север, говорил, давешняя лодка. На лодку непохоже, скорее на упавшую башню, сплетенную из серебряной паутины. Тут мы с Ушкуем, правда, не согласились. Он почему-то взял в голову, что это летало…

– Если и ходили корабли, то очень давно, потому как многие вещи хоть на первый взгляд и похожи, а в частностях сильно отличаются. У мирового дерева шести племен четыре корня, а не три, закон Айан'ватхи запрещает войны полностью, имущество передается через женскую сторону рода. Кое в чем, их закон может быть лучше нашего, например… Ты не слушаешь!

– Да нет, я слушаю, только задумался – как это работает с бисером? Как понять, что бисерина значит?

– По цвету, очертанию, и месту.

– Но наскоро записать, например, как Ушкуй писалом на бересте, сколько рёст прошел по счислению, бисером ничего нельзя? Пояс нужен, нитка, разные бусины…

– Верно, поэтому во всех шести племенах ровно столько же поясов. Надо бы научить их рунам.

– Рун может не хватить, звуков больше, – тут же возразил Хельги. – Как рунами записать «Йа-О-Га?»

– Добавим, – уверенно отразила Аса. – Вот Виги через море привезем, или Ксамехеле в Танемарке с ним поговорит, и Виги придумает новые руны.

– Будем надеяться, что ему не придется для этого вешаться на мировом дереве с четырьмя корнями. Руны не шутка, в них сила! Старец пусть все-таки в Танемарке остается, он сам едва не ровесник Йокки, не забывай, а вот кузнеца и сапожника надо сюда переправить.

– Еще бы неплохо «сюда» назвать как-то. Остров и землю вы с Ушкуем назвали, давай, деревню я назову.

– Это еще почему? – возразил было Хельги.

– В племенном совете мне ее представлять, – у Асы был готов ответ. – И, сказать без прикрас, с названиями у вас не очень заладилось. Ну, Мохнатин-остров, это еще куда ни шло, а вот Винланд? Где ты тут видел виноград?

– Винланд не в честь винограда, а потому что здесь вино замечательно пьется! Две шкуры вмиг уговорили!

– Ну да, напились, обкурились, и там же на берегу у костра заснули. Точно как поросята в Ноннебакке, объевшись палых диких вишен, что поздним летом забродили…

Хельги улыбнулся, вспоминая пьяных поросят, одним теплым вечером устлавших своими тушками траву под одичавшими вишневыми деревьями. Брат и сестра некоторое время сидели на циновках в уютном молчании, окруженные сопящими и изредка повизгивающими щенками.

– Ноннебакке… лето… вишни… земляника… По правде, домой хочется… и маминых блинов с медом, – очень негромко поделился средний Хёрдакнутссон.

– А мне больше пирога из слоеного теста с яблоками, и пойти с батюшкой смотреть новых жеребят. Это не летом, поздней весной, – мечтательно и немного печально ответила откровенностью на откровенность Аса.

– Ну, весной мы навряд ли вернемся, а до конца лета стоит постараться. Надо еще ватагу пополнить, взамен тех, кто здесь останется. С нами точно идут Саппивок и Неррет, рассказать Адальфлейд, что видели, Госа-Дес просто так напросился, кстати, как его имя переводится?

– Конь.

– Просто конь, не пегий, не быстроногий? Странно. Еще кто?

– Ксамехеле, кто же. С родителями знакомиться.

– Слушай, может там тоже свадьбу сыграем? Чтоб все по обычаю было? – заныл Хельги.

– Как раз от того обычая я не в восторге. Особенно от части, где жених за невесту отцу выкуп платит, при шести свидетелях, как за овцекорову…

– Ну, в этом тоже толк есть – показать, что жених дельный, и сможет семью прокормить. Потом, Ксамехеле же и так в Ноннебакке подарки повезет – собачку, мехов немеряно, древностей кучу, что на старом городище ледник обнажил… Одна золотая чаша с альвскими письменами марок на восемьдесят серебра потянет…

– Что ж ты письмена-то не смог разобрать? Хвалился, что язык знаешь…

– Да письмена те, язык не тот! Вроде как нашими рунами записать речь племени холмов… Стой, Аксуда с Ксамехеле поедет? Вот бы кого с Виги свести на предмет рун…

– Нет, главный шаман племени должен при нем оставаться. Саппивок может за море ехать, потому что его подменит старичок, говорящий с китами. Ты действительно это видел? – Аса с ожиданием посмотрела на брата.

– Да, – уже не в первый раз подтвердил Хельги. – Рыбаки ставят сеть, старый-старый старик выходит в лодке из шкур на середину залива, бьет по воде веслом, по-чудному свистит и мяукает, приплывают четыре черно-белых кита, свистят и мяукают ему в ответ, потом хлопают хвостами и уплывают. Вскорости они появляются снова, у входа в залив, и нагоняют полную сеть рыбы. Сеть вытаскивают на берег, половину рыбы тут же кидают китам. Последнюю рыбину старик берет в зубы, подходит с ней к кромке льда, тут выныривает кит, прямо у старца изо рта забирает рыбу, точь в точь как братнин пес морковку, снова мяукает, и все киты уплывают. Ах ты пушивец-паршивец…

Последнее было обращено к щенку, направившемуся было к прикрытому плетеным пологом лазу в стене, но напрудившему лужу на утоптанный земляной пол, не успев выйти из помещения. Осознав неправедность содеянного, пушистое существо жалобно запищало, смотря в сторону матери и Хельги с Асой. Ярл Хейдабира поморщился, глядя на лужицу и мокрые отпечатки лапок пушивца-паршивца.

– Что-то мне это напомнило неприятное… Следы, и взгляд этот собачий… А, напасть. Карли-следопыт, робкий ревнивец, с ним что?

Против ожидания, Аса рассмеялась:

– Он несколько дней после твоего отъезда ходил мрачнее тучи, потом…

– Набрался храбрости и тебе наконец признался?

– Если бы! Вызвал Ксамехеле на хольмганг. Ксамехеле еще ко мне пришел – мол, что такое «нитинг?» Племенной совет посовещался и назначил им хольмганг, но по местным правилам.

– Так шесть племен же не воюют!

– Не перебивай. Местный хольмганг состоит из трех поединков. В первом поединке, соперники становятся друг напротив друга, с внешними сторонами правых стоп вместе, и сцепляют правые руки. Кто выведет противника из равновесия, тот выиграл.

Теперь пришел черед Хельги смеяться:

– Всего-то?

– Во время второго поединка, соперники кладут локти на стол, хватают друг друга за руки, и кто опрокинет руку соперника, тот победил.

– А в третьем?

– Опять перебиваешь… Третий как второй, только оба лежат на спине и сцепляют ноги. Кто выиграл два из трех или все три поединка, определяет наказание побежденному, обычно что-нибудь смешное. А еще у племенного совета в правилах устраивать такое состязание, чтобы решить трудный вопрос, если есть два решения, и голоса разделились. Выиграет один соперник, значит, первый ответ правильнее, выиграет второй…

– Погоди ты с племенным советом! Что у Ксамехеле с Карли-то вышло? Карли хоть невелик, да жилист…

Аса фыркнула.

– Ты видел, какие у лада моего руки да плечи? Все три поединка он выиграл, а вместо наказания велел Карли идти к Тадодахо.

– Это нечесаный со змейкой в космах из соседней деревни, и с недавних пор к тому же Челодрыгов тесть?

– Именно. Он замечательный советчик по части порчи, несчастной любви, и еще, говорят, верное средство от почечуя знает.

– Саппивок мне рассказывал, самая знаменитая на предмет порчи была жена его учителя, так сглазить могла, охотиться без лука ходила. Выйдет старуха в чистое поле, завернет за угол, пустит сглаз, и в небе птицы на лету…

– Падают в чистое поле за угол, надо полагать? – теперь уже Аса перебила брата. – Нет, Тадодахо, тот порчу не наводит, а снимает. И будущую любовь видит. Кстати, он Ксамехеле предсказал, что тот меня встретит.

– Ты вроде не очень в такое веришь? – Хельги с хитрым прищуром посмотрел на Асу.

– Пошли обратно в длинный дом, по дороге дорасскажу, – вместо ответа промолвила та.

На прощанье еще раз погладив щенят и полудремавшую полуволчицу, дети Рагнхильд вышли из пристройки. Аса закрыла дверь на щеколду и продолжила:

– Тадодахо с Карли теперь лучшие друзья, и сейчас они где-то за рекой охотятся вместе… Накурились травы, наелись стрёмных грибов, и обратились в волков.

– По правде?

– Ну, им точно так показалось, а остальным как-то не очень была видна волчья сущность, зато вся деревня клана черепахи хорошо посмеялась, когда эти двое вместе бегали по траве от длинного дома к длинному дому на четвереньках и выли. Еще каждый чесал себе ногой за ухом, зубами клацали, блох ловили, мочились на каждом углу, потом прыгнули через костер, Карли перескочил, а у Тадодахо загорелись штаны. Пришлось кубарем лететь по косогору и в реке тушить. Когда обоих отпустило, шаман сказал Карли такие слова. Его суженая за морем на востоке, на зеленом острове, а объявится, когда Сунна с огненным следом четыре раза с горы скатится, и собаки по земле сани повезут быстрее, чем по снегу.

Глава 47

– С этой что делать? – спросил один дроттар другого, вытаскивая за волосы пленницу из кучи связанных тел.

– Повесить с остальными, – сказал тот. – Весь род Дрого, как Фьольниров ворон приказал.

– Смотри, какая хорошенькая, – почти с мольбой сказал первый дроттар.

– Ладно, – согласился второй постарше. – Но потом все равно повесить.

Кулаки кузнеца невольно сжались, но он сделал над собой усилие и прошел мимо, не замедляясь. Как и в свое время Альдейгью, Скиллеборг никто намеренно не тушил, но пожары в каменном нижнем городе выгорели, особенно не распространившись. Тем не менее, и того, что сгорело, хватило, чтобы воздух накрепко провонял гарью. Хотя большая часть трупов была убрана, оставшихся непогребенными тел в домах и развалинах было достаточно, чтобы в обманчивом ранневесеннем тепле дать о себе знать тошнотворно-сладким намеком на смрад, не полностью терявшемся за запахом горелого. Вдыхая эту безблагодатную смесь воней, Кнур плелся за Йормунреком и Торлейвом, обходившими стену внутреннего замка и с изрядным понятием обсуждавшими ее дополнительное укрепление. Безоружному кузнецу в спину волками смотрели три карла с секирами и в стальной чешуе.

– Все дома снаружи от стены на пятьдесят шагов снесем, – говорил конунг в красном плаще.

– Лучше на семьдесят, – предложил Торлейв. – А ты что скажешь, венед?

– Зависит от уклона, – сказал Кнур. – Где склон под замком крутой, и пятидесяти хватит. Потом, это все равно поможет только от обычного нападения, а если кто с тяжелым самострелом да с громовыми бочками придет…

– Это навряд, – остановил Кнура седовласый и длиннобородый кораблестроитель. – Бочки – наше оружие.

– Тем не менее, мы от них тоже терпели потери, – возразил Йормунрек. – Чуть без Кормильца Воронов не остались, и три драккара здесь потеряли. Кнур, откуда вы взяли бочки?

«Никто меня за язык, поди, не тянул. Как бы теперь не выдать, что знаю? Совру – наверняка почует!» – подумал кузнец, вслух сказав:

– Когда мы очистили один из твоих кораблей от дружинников, на настиле стоял сломанный самострел. Перед ним лежали железные бочки. Часть мы погрузили на Змея Бурунов, часть увезли с собой на захваченном корабле.

– Так сколько у вас всего бочек было в Скиллеборге?

– Три.

Конунг рассмеялся.

– Отменно. Чья была придумка с ними на мои корабли напасть? Бейнирова или Гормова?

«На Бейнира свалить?» – пронеслось в голове у Кнура. С другой стороны, конунг, казалось, ценил смекалку и необычные решения. Кузнец ответил:

– Гормова, конунг.

– А остальные бочки, что мы видели на Бейнировых кораблях?

– Еще полдюжины со смолой, и с полсотни пустых. Те были не из железа, а из крашенного сажей дерева.

– Твой хозяин подобен и льву, и лисе[109], – заметил конунг. – Он умеет пользоваться и силой, и хитростью, такой ярл мне пригодится. Как его здоровье?

«К спеху пронесло, а то еще немного, и пронесло бы,» – Кнур мысленно вытер холодный пот со лба, затем мысленно сменил мысленно обгаженные штаны, и облегченно ответил:

– Щеня говорит – отлежится, жить будет. Крепко ударился головой, но череп не разбил.

– Ворота все равно надо будет перестроить. Поставить башню с двумя решетками – на входе из нижнего города и на выходе в верхний. И не насквозь, а под углом, – сменил предмет разговора Йормунрек, выходя к площади в конце Поприща Дрого. – Если у завоеванной земли раньше было много мелких властителей, как у большинства моих владений, восстаний только и жди, а восставшие могут дорваться и до нового оружия. Надо принять это в учет.

– Но сами сделать новое оружие они не смогут, – уверенно сказал Торлейв. – и рано или поздно будут сломлены.

– А кто попытается вызнать тайны, тех дроттарам, и на крюк, Одину во славу, – с нехорошим предвкушением сказал Йормунрек. – Венед, собери подручных выковать новые решетки.

Отдав приказ, конунг нарочито посмотрел сквозь Кнура, будто того больше не было рядом с ним. Один из карлов сделал маленький шажок в сторону, бессловно намекая на мелкость и полную незначительность кузнеца. Более не присутствуя в мире Йормунрека (не больно-то и хотелось), Кнур протиснулся между двумя закованными в сталь дуболомами, один из которых с пренебрежением на лице сунул ему в руки молоток и топор, и пошел вверх по Поприщу Дрого.

Через несколько домов, на левой стороне улицы два воина и дроттар стояли у костра, разбирая в три кучки поменьше добычу из большей кучи. Серебро, золото, шкуры редких зверей, и прочее перворазрядное добро – ценное и легкое по весу или небольшое – уже давно было растащено. Кучу составляли в основном предметы тоже ценные, но тяжелые, большие, или лишенные всеобщей привлекательности. Кнур узнал щипцы, зубила, и переносные меха из кузни в нижнем городе. Кроме того, на носилках лежала кучка этлавагрских свитков из длинных полос шелка с письменами, намотанных на деревяшки. Один из воинов говорил:

– Их двадцать, поделим поровну, тебе восемь, Храфси, защитник веры, мне восемь, и Кимби восемь! Старые свитки, поди, много серебра стоят!

Дроттар развернул одну из шелковых полос:

– «Хтонография.» Хм. Это этлавагрское письмо, а не руны. Что не записано рунами, противно Одину.

С этими словами, он швырнул свиток в костер. У воина, считавшего, что трижды восемь – двадцать, аж дыхание перехватило. Он поднял еще что-то из кучи, чуть не моля:

– Здесь руны, руны, посмотри!

– А говорят ли они то же, что в «Речах высокого?»

– Да!

Жрец Одина взял полосу в руки.

– Ну что ж, раз они говорят то же самое…

Еще один свиток полетел в огонь.

– А эта запись? – продолжил дроттар. – В согласии ли и он с «Речами высокого?»

– Нет, нет! – начал было воин.

Кнур вновь сделал над собой усилие и, не меняя скорости хода, прошел мимо, оставив позади троицу у костра, замечательно разгоравшегося от подкидываемого древнего вежества. Справа, чуть не доходя собственно замка, вход в который охраняли ситунские меченосцы вперемешку с дроттарами, стоял высокий дом с огороженным полуторасаженной каменной стеной подворьем, ранее принадлежавший Хрейдмару, старосте домовых карлов Дрого, отца Бейнира. В предшествовавшие месяцы, старец со всеми мужами в доме отправился на выручку осажденному Гафлудиборгу. Назад не вернулся никто. Часть женщин погибла после падения Скиллеборга, пытаясь защитить дом от разграбления, некоторые благоразумно покончили с собой, остальные после обычных издевательств и насилия были обращены в рабство. Пустой дом стоял с высаженными дверями и дырами в полу и стенах – Йормунрековы ватажники искали сокровища, особенно олово и серебро альвов. Менее разоренные ложа были по совету Щени стащены в пиршественный покой, где рыжий знахарь и вдова Рунвида Кари ухаживали за несколькими увечными Гормовыми дружинниками, у которых была достаточно твердая надежда на выздоровление. Безнадежные были по возможности безболезненно прикончены. В соседней с покоем палате «отлеживался» сам ярл.

Кнур прошел через то место, где были входные двери, поднялся по лестнице, чуть не столкнувшись с Хлифхундом, тащившим вниз кадку с нечистотами, и остановился в бывшем пиршественном покое у ложа Вегарда. Скиллеборгский умелец сломал обе ноги ниже колен при падении со стены. Кости правой ноги прошли насквозь через кожу. Знахарь из Альдейгьи, как мог, очистил раны губкой, смоченной в крепком кислом вине, составил кости воедино, залил место открытого перелома выменянным в прямом смысле на вес серебра медом, и наложил на обе ноги лубки из полос вязовой коры, туго обмотав сверху толстиной. Вегард лежал неподвижно, с открытым ртом и полузакрытыми глазами. В свете из распахнутых настежь окон покоя, покалеченный кузнец выглядел, словно уже отправился за Калинов мост, или куда еще после смерти идут килейские воины, но медленное и неровное дыхание еще вырывалось меж его губ. Кнур осторожно потрогал собрата по ремеслу за плечо.

– Без толку, целитель ему меньше часа назад макового сока дал, – сообщила смутно знакомая дева-отроковица. – Не волнуйся, Кнур-поединщик, я только что нюхала повязку, гнить не начало.

– А что Щеня говорит? Ходить он будет?

Кузнецу с запозданием вспомнилось злобное присловье знахаря именно на этот случай: «Будет. Под себя. Или лопнет.»

Отроковица пожала плечами.

– Сперва должен десять недель в лубках пробыть, чтоб кости срослись. Потом увидим.

– Очнется, дай мне знать. А кот твой где? – Кнур наконец узнал деву.

– Вон, у Каппи.

Голый по пояс сапожник вяло помахал левой рукой. Его правое плечо было скрыто сложной льняной перевязкой, на коленях сидел чуть-чуть отъевшийся (или просто слегка распушившийся) котенок.

– Кнурище, вали сюда!

Кузнец прошел еще через один проем, где недавно была дверь, стараясь не наступать на темные пятна, впитавшиеся в слегка ноздреватый камень пола, рисунком довольно похожий на пудожский известняк, добывавшийся поприщах в ста двадцати на северо-запад от Альдейгьи. На скамье рядом с выходом на вислое крыльцо (хоть эта дверь уцелела) сидел Горм в белом хитоне и без штанов. Недалеко на ковре, опустив голову на передние лапы, лежал Хан с шерстью, там и сям выстриженной вокруг обработанных и кое-где зашитых ран. Увидев Кнура, пес поднял морду. Щеня, стоявший у скамьи на одном колене, возился с распухшим левым коленом ярла, крест-накрест обмотанным тканью, вставляя между полосами полотна плоскую липовую дощечку, и приговаривая:

– Куда тебе прыгать? Неймется Йормунреку способлять виселицы ставить, что ли? Лучше б ты вообще никакого веса на эту ногу…

– Годи, Щеня-матушка, – по-венедски прервал знахаря ярл. – Расскажи Кнуру, что ты во дворе замка видел.

Знахарь очертил на скамье знак Яросвета – перекрестие в круге.

– Йормунрек, навье исчадие, говорил, Беляна из окна выбросилась, так? – по-венедски же спросил знахарь.

Взамен загубленной взрывами и кровью бурой свиты, расшитой письменами, на нем была новая, из шелка, и тоже в общем-то бурая, но почему-то с местами проглядывавшим замогильно синим отливом. Кнур, неведомо с какой стати совершенно зачарованный этим мерзким цветом, неуверенно кивнул.

– Я отмерил расстояние от стены башни до кровавого пятна, где она лежала. Девять шагов выходит, а окно в последнем, четвертом ярусе. Даже если она от подоконника ногой оттолкнулась, больше пяти шагов никак пролететь не могла.

– Что ж выходит? – Кнур знал, что дальнейшее объяснение ему не понравится.

– Выкинули ее, с размаху.

Горм, хоть явно слышал этот рассказ не впервые, пробормотал:

– Вялоудцы отмороженные, их будто не женщина родила, а паршивая овцекорова выгадила.

– Тьфу, – только и смог добавить Кнур. – А что еще он наврал? Обещался Бейнира с Беляной с почестями похоронить…

– Это завтра, – уныло сообщил Горм. – В гавани. Погрузим лад злосчастных на снеккар и пустим в море. Дроттары там тоже все соберутся, глаза б мои их не видели…

– А это еще почему? – удивился Кнур.

– По их неправой вере выходит, Бейнира Один к себе призвал, – объяснил Щеня. – Мы его на копьях несли, я, чтоб правая рука не волочилась, рычажками персты сомкнул вокруг древка. Он так с этим копьем в руке за Смородину-реку и отошел. А чернецы вороньи хотели копье отнять, да не смогли – перчатка, видно, от крови заржавела. Нет, не с Одином он в нави, а пред Яросветовым белым чертогом.

Кнур, по-прежнему не отрывая глаз от сине-бурости знахаря, наконец не выдержал:

– Слушай, совсем не дело, что я у тебя спрошу, но не спрошу, любопытство мне покоя не даст. Твоя свита…

– Мне ее по образцу старой Кари переделала из двух хитонов.

– А почему она такого цвета?

– Негоже жрецу Яросвета красоваться, как фазан или тетерев какой, в синей свите с цветочным узором. Вот, я ее луковой шелухой сам покрасил в правильный цвет.

– Кром, когда ты время нашел-то шелк обпакостить, – вступил Горм. – Спишь по два часа…

– Ладно, спросил я несуразицу, а теперь о деле. Вы мне недобрую весть, и я, поди, в долгу не останусь, – Кнур убавил голос. – Йормунрек всех, кто тайну огненных бочек даже пытается вызнать, живьем на крюк вешает. Меня спрашивал, откуда мы наши бочки взяли.

– И как же..? – Горм уставился на кузнеца.

– Вот, вишу на крюке, – развел руками тот. – Сказал, сколько у Гафлудиборга добыли, те все вышли, а дальше он допытываться не стал.

– Кто еще знает, кроме нас троих?

– Вегард, Родульф, потом Бреси мне помогал селитру толочь, и все. Больше никому живому рассказать не успели.

– Скверно вышло, – Хёрдакнуттсон поморщился, возможно, не только от усилий знахаря. – Вроде, в том что мы знаем, сила, а получается, что по нам же из-за этого Нидхогг плачет.

– Потому что это в знании, поди, сила, а в тайне каюк! – вдруг сообразил Кнур. – Надо потаенную весть послать в Роскильду, или в Глевагард Бельдану, или в Альдейгью Святогору, как йотунские бочки делаются. А там… Что один кузнец умеет, тому и весь цех научится! И была у меня еще задумка…

– Твоя правда, Кнуре! – воскликнул по-венедски ощутимо воспрянувший Горм. – Вот как бы весть послать, да не спалиться… Стой, Найденин муж, что в Альдейгье…

– Гунберн, зятишко твой? Точно! – обрадовался и Кнур. – Бельданов ученик, Святогор его слушает, и сам не дурак.

– Вестимо не дурак, мою сестру под венец затащил, – заметил ярл.

Тем временем, кузнец развивал мысль:

– Ни Йормунреку, ни дроттарам большого дела нет, что один кузнец другому пишет. Они нас замечают, только когда панцирь надо починить, или сковать что…

– Клеймо или кандалы для рабов, к примеру, – предложил знахарь.

– И вот что крепко на руку. Они и не ведают, что нам вдомек, – добавил старший Хёрдакнутссон. – Кнур, поговори с Бреси и Родульфом, а ты, Щеня, с Вегардом, когда очнется.

– С Бреси он не поговорит. Бреси под утро умер, – сообщил Щеня.

Сын ярла и сын кузнеца враз погрустнели обратно.

– С чего это он? Вроде в сознание пришел? – удивился Горм.

– Кабы я знал, – знахарь склонил голову. – Может статься, ему еще повезло. Всем нам надо было насмерть стоять.

– Что ж вы домой-то не пошли? Ни один обещанной воли не использовал, все здесь остались! – с укоризной сказал старший Хёрдакнутссон.

– Пока ты в беспамятстве лежал, мы собрались, кто в уме был, и решили, что тебя не бросим, – объяснил Кнур.

– Вы как раз скорее всем гуртом наоборот ума решились, – предположил Горм.

– Не скажи, – рыжий на миг задумался. – Ты волю нашу своей неволей купил, надо ее теперь с толком употребить. Разбежимся по домам, где бы те ни были, Йормунрек до нас рано или поздно доберется, да еще по одному. В Раумарики не сидел, дядю убил, на Мёр руку наложил, одного брата извел, Тилемарк прибрал, другого прикончил, Вестфолд заграбастал, Альдейгью разграбил, Свитью хитростью взял, теперь вот Килей, дальше Гуталанд или Этлавагр, а потом или опять на Гардар пойдет, или по Янтарному морю. Вернись я домой в Эйландгард, может, несколько лет спокойного житья только и выгадаю, пока снова драккары по реке не поднимутся. Нет, раз не сгинули, неспроста это, Яросвет нам, видно, особую долю определил – заедино нам ее и искать.

Кнур кивнул в согласии со знахарем и прибавил:

– Обратно же, тебя здесь на съедение Йормунреку с его воронами бросать… не по-товарищески это, поди…

– Не заслужил я такого товарищества! Скольких сгубил – Стира, Оттара, Кнута, Хродмара, Реннира, Корило, Сандра, Кьяра, Слоди… Что матерям скажу? Что сиротам? – Горм, как это было в обычае у потомков Сигварта наряду с коневодством, раздуванием щек, и сопением, попытался треснуть себя по лбу.

– А ну стой! – Щеня перехватил его руку. – И так половину мозгов, считай, вытряс, когда со стены слетел. Где сокровище разбойничье спрятано, небось, уже не помнишь…

Горм в ужасе уставился на знахаря, зашевелил губами, потом ужас на его лице сменился облегчением:

– Нет, помню. Как выйдешь из…

– Шшш, – остановил ярла рыжий. – Сейчас все мозги, что остались, понадобятся. Чтоб смочь матерям хоть что-то сказать, да их часть добычи привезти, тебе надо будет крепко следить, что мелешь. Особенно когда дроттары рядом, или Торлейв с Йормунреком.

– Твоя правда. От одного проклятья едва избавился, как в другое влип. А перед отцом как оправдаюсь за корабль и дружину, и увижу ли его, – удрученно согласился Горм и тут же еще пуще опечалился. – Стой, а может, и от того не избавился, раз братоубийца Беляну извел?

– Отцу тебе надо написать при первой же возможности, переправить письмо в открытую, а с ним втихую – часть сокровища. А Беляна… Эту напасть на себя не вешай, – рассудил Щеня. – Путь она своей волей выбрала, и кровь ее у навьего владыки на руках.

После непродолжительного раздумия ярл нимало не повеселел, но заключил:

– Тоже правда. Отцу не написать сразу, выйдет точно как у него с Бушуем. Это можно бы и не повторять. С одним вот ты перебрал. Не тянет Хаконов сын на навьего владыку.

– Тянет, еще помянешь мое слово. Не всем и не сразу это видно, но он тьмой облечен, из тьмы восстал, и или весь круг земной тьме обречет, или сам во тьму низринется.

– Уыыы, – добавил Хан.

Глава 48

Неведомо кем и когда, на холмах за восточным берегом Танаквиль-реки вдоль древней торговой дороги были поставлены истуканы, грубо вытесанные из серого камня. Софисты говорили, что народ, ответственный за их строительство, пытался таким образом магически остановить наступление холода и снега с севера в начале Кеймаэона. Спросить, так ли это, было не у кого, потому что ни строители, ни подробности памяти о них не пережили вековой зимы. Что касается истуканов, то некоторых повалили ветры и снег, другие рухнули или покосились, когда почва стала отмерзать и двигаться при таянии ледников. Последний колосс, оставшийся стоять прямо, продолжал грозно и бессмысленно пялиться на север широко расставленными глазами, грубо обозначенными на почти плоском лице с прямоугольным каменным выступом носа и другим прямоугольником побольше, обозначавшим лопатообразную бороду. Толстые руки, местами поросшие мхом, были раскинуты в стороны. Через плечо истукана была перекинута каменная лямка каменной торбы, на которой виднелись едва различимые письмена великого и трагически утерянного Ипсипургомагдола, на языке северо-западных дикарей называемого невесть с какой стати «Вёрдрагнефа.» Знаков, правда, осталось всего два – «Й» и «Д», и они наотрез отказывались складываться во что-либо путное на языке предшествовавшего эона.

Отчаявшись разобрать диакритическую пометку под «Й,» давно павшую жертвой ветров, дождей, и снегов, Йеро осторожно спустился вниз на каменную глыбу, на которой стоял древний колосс. По самой глыбе тоже шла резьба – еще можно было разобрать «ГНМ.» Прямо по символу под «Н,» обозначавшему гласный звук, шла глубокая трещина. Из нее неуверенно пробивался росток. Собрат схоласта по путешествию уже сидел в кузове запряженного шестью варварски мохнатыми тягловыми арнотаврами тетракикла – четырехколесной крытой телеги.

Где-то в горах раздался кашляющий рев пещерного льва, наверняка тоже приземистого и варварски мохнатого. Один из арнотавров опустил мощную рогатую голову, копнул почву, местами еще покрытую остатками снежного покрова, неровным раздвоенным копытом, и низко замычал.

– Поехали, брат Йеро, наша встреча еще за следующей горой, – сказал Кирко, потянув себя за ус.

– Ргииии, – голубь в деревянной клетке пожаловался на жизнь своему товарищу.

Рыжебородый схоласт поставил ногу на ступицу колеса, взялся руками за высокий борт тетракикла, и тоже забрался в кузов. Легкого щелчка кнутом в воздухе было достаточно, чтобы арнотавры тронулись. Окованные железом обода колес постукивали по камням дороги, тетракикл, за время пути уже наполовину облегченный от припасов, шел довольно споро, со скоростью бегущего воина. Качество дорожного покрытия было неплохим, хотя, в отличие от большой военной дороги багряных гегемонов, на мощеной части четыре боевых колесницы никак бы не разъехались. Что там, и у двух были бы трудности.

– Зря мы взяли арнотавров, на лошадях быстрее бы добрались, – сказал Йеро.

– На север едем, в дикие земли, ранней весной, – возразил вислоусый схоласт. – Варвары зимой ездят на арнотаврах, на оленях, и на редкостно безобразных животных, подобных гигантским оленям, и называемых лосями. Или даже на озверелых псах, запряженных в повозки без колес. Молодой варвар приличного происхождения на такой повозке может проехать двадцать долихосов[110] за один зимний день в поисках приключений. Может, и правильно, что они в молодости кочуют, прежде чем осесть… Путешествовать и любоваться чудесами круга земного очень приятно.

– Скорее для философа или филофизика, чем для схоласта на страже мистерии, – возразил рыжебородый.

– Я сильно подозреваю, что наше путешествие как раз связано с мистериями. – ответил Кирко.

– Ты в короб заглядывал?

– Нет, слишком хитро заперт. В свиток отца Плагго посмотрел. Можно его скрутить чуть-чуть вовнутрь, не трогая печати.

– Что ж мне не сказал? Что там, брат?

– С мистагога может статься, что он нарочно неплотно его свернул, чтобы над нами поиздеваться. Там потаенное письмо – варварские руны в триадах. Хорошо хоть сам его не повез.

– А почему?

– Почему не повез, или почему хорошо? Он муж не по летам крепкий, но не только ради почести зовется пресбеусом. Холод и сырость отцу Плагго, верно, не в радость. А второе… По мне, лучше действием служить гегемонии, пусть и непонятно, как именно, чем сидеть без дела во дворце. После того, как сифонофоры ушли на запад, в иных усыпальницах, наверное, веселее, чем в одном чертоге с наместником.

– Знать бы, что с ними случилось – уже два раза могли до Килии и обратно дойти, и до сих пор ни слова. Насчет дворца ты не совсем прав, не обязательно там сидеть в чертогах и пялиться на старые диаграммы. Я больше времени проводил с этим, как его зовут, с зубами, как у белки, и с хилоургом[111] Сатерио в старой гавани. Мегалея повелела…

Кирко рассмеялся:

– Очень нужна Сатерио и Фероико твоя помощь киль закладывать и ребра досками обшивать!

– Не скажи, я им помог сделать расчет, на какой высоте нужно делать отверстия для весел. Еще мегалея хотела, чтобы новый сифонофор имел паровой ход. Мне не очень понятно, зачем нам варварские изобретения, но мегалея повелела…

– Мегалея то, мегалея сё, а ты хотел быть к ней поближе, потому и из Лимен Мойридио не радел уезжать?

Йеро покраснел и возмутился:

– Да, я хочу во всем помочь мегалее. Она одна пытается вернуть наше былое величие. Первый новый сифонофор за пятьдесят лет!

– Одна беда, нам их нужно двадцать.

Дорога пошла на подъем, арнотавры призамедлились. Кирко щелкнул кнутом над их головами. Схоласт принялся было жевать ус, потом спохватился, плюнул, и продолжил:

– Я порой начинаю сомневаться, правильно ли мы вообще подходим к гнозису. Гнозис подобен рассыпному золоту. Мистики чахнут над ним, перепрятывают, за века просыпая и теряя крупинку за крупинкой, а может, стоило бы вместо того пустить золото в оборот и собрать прибыль? Вот и сейчас – мы куда-то едем, мистагог сидит во дворце, чтоб мистерия не пропала. А если, Четырнадцать не попусти, и с нами, и с ним что-то случится? Кто передаст тайны гранатового дракона новому гегемону?

Тень недовольства пробежала по лицу Йеро:

– Но делиться таинствами направо и налево немыслимо! Что будет, попади они в руки варваров? Любовь к путешествиям их недавно уже приводила на тридцати кораблях к Лимен Мойридио…

– Как бы снова не привела, и теперь с пометом гранатового дракона, до которого они и без нашей помощи додумались.

– Ты уверен, что это то же самое?

– Прочитай в тайной главе «Тактики» Осфо Мудрого, как он обрушил из подкопа угловую башню Хермонассы. Может статься, любопытство и поиск новизны – этнические черты, что присущи народам, у которых еще все впереди? Получается, что наш народ их утратил… Хотя я лично знаю одного схоласта, кто все незнакомые древности по дороге сверху донизу на четвереньках облазил, – заметил Кирко, глядя на собеседника.

– Древности, – возразил Йеро. – И наше величие, и путь к его возрождению и возвращению Хризоэона – в изучении прошлого.

– А был ли вообще золотой век? – усомнился его собеседник и снова щелкнул кнутом, на этот раз едва не задев одну из мохнатых спин впереди тетракикла. – Вернее, если и был, казался ли он таким золотым тем, кто в нем жил?

– Это глубоко, – согласился рыжебородый. – Можно бы даже записать.

Арнотавры перешли на шаг и, несмотря на недавний недвусмысленный намек возницы, явно не собирались торопиться.

– Упрямые твари, кони были бы куда лучше, – Йеро вернулся к ранее затронутой теме. – Про лосей и все прочее… Кое в чем ты неправ. Варвары ездят на всех этих причудливых и отвратительных животных далеко на севере. Если мерять путь в дневных переходах от одного перекладного стойла к другому, до столицы восточных дикарей отсюда где-то шестьдесят таких переходов, на самом деле, и за три луны можно не доехать – переправы через реки, объезд ледника. По прямой на север, если считать в долихосах, выйдет никак не меньше четырехсот, а это почти одна шестнадцатая земного круга. Смотри, здесь и снега-то почти нет, на южных склонах трава зеленеет, цветы распускаются.

– Может, и так, но коней надо запрягать, распрягать, чистить, поить, кормить… А арнотавры как козы – расхомутал, и все – сами о себе позаботятся.

– И задурят – не сдвинешь. Что за беда?

Ведущая пара арнотавров окончательно встала чуть ниже верховины, за которой должен был показаться постоялый двор, место назначенной встречи. Кирко выпрыгнул из кузова, прошел вперед, и потянул ведущего самца, широкоплечего, с двойным изгибом роскошных рогов, за бороду. Арнотавр уперся всеми четырьмя ногами, тряхнул головой, оставив в руке у схоласта несколько длинных жестких волос, и оделил Кирко крайне неблагожелательным взглядом исподлобья.

– Может, действительно недоброе чуют? – предположил Йеро. – Надо бы посмотреть. Хоть с дороги эти мохнатые исчадия быков и овец сойдут?

Подвести шестерку приземистых тягловых животных к обочине у склона холма, обращенного на юго-восток, оказалось несколько легче, чем тащить их вперед. Пять арнотавров тут же принялись рвать траву и рыть землю копытами в поисках сьедобных корешков, но вожак по-прежнему настороженно нюхал воздух. Гляда на него, Йеро извлек из кузова пару наборных луков со стрелами в горитах[112], сделанных по варварскому образцу из дерева и кожи. Спустившись на землю, схоласт протянул один из них товарищу. Каждый натянул тетиву и перекинул лямку горита через плечо. Довооружившись в дополнение к висевшим у бедра каждого мечам-парамерионам, посланники багряной гегемонии пошли по склону вдоль дороги, по возможности прячась за кое-где торчавшими из земли выступами известкового рыхляка.

На другой стороне склона ждала если не явная беда, то по крайней мере что-то подозрительное. Посреди мощеного пути остановился небольшой невольничий поезд. Впереди были четыре запряженных парами ослов крытых повозки. За последней из них к длинной цепи было приковано с полтора десятка невольниц и невольников, предположительно молодых женщин и мальчиков, сильно поистасканных долгим путем. Одна из женщин ближе к концу невольничьего гурта упала и, несмотря на помощь товарок по несчастью, не могла подняться. Рядом с ней о чем-то ругались два всадника, один с кнутом, с редеющими длинными волосами, не прикрытыми шлемом, и в обычных для северо-восточного берега Пурпурного моря кожаных доспехах с нашитыми железными бляхами, другой в иноземной черненой чешуе и шлеме с полузабралом, защищавшим нос и глаза. Лошадки обоих споривших выглядели довольно непритязательно, караковая и рудая. За седлом каракового жеребчика поверх пары перекидных сум зачем-то была приторочена деревянная клетка с голубями. Разговор двоих был весьма громким и происходил на неблагозвучном языке варваров северо-запада, несколько отличавшемся от дикого северо-восточного наречия, и звучавшем архинедружелюбно.

На тонконогой и долгогривой вороно-чубарой кобыле к ругателям подъехал еще один верховой, поменьше первых двух, в шлеме с кольчужным хауберком и длинной кольчуге с разрезами впереди и сзади, чтоб сподручнее ехать верхом. Он что-то сказал. Тот, что с кнутом, вместо ответа оскалил зубы и щелкнул по ним ногтем указательного пальца, не выпуская рукояти знака его власти над невольниками. Ездок в черной чешуе развел руками, пытаясь вразумить двух других. Работорговец обернулся к крытым повозкам и повелительно крикнул. Из двух передних повозок вылезло по паре воинов в справе похуже, чем у их главаря, еще один показался из-под неоднократно залатанного полога четвертой повозки, к которой были прикованы рабы. Верховой небольшого роста оглядел пополнение и звонко рассмеялся. Лысеющий главарь еще что-то прокричал и попытался ударить его кнутом.

Этого делать явно не стоило, поскольку всадник в кольчуге на вырост плавным, но невероятно быстрым движением выхватил из ножен, закрепленных у луки седла, длинный меч со слегка изогнутым лезвием, продолжая то же движение, отрубил руку с кнутом у локтя, и, выпустив поводья, завершил нападение ударом ударом железной рукавицы в лицо.

– Кто бы мог подумать, что в одном варваре столько крови и зубов, – удивился Кирко.

– Очень странный клинок, где-то я такой видел… – заметил Йеро.

Охранники невольничьего поезда как раз начали вынимать мечи из ножен, когда двое верховых повернули коней в их сторону. Столкновение двоих с пятерыми было иронически неравным. Еще один рубящий удар изогнутого меча сверху вниз, и на землю соскользнула рука вместе с плечом. Затем четверо и три четверти охранника совершили последнюю ошибку в своих жизнях – бросились бежать от всадников. Ослики первой повозки поезда на всякий случай тоже решили пуститься в бега. Верховой поменьше зарубил еще пару сопровождавших невольничий поезд, на скаку полностью обезглавив одного. Оставшийся без руки и плеча воин, так и не успев сообразить, что ему пора бы уже и помереть, был сбит с ног рудой лошадкой. Ездок в черненой чешуе раскрутил кистью правой руки железную булаву и оделил ей предпоследнего бежавшего в висок, сшибив с головы шлем. Последний охранник упал на колени и неразборчиво завопил, видимо, моля о жизни. Всадник на рудой лошади неожиданно повернул, подъехал к невольникам, и задал им вопрос, теперь уже на наречии варваров северо-востока. Ответ был единодушным и гневным. Услышав его, верховой вернулся к коленопреклоненному стражнику и рявкнул нечто отрывистое. Тот завопил еще невразумительнее. Еще один удар булавы – и этот неприятный звук прекратился.

Мимо камня, за которым прятались схоласты, протарахтела повозка. Один из осликов истошно заорал, дышло неловко повернулось, и все сооружение завалилось набок.

– Сколько я понимаю, таков обычный порядок вещей в варварских землях, – предположил Кирко. – Слово «порядок» здесь несколько неуместно, впрочем. Надо бы избавиться от этих двоих с безопасного расстояния. Они почти наверняка пойдут на юг и увидят наш тетракикл. Готовь лук, дадим им подъехать шагов на сто. Вот уж не думал, что этот навык мне пригодится. С восьми лет…

– Три дня каждую неделю, – закончил за него Йеро. – Погоди, что они делают с невольниками?

Спешившийся варвар в чешуйчатом доспехе снял с пояса выпавшего из седла и валявшегося на дороге брюхом кверху лысого – кровь только-только перестала хлестать из обрубка его руки – кольцо с ключами. Он кинул кольцо товарищу, тот поймал его, наклонился на луке седла вперед, переставил сапоги назад в стременах, лихо запрыгнул на собственное седло, и с него соскочил в одну из повозок.

– Я про подобное искусство только в хрониках читал, – проронил Кирко.

Тем временем, первый воин помог упавшей пленнице встать и оглядывал ее узы, скрученные из сыромятных ремней, присоединенных к общей цепи, волочившейся за повозкой. Он вынул из-за голенища нож и принялся было пилить толстую кожу, потом махнул рукой, сунул нож обратно за голенище, и вытащил меч. Невольники и невольницы попытались с визгом броситься врассыпную. Визг удался, а вот с рассыпной получилось существенно хуже по причине тех же сыромятных уз: весь гурт попадал на землю. Воин, похоже, принялся объяснять рабам неправильность их поведения, но без большого успеха – те визжали так, что почти перекрывали вопли ослов у опрокинутой повозки. Второй воин показался из-под полога. На его плече был небольшой окованный железом ларь. Увидев безобразие за последней повозкой, он поставил ларь в кузов и снова скрылся. Его повторное появление было очень скорым, на этот раз, с плотницким топором и странной формы деревяшкой в руках.

Деревяшка скорее всего служила какой-то определенной рабовладельческой цели, например, в качестве болванки для плетения уз, но маленький воин использовал ее проще, поставив на землю между цепью и одной из рабынь, свернувшейся в клубок и вопившей. Он подтянул орущий клубок чуть поближе к цепи, воспользовавшись образовавшейся слабиной в ремне, положил его на деревяшку, и рубанул.

Отсоединенная от цепи дева некоторое время продолжала голосить, потом наконец заметила перемену в своем состоянии, встала, бросилась воину в черном на шею… и снова заголосила.

– Я не понял, они что, их всех просто так расковывают? – удивился Йеро.

По ходу дела, маленький воин в кольчуге получил от товарища подзатыльник, но это не остановило сотрудничества обоих в уничтожении орудий порабощения. Последовали попытки посадить деву, чье падение начало всю заваруху, на каракового конька. Ранее падшая дева сперва вроде бы держалась верхом с некоторым умением, но вдруг поникла на шею коня и сковырнулась из седла на руки воину в чешуе.

– Надеюсь, на север пойдут, – Йеро напряг память. – До нас очередной торговец довез рассказ, как на берегу Янтарного моря один молодой архон освобождает всех рабов. Может, у них теперь обычай такой.

– Верно, я читал, варвары раньше весной на волю птичку выпускали[113]. С них станется теперь за чужих невольников приняться. Варвары, они ни в чем меры не знают, вино, и то пьют неразбавленное. С рабами закончат, погоди, за наших арнотавров возьмутся, или вон за ослов. Всех на волю, и давай из ойнохои[114] прямо с горла неразбавленное каллирское хлестать. Если б только этих длинноухих здесь не угораздило… Тихо!

Посадив деву в кузов одной из повозок, воин в черном вскочил на рудую лошадку и поехал к опрокинутой повозке. Одному из ослов удалось встать, другой, похоже, повредил ногу, и оба отчаянным образом орали.

– Сейчас его снять? – Йеро вытащил из горита стрелу.

– Лучше обоих сразу, погоди.

Шагах в ста с небольшим от схоластов, верховой остановился, уставился прямо на камень, за которым они прятались, порылся в седельной сумке, и помахал в воздухе чем-то белым.

– Как он нас увидел? – У него тессера! – одновременно с удивлением шепнули хранители мистерии.

Кирко вытащил из-за пазухи кливаниона свою тессеру – половинку резной полоски из слоновой кости, когда-то хитро просверленной посередине и сломанной пополам. Если другая половинка каким-то образом была у незнакомца в черном…

– Оставайся за камнем, прикрой меня.

Вислоусый схоласт поднял руку, помахав своей тессерой из-за выступа. Воин в чешуе спрыгнул из седла, лихо, хоть и без акробатики, и, стоя на дороге, повторил движение кусочком слоновой кости. Схоласт вышел из-за камня, сказав на наречии северо-восточных варваров, иногда называвшимся венедским, приветствие:

– Гой еси, кмете!

– Живи и здравствуй, кентарх, – вполне понятно отозвался венед на языке гегемонии.

– Я не кентарх, я схоласт, – облегченно ответил на том же наречии Кирко.

– А почем при мече? Наши схоласты с… забыл, – незнакомец хлопнул себя по поясу, за который была заправлена булава.

– С сидерорабдиями?

– Не знал. Не знал. И забыл. Скажи другу – опусти чеснок… эээ… лук.

– Сначала сравним тессеры.

– Иди тут. Я не завтра родился.

«Йеро его и там достанет,» – решил схоласт и пошел навстречу венеду. Половинки тессеры соединились.

Глава 49

– «И сказал таковы слова

Молодой Вольга Крепковязович:

– “Как пожаловал меня родной батюшка

Слистерь-городом, что на Слён-реке,

Будет в том городе все по-моему.

Будут по двору ходить жеребчики,

Темно-карие да мохноногие,

Будут кузнецы броню ковать,

Будут красны девы песни петь,

А темниц да уз в моем городе

Днем с огнем не найдется, не сыщется.”

Так сказал Вольга Крепковязович,

В белы рученьки взял остер топор,

Топором стал путы рубить,

Отпускать на волю горе-лишеников.

На подмогу ему Курум-богатырь,

С ним сестра их Осинушка-краса.

Растворили темницы подземные,

И расправили плечи подневольники,

Кто годами не видел света белого.»

Боривой остановил сказ, чтобы прислушаться к ходу возка. Одно колесо точно поскрипывало, но не так, чтобы нужно было смазывать прямо сейчас. Пока не начались сумерки, стоило продолжать путь, по крайней мере до места, где холмы начинали сменяться равниной. Лучше было бы избежать ночевки вблизи от возвышенностей, вкривь-вкось утыканных подозрительными истуканами и издырявленных пещерами. Часть пещер была промыта в ноздреватом камне холмов водой, часть продолблена незнамо кем, и в пещерах водились львы, медведи, крысы размером с собаку, и, по слухам, всякая всячина, что хоть уже не живет, но покоя не знает. Даже и без пещерных напастей, безусловно следовало на ночь убраться подальше от зловредных духов свежеубитых и брошенных посреди дороги работорговцев, как и от всевозможных тварей, охочих до трупов, некоторым из которых могло бы захотеться и мясца посвежее. На ровном месте, хищников и призраков отпугивали изредка слонявшиеся слоны, хотя настоящее изобилие серых длиннохоботных панциреносцев вместе с многотысячными стадами туров и сайги ждало на западном берегу за переволокой.

– Так доподлинно и было? – спросила дева.

За пару часов в кузове, она малость оклемалась, хотя все еще была скорее похожа на Плакушу, чем на Смеяну.

– Мстивой рассказывал примерно то же. Ну, кое-что Златовит из Велиграда переврал. Это простительно, былина дело такое, когда на гусляра восхи́щение накатит, горе правде, что не посторонится.

– Например?

– Ну, как Годлав затеял набег. Напоминаю…

«Шел Янтарным морем Годлав-богатырь

Со своей дружиною хороброю.

На пяти они черленых шли ладьях,

Мимо берега песчаного добрянского.

Вдруг на море сходилась погода сильная,

Море волнами бьет, паруса-то рвет,

И нейдут корабли с места на море.

А на синем море да на самом дне

Со желтым песком вода смутилася,

И восстал из моря Рерик-град,

Что нуитским колдовством пущен под воду.

Растворились ворота дубовые,

Из ворот выезжает ратоводец Селибор.

Его кости огнем навьим светятся,

Мертвый конь идет по волнам, точно посуху.

Говорит Селибор таковы слова:

“Гой еси, Годлаве Мечиславович!”»

– Вот откуда книжник взял это «Гой еси!» – догадался Беркут. – А я сперва было думал, он по-чердынски что загнул…

– Не перебивай?

– Тогда быстрее до дела добирайся!

– Мы что, куда-то торопимся?

– Не то чтобы очень, но, пока ты эту былину доскажешь, запросто можем Самкуш проехать!

– Если будешь перебивать, то и проедем!

«Гой еси, Годлаве Мечиславович!

Не спится мне в колоде, вечный сон нейдет,

Вот решил тебя просить о помощи.»

– Ну, дальше я помню! Призрак Селибора говорит, что не может перейти через Калинов мост, пока кто-то не отомстит за Рерик. Годлав обещает отомстить Гнупе, внуку Гудфрида-колдуна, что затопил город и угнал ремесленников в неволю. Селибор отпускает корабли, и понеслась. Так что, Годлав не видел призрака? – разочарованно спросил сын наволокского воеводы.

– Может, и видел, – Боривой улыбнулся. – Хёрдакнут у толстого Свина в Зверине ему продал нарвалий рог, а потом они вместе в такой хлам нарезались, что не то что Селибора, а самого Сварожича могли лицезреть. Но Годлава подначил на Гнупу пойти никакой не призрак, а тот же старый йеллингский воевода, помяни мое слово – Гудфридов род и доней допек набегами. Хотя отомстить за Рерик все равно надо было, так что в былине и красивее, и по существу верно. Или вот про Горма и Асфрид… Тоже сказ краше вышел. Мстивой говорит, никакой любовью и разлукой там и не пахло, Горм эту дундулю при первой же возможности в нуиты переправил.

– Больно легко ты про это говоришь – «кое-что переврал, в былине красивее,» – вставил Беркут. – Нас с батяней Сотко-брехун золотопоясный вообще как в половинчатом дегте со скипидаром изгваздал, а из моего заумного зятя и худосочной вредины-сестры наоборот сделал великого поединщика и красу неписанную. Думаешь, ты невольничий поезд вспять к Самкушу повернул, так теперь про тебя тоже былину сложат?

– А как же! Не у… – прежде чем продолжить, Боривой оглянулся на Смеяну. – Не уши от мертвого осла, а посадничью дочку отбили! Молодечества-то!

Беркут попытался отвесить младшему брату руянского посадника (или воеводы – кто их, бодричей, поймет) оплеуху, но тот легко увернулся. Чтобы хоть как-то поставить не по годам оборзевшего южанина на место, старший венед строго сказал:

– Дурачества, а не молодечества! Еще немного, и я бы деву выкупил…

– Сейчас! Сколько с тебя хотел драть тот лысый? Такую кучу серебра конь не свезет! Ты сам спалился – зачем дал ему знать, что Смеяна тебе знакома?

– А что ж мне еще делать? Проезжаю мимо поезда, вдруг слышу, одна полонянка другой говорит: «Вставай, Смеянушка, не то Пикро кнутом до смерти забьет.»

– Ну, не лупить сходу: «Смеяна Станимировна?»

Беркут на миг смутился, но, отказываясь признать поражение в споре, решил сменить подход:

– А как бы мы плясали, окажись у тех ослоумных ослов на ослах самострелы или луки?

– Луки б нашу броню не взяли!

– А шальная стрела в глаз? Мне батяня обещал ладью и ватагу дать, как свезем письма от Званы да Быляты червленым книжникам да с ответным письмом вернемся. А ты… Потаенное вежество мешаешь с дракой, замысел вестницы дурью под угрозу ставишь!

– Ну ладно, ее бы выкупили, а с остальными горюшами как? Не у одного Селимира посадника внучку угнали!

– Верно, Боривоюшко. Не кори отрока, Беркут Лютович, – вновь вступила в разговор Смеяна. – Как суждено, так и случилось.

– Кто их дедов знает, тот пусть тех внучек и выручает? – предложил Беркут, потом вздохнул. – Нет, это и впрямь как-то без молодечества. Ох, Боривой Витодрагович, должен я был для тебя быть хорошим примером, а не ты для меня плохим, да верно говорят – с кем поведешься, с тем и попадешься. Да и не могу тяжко тебя винить. Будь у меня такой меч, я б только и чаял у любой трудности голову сыскать да срубить.

– Так что тебе усатый книжник рассказал про мой меч? Дед им лапчатому змею голову ссек, – Боривой погладил рукоять, крытую мелкочешуйчатой кожей загадочного животного.

– Усатый ничего, а тот, что с бороденкой, сказал, что это очень старая работа…

– Ну, это я и сам знаю…

– Он говорил, китежская, с самого Светлояр-острова![115]

– Врешь!

– Погода мне снегу за шиворот насыпь, не вру! – Беркут блеснул знанием бодричской клятвы.

– Ладно, может, ты и не врешь, а откуда червленому книжнику знать?

– Их записи на пять тысяч лет вспять идут, когда сам Китеж еще с Гридьей Вежей торговал. А моя палица, кстати, зовется «сидерорабдия.»

– Ученое слово! А что за хитрость с голубями?

– Да никакой хитрости – голуби как голуби, точь в точь как те, что мы везли.

– Нет, хитрость-то есть, иначе зачем бы их тащить за тридевять земель. Может, внутри у них что запрятано?

– Ну да, в голубе утка, в утке заяц, в зайце бобер, а в бобре четыре кирпича, каждый с заветным словом. Только не лезь проверять?

– А в свитке что? Тоже ученость? Дай посмотреть!

– Смотрел уже, от таких вот, как ты, тайнописью защищен.

– А сам-то! А короб? Глянем?

На этот раз, Беркуту удалось-таки отвесить Боривою подзатыльник:

– Я те гляну!

– Чего ты дерешься? Печати на крышке можно осторожно сковырнуть, а потом каждую на лепешку горячего воска обратно прилепить!

Сын наволокского воеводы в голос рассмеялся:

– Чудилка ты руянская! Вестница может узнать, о чем боги в горних явях говорят, речь котов-баюнов с Белухи-горы понимает – неуж про твою лепешку восковую не прознает? Нет, никакого баловства. Везем короб в стольный град, и разговору конец.

Младший брат Мстивоя погрустнел:

– Больше двух лун дороги, и наверняка без единой хорошей драки по пути…

– Может, и не так долго. Два других возка нам только до Самкуша пасти, дальше полоняне сами пусть разбираются. Возьмем в Самкуше в Свентанином чертоге полдюжины коней или лосей, три обычных седла, одно грузовое. Будь рад, что хоть на ослах едем, а не на овцебыках – на тех, еще на пару недель дольше добирались бы.

– Кто ж здесь на овцебыках… – начал было возражать Боривой, но вовремя остановился. – А книжникам червленым-то мохнатые вонючки с какой дури сдались? Не в квены, чай, шли?

– Вестимо, они не великие путешественники. Одно ведают, о другом гадают. Дивились, как я прознал, за каким камнем спрятались.

– То ж совсем простое дело! На остальных птицы сидели, а с того слетели! Хоть справа у них добрая, что для грамотников, что для воинов, но за поприще видно, что всю жизнь в крепости просидели. Скажи лучше, с серебром что сделаем?

– Как что? Пополам?

– Неплохо бы долю выделить, чтоб освобожденным помочь до домов добраться, – заметила Смеяна.

– И то, – без особой радости согласился Беркут – сказать «Нет» язык как-то не поворачивался.

Молодой наволокский ушкуйник искоса бросил взгляд на четыре раза перепроданную и до шрамов поверх шрамов на спине битую кнутом посадничью внучку и с некоторым уважением подумал: «Порода свое берет.» За телегой постукивали копытами кони, чьи поводья были привязаны к кузову. Со стороны холмов раздалось безумное хихиканье – не то общительные, круглоухие и пятнистые звери-оуены[116] делили трупы, не то пещерная нежить предвкушала приближение заката. Впереди от возка предупредительно затрубила слоница, мол, шляются всякие, слоняток пугают. Мысли Беркута обратились к былине, которая, по уверению Боривоя, непременно должна быть сложена. Обычай требовал, чтобы сказ заканчивался исчерпывающе – погребальной тризной или свадебным пиром. Чьей тризной или чьим пиром? Ушкуйник опять покосился на Смеяну.

Глава 50

Опираясь на костыль, Горм тяжело опустился на скамью. Сквозь раскрытые ставни, Сунна освещала прямоугольник на каменном полу со сложным узором из кусочков синеватого радужника и темного аспида. Местами проглядывал оттенок бурого – не то природная игра цвета в камне, не то опять не до конца отмывшаяся кровь-кровища. Несмотря на весеннее тепло, в углу покоя горел очаг. Повернув спину к огню, в низком кресле расположился Торлейв Мудрый. В пламени грелись концы неприятного вида орудий, деревянные рукоятки которых поддерживала пара железных козел с гнутой железной змейкой между ними. Подпирая боком резную облицовку, по правую сторону от очага стоял Биргир. На него и на пыточные принадлежности с опаской поглядывал Эйольв Скальд, сидевший у полуоткрытого окна. Сам Йормунрек сидел в резном кресле с высокой спинкой, развлекая себя игрой с серебряным зеркалом. Еще одно кресло, повернутое в сторону от окна, стояло за конунговым. Каким-то образом сидевший в нем оставался в тени.

По лестнице поднялись ярлы Торкель из Уппланда и Гудбранд Белый. Оглядев покой, они поклонились конунгу и двинулись к столу в углу, противоположном очагу. На столе стояло несколько кружек и пара кувшинов, предположительно с вином. Одним из кувшинов уже завладел Берг-Энунд, очень богатый и жадный ярл Аска, что в Хёрдаланде, непонятным произволом судеб оказавшийся зятем знаменитого своей щедростью Бьорна Вольного, а с его смертью прибравший к рукам все Бьорновы земли. Берг-Энунд с хлюпаньем приложился к кружке.

«Вот где надо было сесть. Заодно нахлестаться, как сапожник, в стельку,» – с запозданием подумал Горм. – «Хотя напьюсь – сбрехну чего…»

Некоторое время, никто не решался нарушить молчание, что явно доставляло удовольствие конунгу. Наконец, Торлейв прокашлялся и сказал:

– Конунг, ярлы. Зима кончилась, время назначать цель следующего похода. Мое разумение, надо идти на Этлавагр.

– А почему не на Толаборг? – справился братоубийца.

– Ты же к Реккареду вроде гонца посылал? Его чуть-чуть подмаслить, под твое начало встанет? Потом, Этлавагр у самого моря, и там больше добычи. Разорим столицу красных конунгов, все остальные владыки Мидхафа к нам сами со страху на поклон пойдут, и гутанский конунг первый…

– И с плачем? – полуспросил-полудобавил конунг, продолжая так и сяк вертеть зеркало.

Ярлы за столом учтиво засмеялись.

– Синдред-горевестник ему на ухо не нашептывай, Реккаред бы с нами и на Килей пошел, – закончил учитель конунга. – Что гонец-то говорит? Я видел, еще вчера вернулся…

– Время позвать гонца, – отложив зеркало, Йормунрек глянул на Биргира.

Тот дернул за цепочку, висевшую на стене у очага. Внизу приглушенно звякнул колокол. Во времена Бейнира, за этим однократным звуком скорее всего последовало бы появление девы с полоской шелка, обернутой вокруг бедер, другой полоской, едва прикрывавшей перси, и с серебряным подносом вкусностей. Послышались шаги. Поднявшиеся по лестнице и вставшие в проходе трое, увы, не несли ничего съедобного, и глазу никак не удалось бы на них отдохнуть, в отличие от той дворцовой служительницы. Воинов по сторонам можно было принять за братьев Биргира. Неграмотное народное присловье, просившееся на ум при виде их лиц, было «тупой, как тролль.» Горм обладал некоторым опытом, позволявшим ему усомниться в правильности этого оборота, и мысленно исправил его на «тупой, как троллиная задница.» Стоявший посередине и ростом чуть пониже Йормунрековых карлов казался менее свинцово безмозглым, но слабо теплившаяся искра разума освещала морду, которой лучше было бы оставаться в тени, с маленькими глазками, слегка приплюснутым и основательно перекошенным носом, и пастью, как у сома.

Эцур Большеротый открыл рот, закрыл, уставился на конунга, потом на Биргира с его разогретыми в огне щипцами и прочей железной пакостью, наконец на Горма, и выпучил глаза, что в его исполнении вышло сильно слабее, чем открывание рта.

– Кланяйся конунгу! – возвоняла одна из троллиных задниц.

Эцур вышел из оцепенения достаточно для того, чтобы отдать требуемый знак почтения, правда, потеряв равновесие и чуть не растянувшись. Йормунрек сделал небольшое движение головой влево-вправо. Охранники удалились.

– Говори? – предложил конунг.

Гонец сделал еще пару движений ртом – ну ни дать, ни взять, сом, которому в жабры попала песчинка. Впрочем, еще одного взгляда в сторону очага оказалось достаточно, чтобы вдохновить Большеротого на то, чтобы ляпнуть:

– Конунг, Синдред-тул[117] мертв, как ты приказал!

Створки окна с ударом распахнулись, и в покой влетела огромная иссиня-черная птица. Она уселась на спинке кресла за конунговым, сложила крылья, каждое с добрый аршин, и разинула клюв:

– Мерр-р-ртв!

Объяснимо спавший с лица Эйольв, в вершке над чьей головой ворон впечатляюще вторгся вихрем в помещение, запустил руку за пазуху, бесшумно шевеля губами.

– Вот и донашептывался, – удовлетворенно заключил Йормунрек. – Рассказывай, как он мучался, потом я тебя награжу.

– Ты, конунг, велел его прикончить отравленной рыбой, на страх тем, кто идет против воли Одина. Так я и сделал.

– Все по порядку властелину расскажи, – вступил Торлейв.

– Особенно, как мучался! – добавил Биргир.

– Я привел снеккар к Толаборгу, с грузом рабов. Как ты велел, я дал нескольким покупателям знать, что у меня еще есть шкуры и диковины с южного материка. Через несколько дней, ко мне пришел Синдред, посмотреть на диковины. Как ты велел, я показал ему шкуру и череп исполинской обезьяны и животное кунгуру. Синдред захотел купить животное. Я зазвал его на следующий день завершить сделку и пообедать. Утром, я купил у рыбаков большую меч-рыбу.

Йормунрек кивнул. Воодушевившись, Эцур продолжал:

– Мы сели обедать в моем шатре. Синдред выпил со мной вина. Тогда я поднял со стола меч-рыбу, посыпал ей меч ядом, что ты мне дал, вонзил ему в живот, и сказал: «Так будет с каждым, кто идет против воли Одина.»

Большеротый торжествующе оглядел присутствовавших и, с полным отсутствием понимания причин внезапно повисшего над покоем и грубо ощутимого, как брюхо панцирного слона, тяжелого молчания, возобновил рассказ:

– Он захрипел, выпучил глаза, и умер.

Молчание еще потяжелело, словно слон выпил несколько ведер пива. Наконец, Йормунрек сказал:

– Я тебе что велел сделать?

– Убить Синдреда отравленной рыбой! – по-прежнему торжествующе выпалил Эцур.

– А ты что сделал?

– Убил Синдреда отравленной рыбой? Что, лучше было рыбу-пилу взять и его ей запилить? – до Эцура, похоже, стало помалу доходить, что им по какой-то причине недовольны.

Йормунрек покраснел. Биргир принялся рыться в пыточном снаряжении, вполглаза следя за конунгом. Йормунрек побледнел и пробормотал:

– Кто ж мне Барда заменит…

Голосом погромче, он сказал, полуобратясь к Эйольву:

– Пиши! Награду за голову Эгиля Сына Лысого удвоить до восьми марок золота, если мертвый, и до шестнадцати, если живой!

– Это дело, – вполголоса пробухтел в кружку Берг-Энунд. – Я бы за него еще эйрира три накинул, да свободного золота нет.

– Вот с тобой, жаба двуногая, умом траченая, что делать, – конунг уставился на Эцура. – Это безобразие с рыбой кто-нибудь видел?

– Да, конунг! Шатер был открыт с одной стороны, и многие видели и слышали, что бывает с теми, кто идет против во…

– А как они тебе уйти дали? – перебил конунг.

– Как я Синдреда ударил, его карлы на миг обмерли, ну, мы все на снеккар, и ходу. Несколько за нами погнались, на причале их порубили.

«А что сталось с животным кунгурой?» – хотел спросить Горм, но решил воздержаться.

– Так что ж мне тебе определить… – конунг нехорошо улыбнулся, точь в точь как он улыбался много лет назад, сидя с удочкой на пристани в Йеллинге, болтая босыми ногами над водой, и собираясь нарочито медленно насадить на крючок очередного червяка.

В виде предложения, Биргир поднял в воздух щипцы, губки которых багрово светились. Йормунрек покачал головой. Палач порылся в мешке, лежавшем на полу, и вытащил бурав. Горм уже принялся прикидывать, какая чувствительная Эцурова часть будет первой намотана на витую железяку, и сколько витков выйдет, пока Йормунрек смотрел то на Большеротого, то на бурав.

Ворон одним глазом, в котором багрово отражался огонь, глянул на пыточные принадлежности, и сказал:

– Все мы только орудия в руке Всеотца.

Впрочем, Горм заподозрил, что звук мог исходить и не от птицы, а от сидевшего в кресле. Тот был облачен в длинное черное одеяние. Клобук скрывал лицо, а длинные рукава – руки.

Конунг оправил рукой бородку и уточнил:

– Что я тебе приказал, то ты и сделал, так?

– Да, конунг! Слово в слово!

Воспитанник и ученик Торлейва рассмеялся.

– Эйольв, еще пиши. Я наказываю за невыполнение приказов. Я не стану наказывать того, кто выполнил мой приказ слово в слово. Только вот что, Эцур… Мне не нужны карлы с избытком ума, но столько дури, сколько ее в твоей жабьей голове, это уже слишком. Ты больше мне не служишь. Бери свой рабами заблеванный снеккар, и чтоб духа твоего здесь не было.

– Но конунг… Конунг… – Эцур упал на колени.

– Поймаешь Эгиля, тогда можешь вернуться. Биргир, помоги ему спуститься по лестнице.

Вместо того, чтобы встать, Эцур шустро побежал к лестнице на четвереньках. Подоспевший Биргир успел дослать его в направлении ступеней мощным пинком в зад. Вопль бывшего карла вызвал легкую улыбку на лице владыки.

– Что ж, раз Синдред убит, и во славу Одина, Реккаред, видно, уже послал ратную стрелу. Пойду на Толаборг, пока их дружина не собралась.

– Во славу Одина, – повторил вроде бы уже точно ворон.

– Кормилец Воронов не поднимется по Тегаре до Толаборга. Слишком глубоко сидит, – заметил Торлейв. – На мель сядет от города вик за семьдесят.

– Кормилец Воронов останется здесь, как и другие наши корабли.

– А на чем пойдем? – спросил Гудбранд.

– Это у меня схвачено.

– Конунг, есть другая забота, – вступил Горм. – Сколько карлов ты берешь, и на сколько дней?

– Две с половиной тысячи, и пропитание им нужно только на дорогу. Дальше Гуталанд прокормит.

– На две с половиной тысячи в Скиллеборге дорожных запасов хватит… – Горм замолчал, считая в уме. – На десять дней, и это считая ржаную и полбенную муку. Что с мукой на корабле делать? Болтушку разве что? С нее не навоюешь.

– Да, болтушка не просяная каша с клюквой и лососиной, – согласился Гудбранд.

– До устья Тегары на драккаре сейчас хода от силы шесть дней, – заметил Торкель. – Ветер устойчивый, волна низкая.

– Не на драккарах пойдем, – напомнил старый кораблестроитель.

– А на чем? – снова спросил Гудбранд.

Йормунрек ответил словами из «Речей Высокого:»

– «Должен один

знать, а не двое, —

у трех все проведают.[118]»

Гудбранд своевременно заткнулся.

«Военный совет называется…» – возмутился Горм. – «Нужны этому простуженному на всю голову наши советы, как мамонту летом печка. И про Этлавагр наверняка что-то не договаривает – стоило Торлейву красных конунгов помянуть, морда у губителя родни сделалась чисто как у той жаблацмоки, что воробышка съела. Как же, у Йормунрека нашего все схва-а-ачено.»

Вспомнившаяся ярлу притча о воробышке была рассказана Бушуихой на пиру в честь того, что Святогор закончил наконец работу над Гормовой справой. Означенная птичка замерзла зимой почти до смерти и упала на проезжую дорогу, где на нее нагадил ездовой лось. От тепла в куче помета воробышек согрелся, поклевал каких-то недопереваренных лосем семян, и на радостях запел. Песню услышала прятавшаяся в лесу жаблацмока, тут же выкопавшая певца из помета, сожравшая птичку, и напоследок закусившая дерьмом. Как случалось со сказами бабушки, у притчи было никак не меньше трех толкований, и все довольно мрачные. По крайней мере два как назло неплохо подходили к нынешнему положению Горма. Не всяк, кто тебя обгадил, враг, раз. Не всяк, кто вытащил тебя из дерьма, друг, два. Сидишь в дерьме, так не чирикай, три. В благоразумном согласии с последним толкованием, ярл оставил возмущение при себе и продолжал слушать.

– По пути можно взять Ологит, там разжиться снедью. Рыбой и еще чем, – предложил Берг-Энунд. – Это почти в устье. Заодно сквитаемся за их помощь Бейниру.

– Так его осадить, чтоб до Толаборга весть не дошла, вряд ли удастся, – Торлейв был явно не в восторге от предложенного. – У гутанов не только гонцы. Они голубей выращивают на крыше дворца Балтингов, потом привозят в клетках в крепости на окраинах. Когда надо, привязывают к лапке черную ленточку с вестью и выпускают. Птица летит прямиком в голубятню, где выросла.

– На голубей найдется управа у тех, кому благоволит владыка мертвецов, – снова раздалось со стороны кресла с вороном на спинке.

Теперь уже не только Эйольв сидел скрючившись и только что не стуча зубами от страха, но и Торкель судорожно сглотнул, как будто чем-то подавился.

– Пойду с двумя тысячами лучших воинов, – сказал конунг. – Это на сколько дней достанет еды?

– На тринадцать можно растянуть, – ответил Горм.

– Как раз до Толаборга без остановок. Гутаны народ мрачный, робкий, послушный. На столицу руку наложу – весь Гуталанд мой. А пятьсот воинов здесь оставлю, с Биргиром. Заново пройти по Килею, и еще пару сотен карлов с их отродьем перевешать.

– А за что? – не выдержал Горм.

Конунг ослепительно улыбнулся, глаза его зажглись. «Не иначе, тараканы в голове что-то празднуют,» – решил старший Хёрдакнутссон.

– Очень наводящий на мысли вопрос, – Йормунрек кивнул в сторону новоиспеченного ярла Скиллеборга. – Проще всего за шею, но разумнее ли? Петля на шее или позвонки ломает, или подъязычную кость. Повешенные вмиг дохнут – никакого веселья. Да и тем, кто на расплод оставлен, урок слабоват. За руки или за ноги – уже лучше. На крюк еще занятнее, но это надо делать умеючи, чтоб ненароком легкое не проткнуть. Пора, пора, а то тех, кого я раньше повесил, уже по большей части птицы расклевали…

– Лишь мрачноперый

Черный ворон

Клюет мертвечину

Клювом остренным.[119]

«А это он откуда?» – подумал Горм, разглядывая говорящую плицу.

Вроде бы ворон продолжил, почему-то слегка изменившимся голосом:

– Тому, чьим именем усердно приносятся жертвы, длиннобородый странник даст победу в завоеваниях.

– И поможет удержать завоеванное, – добавил конунг. – Страх в этом деле очень к спеху. Бейнир вот не понимал, за что и поплатился. Его все любили?

– Ну, не то, чтобы прямо все, – осторожно ответил Горм. – Не Родульф, например…

– Любили, – продолжал Йормунрек. – И все равно, к концу скиллеборгской осады, тысяча его карлов шла против Бейнира в моем войске. Потому что пока ты даришь кому-то наделы, коней, и серебро, он будет тебя любить, а стоит явиться какой нужде, так тут же от тебя отвернется. Любовь поддерживается благодарностью, а чернь по природе неблагодарна. Конечно, лучше, чтоб тебя и любили, и боялись, но для этого нужно время. На скорую руку, одного страха хватит. А главное в этом выборе, что чернь может любить меня по своему усмотрению, зато будет бояться – по моему.

В повисшей тишине, Горм задумался. Рассуждение Йормунрека противоречило обычаю – в числе исконных обязанностей любого мало-мальски уважаемого конунга или ярла было не только вершить справедливый суд, но и печься о безопасности и здоровье карлов и их семей, по возможности показываясь на свадьбах, торжествах по поводу рождения детей, и тризнах, везде раздавая подарки направо и налево, не говоря уже об охотах, закатывании пиров по поводу и без повода, украшении чертогов, созыве скальдов, игрецов на волынках и гудках, и прочем рассыпаемой щедрой рукой веселии. С другой стороны, угрюмую мудрость слов воспитанника Торлейва подчеркивало то обстоятельство, что Йормунрек изрекал их из Бейнирова дворца, сидя в его кресле.

– Конунг, о висельниках, – вернулся к чему-то более понятному для него Биргир. – Если их повесить, потом снять, просмолить, и повесить обратно, дольше продержатся. Или еще можно вешать в железных клетках, чтоб птиц отвадить.

– Больно возни много, – решил Йормунрек. – Смолу гнать, клетки ковать… Меняй их чуть почаще, и все.

Глава 51

Полосу Стьорнувегра пересекали облака, почему-то тоже выстроившиеся полосами, и подсвеченные луной во второй четверти. Ветер задувал со стороны древнего порта Акраги, неся с собой пряное тепло таинственного южного материка. Из-за перекрестка дороги на Гадранбир с езжалым путем из Акраги в Скиллеборг доносился протяжный скрип веревок – на двухсаженном костыле[120] качалась пара высохших и подъеденных за зиму птицами висельников.

Даже ночью, Гуннлауд, Аки, и Орм остерегались идти по мостовой. Беглые рабы двигались вдоль проезжего пути, переходя от дерева к дереву, от камня к камню, всегда готовые скрыться в тени.

– Вууу-ууу-вууу! – раздалось со стороны костыля.

– Нь-йааа, – откликнулся кто-то из наполовину сожженной оливковой рощи.

Гуннлауд замерла, ее рука поползла к оберегу.

– Это просто во́роны, – шепнул Орм.

Знахарка и бывшая ученица Беляны провела пальцами по надтреснутому кружку из обожженной глины, висевшему на гайтане из конопляного волокна. Вдоль круга, в глине были выдавлены шесть священных животных Свентаны. Так же шепотом, Гуннлауд объяснила:

– Нет просто воронов. Особенно ночью. Это два вальравна.

Аки чуть не выронил лопату с обугленной ручкой. Вальравн, или ворон-оборотень, сожравший глаза и сердце непогребенного ярла на поле битвы и таким образом приобщившийся к темному знанию, летал только по ночам в поисках крови дитяти, отрока, не бреющего бороды, или юной девы, чтобы совершить обряд превращения и на время сменить перья на кольчугу воина мрачного образа или на шкуру черного волка. По разумению Аки, Гуннлауд вряд ли что угрожало – почти старуха, лет тридцать. Зато ему с Ормом от пары колдовских птиц, вхожих еще в два мира, помимо круга земного, предстояла участь существенно страшнее смерти.

– После того, как Один вернулся, Хюгин и Мюнин вернулись тоже, – пояснила знахарка. – Он, как драугр, они, как вальравны. Свентана нас защитит от нежити. Повторяйте за мной. Я не боюсь. Страх – убийца разума. Я не боюсь. Страх пройдет сквозь меня. Я не боюсь. Страх уйдет, я останусь.[121]

Дети прошептали слова заклятия вслед за знахаркой.

– Кааааа-уп! Каааа! – донес ветер.

Заслоняя звезды, по темному небу проскользнула зловещая тень с широко распростертыми крыльями, за ней другая. Веревки, на которых болтались повешенные, продолжали поскрипывать, но пугающий разговор воронов-оборотней больше не слышался.

– Пошли, – шепнула Гуннлауд. – Далеко еще?

– Прямо на перекрестке, где несколько камней чуть светлее. Они их другой стороной перевернули, когда клали обратно, – пояснил Орм, в качестве кухонного раба прошедший с ватагами Йормунрека от оскверненных развалин Гафлудиборга до стен Скиллеборга и удачно подгадавший попытку бегства ко дню падения города.

– Главное, первый камень потише выковырять, – на ходу убеждал скорее себя, чем попутчиков, Аки. – Дальше легче пойдет. Под дорогой – щебенка и песок.

– Работаем по очереди, один копает, двое смотрят и слушают. Здесь? – знахарка указала на неровность в кладке мостовой.

Орм кивнул. Разобрать сухую кладку оказалось довольно непросто – боек найденного в развалинах кайла не входил в щели, а лезвие лопаты едва не сломалось. После того, как несколько камней наконец-то подалось и было бережно отнесено на обочину, работа и впрямь пошла полегче. Дагстьярна еще не успела выползти из-под краешка земного круга, когда лопата в руках Аки звякнула о железо.

– Дальше руками копай! – шепнул Орм.

– Твой черед! – отозвался Аки.

– Лучше я, – Гуннлауд спустилась в неглубокое, с аршин, углубление и принялась разгребать руками песок.

Через непродолжительное время, на дне могилы показалось лежавшее вниз лицом и скованное цепями тело с руками, скрученными за спиной. Кое-где трупик прикрывали остатки хитона, покрытого пятнами засохшей крови, казавшейся черной в свете Стьорнувегра и луны.

– Собака-защитница, сколько ж ей лет было? – прошептала знахарка.

– На пять лет меня старше, – Орм шмыгнул носом. – Тебе помочь?

– Примите ее наверху, здесь я справлюсь, – Гуннлауд принялась осторожно подкапывать под словно восковое от бледности плечо, на котором темнели пятна кровоподтеков. Еще больше кровоподтеков было вокруг сломанной шеи.

– Зачем вниз лицом зарыли? – спросил Аки.

– Чтоб дух не знал пути и не мог отомстить, – объяснила знахарка. – Цепи затем же, и это еще не худшее из того, что они сделали. Принимайте и несите ее за тот холм.

Холодная погода и песок прекрасно сохранили мертвую отроковицу, но словно только для того, чтобы продлить память о позоре и боли последних дней ее жизни, ужасе ее смерти, и темном и леденящем, как вековая ночь Фимбулвинтера, колдовстве обряда ее погребения.

– Теперь что? – Аки боролся со странным желанием взглянуть покойнице в лицо.

– Подсунь лопату под цепь.

От удара кайлом, одно из звеньев оков на руках мертвой разлетелось.

– Теперь сюда.

Еще несколько ударов, и от цепей остались только небольшие куски, прикрепленные к кольцам на плачевно хрупких запястьях и щиколотках.

– Аки, оставь мне лопату, возьми цепь, кинь ее в могилу, засыпь, и заложи, как было, – велела бывшая повитуха конунгов Килея. – Орм, следи за дорогой, я начну копать новую могилу. Здесь хорошее место – южный склон, позже весной будет много цветов.

Гуннлауд вонзила лопату в почву, рассекая корни травы, потом сдвинула лезвие и повторила движение. Когда на склоне очертился прямоугольник, знахарка запустила руки под одну из его коротких сторон и принялась скатывать дерн в коврик. Со стороны дороги пару раз донесся стук камней, с вершины холма слышалось приглушенное всхлипыванье. Почва под травянистым верхним слоем оказалась неподатливой и твердой. Дева и вернувшийся Аки поочередно рыли и долбили кайлом, пока яма не углубилась настолько, что более рослая Гуннлауд стояла в ней по грудь, а мальчонка – по подбородок, прежде чем оба выбрались наверх.

– Этого хватит. Орм, спускайся сюда и прощайся с Бестлой. Чтобы освободить ее дух, должны быть настоящие похороны, – пришептывала Белянина ученица, перекладывая холодное, как лед, и твердое, как дерево, тело на старую мятль.

Орм провел рукой по запачканным землей и засохшей кровью волосам сестры. Прикосновение свело насмарку все его усилия вести себя с должной сдержанностью – из глаз ручьями полились слезы, и беглого раба прорвало:

– Все вроде на поправку пошло после Гафлудиборга, нас обоих на кухню определили, несколько дней даже ели досыта, а потом Бестлу послали отнести поднос с пивом и бараниной в шатер конунга, и… и…

Орм бросился на шею к Гуннлауд, продолжая плакать.

– Ну будет, будет, – наконец вполголоса проговорила знахарка, бережно отстраняя дважды осиротевшего мальчика за плечи. – Отроки, берите за углы у ее изголовья, а я возьму за оба у ног.

Трое легко опустили тело в могилу, теперь уже без цепей и лицом вверх.

– Закрывать мятль? – запоздало спросил Аки, все-таки не удержавшийся и взглянувший на мертвое лицо со следами запретного обряда, заточившего дух в тюрьме медленно тлевшей плоти.

– Погоди. Сперва Орм должен поднять погребальную чашу.

Чашей служила помятая миска, из которой, судя по всему, в уже казавшиеся давними времена до падения Гафлудиборга беззаботно хлебал овсяную болтушку с овечьими потрохами дворовый песик по имени Ракки – руны имени были выцарапаны на олове. При мысли о собачьей похлебке, у Гуннлауд заныло в животе. Знахарка нацедила в посудину воды из деревянной баклаги, обтянутой сверху облезлой овечьей шкурой.

– Пей первым, оставь нам по нескольку глотков. Аки, теперь ты. Давай сюда, – приняв «чашу,» Гуннлауд пригубила воду и передала миску обратно Орму. – Остальное плесни в могилу.

Взяв у продолжавшего беззвучно плакать мальчонки оловянную миску, дева спустилась в углубление и положила ее у левой руки Бестлы.

– Орм, давай меч.

Брат покойницы некоторое время возился со свертком за спиной. Развернув оружие, он протянул его рукоятью вперед. Гуннлауд взяла меч в руку. Строго говоря, это был не меч, а стародавний железный скрамасакс с односторонней заточкой и обухом в толщину пальца, возможно, некогда принадлежавший одному из карлов дома Дрого, завоевателей Килея после Фимбулвинтера. Знахарка осторожно пристроила простую деревянную рукоять у правой кисти покойницы. Затем она сделала шаг к изголовью могилы, достала из-за голенища сапога собственный сакс, короткий и бритвенно-острый, и перерезала нити, крест-накрест зашивавшие мертвые губы, что-то приговаривая по-венедски.

– Что ты говоришь? – полюбопытствовал Аки.

– Слова силы. Теперь ее дух свободен и сможет сказать клич мести.

– А как… Как она увидит, куда идти?

Гуннлауд уронила на грудь Бестлы два оберега, грубо вырезанных из каменного сала.[122]

– Белый ястреб защитит ее от воронов, а голубка укажет путь.

Глава 52

Над Лимен Мойридио стлались дымные хвосты. Горели пригороды, где толпа уже разграбила и подожгла несколько десятков аулионов – домов вельмож и землевладельцев. Вместе с запахом гари, до преддверия порфирового чертога доносились крики: «Крато! Крато!» Восставшая чернь не то взывала к мощи Четырнадцати, не то хвалилась собственной мощью. Горо и Йеро, совершившие вылазку в город через один из известных последнему подземных ходов, были одеты в яркое тряпье представителей одной из преступных шаек, участвовавших в бунте, Синих Лезвий. Схоласт рассказывал:

– Сейчас Лезвия и Обухи примирились и собираются объявить Айпо, вожака Зеленых Обухов, багряным гегемоном.[123]

– Что-о-о? – в один голос выдохнули Тира, Плагго, и Дамонико Телестико.

Лицо картопатриоса было неподвижно.

– Они решили, что Ионно, вожак Лезвий, не годится в гегемоны, потому что в молодости был продан в рабство и оскоплен, и не сможет быть удовлетворительным супругом для Тиры, – голос Йеро положительно сочился ненавистью. – Поэтому он станет брахилогосом.

– «То-то Алекторидео обрадуется,» – не удержалась и, не взирая на, мягко говоря, невеселость обстоятельств, про себя съехидничала Тира.

– Еще я слышал, – чуть менее злобно продолжал схоласт, – что мысль объединиться подали Лезвиям и Обухам те же жрецы с северо-запада, Омунд и Кеттиль, что несколько месяцев назад пришли сюда проповедовать учение нового бога.

– Почему они до сих пор не казнены? Позор… – лицо диэксагога еще сильнее побагровело.

– Среди черни, учение о новом боге обрело силу, – сложив руки, объяснил Плагго. – Они укрывают его проповедников в катакомбах под трущобами Птокотио.

– Лезвия клянутся копьем Одина, – добавил Горо, – а Обухи – стуком копыт его скакуна.

– И где они собираются провозглашать этого червя гегемоном? – нахмурясь, осведомилась Тира.

– На конистре, где проводятся ристалища и кулачные бои. Там толпа тысяч в десять, – словно извиняясь, сообщил ботаник.

– Все вместе собрались, на площади в углублении и всего с двумя выходами? Вот и хорошо, одного отряда стражи хватит, чтобы указать толпе на ее место – в трущобах. Картопатриос, вели страже седлать коней.

– Но, мегалея…

– Я не хочу лишнего кровопролития. Оно только ожесточит чернь, – с легким высокомерием провозгласила дочь Осфо Мудрого. – После того, как твои всадники вытеснят Синих и Зеленых в нижний город, мы помилуем нескольких главарей, кто уже сидит в подземельях дворца, объявим даровую выдачу пшеницы и меда, и награду в сорок оболов каждому головорезу, кто завербуется на один из новых кораблей.

– Мегалея, стража не будет седлать коней.

– Что-о-о? – снова вскричали наследница, наместник, и пресбеус.

– Они заявили, что служат гегемону, – Леонтоде полубессознательно поклонился в сторону порфирового чертога. – А гегемона вот-вот провозгласят на конистре. Нам всем нужно бы бежать, пока береговая стража тоже не переметнулась…

– Гегемона? Гегемона? Я дам им гегемона!

Тира вскочила со скамьи и подбежала к позолоченным резным дверям. Тяжеленный засов не желал подаваться.

– Мегалея, что ты делаешь? – возмутился наместник.

Вместо слов, Йеро, вслед за Тирой подошедший к входу в чертог, налег на рычаг засова. Еще мгновение, и к нему примкнули Горо и Кирко. Приглушенный толстым слоем дуба, раздался треск, сменившийся на скрип. Балка из драгоценного черного дерева, привезенного из дебрей Нотэпейро, поднялась под прямым углом, освободив позолоченные бронзовые крюки в створках. Ботаник и Тира растворили левую половину дверей, схоласты – правую.

Мозаичный пол чертога был покрыт толстым слоем пыли. На резных стилобатах из ста девяносто двух пород камня стояли сужавшиеся кверху порфировые столбы, поддерживая терявшиеся в полумраке своды. Шаги четверых гулко отдавались в чертоге, настолько большом, что гегемон Генико на излете Кеймаэона прокатился по нему на слоне, видимо, рассчитывая таким образом войти в историю. Увы, случай со слоном мало кто помнил, поскольку в историю Генико вошел, с треском проиграв очередную войну с варварами в снегах северо-востока долихосах в пятидесяти от столицы, после чего варварский правитель по имени Курм оправил его череп… для разнообразия, в олово, таким образом получив миску для кормления своей собаки, чье имя история как раз не сохранила.

– Но у слова «гегемон» даже нет женского рода! – доказывал Дамонико Телестико где-то у распахнутых дверей.

Тира остановилась у трона, вырезанного из цельной глыбы драгоценного багряного камня. В изножье седалища власти стоял ларь, сделанный по образцу старого, но на этот раз из литой бронзы, во избежание повторения досадного недоразумения с грызунами. Новый механический замок был по необходимости сильно проще древнего – единственный поворотный круг нужно было повернуть на четырнадцать делений вперед и на семь назад. Под крышкой лежали багряный плащ, золотое шитье на котором было перенесено нить за нитью с изгрызенного крысой и крысятами, и так же восстановленный лорос[124]. Нагнувшись над ларем, Тира на миг замерла в раздумии. Она была достаточно высока, чтобы багряные одежды не волочились по полу, но лорос, почти негнущийся от золота и самоцветов, был слишком для нее широк, и сидел бы, как конская попона на ежике.

Решительно отстранив лорос, Тира поднялась с плащом в руках. Перед троном стояли два треножника. Один поддерживал венец гегемонов, обманчиво простое кольцо из серебристого металла, искусство работы с которым было потеряно еще в предшествовавшем эоне, с орлом, сжимавшим в когтях бледно-зеленый древесный лист, вырезанный из неизвестного камня. По преданию, орел некогда принадлежал самому Алазону. На другом лежала акакия – меховой мешочек с прахом внутри. Венец должен был напоминать гегемону о древности и величии его династии, а акакия – о том, что он, как и все предшествовавшие гегемоны, смертен.

Тира взяла венец, повернула орлом вперед, и опустила себе на голову, жалея об отсутствии зеркала, чтобы проверить – не криво ли.

– Погоди, дай нужное сказать, – подоспел диэксагог. – Наверное, тебе нужно взять мужское тронное имя, чтобы назваться гегемоном…

– Кайро, Тира анасса! – на древнем языке возвестил Плагго, перебив Телестико. – Радуйся, Тира владычица!

– Что такое «анасса?» – вполголоса спросил Кирко.

– Женщина-гегемон, – объяснил Йеро.

– Их же никода не было?

– Были. За пять тысяч лет ровно три, Плагго проверил. Последнюю, полторы тысячи лет назад, звали Та-Эуфиле.

Старец принял из рук новопровозглашенной анассы багряный плащ и накинул ей на плечи.

– Кайро, Тира анасса! – вновь воскликнули пресбеус и два схоласта.

Диэксагог довольно вяло присоединился к ним, Леонтоде вроде бы тоже.

– Пошли к страже, – Тира подхватила акакию и уверенным быстрым шагом направилась к выходу из порфирового чертога. – Горо, ты знаешь Ионно? Возьми в сокровищнице сотню номисм, отнеси ему на конистру, и скажи, что если этому евнуху так хочется быть брахилогосом, место скоро освободится. Алекторидео пора в новодарованное имение на покой.

– Горо нужна охрана? – предположил наместник, стараясь поспеть за анассой, пресбеусом, и схоластами. – Столько золота…

– Никакой охраны, пойду один, как есть. Я зря, что ли, двадцать лет Синим Лезвиям коноплю со скидкой продавал? – отмахнулся ботаник. – Если Ионно согласится, сказать ему, чтоб увел своих с площади?

– Да, когда заслышится стук копыт. Еще передай мою волю. Айпо – изловить и казнить, и проповедников вместе с ним. За голову каждого – двадцать пять тетартеронов. Да… За живого Айпо – тридцать пять.

– А за живых варваров? – уточнил Плагго.

– Варваров убить быстро. Первое, они не набивались мне в мужья. Второе, они чужеземные враги, а не смерды-предатели.

– А вдруг дворцовая стража за тобой не пойдет? – запоздало всполошился Кирко.

– Не посмеют не пойти! – отразил Йеро, сиявший ярче свежеотчеканенной номисмы.

Прежде, чем ответить, Тира приподняла локоть, смотря на переливы плаща.

– Что ж, багрец мне пойдет и как цвет для савана[125]. К тому же на красном кровь не видна.

Глава 53

– Это что? – перебил Хельги, указав на склон холма, где возвышалась груда камней.

– Здесь погиб великан по имени Пискок Гаур. Это его могила, о. Его никто не мог победить!

– Так как он погиб?

– На склоне камнями завалило.

– А! Рассказывай дальше!

– Ждали они у входа в Гримсфьорд до полудня, а потом с юга на всех парах пришел быстрый корабль, подошел к Йормунрекову, недолго простоял борт к борту, о, и весь флот тут же поднял паруса с черными воронами. К югу пошли, – рассказывал Пенда, одной рукой вцепившись в баран[126], а другой наклонно держа энгульсейское орудие управления собаками, называвшееся «го́де» и напоминавшее удочку с зубчатым железным колесиком на конце.

Как именно это колесико побуждало собак бежать быстрее, оставалось для молодого ярла Хейдабира и младшего вождя клана морского змея загадкой. Здоровенные гладкошерстные псы без всякого принуждения неслись, закидывая задние ноги впереди передних, оскалив длинные пасти, и поливая ездоков каплями слюней.

– Что ж Йормунрека всполошило? – Хельги, полустоявший вторым в узком возке, навис над плечом лендманна, чтобы лучше слышать.

По общим размерам и крепости (вернее, хлипкости) постройки, возок больше походил на нарту, чем на телегу. Разница заключалась только в том, что полозья были заменены двумя продольными деревяшками, к которым в свою очередь крепились три оси и шесть высоких колес с узкими железными ободами на спицах из стальной проволоки. Колеса отчаянно тарахтели, все деревянные куски, включая настил, были схлестнуты вместе пугающе тонкими ремнями и гуляли кто куда на каждой неровности, но упряжные собаки тащили ненадежно ощущавшееся сооружение с завидной прытью. Хельги уже заказал умельцам в Динас Малоре такой возок, чтобы погрузить на Губителя Нарвалов и отвезти в Хейдабир. Восторг же Карли по поводу нарты, бегущей по земле, как по снегу, был вообще на грани неприличия, включая таскание псов за длинные уши и целование их слюнявых морд.

– Вести с юга, не иначе. – Пенда поправил защищавшие его глаза от пыли и ветра очки, набранные из тонких пластинок кремневого дикаря[127], оправленных в бронзу. – Там ведь такое началось…

– Что?

– О Нертус, защитница живого! Вы ж не знаете! Едва Килей с Этлавагром рассорились, Йормунрек на Килей войной пошел, а Адальстейн… – имя было произнесено лендманном без особой любви. – Ему на подмогу отправился. Была великая битва у Гафлудиборга. Горм из Йеллинга… о, он ведь родич твой?

– Что с ним? Жив?

– Жив, жив! Десять Йормунрековых кораблей в Эгиров чертог за подводным пивом послал, а кормчий его едва самого Йормунрека не утопил.

«Ай да братец,» – подумал Хельги. – «Жаль, что едва не.»

Дорога из Динас Малора, древних врат Завечернего моря, на Глевагард, а по-старому Каэр Глев, Блистающий Замок, долго вилась через поросшие лесом холмы. Некоторые вершины венчали каменные кольца, воздвижение коих, по местным преданиям, предшествовало не только Фимбулвинтеру, но и Вёрдрагнефе, и даже приходу и исчезновению альвов. По другим преданиям, те же альвы вместе с летучими змеями и древними конунгами в рогатых венцах спали как раз в чертогах под каменными кольцами. Туземцы истово полагались на их пробуждение и помощь в случае, если смертный враг вторгнется на землю острова. Ни один альв верхом на змее почему-то не удосужился встретить Ивара с Сигвартом, когда те решили по-соседски обсудить с Элой конунгом цены на брюкву. С другой стороны, старый Рагнар вроде как раз принял смерть от змеи. Еще занятнее, на островах к северу и западу от Энгульсея змей вообще не было. Опять-таки по преданию, беглый раб и друид с непроизносимым именем построил корабль, обтянул шкурами, собрал на него всех змей с островов, и свез неизвестно куда.

На вершине очередного холма вековые дубы полностью обступили высокое, призрачное сооружение, напомнившее Хельги Витбирскую развалину. Подъем кончился, дорога пошла слегка под гору, и псы еще прибавили прыти, так что колесная нарта запрыгала и затарахтела пуще прежнего.

– А это что? – крикнул ярл в ухо Пенде.

– Чертог Нуады Серебряной Руки! – был ответ.

В долине на юго-востоке показалось нечто еще таинственнее на вид, и будь это нечто в несколько раз побольше, оно вполне бы сошло за Вёрдрагнефу или один из городов Альвхейма.

– Глевагард! – крикнул лендманн, указывая вперед и вниз го́де с колесиком.

По приближении, впечатление волшебства несколько рассеялось – в каменных кружевах там и сям зияли прорехи, и на многих устремленных к небу строениях недоставало крыш. Древние остовы окружали ухожи недавней постройки, из труб шел дым, стучали топоры плотников и кузнечные молоты. Вокруг самого большого дворца поднимались незаконченные леса, на верхний ярус которых работники на веревках поднимали жерди и горбыли – до края стен оставалось еще сажени четыре.

Грохот колес наконец стих, псы остановились. Хельги перешагнул через обод колеса и ступил на землю. Пенда вставил го́де между спиц другого колеса и тоже ступил на землю, сопровождаемый жалобным скрипом дерева и кожи. В других возках путешественники сидели по трое, но лендманн наверняка весил вдвое больше немаленького ростом и неузкого в плечах хейдабирского ярла, хотя, в отличие от последнего, у матерого защитника энгульсейских берегов наиболее широким местом было все-таки брюхо. Вслед за первым возком, подоспели и остальные, с Они и парой ушкуйников, с Аквелленом, Асой, и Ксамехеле, и наконец, с Оксой, парой винландских шаманов, и Длинным Хвостом.

Навстречу лендманну и его гостям вышел знакомый Хельги старец, которого сопровождало с полдюжины юнцов, по виду учеников.

– Тридвульф! – Пенда заключил грамотника в объятия, прижав его к брюху.

– Лендманн, ярлы, хофдинга, – кое-как высвободившись, Тридвульф с любопытством разглядывал расцвеченную узорами кожу и скуластые лица незнакомых ему обитателей западного материка, потом уставился на выдру.

– Ксамехеле ярл, нареченный Асы хофдинги, Саппивок и Неррет знахари, – представил их Хельги. – И выдра Длинный Хвост.

– Это не просто выдра, это исполинская выдра. Таких мало осталось, – грамотник подошел поближе к шаману. – Скажи мне, Себби, в каком месте они еще встречаются?

– У моря, под утесами к югу от Нового Леса, – ответил один из учеников.

– Скажигде? – переспросил шаман.

Как-то случилось местное пиво, крепкое, темное, с приятной ореховой отдушкой. Отроки повели собачьи упряжки, пока не снимая с псов алыков, в сторону одного из ухожей.

– Красивый, конечно, доспех, но защитит ли от топора? – Аквеллен продолжал разговор с Ксамехеле.

– От топора не знаю, а от лютого волка защитил, – вождь клана медведя показал на следы от зубов на одном из наплечников. – Еще важно…

В затруднении, винландец шепнул что-то Асе. Та перевела:

– Черепаховые панцири, волчья шкура, медвежьи зубы и когти, и бекасьи перья обозначают четыре клана племени холмов.

– Кстати все подобралось. Куда хуже вышел бы доспех из бекасьих зубов, волчьих панцирей, черепахового меха, и медвежьих перьев, – с полной невозмутимостью выдал Ушкуй. – Так все-таки, почему такая спешка? Морем от Динас Малора дошли бы до устья Хафрен-реки, может, на пару дней позже…

– Сегодня-завтра хранительницу ждем! – с благоговением сказал Тридвульф. – Есть для нее вести о Йоарре?

– Вести недобрые. Йоарр погиб, со всей дружиной, кроме Виктрида знахаря, – без обиняков объяснил Хельги. – А сюда мы примчались стремглав, чтоб поговорить с Бельданом и Гармангахис.

– Так пошли ко дворцу, – сказал грамотник, на вид не особо опечаленный сообщением о судьбе «Карлсона» и присных, опустил осушенную глиняную кружку на деревянный поднос, подставленный девой в длинном льняном одеянии, и повернулся в сторону развалины в лесах.

По дороге, таны, ушкуйники, и винландцы вместе глазели на диковинные строения, чьи камни были с утраченным искусством вытесаны задолго до Фимбулвинтера.

– Верфь далеко? – спросил Ксамехеле у Оксы.

– Пешком до Хафрен изрядно, сподручней подъехать. А зачем тебе? – удивился тот.

– Хочу корабль построить, длиннее, чем Губитель Нарвалов, выше, чем Пря́мый, с огненным ходом, чтобы через море ходил.

– Так ты уже один заказал в Динас Малоре? – Хельги так опешил, что даже перестал вертеть головой по сторонам.

– Нам полдюжины нужно, – объяснил вождь. – Каждому клану, если не каждому племени, по кораблю, чтоб торговать с Танемарком и Энгульсеем. Один из Динас Малора, один из Глевагарда, один из…

– Витбира, два из Гримсбю, один из Кромсхавна, – помогла Аса.

– Это ж три тысячи марок серебра, если не больше! – Тридвульф был явно впечатлен.

– Больше, – гордо ответила нареченная Ксамехеле. – Но всего тридцать шесть марок красного золота.

– Нертус! – только и вымолвил грамотник. – Я этого добра больше двух эйриров зараз не видел!

– Вот вторая причина, почему корабли надо строить в разных городах. Даже справься одна верфь со всем заказом, цены на красное золото упали б. Златокузнецам в одном месте и шесть марок на несколько лет работы доставят, – заключила Аса.

Ксамехеле сказал что-то звучное по-винландски.

– Чего? – переспросил Хельги.

– Онговорит, Асахофдинга через несколько лет будет первой в плесенноймовете с тамаякудростью, – бойко, но не вполне понятно объяснил Саппивок.

– Да, плесенной кудрости у нее не отнять, – согласился Живорад.

Ксамехеле вряд ли мог полностью проникнуться тонкостью этого замечания, но на всякий случай ткнул ушкуйника локтем в бок. Тот уже знал лучше, чем пытаться дать сдачи. Живорад, конечно, выбил зуб лютому волку, но вождь клана медведя стал таковым, в числе всего прочего, голыми руками заломав тотемное животное.

Выдра, для разнообразия бежавшая рядом с шаманом, забавно загребая лапами, снова запрыгнула ему на плечи. «Пуд эта зверюга точно весит. Как он с ней столько таскается,» – подумал Хельги, поправляя собственную увесистую кожаную суму с мрачными памятками Йоарровой гибели.

У входа во дворец, сложная деревянная рама поддерживала в наклонном положении над мостовой двухсаженную дубовую створку, позволяя умельцам с теслами, долотами, и колотушками закончить вычурную резьбу. Ее кривые не вполне объяснимо перекликались с общими очертаниями дворца.

– Мы нашли обломки старой двери, – рассказывал гостям Бельдан Золото. – Гармангахис взошла на полый холм в ночь лунного затмения, чтобы увидеть Глевагард, каким он был. По кускам и по ее видению под янтарной луной восстановили узор.

Знаменитый кузнец, под начало которого Адальфлейд отдала возрождение Глевагарда, не был особо примечателен с виду – большеголов, невысок, лет на двадцать старше Хельги, с перевязанными кожаным шнурком седевшими волосами, обрамлявшими блестящую лысину. Единственной очевидной странностью умельца был выбор обуви – вместо сапог, его изрядных размеров ступни были заключены в путы из кожаных ремней, к которым крепились толстые подошвы с подковками на носах и пятках. Спутница Бельдана, жрица речной богини Хафрен, напротив, обладала весьма впечатляющей внешностью. Статная и ярко-рыжая, в обманчиво простых одеждах из нескольких слоев до полупрозрачности тонкого белого льна, она опиралась на посох из двух перевитых вместе кусков дерева – дуба и ясеня – с навершием из серебра альвов, увитым сушеными ягодами остролиста.

– Вы сюда не резьбой любоваться из-за Завечернего моря пришли, – голос Гармангахис был низким и мягким, в противоречии с резкостью ее слов. – Недобрую молву и неупокоенных духов с собой привезли. Ярл, от чего у тебя в суме холодом тянет?

Хельги вытащил запечатанную плошку, найденную рядом с лодкой на полозьях, в которой путешествовали по северу Винланда два безголовых скелета, и протянул ее провидице:

– Саппивок говорит, заговор на ней.

Та отшатнулась.

– Дай-ка… – кузнец взял заговоренный предмет в руки. – Бард сын Кеттиля такие делал, пока его самого не уделали.

– Уделали? – повторил Ушкуй.

– О, они не знают, – Пенда улыбнулся. – Эгиль Сын Лысого выявил Барда как колдуна-отравителя и убил на месте.

– Что я говорил? – Хельги просиял.

– Цвет подозрительный, не так блестит, – продолжал Бельдан.

– Оловянная чума эту плошку не взяла, – добавил Ушкуй.

– К олову можно присадить ложную сурьму[128], чтоб оно в холод не рассыпалось, – кузнец так и сяк вертел плошку в руках. – Но здесь другое что-то. Потом, отлито из одного, запаяно другим… Пошли в кузню.

Кузница находилась на первом ярусе одного из древних строений, похоже, изначально предназначенного для этой цели, с наковальней, вделанной в огромную каменную плиту, занимавшую большую часть пола. Бельдан откусил щипцами-кусачками кусочек припоя с верха плошки, бросил его на весы, долго возился с крошечными гирьками, уравновешивая бронзовые чашки, потом погрузил тот же кусочек в узкую трубку из дутого стекла с поперечными насечками, наполненную прозрачной жидкостью, наконец, взял напильник и провел припоем по нему, подставив каменную ступку, чтобы собрать крошки.

– Очень даже просто.

С этими словами, кузнец вытащил из одной из коробочек, стоявших на грубо обтесанных козлах, стеклянный пузырек и кусок платиновой проволоки, на конце согнутый петелькой. Он вытащил из пузырька стеклянную же пробку, обдав наблюдавших за его священнодействием резким запахом. Выдра у Саппивока на плечах чихнула. Макнув проволоку в пузырек, Бельдан вытащил ее, обтер куском замши, который колдовски зашипел, и подцепил петелькой несколько крупинок из ступки.

– Сейчас будет синий огонь.

Действительно, когда Бельдан взял щипцы и поднес проволоку с крупинками к пылавшему в горне огню, пламя вокруг них окрасилось голубым.

– И что это значит? – спросил Хельги.

– Голимым свинцом запаяно! И к олову наверняка свинец добавлен, поэтому так блестит и столько весит! Намного тяжелее и того же цвета разве что тролль-камень да платина двергов!

– Да нет, ты скажи, что это значит!

– Из свинца посуду делают? – нарочито медленно спросил Бельдан, недвусмысленно давая всем окружающим понять, что сможет растолковать свои выводы даже последнему придурку и бездельнику из ярлов.

– Нет, – несколько растерянно ответил ярл.

– А почему?

– Слишком мягкий?

– Нет, потому что свинец – это яд! Отравил Бард Йоарра с Раударом и дружиной, нарочно отравил!

– И заколдовал, – добавила Гармангахис. – Их духи не найдут дороги в золотые чертоги Нидафьолля, пока жив тот, кто замыслил злодейство!

– Так Бард… – начал Бельдан.

– Не Бард, – тем же обманчиво мягким голосом поправила жрица. – Хозяин его.

– Хозяинего? Кто это? – озадачился Саппивок.

Глава 54

– Ты мне одно объясни – почему мой сын тебе написал в три раза больше, чем родному отцу?

Виги поднес страницы с рунами к свету фитиля, жегшего китовый жир в стеклянной плошке. Бегло просмотрев начало письма, он объяснил:

– Тут подробные указания, как делать мидхафские письменные листы и чернила. Вот почему.

– А зачем? – с искренним удивлением справился ярл.

– Как зачем? Полезнейшая вещь! Вести слать, учет вести, чего и сколько запасено, торговые сделки записывать… Только вот надо придумать, чем шелковое волокно заменить…

– Льном или коноплей? – предложила Нидбьорг.

– Дело говоришь, дева! – согласился старец.

Хёрдакнут тоже придвинулся к светильнику, шевеля губами:

– «…двадцать пять марок золота.» Двадцать пять? «Три марки красного золота, и предметы работы альвов, слишком драгоценные для переплавки.»

Властитель Танемарка засопел и треснул себя по лбу.

– Кром, что же делать с этими сокровищами?

– Как что? – Снари без понимания посмотрел на старого ярла. – У Горма все по порядку отписано – семь эйриров золота отдать Арнгунн, столько же Мардель с Рагнфрид на двоих, и так далее… Дальше список про серебро…

– Раздадим, так кто-нибудь кому-нибудь непременно сбрехнет, копье мне под ребро, – ярл плюнул в огонь жаровни и, за неимением слов, приложился к глиняной кружке с пивом.

Напиток подкрепил его достаточно, чтобы, повертев уже пустую кружку в руке, продолжить:

– Почему, думаешь, на дереве едим и из глины пьем? Потому же, почему лучших коней теперь ближе чем за десять рёст от берега не пасем, а Йокуль с Ньоллом и Унн рядятся в рванину и в Хроарскильде ездят на старой телеге. Если заявится кто с севера через море, донесет Йормунреку, что взять с нас нечего.

Хёрдакнут снова повертел кружкой, на этот раз, чтобы Нидбьорг заметила и налила еще. Из женщин, на тайном совете, собравшемся по прибытии Снари с Ослом Отлива в Хейдабир, присутствовали только дочь и жена ярла.

– Всё мы скрыть не можем, – заметил Виги. – Вал земляной вокруг стен, камнеметы, самострелы…

– Святогорову придумку как раз пусть все видят, – возразил Йокуль. – Венеды такие же насыпали, сперва, говорят, вокруг Альдейгьи, потом у Зверина с Руяном. Тот, что в Руяне, я сам видел. Чтоб нельзя было стены с наскока йотунским огнем порушить.

– Правильно. Надо, чтоб думали, что взять нечего, а вот получить можно, – согласился Ньолл.

Огонь факелов отбрасывал отблески на его обширной лысине. Ярл, его ближайшая родня, и старые карлы сидели в погребе под кухней, где во времена, когда Хейдабир назывался Слисторпом, хранились слабое и перехмеленное пиво и соленая мертвечина неизвестных вкусовых качеств. Второго, слава Собаке-защитнице, и след простыл, а первое, слава Эгиру-пивовару, было крепче, добрее, и не только хранилось, но и вовсю распивалось. Нидбьорг наконец поняла намек и сменила отцу пустую кружку на полную.

– И долго мы так потаенничать будем? – Рагнхильд была явно измучена своими лишениями, включая суровую нужду обходиться от силы полутора марками золота, серебра и каменьев на вес в украшениях.

Хёрдакнут засопел.

– Дай срок, Свитья поднимется, – довольно уверенно предположил Раскульф. – Йормунрек, чтоб свой флот построить, ярлов не только данью обложил в треть всего, что земля родит, но всё альвское олово и серебро забрал. А после дела с кузнецами, и Ситун с Биркой против него встанут.

– Что ж раньше не поднялись? – усомнился Йокуль.

– Боятся пока, дроттары сильно ему колдуют. Да и нужен кто-то, вызов бросить.

– Знать бы, куда делся Хакон Хаконссон, – поделился Виги, задумчиво разминая в руках сушеного язя. – В Свитье говорили, он в Энгульсей подался, к Адальстейну.

– Нет, – Рагнхильд покачала головой, блеснув серебром и самоцветами. – Про это Адальфлейд дала бы знать. Кстати, давно нет от нее вестей…

Мать Хельги и Асы тяжело вздохнула. Хёрдакнут, тоже пригорюнившись, вновь приложился к кружке. Нидбьорг двинулась было к нему, но ярл остановил ее:

– Мне хватит, дочка. Выпил кувшин, выпил другой, но напиваться-то не след, особенно с печали. Расскажи нам лучше, Виги, что там у тебя вышло с хейдабирскими кузнецами?

Вместо ответа, старый грамотник запустил руку в лежавший рядом с ним на скамье кошель, что-то из него вытащил, и протянул руку ярлу.

– Я вижу, добрая работа. Для чего это?

– Возьми болт, с нарезкой снаружи, надень на него дыркой гайку, и поверни.

– Какую?

– Любую!

– Здорово!

– А теперь сними эту гайку и наверни ее на другой болт.

– Ух ты!

Еще некоторое время Хёрдакнут играл с железками. Наконец, накрутив две гайки на один болт, он пришел к выводу:

– Они все одинаковые!

– Именно!

– Какой же искусный кузнец должен быть, чтоб сковать такую хитрость много раз один в один? Я думал, только Бельдану со Святогором такое под силу… или разве что еще зятю моему да Кнуру с Вайны. Кого ты в Хейдабир сманил?

– Никого. Все те же вольноотпущенники.

– Так как же..? – взгляд ярла снова упал на гайки с болтами.

– Они все кузнецы в лучшем случае средней руки, – охотно объяснил Виги. – Но что-нибудь одно каждый может насобачиться делать хорошо. Например, обкатывать прут, или осаживать головку болта. Вот один обкатывает, второй осаживает, третий резьбу накатывает…

– Погоди, так один болт с гайкой куют…

– Восемь кузнецов.

– Разве ж это дело? – удивился Йокуль.

– Сам видишь – дело. Один хороший кузнец может в день выковать с полдюжины болтов, а восемь посредственных – три дюжины. Выходит, наши вольноотпущенники скуют столько же, сколько шестеро первостепенных умельцев, каких и поодиночке днем с огнем не сыскать. Или вот еще…

Виги пустил по рукам кольчугу. Каждое кольцо было закалено, соединено с четырьмя соседними, и заклепано, плечи и локти укреплены стальными пластинами.

– Чья работа? – справился Ньолл. – Хороша кольчужка, только мне хошь как хошь, а маловата будет[129]…

– Тебе не кольчуга нужна, а пивная бочка, – тут же поддел его Йокуль.

– Тоже хейдабирская.

– Что, еще десять кузнецов? – Йокуль явно не проникся мыслью о пользе разделения труда.

– Пластины один из восьмерых ковал, а доспех собирали женщины, – Виги не на шутку озадачил слушателей ответом.

– А кто еще, кроме наших, эту тайну знает? – Ньолл снова протянул руку к «кольчужке.»

– Какую тайну? – не понял Виги.

– Как одинаковые болты ковать!

– А тайны нет. В кузнечных цехах Бельдан да Святогор завели правило. Что тебе другой кузнец рассказал, используй, улучшай, и переделывай, как хочешь, только сам рассказывай другим кузнецам, что и как сделал.

– Ярл, ярл! – крикнул сверху Гирд. – Корабль к пристани идет!

– Что, опять Йормунреков? – Хёрдакнут состроил кислую рожу.

– Незнамо откуда, ярл!

– А ну, глянем! Гирд, вели камнеметчикам быть наготове! Снари, оставайся пока внизу!

– Но ярл…

– Нокать будешь, пиво с собой заберу!

Угроза подействовала. Снари нацедил себе кружку, взял ее в руку, просунул другую в кольцо колбасы, и приготовился таким образом коротать время. Прочие участники собрания поднялись в кухню по пристенной лестнице, Рагнхильд и Нидбьорг последними, чтоб кто ненароком не заглянул под юбки.

– Слушай, а чего это ты Снари в погребе спрятал? – несколько запоздало справилась Рагнхильд. – Он здесь вроде с конунгова ведома…

– И правда, а чего это я? Он там теперь всю колбасу сожрет. Откуда напасть принесла в круг земной этого Йормунрека с его дроттарами, из-за них от собственной тени шарахаюсь…

– А заврался-то как… Никак не меньше пол-аршина снега нам на зиму приврал. Как нашим бедным капелькам на чужбине должно икаться от такого вранья, – жена с укором посмотрела на ярла.

Хёрдакнут вполголоса возмутился:

– Наоборот, я Фьольниру не загнул ни слова. Что он не те выводы сделал, вина не моя.

– «Не те выводы?» Ты ему только в красках не нарисовал, как бедный Хельги собственную сестру увозом свез! – на глаза Рагнхильд навернулись слезы. – Иди сам смотри на свой корабль. Пошли отсюда, Нидбьорг.

Рагнхильд решительно развернулась, зашелестев густо расшитым серебряными нитями подолом темно-красного платья из тонкой шерсти, и отправилась обратно к замку, мельничихина дочка в поводу. Хёрдакнут опять засопел. Жёнины слезы неизменно побуждали его к немедленному действию, чтоб устранить их поводы, несмотря на то, что это не всегда оказывалось возможным. Сейчас, например, один повод, по крайней мере с точки зрения ярла, существовал только в воображении Рагнхильд, а со вторым – долгим отсутствием вестей от младших детей – ничего нельзя было поделать. Разве что отправиться на их поиски? Куда лучше, чем сидеть дома да поджимать мотню от каждого вороньего карканья…

Вслед за Хёрдакнутом, карлы поднялись на воротную башню внешней стены с видом на Слиен. Корабль выглядел не совсем так, словно пришел незнамо откуда. Найдись бухта, до которой от незнамо откуда идти еще примерно на тысячу рёст на восток от солнца и затем столько же на запад от луны, вот из этой бухты он, похоже, и вышел. Парус, не сотканный из шерсти, и даже не спряденный из льна по южному образцу, судя по пятнам и швам, был сшит из лошадиных шкур и расписан в три краски. Черным, красным, и белым по его пегому и вспученному ветром пузу плясали медведь, бочонок с лапками (пришельцы вряд ли встречали Ньолла, так что это, наверное, была черепаха), то ли лайка, то ли волк, длинноносая птица, полностью неопределимый зверь на задних лапах, и хитровыгнутое морское животное. Еще чуднее, обшивка самого корабля серебрилась коротким и густым тюленьим мехом наружу, а за каждый борт на двух поперечинах был вынесен поплавок, напоминавший тюленя и очертаниями. Впрочем, на относительно понятном резном форштевне под добротно вырезанными и броско раскрашенными выпученными глазами и оскалом медвежьей морды висел белый щит.

– Что камнеметчикам говорить? – спросил Гирд.

Ярл так и сяк пытался разглядеть гребцов и кормчего в зрительную трубу, но перевернутый вверх тормашками мутный вид дергался, показывая полную несуразицу – оскаленные морды, разноцветные лица, железные колеса с тонкими, как проволока, спицами, меха несуществующих в природе животных… Наконец, он сунул трубу Гирду и попытался уже невооруженным глазом взять в толк происходившее. Гнутый зверь на парусе что-то напоминал. Будь он не черно-белым, а серо-блестящим… Хёрдакнут поднес к носу болтавшегося у него на шее Сигвартова змея с телом из платины двергов, зубами из кусочков мамонтового клыка, и тироновыми[130] глазами. Игрушка была непомерно тяжелой для своего крошечного размера. Ярл сравнил родовое животное с тварью, нарисованной на конских шкурах, и решил:

– Камнеметчикам отбой. Вот уж не знаю, как, но это родня.

– Сыщется ли в круге земном остров, где ты удом не потряс? – восхитился Раскульф, наблюдая за подходом обтянутого серо-пятнистыми шкурами драккара (или, в честь тюленей, сельяра?) к пристани.

Задувал небольшой нагонный ветер, так что корабль шел на Хейдабир фордевиндом. Парус из шкур был убран необычно (рея поползла вниз), но споро, когда до берега оставалось саженей с тридцать. Одновременно с кормы кто-то кинул плавучий якорь из очередной тюленьей шкуры, надутой воздухом. Поворот рулевого весла, и поплавок по правому борту заскользил вдоль причала. На него перескочили четверо, каждый в тонко выделанной лосиной ровдуге с выжженными узорами. Их черные волосы были заплетены в косы. Двое кинули в воду кранцы (на те была загублена еще пара тюленей), а их товарищи накинули на причальные сваи неприлично тонкие ремни кожаного плетения со стягивавшимися петлями на концах.

– Я сказал, камнеметчикам отбой! Лучники и копейщики, держитесь наготове!

Чуть потише, Хёрдакнут уточнил:

– Родня, она тоже разная бывает. Опускайте мост.

У пристани, через поплавок сельяра был перекинут сходень из двух жердей, соединенных гибким настилом из сплетенных крест-накрест полос вязовой коры. По нему гуськом спускались странные существа в оленьей замше, диковинных мехах, и коже. Лица первого и второго скрывали разноцветные кожаные личины, придавая им завидное сходство с морскими змеями, зачем-то отрастившими руки и ноги. За одним из змеедвуногих шел крупный, но очень миленький беленький щеночек недель пятнадцати от роду. Голову следующего чужеземца, на зависть широкоплечего, покрывал черненый бронзовый шлем наподобие медвежьей головы. К бронзе были приделаны настоящие медвежьи уши, но между ними гребнем шли перья. Из глубины оскаленной пасти с доподлинно медвежьими же клыками смотрели слегка раскосые темные глаза. За щеновладетельными морскими змеями и медведем шли двое ростом поменьше и с внешним намеком не то на тюленей, не то на северных птиц. Их широкие плоские лица покрывали разноцветные узоры. На плечах одного птицетюленя пушился воротник из чудовищных размеров выдры. Воротник неожиданно соскользнул на настил пристани, фыркнул, и прыгнул в Слиен.

За пятерыми диковинными гостями последовал непонятно как затесавшийся на сельяр дюжий малый в короткой тунике энгульсейского покроя поверх красно-белых шерстяных штанов, заправленных в юфтевые сапоги. Из мешка на спине шестого пришельца торчала голова кузнечного молота.

Когда ярл и карлы вышли с подъемного моста на причал, все шестеро любезно поклонились. Змей со щенком что-то шепнул энгульсейцу.

– Хёрдакнут ярл? – скорее для порядка осведомился кузнец. – Гости к тебе с дарами, из земли холмов на западе за морем, что Хельги Хёрдакнутссон назвал Винланд. Три вождя, два шамана, и ватага. А я Ульфберт из Глевагарда.

Несмотря на змеиные личины, двое из вождей, особенно тот, что со щенком, показались Хёрдакнуту очень, очень, очень знакомыми. Усиленно борясь с улыбкой, ярл степенно отмерил ответный поклон.

Глава 55

Застань вторжение Йормунрека Гуталанд полностью врасплох, вина за это уже почти совершившееся событие в значительной степени легла бы на любвеобильного и приторно чувствительного конунга гутанов. В юности тот довольно долго гостил во дворце Мено, епарха Адрамето (а для просто и ясно говорящих по-тански, ярла Драмбю), одного из двух этлавагрских поселений на южном материке, с целью усовершенствования в древнем языке. Посещение совпало по времени с не вполне приличествовавшей обычаю беременностью старшей дочери епарха. Дело скорее всего можно было разрешить вполне пристойно и даже со взаимной выгодой для Гуталанда и Этлавагра, но Реккаред по молодости настоял на менее чем очевидном объяснении событий, в силу чего оборот «Ничего не знаю, она сама забеременилась!» даже вошел в некоторые летописи. Забавно, что Мено поверил было гутанскому юнцу, списав странный случай на мелкие пакости диких богов дикого материка. Впрочем, вскоре по отбытии гутана через море на север, выяснилось, что и младшая дочь епарха беременна. Узнав об этой незадаче, старшая дочь, дотоле молчавшая, упомянула-таки Реккареда как своего соблазнителя, а за ней обо всем проговорилась и младшая дочь. После достаточно неприятных переговоров, гутан признал детей, Гуталанд выплатил Этлавагру и епарху довольно щедрое возмещение, но Мено понятным образом сохранил крайне прохладное отношение к конунгу и его способам заниматься древними языками.

Прохладой не преминул воспользоваться Йормунрек, тайно встретившийся с Мено в Акраге и таким образом разжившийся двумя десятками этлавагрских скеофоров – торговых кораблей, обычно возивших в Толаборг редкие породы дерева, орехи, и оливковое масло с юга и возвращавшихся обратно с зерном. В придачу к кораблям с гребцами, кормчими, и так далее, хитроумный сын Хакона получил самого Мено, двух его внуков, Стуго и Птуо, воспитанных в заочной нарочитой ненависти к отцу, и отряд васмулонов – этлавагрской морской пехоты смешанного происхождения. О том, кого именно этлавагрцы нашли для такого смешения на вроде бы необитаемом южном материке, ходили крайне нелестные слухи.

Корабли без больших трудностей поднялись вверх по Тегаре. Всем удивлявшимся неурочному появлению такого большого флота, кормчие из Адрамето говорили, что по заказу Реккареда везут для строительства новых укреплений в Толаборге прорву необработанного дерева. С учетом вида, повадок, и мыслительных способностей среднего раумарикского или мёрского карла, это была не такая уж и страшная ложь. Да и пихали их в трюмы как дрова, где-то по сотне на скеофор.

Изгиб реки окружал холм, на котором стояла столица Гуталанда, с юга, запада, и востока, давая поднимавшимся по течению путешественникам возможность оглядеть его со всех сторон. По преданию, до основания города, холм каждую ночь скрывался в водах Тегары, чтобы на рассвете вновь возвыситься над равниной, пока Тьелвар, первый тул, не привез в Толаборг волшебный огонь, вечно горевший в храме на вершине, препятствуя еженощным погружениям. Этого огня видно не было, но на северной равнине горели костры у шатров воинов, ответивших на зов Реккареда. Судя по числу этих шатров, ополчение, что пока успели собрать гутаны, оказалось плачевно маленьким – никак не больше полутора тысяч мало-мальски боеспособных воинов. Присутствовал также один боевой слон, настолько древний, что все четыре его колена непрестанно тряслись мелкой дрожью.

Сам город безнадежно разросся за пределы крепостной стены, окружавшей вершину холма с храмами и дворцом Балтингов. Строения были с завидным искусством вытесаны из темного камня, крутые крыши крыты сланцем, так что на расстоянии Толаборг производил впечатление одновременно богатое и угрюмое. За поросшей деревьями поймой у полностью застроенного западного склона начинались причалы.

– Шел бы ты в трюм, архон, а то совсем непохоже, что ты из Адрамето, – посоветовал стоявшему у высокого борта Горму предводитель васмулонов с черными курчавыми волосами, темной кожей, выдубленной южным солнцем, и дурацким именем Тролио.

– Твоя правда, – неловко опираясь на секиру с длинной рукоятью, светлокожий русоволосый ярл поковылял с палубы вниз по крутой лестнице.

Секира вместо костыля и звуки собственной походки – стук, топ, шарк – напомнили старшему Хёрдакнутссону о Бейнире. Тяжело вздохнув, Горм постарался найти место в переполненном трюме первого скеофора подальше от Фьольнира Ингвефрейссона, первого из черных дроттаров, и от его ворона. О способностях жреца восставшего бога ходили всевозможные почтительно-напуганные рассказы, согласно которым, в частности, он мог появляться одновременно в нескольких местах. По тем же рассказам, дроттар был слеп, отдав оба глаза в обмен на колдовское знание, и тем подражая своему учителю Одину. Один, впрочем, выковырял себе только один глаз, теперь валявшийся на дне колодца мудрости вместе с ухом Хеймдаля и щупальцем Свартспрута. Последнее пожертвовал не Свартспрут, а Кром, наиболее разумно из всех богов подойдя к необходимости испить из колодца мудрости и убедив Мимира, что часть тела есть часть тела, а принадлежала ли она изначально жертвователю или была им наспех у кого-то оторвана, не так уж и важно. То, что слепой дроттар передвигался как на свету, так и во тьме с полной уверенностью, суеверные рассказчики относили за счет его умения пользоваться волшебным зрением ворона, обычно сидевшего у жреца на плече. Даже если ворон и отлучался куда, дроттар продолжал видеть все, на что падал взор птицы. Также Фьольнир, если верить слухам, был нем, что опять-таки нимало его не затрудняло, поскольку ворон Одина и говорил за него.

Хромой ярл, не успевший оправиться от падения со стены, сильно подозревал, что у большей части слухов могли найтись достаточно простые и не очень сверхъестественные объяснения. Отличить произвольного дроттара в черном плаще с лицом, скрытым тенью клобука, от еще одного такого же дроттара было ненамного легче, чем одного ворона от другого. Что касалось Фьольнировой птицы, та и вправду умела произносить отрывки из «Речей Высокого» и прочие зловещие изречения, обычно весьма кстати. Тем не менее, когда ворон давал определенные и предметные советы конунгу, его голос чуть-чуть менялся, а поручиться за полную неподвижность губ Фьольнира Ингвефрейссона при этом было невозможно из-за той же тени клобука. Только закавыка со слепотой жреца оставалась загадкой – его веки и вправду были всегда опущены, так что Горм не только не знал цвета глаз жреца Одина, но и не был до конца уверен в их наличии в положенных местах.

Неясность с тем, что именно и насколько глубоко прозревал жрец, была не единственной причиной держаться от него подальше – время от времени, дроттар решал, что пора бы кого-нибудь повесить во славу Одина. Такое часто случалось перед началом и по окончании морского перехода, по крайней мере, согласно рассказам очевидцев, вспомнившихся Горму по пути к единственному свободному месту на настиле, рядом с конунгом. Словно читая мысли ярла, зловредная птица вперилась в него глазом и изрекла:

– Вьетесь, черны вороны,

Вы куда же в дали?

Видно, выти ищете

Во песках и скалах.[131]

– Верно, давно птиц битвы не кормили! – обрадовался Йормунрек, сидевший на куле со ржаной мукой. – Чем их на этот раз порадуем? Гутанскими девами?

– Властелину драугров угодна жертва из колдунов-нечестивцев, что гнушаются его имени, – уточнил вроде бы ворон.

– Что ж, наловим тулов, развешаем, – охотно согласился конунг. – Вперемешку с парой-тройкой гутанских дев и конем.

– Конь у тебя в куле припасен? – не удержался Горм. – Воды добавить, и поскачет?

– Именно, – конунг ухмыльнулся и, опустившись на настил, принялся развязывать мешок. – Смотри, какой куль большой, сюда и жертвенный конь влез, и мой, и Фьольниров, и Торкелю с Гудбрандом по одному. Да и тебе рано еще пешим воевать. Хотя, может, и не рано. Глядя на твои кривобокие прыжки с этой секирой, больше гутанов со смеху лопнут, чем я топором уложу.

Йормунрек запустил руку в горловину мешка и принялся рыться в муке. Блеснуло золото.

– Так коней нам тупо купят и приведут на корабль южане? – осененный Горм взглянул на собеседника с неподдельным уважением.

– Ярл Очевидность, – конунг заржал, лучше любого растворимого коня из ржаной муки, помахивая в воздухе золотым слитком, скорее всего, из сокровищницы Бейнира. – Но это еще не самое веселое. Настоящее веселье начнется, когда Реккареду и его горе-воякам на северной равнине придется осаждать свой собственный город…

Глава 56

В землях за морем было жарко, даже жарче, чем на холмах с длинными домами. Защитник Выдр не мог заснуть и лежал на спине, обливаясь потом. Его мысли обратились к пиру в честь Асахофдинги и Бегущего Быстрее Оленя. Хёрдакнутярл, великий охотник на нарвалов, почему-то сетовал на убожество, поспешность, и потаенность вечеринки, несмотря на то, что во всех стойбищах Инну, что можно было объехать на нарте с быстрыми собаками за пол-луны, жило меньше народа, чем собралось внутри большого каменного дома посредине стойбища Хейдабир. На пиру было сожрано похвальное количество грибов, утятины, трески, лососины, осетрины, бараньих мозгов, лосиных голов, и прочих вкусностей. Объелся Кеты, которого правильнее было бы назвать Опился Пива, тонко храпел чуть поодаль на «полатях» – настиле, соединявшем угол между двумя бревенчатыми стенами и красивым глиняным домиком, внутри которого находился очаг. Длинный Хвост громко пыхтел под полатями, обернувшись вокруг плошки с холодной водой – ему тоже было жарко. Генен сбросил шкуру, чтоб чуть остыть, и некоторое время лежал в темноте, прислушиваясь к ночным звукам стойбища, где жила огромная семья родственников Хельгиярла, возглавляемая сладкоголосой Рагнхильд и Хёрдакнутярлом, грозой нарвалов и ездоком на огромном коне. Слышно было на удивление мало, гораздо меньше, чем, например, в длинном доме клана медведя. Ветер шелестел над драночной крышей, слегка потрескивали угли в глиняном домике по имени «печка,» где ранее, несмотря на жару, был разведен огонек. Вдали за стеной вопросительно гавкнула собака, но ее лай не был подхвачен другими.

Местные кормили собак по большей части не пеммиканом, а свежими мясом и рыбой. Вообще несметное и населявшее щедрые земли племя танов, на вкус Защитника Выдр, даже не на пирах ело много и хорошо, хотя отчаянно пережаривало мясо и переналегало на овощи. Странным было только их пристрастие к месиву из перетертых зерен, которому сначала давали слегка протухнуть и вспучиться, а затем пекли. Хотя, если внутрь такого ноздреватого «хлеба» с побуревшей от жара коркой натолкать побольше птичьего мяса, тоже выходило достаточно съедобно. Генен все равно не мог взять в толк, зачем есть хлеб, когда в изобилии водится, например, такое замечательное лакомство из сушеной трески, как лутефиск, а за утятиной даже не нужно идти на охоту – вон она, спит под навесом во дворе, клюв под крыло.

Мысли шамана перешли со странностей еды восточных племен на странность восточных племен в целом, включая нежелание большинства вроде неглупых танов и энгульсейцев думать за себя, выражавшееся в повсеместном и беспричинном назначении вождей. Вождь, строго говоря, нужен только при охоте на кита, да и там хорошо сработавшиеся охотники могут обойтись. Почтенную пожилую женщину или мудрого старого рыбака и так все будут слушать, и незачем говорить про рыбака, что он «ярл,» а про женщину, что она «председательница совета племени» или «хранительница Меркланда.» Другая странность – беспричинные обряды – как раз могла быть связана с первой. Как жители длинных домов, так и таны, похоже, получали большое удовольствие от веселий, устраиваемых вождями или племенным советом. У Инну, когда мужчина и женщина решали жить вместе, никакого особого праздника по этому поводу не устраивалось. У танов, вождь только что превратил такое решение собственной дочери в повод для всеобщей гулянки на несколько дней, хотя, насколько мог понять Защитник Выдр, большинству собравшихся даже толком не объяснили, чью же свадьбу они праздновали. Это никак не помешало обмену речами, клятвами, и подарками, пению, пляскам, и пиру с питьем жутких количеств пива – горькой и прокисшей болтушки из проросших зерен, от которой у генена неприятно тяжелела голова. С другой стороны, Объелся Кеты развил нездоровую слабость к пузыристому напитку, хуже, чем Глум к траве кшате.

Если вождей и свадьбы можно было попытаться объяснить, отношение племен востока к Йормунреконунгу было на первый взгляд уж совсем непонятным. Любого Инну, сотворившего даже одну десятую того, что приписывалось этому дрянному злыдню, давно бы с позором изгнали из стойбища. Что там, родич одного из убитых под горячую руку мог и пристукнуть убийцу веслом. Здесь же нарушителя табу побаивались даже такие мудрые женщины, как Гармангахисжрица и Адальфлейдхранительница. Напрашивалось объяснение Йормунреконунга не просто как зазнавшегося и зажравшегося охотника со скверным расположением духа, а еще и как сильного и зловредного шамана-ангакока, из тех, что создают тупилеков. В слове «скверное расположение духа» мог иметься и более зловещий смысл – возможно, злыдень сам был тупилеком, ухитрившимся расположить свою скверность за пределами мира духов…

– Про Йормунреконунга думаешь? – негромко спросил Бергтунплотник.

Анирник сидел на краю полатей, зачем-то пытаясь присобачить отрезанную и сваренную руку на место. Рядом с ним пристроился Желтые Ушки, обратив любопытную мордочку к генену.

– Да. Думаю, что за ним стоит на другой стороне.

– Давай покажу. Меня местные духи вывели на дорогу.

Защитник Выдр обратил внимание, что за призраком Бергтунплотника в воздухе висят еще несколько расплывчатых светящихся сгустков. Попробовав рассмотреть один из них повнимательнее, шаман увидел очертания стройного девичьего тела, облепленного мокрой тканью, и почему-то с цепями из железа на руках и на ногах. У девы изо рта выплыла рыбка. Длинный Хвост погнался было за рыбешкой, плывя через воздух, потом принялся обследовать поблескивавшую на шее утопленницы резную безделицу. Другие призраки тоже были женского пола, некоторые сильно покалеченные. По мертвенному свечению их увечий, шаман заподозрил, что раны были нанесены со злой волей и последовательно, в ходе какого-то таинства.

– А что это за духи?

Духи, как положено, заплакали и завыли.

– Это женщины, которых убил Йормунреконунг, чтоб забрать себе не только их жизненную силу, но и силу их инуа.

Генен поморщился. Колдовство, о котором говорил анирник, было дважды запретным, хуже пренебрежения охотничьими табу. Оно отравляло все, к чему прикасалось, гнилью проедая любое защитное волшебство. Защитнику Выдр вспомнился рассказ его учителя про слабевшую сеть заклинаний, из которой рвался на волю Тугныгак. Не исключено, что побочных последствий ведовства, чьи жертвы висели в воздухе за анирником, как раз и было достаточно, чтобы тупилек-чудище почувствовал в узах слабину.

– А что за дорога? Лететь или плыть? – спросил генен.

– Плыть. И всякая защита нам пригодится.

– Объелся Кеты?

Ученик генена повернулся с боку на бок. Над спящим телом появилось свечение.

– А-а-а! А-а-а! Анирники! Какие страшные!

– Не ори так, проснешься. Это дружественные призраки, – успокоительно сообщил духу ученика дух учителя. – Бери уусик, давай за Бергтунплотником.

Объелся Кеты обернулся тюленем, надо сказать, не особенно убедительно – животное получилось в кухлянке, с моржовой дудкой в руках, и с мордой енотовой раскраски. Енотюлень, две выдры (вернее, два выдра), побольше и поменьше, и пушистый зверенок с клыками, как ножи, поплыли сквозь стены вслед за духом сгубленного предательством морехода. Призраки с украденными инуа расплылись в подобие светившихся и тихо плакавших струек, сплетавшихся и рассеивавшихся вокруг безликой головы анирника. Их путь лежал мимо причалов, у которых стояли Оселотлива и Любопытный Зверь, в сильно опресненную впадением рек воду, и затем в открытое море.

В лесу из водорослей под морем стояли развалины сооружения, напоминавшего каменный дом Хёрдакнутярла наверху в Хейдабире, только вместо камня, построенного из чего-то полупрозрачного, как застывшая смола. Разрушенная стена открывала вид на одно из помещений, где на корточках сидела женщина. Ее длинные светлые волосы шевелило придонное течение, лицо с обычными для жителей востока голубыми глазами и бледной кожей было печально.

– Родственница Седны? – спросил Защитник Выдр. – За тюленями смотрит?

– Нет, это Хармер[132], – не особенно объяснительно ответил его проводник, повторив слышанное гененом от кого-то из танов имя.

Когда посетители мира духов приблизились, они увидели, что женщина была прикована к полу тонкими цепями, не из железа, а из яркого и непомерно любимого танами, но не особенно полезного в хозяйстве золота. Перед ней, чуть колыхаясь, лежало мертвое тело, лицо и грудь которого были опалены, как будто сильным огнем. Защитник Выдр посмотрел на цепи, опутывавшие вдруг обретших видимость призрачных дев, сопровождавших Бергтунплотника, потом снова перевел взгляд на узы женщины в развалинах. Та простерла тонкие пальцы к мертвецу, но золотые кольца на запястьях остановили ее руки, оставив покойника как раз вне пределов досягаемости. Из голубых глаз полились слезы, цветом похожие на полупрозрачный камень-смолу строения.

– Поплыли дальше, – понукнул анирник генена, все пытавшегося постичь смысл увиденного.

Духи и шаманы погружались все глубже, пока их не окружила почти полная тьма. Внизу брезжили, загадочно не давая при этом света, зеленоватые огоньки.

– Здесь. Вот кто помогает Йормунреконунгу.

Светившиеся огоньки разбились на пары. Из глубин навстречу генену устремились танские атшены в ржавой железной чешуе, сжимая в костлявых руках топоры, копья, и мечи. В глазницах их черепов горел мертвенный свет.

– Играй! – выдр побольше ткнул енотюленя когтями в спину. Тот лапами поднес уусик к морде и извлек протяжный звук. Вокруг шаманов стало светлее. Злые мертвецы не решались проникнуть в освещенное пространство, пока один в железной шапке с рогами не попытался достать Защитника Выдр мечом, с зазубренного лезвия которого в воде струилась тьма. Желтые Ушки усиленно заработал мощным хвостом и поплыл наперерез, на ходу распахивая пасть. Его ножевидные клыки сверкнули, вонзаясь в горло атшена с мечом. Хрустнули кости, зеленый огонь в глазницах погас. Остальные мертвецы раздались за пределы светового круга, защищенного силой уусика.

На самом дне моря стоял искусственный холм из чудовищных глыб, наваленных друг на друга и грубо обтесанных. Его древняя поверхность была покрыта время от времени вспыхивавшими знаками рун. Углы сооружения казались неизъяснимо неправильными – по отдельности, каждая часть постройки выглядела постижимо, но от попытки охватить весь холм взглядом, у генена начинала тяжелеть голова, как от избытка пива. Плач духов с украденными инуа притих, и даже звуки моржовой дудки звучали приглушенно. Шаманы опустились напротив исполинского проема, ведшего вовнутрь подводного строения. Там, на глыбе темно-серого камня с кроваво мерцавшими прожилками, лежал на спине великан, закованный в железо, сжимая в руках копье с коротким древком и длинным черным наконечником. Верхняя часть его лица чем-то напомнила генену Хёрдакнутярла – резко очерченные брови и нос, даже отметина на левой стороне. Разница начиналась с того, что у отца Хельгиярла шрам шел от скулы вниз через щеку, приподнимая уголок рта, а у спящего в подводном каменном иглу он наоборот тянулся от скулы вверх через ввалившееся веко. Дальше – хуже, где у вождя танов торчали светлые усы и борода, там у лежавшего на камне шевелились десятки кожистых отростков с крючками на концах.

Спящий слегка двинулся и приоткрыл рот, показав зубы, напоминавшие костяные иглы. Веко над его правым глазом задрожало. Генен даже не почувствовал, а исполнился непостижимо откуда взявшегося знания, что если этот глаз откроется, ни ему, ни ученику, ни даже Длинному Хвосту не удастся вернуться из мира духов. Великан чуть качнул головой и вновь погрузился в глубокий сон. Отрубленная рука Бергтунплотника зашевелилась, указывая вверх.

На почтительном расстоянии от подводного холма, Защитник Выдр наконец обратился к анирнику:

– Так кто это был?

– Стародавний шаман, шибко злой. Собственную смерть переколдовал, да к жизни не смог вернуться. Спит теперь, Йормунреконунгу сны насылает, а во сне нашептывает заговоры да обряды, чтоб себе силы добавить.

– Слушай, я устал уже играть! – пожаловался Объелся Кеты, оторвав дудку от усатой морды.

– Уже и хватит, пожалуй. Вон сверху лунный свет пробивается. Ты сильно камлал, нас от большой беды защитил.

В лучах луны, посеребривших воду, снова показался лес водорослей с развалинами из окаменевшей смолы.

– А ну-ка, дай уусик! – одолжив у тюленя волшебный предмет, Защитник Выдр устремился в ту сторону, Длинный Хвост и Желтые Ушки за ним.

Усердствуя хвостами и задними лапами, все трое скоро оказались рядом с желтоволосой женщиной и мертвецом. На лице подводной узницы отразилось удивление. Генен неловко из-за когтей и перепонок между пальцами приложил кончик уусика к кольцу в полу, к которому крепились оковы, и дунул в другой конец. С легким звоном, кольцо разлетелось. Дева встала, сделала шаг вперед, и заключила обгорелый труп в объятия. Непрестанный тихий плач призраков сопровождения вдруг замолк, сменившись тишиной, звеневшей, как только что расколовшееся золото.

– Что ты сделал? Ты хоть знаешь, что ты сейчас сделал?

Бергтунплотник развел руками. В его исполнении, движение выглядело странно, так как одна рука по-прежнему держала другую.

– Нет, – честно ответил шаман. – Я просто подумал, скованный дух, это неправильно.

Глава 57

Топор гутана с хрустом врубился в щит. Ярл сделал вращательное движение левым предплечьем в надежде разлучить оружие и его владельца, но последний тоже оказался не в конопляных шишках найден, и уже заносил топор для нового удара. «А вот конь его подустал,» – заметил Горм. Крепкий вороной, рук в шестнадцать ростом, мог бы заслужить похвалу самого Хёрдакнута, в отличие от длинноухого и упрямого безобразия, оседланного сыном владыки Танемарка. С другой стороны, с боков рыжего осляка[133], хоть и основательно уступавшего коню в размерах, не сыпалась клочьями пена.

Горм поджал болтавшиеся под брюхом ушастого безобразия ноги и слегка сдвинул носы сапог. Приказывать что-либо рыжему было бессмысленно, но он мог изредка согласиться с ненавязчивым предложением. Пряданув длинными ушами, осляк запрыгал вверх по каменистому склону, ни дать, ни взять, переросший кролик. Гутанский воин послал жеребца вдогон, поравнявшись с ярлом, но одно из копыт умаявшегося коня ступило неверно, всадника качнуло в седле, он поднял топор, чтобы удержать равновесие, и открыл бок и подмышку Горму, скакавшему справа. Старший Хёрдакнутссон не упустил возможности со всей дури двинуть противника нижним краем уже основательно изрубленного сверху щита. При обычных обстоятельствах, менее чем решающий удар, но и гутану, и в большей степени вороному, так и не успевшему восстановить равновесие, и этой малости хватило. Конь, безуспешно ища опоры уже всеми четырьмя ногами, вместе с небольшой лавиной камней пополз вниз, движение всадника в седле увлекло его в сторону, и оба полетели по склону, судя по трескам и крикам, ломая себе по крайней мере десятка полтора конечностей.

Ярл сочувственно поморщился, потрепал неутомимого осляка по жилистой шее, и оглядел поле битвы. Вопреки ожиданиям, изнеженный и женолюбивый Реккаред оказался не полным недоумком и, вместо попытки отбить Толаборг у взявшего столицу хитростью Йормунрека, отправился с обозом в направлении второго по величине гуталандского города с непривычным для танского уха названием Йубавейх, сохранившимся еще со времен до гибели богов. Какой-то древний ратоводец назвал стоянку своих воинов в честь то ли павшего товарища, то ли поверженного могучего недруга. Стоянка стала городом, имя так и пристало, хоть никто уже не помнил, за кого сражался и кем был побежден Йуба. Скорее всего, Реккареду удалось бы добраться до древней крепости, не приспичь конунгу гутанов все-таки подтвердить молву о своей изнеженности и потащить за ватагами шатры, золотую бочку для омовений, наложниц, и прочее имущество, приятное на вид и на ощупь, но совершенно бесполезное в драке. Это возымело двоякое действие, не только замедляя гутанов, но и морковкой на веревке маня Йормунрековых карлов, озлобленных нехваткой добычи и славы в Толаборге. Жены Реккареда Лиува, Гарсенди, и Амалафрида подожгли дворец Балтингов изнутри и вместе со всей челядью покончили с собой (или, с них могло статься, заживо сгорели, распевая что-нибудь заунывное). Здание обрушилось, погребая тела и сокровища под тысячами пудов камня. Таким образом обиженная гутанскими показухой и жадностью северная конница (если слово было применимо к дюжине воинов на собственно конях и паре сотен на ослах, осляках, и лошаках) вскоре догнала обоз. Пара удачных верховых налетов замедлила движение гуталандского поезда настолько, что он оказался целиком втянут в бой на месте, где отступление проходило между рекой с жизнерадостным названием Даутавига – «путь усопших» – и грядой поросших лесом холмов. Через лесистый гребень от реки к равнинам за холмами шел оросительный водовод, местами поддерживаемый добротными опорами из черного камня. Вверх воду тащили колеса с черпаками, приводимые в движение ветром. Бой вокруг колес и первых опор, собственно говоря, подошел к концу. Какое-то сопротивление еще продолжалось у реки, где Реккаред с уже ожидаемыми от него недостачей здравого смысла и избытком мишуры верховодил остатками своих карлов из золотой колесницы, запряженной шестью белыми осляками.

Горм уже собирался намекнуть ушастому безобразию, что в том направлении раздают овес, но его остановил поверженный гутан, стоны которого сменились на членораздельную речь:

– Добей меня с конем, а? Или хоть коня?

У вороного были сломаны передние ноги. Пронзительно жалобным криком, благородное животное словно молило об избавлении. Ярл покачал головой:

– Рад бы помочь, но копья нет, а спешиться я не могу – одна нога не работает. Добрый был жеребец… Погоди, тебя как зовут?

– Бермонд, сын Тразимонда. А ты часом не Горм Мрачный, что охромел при падении Скиллеборга?

«Кром… Когда это я за такое прозвище пил?» – подумал Горм. Впрочем, в сравнении с Йормунреком, который мог смеяться, как дитя, глядя, как у очередного пленника вытягивают из живота кишки, наматывая их на древко копья, Хёрдакнутссон и вправду был как-то уныл.

– Я Горм. Вот что, Бермонд сын Тразимонда, я сейчас кину тебе нож. Ты, где лежишь, как раз достанешь коню до яремной вены. А к тебе знахаря пошлю, он уж решит, жить тебе или помирать.

– Только не одного из этих с посохами! – подведенные по гутанскому обычаю черным глаза Бермода расширились в ужасе. – Я лучше тоже зарежусь!

«Гутаны,» – подумал ярл. – «Как там говорилось… Сколько гутанов нужно, чтоб зажечь светец? Нисколько, они все будут сидеть в темноте и оплакивать его угасание.» Вслух он сказал:

– Тех завидишь, мертвым притворись. Мой знахарь будет с венедской железной палицей, и в бурой свите поверх кольчуги.

После непродолжительной возни со щитом и поводьями, Горм добрался до сакса за голенищем. Бросок оставил лезвие слегка углубленным в песчаную почву на таком расстоянии от Бермонда, что очень хорошенько постаравшись, придавленный конем воин мог до него дотянуться. Здраво не дожидаясь, пока бледные пальцы с чем-то выкрашенными в любимый гутанами черный цвет ногтями сомкнутся вокруг рукояти увесистого и неплохо летающего ножа, ярл нагнулся вперед и доверительно шепнул в теплые волосатые недра длинного уха:

– Пойдем, рыженький, сделаем из твоих беленьких братиков колбаску.

Рыжее отродье не в меру наглого осла и блудливой кобылы сперва повернуло голову, скосив не выражавший большого доверия карий глаз с густыми, как щетки, ресницами на ездока, но все-таки пустилось вниз по склону. Впереди раздались крики. Колеснице властителя Гуталанда как-то удалось вырваться из окружения, но головная пара осляков словно обезумела. С кровью, струившейся по мордам, они истошно орали, таща Реккареда к реке. Горм только успел прикинуть, что по-венедски из этого можно было бы сделать скороговорку, как животные сверзились с небольшого утеса в быстротечные волны Даутавиги, а за ними колесница с молитвенно сложившим на рукояти опущенного лезвием вниз меча руки конунгом в украшенном синими самоцветами золотом венце.

«Вот тебе и колбаска,» – решил ярл. Пожрать откровенно хотелось. Кроме того, очень неплохо было бы срочно постираться и сходить в баню. Похоже, кто-то притащил на скеофор головных вшей. Бушуев внук задумался о том, какие меры стоило принять против свинства в Йормунрековых ватагах. Строго говоря, воинов было слишком много даже для дружины, и их скопление следовало именовать войском. Из-за большой скученности карлов, нечистоплотность даже одного была чревата последствиями для многих, и вши с клопами и чесоточными зуднями только начинали список возможных неприятностей, завершавшийся, согласно злобным предсказаниям Щени, повальным кровавым поносом такой мощи, что он смоет все войско в Мидхаф.

– Какие саги об этой битве сложат! – с восторгом воскликнул Скегги Радбарссон.

Кто-то срубил навершие его шлема, но в остальном молодой пеший воин был в порядке, даже особенно не запыхался, хотя большинство его стрел было расстреляно. Горм кивнул в направлении своего правого стремени. Ухватившись за стремя левой рукой, Скегги потрусил рядом, указывая луком в сторону реки:

– Как конунг гутанов принес себя в жертву богам…

«Как, как… Гутанистенько так. На шести переросших белых зайцах самоцветным венцом в реку бульк. Только что никто при этом не подпевал:

“И прежде чертог любви падет,

Чем черный ветер имя мое до тебя донесет,[134]”

или как у них там,» – мысленно уточнил Горм. – «Ну, ему, положим, икнулось нарушение законов гостеприимства. А с ним заодно мы зачем еще с тысячу положили? Для красоты, или чтоб тем неповадно было с дурнем связываться?»

– Как ты призвал истинного бога воинов и одним ударом поверг всадника вместе с конем… – глаза лучника горели упоением битвы.

«Я кричал “Кром?”» – попытался вспомнить ярл, уставившись на Скегги. – «Когда мы Слисторп брали, казался ли я отцу, Раскульфу, или Ньоллу таким же дуботолком под наитием? Нет… Ну ладно, может, самую малость…»

Побоище впереди продолжалось. Клубы поднятой пешими и конными пыли не способствовали ясности в происходившем, но смахивало на то, что гутаны дрались не только с Йормунрековыми воинами, но и между собой. В разрыве между пылевыми облаками мелькнул круп огромного серого коня, а над ним – красный плащ и высоко воздетый топор. Не встретив особенного сопротивления со стороны рыжего осляка, Горм устремился туда, напомнив лучнику:

– Скегги, держи расстояние!

По части того, как себя показать, Йормунрек мог заткнуть за пояс любого гутанского конунга, даже на нуждаясь в золотой колеснице. Его доспехи сияли сталью и рдели чужой кровью, топор разил без промаха, а конь время от времени поднимался на дыбы и бил врагов копытами. Тыл конунга прикрывали верховой Гудбранд с палицей и спешенный Родульф с двуручной секирой. Но истинный ужас в сердцах гутанов, не дрогнувших даже после гибели их вождя, смог посеять только верховный черный дроттар.

Тенью, словно втягивавшей в себя свет, он стоял на поле боя, прямо на пути гутанского боевого слона. «Лиува! Лиува и Толаборг!» – закричал почему-то корнак, взмахивая стрекалом. На вид, слону было лет сто, если не больше. Конечно, этот возраст соответствовал глубокой слоновьей старости. Но перешедший на бег серый великан весил никак не меньше трехсот пудов, и даже если он плохо видел и успел лишиться молодой поворотливости, и то, и другое было в общем-то не его трудностью. Рядом с Фьольниром, в землю вонзился болт, пущенный тяжелым самострелом из башенки на спине животного. Правой рукой, дроттар поднял посох. Прозвучало первое слово, слово силы:

– Фьюка.

Ворон взмыл с Фьольнирова плеча, нацелив тяжелый клюв слону в глаз. Слон чуть повернул и взмахнул хоботом, не сбавляя хода. В воздухе закружилось несколько черных перьев. Помятая птица как-то удержалась в воздухе и снова пошла в нападение. Неуловимое движение скрытой рукавом левой руки жреца, и на пути слона появилось быстро рассеивавшееся темное облачко. Слон взревел и повторно поднял хобот, отмахиваясь от ворона. Кошелка его рта приоткрылась прямо в середине облачка. За ревом слона последовал голос, исходивший, казалось, не от дроттара, а из-под земли у его ног, негромкий, но сверхъестественно отчетливый. В изреченном втором слове, слове тьмы, будто заново сосредоточилась рассеянное ведовство незнаемых существ, чья громовая поступь сотрясала круг земной за тысячи веков до Фимбулвинтера, и только чьи проклятия пережили забвение:

– Пнуннг.[135]

Один вздох, ноги слона обмякли, и туша рухнула на землю, пропахивая клыками глубокие борозды. Правый клык ударился о камень и с треском сломался. Корнак, вылетевший из седла, шмякнулся навзничь, прокатился по каменистой земле, и замер поломанной куклой. Дроттар опустил посох, так и не сделав ни шага с места, на котором стоял.

Даже крики умирающих животных над полем битвы зазвучали приглушенно. Оружие дрогнуло в руках домовых карлов Реккареда, до того обреченно, но твердо державших строй, где каждый прикрывал правую сторону туловища соседа щитом.

– Один! – воззвал к чужому богу гутанский ярл и сокрушил палицей шлем и голову домового карла.

Наконец подъехавший поближе Горм увидел, что примерно треть гутанов у реки обратилась против своих товарищей. Йормунрек опустил топор и наблюдал за дракой с легкой улыбкой на лице, покрытом уже начавшими подсыхать мелкими капельками крови. Фьольнир Ингвефрейссон встал по правую руку от конунга, принявшегося слушать. Любопытство победило природное предубеждение Горма перед черным дроттаром, и ярл подъехал поближе.

– Тьодимер нашел истинного бога и воззвал к нему, – жрец с вороном на плече указал в сторону гутана с палицей. – Он вступит в Гладсхейм, послав вероотрицателей в Хель.

– «Так что я-то кричал? “Кром?” Или “Один?” Или вообще “Пнугн” какой-нибудь? Что за слово такое – чем больше вертится в голове, тем меньше мне нравится?» – вновь усомнился Горм.

– Вообще-то, Тьодимер с ватагой начал толаборгских метелить еще до того, как Реккаред сверзился в реку, – вполголоса по-венедски отметил Щеня, появившийся из пыли. Его руки и перед свиты были в крови, хотя заткнутый за пояс у левого бока шестопер не носил на себе следов недавнего применения.

Горм наклонился в седле и так же вполголоса и по-венедски обратился к приблизившемуся знахарю:

– На холме вправо от третьего снизу водяного колеса лежит Бермонд воевода. Достойно бился, но конем его придавило. Глянешь?

Ученик Круто кивнул и пошагал к холму.

Последний домовой карл гуталандского конунга пал, ни к кому не взывая. Воины Тьодимера и Йормунрека остановились, разделенные кучей трупов. Гутан с палицей вопросительно взглянул на конунга Свитьи и Килея.

– Кроши предателей! – закричал Йормунрек, подняв коня, которого звали Готи, на дыбы, и крутя топором над головой.

Последовало недолгое, но почти поголовное истребление последних гутанов. Единственной, зато весьма нешуточной, неожиданностью оказался тяжеленный древний скрамасакс, на самом излете битвы невесть кем пущенный Йормунреку в лицо. Не толкни ехавший рядом Горм конунга в грудь, тот не отделался бы только расшатанным полузабралом и рассеченной переносицей. Фьольнир сковал кровь бормотанием, исходившим не совсем понятно откуда, упоминая инеистых великанов, и порошком. Последний по виду и запаху ничем не отличался от смеси квасцов, крапивы, и тысячелистника, которой пользовал кровоточивших увечных Щеня, не произнося никаких особенных слов, кроме ругательных под настроение, в силу чего Горму, должным образом впечатленному дроттаровым истреблением слона посредством одной «пьюки» и одного «фнугна,» тем не менее пришлось усомниться в необходимости зловеще звучавшего заветного заговора.

Проезжая мимо дроттаров, из кусков одной из обозных телег строивших виселицу для к своему несчастью еще не насмерть убитого Тьодимера, Йормунрек поделился с Гормом:

– Конечно, он переметнулся на мою сторону, но как знать, не переметнется ли так же и на чужую? Мне такие слуги двух господ не нужны, а Одину, может, на что и сгодятся, не зря его самого зовут «предатель воинов.» Но самое главное – мне просто любопытно стало, как у него вытянется рожа, когда я крикну «Кроши предателей?»

Конунг засмеялся. Горму представился Тьодимер, зажатый в чудовищной жирной руке, под придирчивым взглядом заплывшего салом поросячьего глаза, определяющим, на что именно он сгодится. Нелегкая потянула ярла спросить:

– А дроттары? Они тоже вроде двум хозяевам служат?

Конунг покачал головой, хотя веселье так и не сошло с его устряпанного засохшей гутанской кровью лица:

– Напротив, их служба мне по нраву – они-то черни все верно говорят. Оди́н хозяин в Гладсхейме, оди́н в круге земном. Что вверху, то и внизу. Вверху О́дин бог, внизу оди́н конунг, и горе тем, кто пойдет нам поперек пути. Может быть…

Взгляд Йормунрека скользнул по прямоугольникам полей на другой стороне реки – часть под еще не зацветшей гречихой, часть под паром.

– Правда, похоже на игровую доску? – вдруг спросил конунг.

– Точно, как для Двух Воинств, – согласился Горм.

– Может, внизу то же, что и вверху, потому что круг земной – просто игровая доска богов. Игра у них посложнее, чем гнефатафль[136] или Два Воинства. Кстати, на Килее и в Этлавагре заведено играть в Три Воинства, не в два. Ходы знаешь?

– Белые, красные, и черные на шестиугольной доске? Знаю, Бейнир показывал.

– Очень хорошо, нам с Торлейвом как раз третьего недостает. А Торкеля или толстого энгульейского ярла учить… Твой боевой пес, и тот скорее научится. Так вот, кто-то неудачно сыграл за белых, их конунга и колдунью сняли с доски, а черные, за кого играет, например, Один, прибрали к рукам оставшихся пешек, коней, слонов, осадные башни, и ярла дружины правого крыла, – Йормунрек взглянул на Горма.

– Раз ты конунг черных, кто твои ярлы правой и левой руки?

– Торлейв, наверное, правый, а левого, Сигвальда, я разменял на Бейнира с Беляной.

«К размену, он уже был “снят с доски,” нет?» – вместо этого, Горм решил задать другой вопрос:

– А колдунья?

– Колдун. Фьольнир. С полом не только у черных накладки, у красных тоже. Например, красный конунг – Тира.

– Так там какой-то наместник правил?

– А, я никому не рассказал… Помнишь, несколько снеккаров позавчера поднялись по Тегаре? Кеттиль и Омунд вернулись из Этлавагра. Я им велел поднять там бунт. Дело беспроигрышное. Главарь бунта делает все, что говорят ему дроттары. Если бунт успешный, он провозглашает себя конунгом, женится на Тире, потом передает мне венец. Если бунт неуспешный, в городе волнение на месяцы, заодно случается пожар на верфях, Этлавагр остается без флота, тут я прихожу, навожу порядок, женюсь на Тире, и накладываю руку на весь Мидхаф. Так нет, – выражение лица Йормунрека стало трудно истолковать: раздражение или уважение? – Тира сама себя венчала венцом красных конунгов, один из ее слуг подкупил часть бунтовщиков, она во главе дворцовой стражи рядом с Аркелем ярлом верхом проехала по городу, захватила главаря, в Этлавагре порядок, и даже верфи не сожгли.

– А с главарем что?

– С главарем вот что, – теперь конунг несомненно говорил с уважением. – Она отдала его толпе на расправу, и наказала: «Убивайте его так, чтоб он чувствовал, как умирает.[137]» Три дня его чернь по городу таскала, уд на память отрезали портновскими ножницами, глаза, нос, и уши собакам скормили, а что осталось, утопили в бочке с дерьмом. Так что чернь теперь Тиру и боится, и любит.

«Не дело это, песиков всякой гадостью кормить,» – неодобрительно подумал Горм, уже изрядно соскучившийся по Хану, оставленному в Скиллеборге на попечении Агена, Хани, и Хлифхунда.

– Дроттары вроде все сделали, как я велел, стало быть, наказывать их не за что, – рассудил Йормунрек. – Послал их теперь в Квенмарк сеять истинную веру. Квенмарк, конечно, не Этлавагр, но и эта глухомань мне на что-нибудь сгодится. Например, там войско собрать и на Гардар пойти. А с Тирой дело непростое. Кто за красных играет, понятие имеет.

– Так если круг земной – просто доска для игры богов… – Горму вспомнились долгие беседы с Бейниром и Беляной. – Что ж со свободой воли?

– Какой свободой? Нет никакой свободы! Он пешка, – Йормунрек указал на Тьодимера, с которым дроттары делали что-то новое и неприятное, – ты пешка, я, конечно, конунг, но все равно мной Один двигает…

Конунг слегка скривил нижнюю губу и замолчал, о чем-то думая.

– А что тогда с нами происходит после смерти? – вслух задумался Горм. – Пешки после игры снимают с доски, но не выкидывают, а где-то хранят до следующей игры…

– Дурни, стойте! – прикрикнул Йормунрек на дроттаров, пытавшихся прибить руки пленника гвоздями к деревянной поперечине. – Нельзя за ладони приколачивать, он тут же свалится! Надо, чтоб гвоздь между костями предплечья шел…

Вновь обратившись к Горму, конунг закончил:

– Разонравилась мне эта мысль о Трех Воинствах. Вообще… – он закрыл и вновь открыл глаза. – Может быть, все проще, и весь круг земной – просто сон.

– Чей? – опешил Горм.

– Ясная трупорешина, мой.

Глава 58

Придерживаясь за посох, старец наклонился к мячу и с прищуром посмотрел в сторону неприятельского города. Там вратарь противника набивал трубку – не заморской травой макубой, привезенной в Наволок кораблем Ушкуя-землепроходца, а своей доморощенной коноплей, которую тоже оказалось вполне сподручно и довольно весело курить. Старец распрямился и еще раз проверил направление удара. Один из защитников начал двигаться ему наперерез, даже перейдя с подобающе размеренной ходьбы на бег, что не было против правил, но в общем-то не одобрялось: ногомяч – дело степенное. Удар – мяч стукнулся в жердь и откатился от врат. Вратарь оправил длинную седую бороду и вернулся к набиванию трубки.

Звана, как и многие другие горожане, наблюдала за игрой с висячего крыльца светлицы на втором ярусе. Особенно упертые любители, например, Селимир посадник, смотрели все четырехчасовое действо не отрываясь, но большинство время от времени поглядывали, что происходило на поле перед Свароговым капищем, и возвращались к обыденным делам. За полем, несколько десятков плотников и кузнецов возились на вершине огромного камня с наклонной вершиной, на которой высилась сажени на три опалубка из досок с новым Свароговым чудом о змие внутри. С края опалубки свесила ноги в портах Всемила, одетая по-мужски, как, впрочем, не возбранялось последовательнице Сварога, справляясь с пометками на большом листе бересты. Кузнецы заботливо, из рук в руки, передавали друг другу глиняные горшки с едким купоросным маслом и свинцовыми пластинами, используемые для нанесения позолоты, как сказал бы Плагго, электрохимически. Вестнице взгрустнулось. Последнее письмо от великого грамотника с юга начиналось венедскими словами: «Звана лада! Не чаю боле тебя в этом круге увидеть…» С большой вероятностью, червленый книжник был прав в своих опасениях. Наследники Гридьей Вежи уже века жили по времени, взятому взаем под высокий оборот, и с каждым годом, расплата не столько отодвигалась, сколько становилась все неизбежнее.

– Мряо! – раздалось со стороны лестницы.

Вестница отвлеклась от пустых мыслей о том, что было, о том, что могло бы быть, да не сбылось, и о том, чему быть не стоило, да все не минуло, и направилась через светлицу вниз в рабочий покой, смежный с ныне пустовавшей лечебницей.

Крышка лаза в потаенный ход была открыта. В Званином креслице на Званиной подушечке сидела и пила Званин мед из Званиной чары костлявая старуха в бледно-серо-поганочного цвета понявной свите. В ее длинные седые волосы были вплетены черепа змеек, птичек, и лягушек, а на перепоясывавшей свиту веревке болталась высушенная, зашитая, и чем-то набитая кожа, лет сорок как снятая с головы первого шамана Само. На мертвенно бледной, с синими жилками, коже тощих босых ног, грязь выделялась особенно отчетливо. К стене у лаза был прислонен посох с навершием из нескольких детских позвонков, на полу у скамьи лежал мешок.

– Закусить у тебя есть чем, старая? – обратилось к вестнице наваждение.

– Котком занюхай, – предложила Звана.

Жрица Мары улыбнулась. Зубы ее были в превосходном состоянии, более того, выглядели так, словно их было существенно больше, чем обыкновенно полагается.

– Знаю я твои шутки. «Погладь кота,» и двух-трех пальцев как не бывало.

Старуха без имени вытащила из мешка птичку, которой, судя по ее печальному состоянию, свернули шею, после чего тушку ощипали и целиком засушили на солнце.

– Мне? – скорее для порядка, чем от особой надежды, намекнул круглоухий зверь, сидевший на столе рядом с кучкой свитков, присланных червленым книжником.

Похрустев птичкой и выплюнув обломки косточек на пол, жрица сказала:

– Курум Беляну нашел, да поздно. Ерманарек Килей взял, ее с Вельмиром сгубил, Курума полонил и смертной клятвой повязал себе служить.

Вестница опустилась на скамью.

– Рассказывай по порядку, коль пришла, смертоноша.

Спустя довольно продолжительное время, служительница богини смерти остановилась и налила себе еще меда. Лицо ее слушательницы, обычно гладкое и благостное, в одночасье заострилось и осунулось, меж бровей легла скорбная складка.

– И это еще не все. В южном Гардаре я слышала вот что. Мальчишка-пастушонок заснул у входа в пещеру где-то в предгорьях за восточным берегом Танаквиль-реки…

– Эту сказку я уже слышала от Беркута с Боривоем, перебила Звана. – Их нет.

– Они появились, – старуха снова засунула руку в мешок, на этот раз вытащив нечто, завернутое в кусок вретища[138], и шмякнула это на стол.

– Мраааа! – завопил круглоухий.

Шерсть его встала дыбом, котко спрыгнул со стола и юркнул (вернее, с некоторым усилием протиснулся) в проем полузакрытой двери в светлицу.

Из свертка попахивало, причем не просто падалью, а чем-то еще более непотребным, словно падаль, уже в состоянии изрядного разложения, кто-то приготовил с травами и вином, пожрал, и изблевал. Борясь с комком в горле, вестница наклонилась к одному из ящиков стола, где хранились ножи, пила, заостренные ложки для извлечения стрел, и щипцы. Достав последние и задвинув ящик обратно, Звана распрямилась, оперлась левой рукой о край стола и щипцами в правой руке осторожно потянула за уголок грубой ткани.

– В красном уксусе с солью замочила? – спросила вестница, словно прося соседку поделиться способом приготовления обеда.

– Еще с укропом, медвежьим луком, и болотным лагуном, чтоб дольше не портилась и меньше воняла. Она не протухла, они просто так пахнут.

Содержимое свертка находилось в резком противоречии с обыденностью обсуждения способов блюдения его сохранности. Щипцами, вестница сдвинула зеленые полоски медвежьего лука и расправила чечевицеобразные мокрые крылья. Их размах составлял, может быть, три пяди. Паутинная сетка сосудов просвечивала сквозь каждое крыло. Посреди сетки сосуды сгущались вокруг скопления темных глазков без век, подобных паучьим. Сдутое туловище между крыльями было покрыто толстыми редкими темными волосами, каждый длиной примерно в полвершка. На одном конце трехвершковой морщинистой серой трубки, венчик роговых крючков окружал воронку рта. Не птица, не насекомое, и не зверь, зловонное существо бросало вызов продуманности устройства земного круга, где у всякого события была причина, где от львицы родился львенок, а от псицы щенок, и где боги являли себя только у смертных в головах. Лежавшее на столе намекало на то, что в привычной ткани мироздания могли появиться прорехи, а в них только и ждали полезть, расправив крючья или чавкая присосками, давнепрошлые вековечные жуды, чтоб нездешними когтями раздергать плетение яви на серебристые ниточки, что разлетятся под первым дуновением ледяного ветра извне бытия.

– Это тыврь, – надтреснуто признала Звана.

– Куйви много занятного про них ведал, – жрица Мары потрепала засушенную голову на поясе по остаткам волос. – Старики Само рассказывали, что тыври времен светлоярского раскола видели не свет, а живое тепло. Еще, что с неподвижными крыльями, тыврь почти слепа, зато когда крылья машут, она видит все вокруг. Шаманы говорят, все кончится так. Сначала странные животные, потом странные слова в летописях, потом знаки теряют смысл и осыпаются с веленя, мир остается без прошлого и без будущего, и время встает. Длятся только наши страдания, что питают навь.

– Как ты ее поймала?

– Меньше знаешь, лучше спишь.

– Хорошо спать мне в ближайшее время никак не грозит, – вестница открыла другой ящик стола и, основательно порывшись, извлекла книгу в переплете из странной чешуйчатой кожи.

Бережно, чтобы не повредить ветхие от древности ремешки, освободив медные пряжки застежек, жрица Свентаны принялась листать веленевые страницы.

– «А в высях – правая

И совершенная

Богиня правит

Ночной вселенною[139]…»

Здесь слова для дня посчастливее… Вот… «Они восполняют убыль жизненных сил излучениями боли и страдания, называемыми гаввах.» Где-то рядом и про тыврей.

– Что искать-то? Летят в явь прямиком из нави, впрыскивают яд тебе под кожу, растворяют плоть и ее высасывают, причем ты находишься в полном сознании и не можешь пошевелиться? – скорее утвердила, чем спросила жрица без имени.

– Все так, но это не худшее… Вот. Тыврь всасывает не только плоть, но и твои муки. Точно как ты говорила. Потом, когда от тебя остался мешок из кожи с костями, летит обратно в навь и отрыгивает их другим навьим тварям, чтоб те набирались силы, – вестница перешла на танский. – С самого Рагнарёка слуха о них не было. Йормунрек Хаконссон, что за дверь ты открыл?

– Йормунрек – дрянной мальчишка, сам не ведает, что творит, – служительница Мары покачала головой. – Как в детстве мучал кошек, с той поры не изменился. Он думает, что Фьольнир ему просто так к спеху пришелся, чтоб легче на весь круг земной руку наложить, а кого за тем кругом растревожил, того ему и в толк не взять, в отличие от Фьольнира и присных. Они-то все знают, и вести получают… с той стороны. Дыра, куда Светлояр канул, снова открываться стала.

– Дыра не туда, куда Светлояр ушел, – Звана сопроводила объяснение движением рук. – Он вверх и вбок сдвинулся, а вот на его месте путь вниз открылся.

– Ты только нас послушай, – старуха с птичьими и змеиными черепами в волосах сухо рассмеялась. – О множественности явей беседу ведем над вонючим летучим удом!

– Так в Биревом прорицании… – возразила Звана, указывая в книгу.

– Непознаваемо суть, – вдруг отрезала жрица Мары, подобрала с пола мешок, и поднялась.

Вестница Свентаны кивнула в вынужденном согласии – любое прозрение по природе своей ограниченно, и может даже статься, что летучий волосатый хобот – это просто летучий волосатый хобот. Спускаясь под пол, старуха без имени бросила:

– Курума увижу, передать что?

– Скажи только: «Дух ее свободен, освободи свой.» Он поймет. Годи, с тыврью что сделать?

– Святогору отдать, чтоб на Свароговом капище сжег, – раздалось из лаза.

Опускная дверь из ясеневых досок затворилась. Звана отперла замок, сдвинула засов, прошла в соседнюю палату, взяла с одной из полок пустой глиняный кувшин с плотно прилегавшей деревянной крышкой, в котором ранее хранился замечательный по ранозаживляющим свойствам лабазниковый мед, вернулась в рабочий покой, сняла крышку, щипцами опустила мерзость с крыльями в кувшин, затолкала за ней вретище, сунула в тот же кувшин щипцы, и закрыла крышку, с усилием повернув. С лестницы наверх в покой просунул и вопросительно повернул голову котко.

– Стереги свитки, – наказала ему Звана и повернулась обратно к выходу в больничную палату.

Путь к Святогорову подворью был недолог. Солнце игривым слоненком то пряталось за облачко, то показывалось. Под крики зрителей, один из старцев закатил-таки мяч во врата. С горшком из-под меда под мышкой, вестница поднялась по ступеням крыльца и звякнула железным кольцом. У коновязи справа от крыльца пили воду из корыта пегий конек и матерый ездовой лось. Дверь растворила Найдена. Она положительно светилась.

– Что ж ты за пять недель до родов верхом-то ездишь? – упрекнула ее Звана.

– Да что ты, вестница-матушка, я в Святогоровом колесном возке!

– А на лосе кто?

– Гунберн. Коня он Виги, старцу с доней, одолжил, братнину учителю. Виги письма от отца и брата привез, и подарки. Очелье янтарное, шкуру зверя невиданного… – дочь Хёрдакнута заметила складку между Званиными бровями и с природной обходительностью сменила разговор. – Да что тебе, матушка, со мной-то лясы точить, ты, поди, к Святогору со Свентаниным делом. В старой кузне он, ученика распекает, Речимира безрукого. Грохот недавно не слышала?

Найдена провела гостью через сени (в доме попроще, эти сени сошли бы и за несколько продолговатую светлицу) и растворила дверь на двор. Звана перехватила кувшин поудобнее (его тяжесть была несоизмерима с весом), и ступила на еще одно крыльцо, для порядка (и собственного успокоения привычной чередой советов) наказав Найдене:

– Ешь, доченька, часто и помалу, от баранины да овцебычины держись подальше, лососинку на пару вари, да простоквашу с творогом не забывай.

Старая кузня была не срублена из дерева, не сложена из камня, а собрана из плетеной коры, затем обмазанной толстым слоем глины. Это обстоятельство, а также степень закопченности строения, действительно свидетельствовали о его сугубой старости – не исключено, что в той же самой мазанке древний кузнец лил бронзовые наконечники для копий и стрел, когда Альдейгья была маленьким поселением охотников и рыбаков, край ледника проходил поприщах в сорока к северу, а вокруг паслись мамонты, большерогие олени, и панцирные единороги.

Стоявшие посреди кузни Святогор, Гуннбьорн, высокий костлявый старец с крючковатым носом, без особых усилий узнаваемый, как Виги, давешний спутник Хёрдакнута в его не совсем складно закончившемся торговом походе на восток, и подросток, по исключению, безрукий ученик, почему-то все смотрели вверх. Отрок, хоть в Альдейгье его и звали Речимиром, наверняка откликнулся бы и на гутанское «Реккимер.» В последнем не оставляли сомнения его черная туника и безжизненно висевшие волосы того же радостного цвета, бывшие такими от природы или просто очень, очень давно не мытые. Предметом общего любопытства был вытесанный из камня-дикаря пест, каким-то образом внедрившийся в за века прокопченную до каменной же крепости глину потолка на пару вершков и там застрявший. На земляном полу валялись бронзовая ступка и небольшая опрокинутая жаровня.

– Ну вот, он отсырел и стал в катышки какие-то сваливаться, вместо того, чтоб в пыль перетираться, и я решил его подсушить прямо в ступке, не вынимая песта, – объяснял Реккимер. – На миг вышел, а тут оно как треснет…

– И сколько ты на «треснет» китежского олова перевел? – не ахти как сурово упрекнул ученика Святогор. – Только гляньте на это чудище в черном рубище – огненный порошок на огне греет… Учи его, учи, а он сам себя только и норовит за Калинов мост через Смородину-реку отправить! В Кнуровой грамоте нарочно отписано, что не надо делать, а ты Ратиборова сына безлепицы в образец берешь…

– Олова нисколько, это моя новая смесь, – объяснил за смутившееся до временной утраты дара речи чудище в рубище Гуннбьорн. – Олово альвов можно заменить смесью угольного порошка и перетертой серы, или даже просто угольным порошком. Грохает послабее, зато дешево. Я уже две грамоты написал, послать в Хроарскильде и в Глевагард.

– Еще напиши в Хейдабир, в Волын, в Наволок, и в Остров, – посоветовал одноногий цеховой староста. – Тут Ерманареку его злоба и икнется – в Ситуне цеха не осталось, а в Эстра Арос отроду не было. И в Зверин со Старградом. Речимир пусть часть списков сделает, чтоб ему руку набить.

– Ему не руку, ему морду б след набить, – отметил Виги. – На память, чтоб боялся, да жив остался.

– Не замай мальца, – вступился Святогор, недовольный покушением на свое исключительное право ругать ученика, на чем свет стоит. – Парень с толком, да у него мозги ино повернуты. Весь порошок грохнул, чухло гутанское, или толика осталась?

– Грохни он весь, эта халупа б до озера долетела, – вслух сообразил Гуннбьорн и, озадачившись собственным наблюдением, насупился. – Вот что, его помногу в одном месте хранить нельзя.

– Верно, это не просто порошок, это целый порох, – согласился староста. – Так осталось немножко? Звана вестница! Ты здесь, а я тебя не примечаю, да не привечаю… Вот Виги Вещий, грамотник с доней, и Речимир, телепень ологитский.

– Виги свет Крусович! Сколько ж лет прошло?

– По твоему доброзрачию, Звана свет Починковна, и недели не миновало! – старый грамотник коснулся ладонью груди, затем опустил руку долу в учтивом поклоне.

– Пива? Или меду по случаю встречи? – предложил Святогор. – Я и забыл, что вы с Векшева посадничества знакомы.

– Мед погодит. Продолжайте, мне любо, как новое вежество творится.

Святогор взял глубокую ступку, не без усилия выковырял из глины пест, попробовал, как он входит вовнутрь, огляделся по сторонам с несвойственной для себя подозрительностью, и предположил:

– Искра из жаровни могла вовнутрь попасть. Слушай, про это в тайной Кнуровой грамоте было, когда дроттары стрельницу взорвали.

– Точно, только те начиняли просто трубы, а здесь труба с одним закрытым концом! – согласился Виги.

– Вот что, сделаем еще раз, но на виду, чисто, и чтоб детство в усесте не играло. Может, тогда поймем, как оно работает, и не выйдет ли прок, – решил Святогор. – Гунберн, у тебя еще селитряные жгуты не перевелись?

– С полсажени есть.

– Вот тем жгутом и запалим. Глянем, как пест огненной силой летает. Ну-ка…

Кузнец выкатил из угла колоду с желобком в верхней ее поверхности, когда-то использовавшуюся для скрутки листов олова в трубы, и поставил ее у входа в старую кузню. По размеру, желоб почти точно подходил, чтобы посадить в него ступку. Взяв со стены пару висевших на гвозде подков, Святогор обеими ручищами разогнул одну, затем другую, превратив их в слегка изогнутые железные дужки с дырками. После этого, оказалось довольно просто засунуть ступку в желоб и посадить сверху дужки на подковных же гвоздях. Гуннбьорн отсыпал из рога с плотно закрывавшейся серебряной крышкой в ступку готовый порох, положил сверху скомканный кусок кожи, чтоб тот не сыпался, вставил фитиль из жгута, пропитанного селитрой, затолкал пест, и повернул колоду набок.

– К западу ее нацель. Вон, чтоб в забор ударила, – сказал Святогор. – Мне новых дырок в потолке не надо. Речимир, зажигай. Да не стой перед ней, хонга ты стоеросовая, с огневым стеклом-то!

Световая точка от увеличительного стекла почти вмиг зажгла фитиль. Раздался резкий треск, ступка изрыгнула язык огня и клуб вонючего дыма. Забор остался в неприкосновенности, но после непродолжительной задержки, в отдалении раздался звук разлетающейся на куски и осыпающейся слюды.

Гуннбьорн улыбнулся, почему-то с некоторым злорадством.

– Ух ты, к Чуриле на подворье улетел, – Святогор подбоченился. – Не всякий пращник дотуда достал бы.

– А если порошок с другой стороны запалить, да ступку подлиннее сделать, чтоб дольше давление держала… – к Реккимеру вернулась речь.

– Золото говоришь, отрок, – согласился староста. – Тогда снаряд не то, что в глине засядет, а каменную стену прошибет. Твоей рукой сегодня, не иначе, Сварог водил.

– Дивно выходит, – согласилась сильно приободренная наблюдением за кузнецами вестница. – Но тут не столько промысел богов, сколько смертных умов наитие, где каждый толику внес. Как шестьдесят лет назад, Рикберт из Йорвика придумал насос, откачивать паром воду из рудника. А через двадцать лет, Кинифрид из Кромсхавна повернул тот же насос на бок, и получился…

– Водомет! – закончил Гуннбьорн, почтительно посмотрев на вестницу. – А мы ступку к колоде приделали, и вышла… Чурилоокнобойка? Пестостенопрошибалка?

– Хм. Над именем надо поработать, – Звана покачала головой.

Глава 59

– Ду-дум квинне[140]! Ду-думмере энн-ку!

«Ду-думы» неприятно перекликались с кузнечными молотами небольших, но весьма громких двергов, почему-то подрядившихся выковать очень толстую броню для очень крупного летучего змея внутри Гормова черепа. Одним из наиболее неприятных последствий событий в Скиллеборге оказалась головная боль, неизбежная теперь даже не вдогон за правильным пиром с попойкой, а наутро после пары кружек темного пива или жалкого кубка кислого гутанского вина. Ярл уныло подумал о Щенином совете полностью перейти на жареную воду, разлепил глаза, и сглотнул. Накануне, он точно не закусывал вино живой тухухолью. С другой стороны, последняя могла навестить его ночью, переночевать во рту, на прощание нагадить, и скрыться, ехидно воняя.

– Ду-дум хун-гейт!

Звуки доносились из одной из узких и высоких хозяйственных пристроек, прижимавшихся изнутри к южной стене дворца. По сравнению с Кубо в Гафлудиборге или Балтингхусом в Толаборге, крепость с садом посередине, возвышавшаяся над сланцевыми крышами Йубавейха, не особенно заслуживала это название. С другой стороны, нынешним состоянием она сильно отличалась и от Кубо, и от Балтингхуса в лучшую сторону – например, отсутствием воронов, дерущихся над обугленными останками обитателей, наполовину погребенных под обвалившимися стенами. Горм выскользнул из-под шкуры, влез в тунику (чистая наконец), подпоясался, натянул носки местной работы из конопляного волокна, и не без удовольствия обулся в новые сапоги. Сапожника присоветовал Бермонд – старикашка Сегго действительно знал свое дело. В одно из голенищ были встроены ножны под верный сакс, и со сработанной старичком обувкой на ногах, даже левое колено как-то меньше болело.

Горм спустился со второго яруса Башни Плакальщиков (очень гутанистое название), где размещался его покой, и прошел через сад, встретив по пути только пару рабов, тащивших здоровенную бочку на двух жердях. Рабы шли со стороны Башни Палача, исключительно за счет имени выбранной Йормунреком – куда более приличные покои были в Башне Львов, где даже имелось отхожее место с водяным смывом. С другой стороны, конунгу это удобство было ни к чему, поскольку Йормунрек по возможности гадил в вечевой колокол Альдейгьи, который таскали за ним в обозе. Горм остановил рабов, те опустили крепко попахивавшую бочку. Ярл поднял тунику и добавил во вместилище на жердях свою толику. Ему вспомнилось, как Хан и Крысодавец Четвертый вместе ходили по треллеборгу в Йеллинге, и каждый раз после того, как белый пес оставлял метку на частоколе, поморянский песик, чье туловище было длиной с Ханову голову, старался пометить то же место, но повыше, проявляя чудеса ловкости.

Поближе к двухъярусному каменному сооружению, которое язык как-то не поворачивался назвать сеновалом (хоть это он и был), в тени деревьев сада собралась небольшая толпа.

– Что там? – спросил Горм у Торкеля ярла.

– Конунг провел ночь с Гутасвентой, что-то ему опять не понравилось, и он отдал ее твоему троллю.

– Кром… – Горм побежал к сеновалу.

– Погоди, троллю что, нельзя одному спокойно сделать свое дело? – возмутился Торкель.

Может быть, из уважения к этому соображению, Горм прикрыл дверь за собой. В одном углу, на соломе сидела дева с распущенными темными волосами и загнанным взглядом. Ее одежда сводилась к этим волосам, а украшения – к нескольким свежим кровоподтекам. Перед девой на корточках сидел тролль и чесал в затылке.

– Горм знает хорошие ругательства? Кривому отдали деву, сказали, на поругание, Кривой сел, ругал ее, ругал, но у Кривого кончились слова…

То же можно было сказать и о Горме. Ярл огляделся по сторонам. На втором ярусе, вверх по приставной лестнице, хранилось собственно сено. Временная стена, довольно посредственно сколоченная из щелястых досок, отгораживала сеновал от прохода в соседнюю пристройку, из которой несло животными. Заглянув в щель, Горм встретил взгляд желтого глаза со странным зрачком, вытянутым вдоль.

– Ке-е-ек, – негромко, сухо, и без сочувствия сказала коза.

Двери из резного черного дерева в первом ярусе Башни Палача были обрамлены очень жизнеподобно вытесанными из камня и гневно смотревшими друг на друга через крыльцо Реккаредом (не любителем белых осляков, бухнувшимся в реку, а умершим в глубокой старости первым из трех Реккаредов, конунгов Гуталанда) и Аталоком (тулом, что-то не поделившим с тем конунгом, но тем не менее тоже умершим в глубокой старости). Одна из створок повернулась на бронзовых петлях, и между Рекккаредом и Аталоком встал Йормунрек. На его лице играла загадочная улыбка.

– Только не за волосы! – завизжала Гутасвента.

Последовавшие звуки, донесшиеся из резного чертога для хранения сена под сланцевой крышей, утратили членораздельность, просто свидетельствуя, во-первых, о том, что внутри находилось живое существо, которому было очень больно и очень страшно, во-вторых, о том, что это живое существо вот-вот должно было перестать быть таковым. Конунг подошел поближе, не отвечая на поклоны собравшихся вокруг. Крики из чертога стали еще отчаяннее и громче, потом неожиданно смолкли, так что теперь можно было услышать хруст костей, скрип зубов, и чавканье.

– Ду-ликер детте, хун-гейт? – вдруг справился тролль.

Хруст и чавканье возобновились.

– Пойду-ка я посмотрю на укрепления, – сказал заметно побледневший Торкель. – Может, известка где поосыпалась.

Йормунрек растворил дверь. На соломе в середине кровавой лужи, в которой мокли пряди длинных черных волос, сидел тролль. Его морда была перемазана кровью, струйки стекали по жидкой троллиной бороде, одна окровавленная ручища сжимала что-то, тоже сочившееся красной жидкостью. Вокруг были разбросаны обломки костей, куски мяса, и разрозненные внутренности.

– Как успехи? – конунг пнул носком сапога осколок лобной кости.

– Горм сказал Кривому: «Что ты дурью маешься? Порви эту злопастную козу…» – тролль задумался.

– Как Черноух грелку, – напомнил Горм, стоявший у приставной лестницы, прислоненной к стене.

В помещение вошли похмельно-взъерошенный Адальстейн, Торлейв, и Гудбранд.

– И как ты ее порвал? – уточнил Йормунрек.

– Кривой порвал ее руками. Немного зубами помог.

– А голову?

– В руках раздавил, да.

– Вот это силища, – восхитился Гудбранд.

Торлейв вперился в один из ошметков на полу.

– Печень Кривой съел, – поделился тролль. – Горм сказал, печень полезна, особенно сырая.

– Ыы-ы-ыц! – откликнулся Адальстейн, к цвету лица которого стал замечательно подходить бледно-зеленый растительный узор на вороте его туники из чесаной шерсти.

– Как Черноух грелку, – повторил конунг. – Ловко ты это придумал, Горм, почти так же здорово, как килейских карлов на крюках вешать. Кривой, а в руке у тебя что?

Тролль разжал пальцы, показывая два приблизительно треугольных куска:

– Вымя. Кривой его оставил на потом.

– Бвы-раааа, – толстый энгульсейский ярл, стоя на четвереньках, ухитрился добавить к тому, что уже лежало на полу, горку кусков еще более непотребных.

– Верно говорят, – заметил Торлейв, на миг нагнувшись, тут же распрямившись, и зажав нос.

– Что? – удивился конунг.

– Про альбингское угощение хаггис. Каким путем оно ни выходит после потребления, верхним или нижним, выглядит одинаково, – заключил старый корабел, вслед за конунгом выходя из пристройки. – Тинг скоро, поспешать надо бы.

Горм последовал за Торлейвом. Место для тинга было уже размечено за городом, на полпути к летнему дворцу (опять-таки не вполне заслуживавшему это наименование) Зара, и огорожено вехами из орешника, по верхам которых была пущена пеньковая веревка. Учитель и приемный отец Йормунрека поманил старшего Хёрдакнутссона взглядом и, когда тот приблизился, что-то опустил Горму в руку. Так же не говоря ни слова, корабел удалился. Горм заглянул в пригоршню – на него с мертвым укором снова уставился желтый глаз со странным продолговатым зрачком. Ярл продолжил движение к городским воротам, мысленно подпрыгивая на аршин и вопя: «Кром! Чуть не спалился!»

Дом каких-то родственников Бермонда, где стояли постоем Родульф и Щеня, был не совсем по пути, но и не очень в сторону. Вход охранял смутно знакомый молодой карл с Килея, при виде Горма попытавшийся принять вид помолодцеватее.

– Да что ты, право… – ярл прошел вверх по лестнице (уже почти не хромая), потом через проход и вниз (одна нога на ступеньку, вторая на ту же ступеньку, повторять по мере надобности), на голос Скегги:

– Торольв зашел слишком далеко вперед, и воины Хринга и Адильса закидали его копьями из-за прикрытия леса. Кимры и альбинги подняли победный клич, а Торфид, что нес стяг Торольва Гримссона, вынужден был отступить от леса. Увидев движение стяга и услышав крики, Эгиль выхватил свой меч Ехидну и повел свою ватагу к лесу. Он зарубил ярла кимров Адильса и еще многих, прошел со своей ватагой основной силе альбингов в тыл… это совершенно замечательная ветчина, Горм ярл. Попробуй – копченая!

Горм зашвырнул глаз злополучной козы отпущения в пылавший очаг, вытащил испачканный козьей кровью сакс, покачал головой, засунул его обратно в ножны за голенищем, и отрезал себе ломоть от огромного окорока, лежавшего на кухонном столе, ножом, предусмотрительно кем-то воткнутым в стоявшую у стола колоду.

– Дорасскажешь Щене и Бермонду по дороге, суд пропустим. Дай только миг, с утра ничего еще не ел, – ярл налег на ветчину, и вправду, отменную.

– Дружины альбингов оказались зажаты между сноргами Эгиля с одной стороны и энгульсейцами Адальстейна с другой. Живым не ушел никто. Так Эгиль отомстил за смерть брата. Над его телом, он сложил так:

«Пал отважный Торольв.

На равнине Винхейд

Травы зеленеют

Над могилой брата.

Тяжко это горе,

Но его мы скроем.[141]»

Торольва похоронили в кургане с оружием и золотом, Адальстейн щедро наградил Эгиля, и отправился на юг к Йормунреку.

– Морж ети вашу кашу под коленку в корень через коромысло, – недвусмысленно заявил о своем присутствии Родульф. – Ярл, слоновым удом меня бейбасить через семь пар потных портянок, скольких же ты зарезал?

– Потом расскажу, – Горм вытащил из глиняного горшка лепешку, завернул в нее еще один щедрый ломоть ветчины – с собой – и направился было к выходу, но тут его нос уловил благоухание разрезанной дыни-скороспелки. – Пару ломтиков, и пойдем.

Краем глаза, старший Хёрдакнутссон уловил движение под столом. Ожидая увидеть там песика, или по крайности кухонного хорька, он отрезал кусок ветчины и опустил руку под стол. К его удивлению, кусок схватила ручонка с начерненными ноготками. Горм заглянул вниз. Под столом сидела маленькая девчонка, с ног до головы в черных кружевах.

– Ярл Горм, Гаилавира хофдинга, – представил дитя Бермонд, сидевший в странном кресле с четырьмя ручками, торчавшими вперед и назад. На его левой ноге красовался лубок из коры, полотна, и глины, украшенный Яросветовым знаком.

Горм, как подобало случаю, отвесил поклон. В качестве ответного приветствия, он получил:

– Что кланяешься, дыни тоже дай. Теперь смотри. Вот как надо!

Девчонка завернула ломоть дыни в ветчину и откусила.

Хёрдакнутссон последовал ее примеру:

– Ммм! Действительно здорово! Всё, всё, пошли, а то весь суд пропустим!

– Ты, Скегги, больно издали начал, – заметил знахарь, вставая со скамьи. – Какое отношение эта энгульсейская битва несколько лун назад имеет к сегодняшнему суду?

– Щеня, ты хоть и целитель, провидящий волю богов, а вот с возвышенной созерцательностью и уважением к последовательности событий у тебя ну ни на крольчиный чих! Главное, там дальше так красиво… Ладно, расскажу, как троллю, – Скегги пошел вслед за провидцем воли богов. – Эгиль привез Торольвову долю добычи Асгерд, его вдове… Нет, тут нельзя просто говорить, что произошло! Он был в нее тайно влюблен, еще когда был подростком, а она тогда видела только Торольва… Потом, Эгиль такое сложил!

«Прежде смело в очи

Женщинам смотрел я,

Ныне робко взоры

Долу опускаю[142].»

– Так, кроме Эгиля, никому не сказать, – согласился Родульф.

– В этой висе он спрятал имя Асгерд, – добавил Горм.

– Как? – справилась из-под стола Гаилавира.

– Вправду уже пора идти, – решил Бермонд. – Ансила, Тиус!

Из смежного покоя, в кухню вошли два дюжих гутанских карла, с плечами, несмотря на теплую погоду, прикрытыми плащами из волчьих шкур. Домовые карлы подняли кресло, в котором сидел сын Тразимонда, за торчавшие ручки, и понесли к выходу. Остальные потянулись за несомым Бермондом, оставив оружие в кухне. Горм воткнул сакс в колоду и тоже пошел к выходу.

– Так все-таки, что дальше-то было? – настоял на продолжении Щеня.

Скегги уже раскрыл рот, но Хёрдакнутссон остановил его:

– Ты опять с завитушками да висами начнешь, а я тупо, как троллю. Хотя по правде, не троллей какую только пургу зря не гонят. Эгиль и Асгерд поженились. Берг-Энунд и Эгиль теперь свояки. Бьорн Вольный, отец Асгерд, умер. Все его добро тут же прибрал к рукам Берг-Энунд. Старых бондов Бьорна обложил податями, а нескольких, кто платить не смог, его домовые карлы избили и из собственных хуторов прогнали. Эгиль приехал к Берг-Энунду, чтоб его пристыдить и забрать назад земли, что по праву должна за отцом наследовать Асгерд, а Энунд ему и вякни: «Да я и покруче тебя убирал с дороги, кто ты такой, вообще, женился на дочери рабыни,» – Горм нахмурился. – «На тинг за правдой пойти у тебя, небось, кишка тонка?» Эгиль, ясен хобот, повелся на эту подначку, как шушпанчик на пирожок с брусникой. И вот он здесь, со всей ватагой – два десятка воинов. Энунд его ненавидит из жадности, а Йормунрек назначил за Эгилеву голову награду, за Барда. С другой стороны…

Ярл основательно замедлился, спускаясь по ступеням. Убедившись в отсутствии поблизости слушателей, кроме знахаря, он, не останавливаясь, продолжил:

– На сеновале во дворце сидит Гутасвента. Йормунрек думает, что ее убил и съел Кривой. Деву надо тихо переправить из города, желательно куда подальше – в Йорвик, например.

– Лучше всего это сделать прямо сейчас, пока все на суде, – Щеня повернулся налево и пошел вверх ко дворцу. – Вот я и посмотрел на Эгиля…

Горм, повернув направо, неспешно побрел вниз, в очередной раз залюбовавшись каменной резьбой воротной башни во внешней стене. За стеной у реки, причалы были битком забиты скеофорами, драккарами, и гутанскими речными суденышками поменьше. В этом скоплении резко, как стальной меч среди дубинок, выделялся корабль Эгиля, подаренный ему Адальстейном. По длине примерно равный драккару, он был у́же раза в полтора, с низкими бортами, почти без ахтерштевня, и совсем без мачты. Над водой возвышались две заваленных назад дымовых трубы, из которых вился легкий дымок – кто-то на борту поддерживал пары. «Надо бы узнать у Эгиля, сколько вик дает эта посудина за дневной переход,» – решил Горм. – «Может, он и за прави́лом постоять даст?»

Когда ярл пришел на место суда, все пространство между вех уже было забито битком, да и за вехами толпилось изрядно народа. С лотков местных торговцев нарасхват шли пироги с луком и перцем, лепешки с рыбой, и прочие вкусности. Распитие на тинге и в непосредственной близости вина и пива, как и ношение оружия, не допускалось обычаем. Конунг сидел в высоком кресле под навесом, рядом с ним на паре скамей под тем же навесом располагались Торлейв, по-прежнему похмельный Адальстейн, Берг-Энунд, Гудбранд, Торкель, гутан Ардо, благоразумно открывший перед Йормунреком ворота Йубавейха, и несколько ярлов помельче, включая знаменитого морехода Бродира с маленького острова Ваннен где-то к югу от Туле и к западу от Альбы. На той же скамье примостились и пара дроттаров. Поскольку дело затрагивало собственность в трех краях земли сноргов, именуемых фюльками, на трех скамьях в непосредственной близости от навеса сидели присяжные – по дюжине от каждого фюлька. Вместе с Эгилем, перед скамьями стояло несколько его дружинников, среди которых ростом выделялись Торфид Суровый, родич Бьорна Вольного, и обманчиво прозванный Бьорн Маленький, сын Торира, в свою очередь приходившегося братом Торе, матери Асгерд. Сам Эгиль был едва пониже этих двух, но шире каждого из них в плечах. Вдобавок, он был груб лицом, носат, большеголов, и, несмотря на относительную молодость, изрядно плешив.

Горм принялся протискиваться к скамье ярлов, слушая речь Эгиля. Великий скальд говорил убедительно и просто:

– Бьорну наследуют две дочери от двух его жен, других наследников нет, поэтому землю и сокровище надо поделить между ними поровну. Мы с Асгерд даже не требуем большей части наследства, хотя по порядку рождения…

– По рождению, ты женился на рабыне, дочери наложницы! – перебил Эгиля Берг-Энунд, не вставая. – Я приведу свидетелей, они это подтвердят! Я требую, чтобы судьи присудили все наследство Бьорна мне, а Асгерд как рабыню – конунгу! Кто ты такой, конунг объявил за тебя награду!

– И ты это говоришь перед племянником Торы и двоюродным братом Асгерд? – вспыхнул Бьорн Маленький. – Конунг, у нас тоже есть свидетели!

– На свадебном пиру Торы и Бьорна, я выпил мой первый рог меда, – прогудел Торфид.

– Даже объявленный. Вне закона. Имеет право. Сказать слово. Перед тингом. Пусть свидетели. Принесут клятвы, – прогнусил откуда-то рядом со скамьями Ингимунд.

– Верно, – сказал один из судей. – Приведем их к присяге и послушаем. Кто готов клясться на стороне Берг-Энунда?

Поднялось несколько сноргов, судя по зверским мордам, домовых карлов жадного северного ярла.

– А кто будет клясться за Эгиля? Поднимите руки или встаньте.

Торфид и Бьорн подняли руки. Встало существенно больше народа, включая одного из мелких ярлов со Свитьи и трех или четырех энгульсейцев, среди которых, к Гормову удивлению, оказался и Адальстейн.

– Или можно решить дело поединком, – предложил Эгиль. – Прямо здесь, на тинге, при свидетелях, я против Берг-Энунда, и кто победит, пусть забирает все добро.

Йормунреку, судя по его выражению, понравилась эта мысль.

– Что так, что эдак – наша правда! Скажи слово, конунг! Судьи или боги нас рассудят? – закончил скальд.

– Боги? Какие такие боги, О́дин оди́н! – вскричал дроттар, сидевший рядом с Адальстейном.

Старший Хёрдакнутссон силился вспомнить, как звали этого жреца – Храфни? Храфси? Дроттар все распалялся:

– Меня, конунг, вообще удивляет, как ты позволяешь, чтобы этот наглый святотатец Эгиль поворачивал все по-своему…

Наполовину приблизившийся к скамьям Горм увидел, как Йормунрек вытер лицо белым платком, что было довольно странно – платок конунга, плащ конунга, штаны конунга, сапоги конунга, и так далее – все красилось в любимый сыном Хакона красный цвет. Гормово раздумье над этой загадкой продлилось недолго, потому что почти тут же началось непонятное и стремное. За вехами к северу поднялись разрозненные крики. Кто-то завел «О́дин оди́н!» Другие орали «Бей лысого!» Обнаружилось, что у оравших при себе имелись, вопреки обычаю и закону, мечи, которыми они вмиг срубили вехи, вторгшись на тинг. Безоружная толпа вынужденно расступилась перед преступниками с мечами, те слаженно двинулись к навесу и, достигнув судейских скамей, принялись их опрокидывать и бить судей мечами плашмя.

Вокруг Эгиля и Бьорна Маленького вмиг собралась их дружина. Эгиль Сын Лысого заревел во всю нешуточную силу своих вместительных легких:

– Закон попран! Знай, Берг-Энунд! Неправдой весь свет пройдешь, да назад не вернешься! Я призываю на тебя гнев богов! Проклятье тем, кто с тобой встанет! Проклятье! Гнев богов!

Отбиваясь от наседавших меченосцев обломками скамей и отражая удары намотанными на руки плащами, Эгиль, Бьорн, и их ватажники двинулись к реке. Один из нападавших попытался ударить Эгиля мечом. Сын Лысого схватил меч за лезвие кожаной перчаткой, укрепленной стальными заклепками, вырвал из руки противника оружие, и, не перехватывая, ударил того рукоятью в лицо. Брызнула кровь.

– К кораблю! – крикнул Бьорн Маленький.

Где-то в давке, жрец, недавно упрекавший Йормунрека в потворстве святотатцам, отчаянно завопил, похоже, прощаясь с жизнью. «У него и это схвачено?» – подумал Горм, уворачиваясь от пролетевшего по воздуху лотка, вкусно пахнувшего копченой рыбой, и невзначай засветил кулаком в ухо одному из вооруженных висельников, бежавших за Эгилем.

Глава 60

Старый рыбак допил ботруо и продолжил:

– Но это еще не самое необычное. В луну Торри, два огромных корабля, красных с черным и с позолотой, и четыре поменьше, шли мимо островов Салино. Вдруг поднялась буря и стала гнать корабли прямо на скалы. Саженях в трехстах от берега, из моря поднялись огромные щупальца и стали таскать с кораблей моряков, одного за другим. А когда кракен всех перетаскал, он схватил самый большой корабль и целиком уволок под воду. Остальные разбились в щепки о скалы, а тот так и стоит на дне, с мачтой и с парусом, а впереди на палубе – два огромных шара из золота. Кьюли, собиратель устриц, все это видел и пробовал донырнуть до шаров, чтобы отколупнуть кусочек, но увидел на палубе осьминогов, и повернул назад.

– А почему? – спросила Гуннлауд, вновь наполняя чашу старца.

Теперь она чаще отзывалась на другое имя, Гейрлауг. Соседи в Гадранбире знали бывшую знахарку как внучку Свафы-корчмаря, а Орма и Аки – как его двоюродных внуков из Гафлудиборга. Торговля с Этлавагром прекратилась, корабли из Драмбю и Тингеборга зимой шли только в Акрагу, бойкая корчма почти опустела, и Свафа на время уехал к детям ухаживать за виноградником. Добра, впрочем, из того не вышло, как узнали Гуннлауд и Аки, сняв умиравшего старца с дерева, к которому его приколотил подковными гвоздями Биргир.

– Осьминоги могут позвать кракена. А могут и просто опутать ныряльщика щупальцами, продержать под водой, пока тот не задохнется, и сожрать. Что там печется в печи?

– Пирог с зайчатиной и диким луком.

– Отлично, я как раз посижу, пока сготовится. Как насчет того, чтоб ты мне еще один такой испекла с собой? Я заплачу́.

– Дедушка Стейнрод, я твоего серебра не возьму. Не забудь нас, когда снова придешь с уловом, и мы квиты.

– Уговорила, – старец рассмеялся. – Ладно, пока пирог допекается, расскажи, что творится на Килее.

– Урожай будет неплохой, где поля и виноградники не сгорели, только вот рук не хватает его собирать. Йормунрек конунг ушел завоевывать Гуталанд, а с ним Горм ярл, последний защитник Скиллеборга. В Скиллеборге, Канурр из Гардара с Вегардом Костылем заново отстроили стену и ворота.

– А про Биргира, про Биргира что? Хоть ты мне расскажи…

Гуннлауд с опаской посмотрела на старца. Кроме него, в корчме или во дворике за корчмой находились только бывшие знахарь и жрец Магни, на всякий случай решившие сделаться торговцами – они играли в гнефатафль на скамье у входа, – да Торгейр кожевенник, дремавший чуть поодаль в кресле, поставленном в тень от дерева. В силу особенностей ремесла последнего, находиться с Торгейром в одном помещении (или даже с подветренной стороны от него во дворе) было нежелательно. Торгейр, возможно, и напивался для того, чтобы у него временно отшибало нюх. Дроттаров или просто подозрительных незнакомцев поблизости вроде не шаталось. Опустив кувшин с ботруо на стол, дева ответила:

– Биргира Йормунрек конунг оставил править Килеем. Биргир пошел собирать подати, требовал серебра, а тех, кого не мог заплатить, пытал или казнил. Как до конунга дошел слух об этом, он послал Горма обратно. Горм ярл велел Биргиру возвращаться в Скиллеборг, но тот отказался признавать его власть и продолжал грабить бондов и вешать их на деревьях. Тогда Горм ярл с тремя спутниками выехал через лес к Лунтбю, встретил там Биргира, и бросил ему в лицо боевую рукавицу. Когда тот полез в драку, убил, а его череп на железной спице выставил над новыми воротами Скиллеборга, и сложил так:

«Вранам сдав многих

Бедных, убогих,

В свой черед он

Кормит ворон.»

– Ловок, ловок Йормунрек, – сказал Стейнрод.

– Йормунрек? – переспросила Гуннлауд-Гейрлауг.

– Что, новым ярлом килейцы довольны?

– Его здесь почти не видно, опять на материк ушел с кораблем – вроде, гутаны в Ологите восстали, но пока он в Скиллеборге, справедлив и щедр, хоть невесел, – бывшая повитуха наклонила голову, вспоминая о своем поверхностном знакомстве, если его вообще можно было так назвать, с Гормом.

Пришелец с севера, до дня Бейнировой смерти заменявший тому сильную правую руку, был довольно хорош собой, и пару раз бросал в сторону Гуннлауд любопытные взгляды. По рассказам, танемаркский ярл, как и его отец, был отменным бойцом и имел много любовниц, но в первую очередь, он выделялся за счет огромных и повсюду его сопровождавших тролля и белого пса – явных знаков благоволения старых и новых богов. Того Горма никак не прозвали бы «Мрачным.»

– Сперва назначил доброго правителя, потом злого, потом вернул доброго… Точь в точь как те двое на скамье пешек двигают. Или как в сказе про жреца и козла с Туле…

– В каком сказе, дедушка?

– В Туле бедный бонд приходит к жрецу и говорит, что боги от него отвернулись, жизнь не в радость, дом тесный, жена корит, дети орут, очаг, и тот чадит… Спрашивает, что сделать, чтоб жизнь лучше стала. Жрец долго думает, потом говорит: «У тебя есть козел? Возьми его из козьего закута в дом жить, и он откроет тебе путь к милости богов.» В следующую луну, бонд снова приходит к жрецу, говорит, что жить стало совсем невозможно – жена вдвое корит, дети пуще орут, очаг чадит, козел кричит, полотенца жует, на пол гадит… Жрец говорит: «Теперь отправляй козла обратно в закут и приходи ко мне.» На следующий день, бонд возвращается к жрецу с последним скиллингом и говорит: «Помог ты мне советом – без козла в доме, жизнь так лучше стала…»

Глава 61

«Если не хочешь разрушать город, что привык жить свободно, надежнее всего сделать так, чтоб за тебя его удержали его же жители,» – вспомнилась Горму ненароком оброненная Йормунреком премудрость. Заодно, в голове у ярла продолжала прокручиваться бабушкина сказка про юродивого, помогшего купцу починить телегу, заканчивавшаяся словами юродивого: «Я безумец, а не дурак!» Незадача заключалась в том, что безумие конунга было крайне заразительно. Речь шла не только о том очевидном и удручающем обстоятельстве, что ранее вроде бы вменяемые карлы и лендманны принимались вдруг со странным огнем в глазах повторять ошметки из «Прорицания вёльвы» или «Речей Вафтруднира» и под зимнее солнцестояние украшать деревья повешенными собаками и овцекоровами. Это поветрие большей частью обошло Гормовых дружинников, хотя Щеня и молодой Скегги слегка подвинулись в противоположном направлении, без конца поминая Яросвета или Крома и вполголоса бормоча проклятия Одину. Другая сторона Йормунрекова безумия, не связанная с богами, а укорененная в земном круге, шептала хоть тише, но вкрадчивее и завлекательнее.

Несколькими днями раньше, Горм сам себя поймал на том, что обстоятельно обсуждал с Йормунреком, какое наказание больше подойдет Ологиту – сжечь город со всеми жителями, город оставить, а жителей повесить, город разграбить, а жителей пощадить, и так далее, и даже согласился с ним, что самое мудрое – пригрозить полным уничтожением, а затем сменить гнев на милость и в последний миг ограничиться разграблением без поджога.

Конунг остановился на наименее кровожадном решении из представленного им самим перечня, что весьма порадовало старшего Хёрдакнутссона, так как сильно уменьшало зряшный перевод жизней и добра. Но с какой стати вообще радоваться? Вся вина ологитцев заключалась в том, что они быстро продали воду и дрова Эгилю, чем слегка помогли его бегству, причем и в том участвовали не все ологитцы, а пара купцов, которые, будучи купцами, а не жрецами, никак не могли провидеть, что их покупатель дважды объявлен вне закона – опять-таки, непонятно за что. С Йормунрека могло статься, что у всей затеи с налетом на Ологит имелись и ведомые только ему причины, но какие?

Может быть, разграбление города в устье Тегары было небольшой частью сложного замысла, которым конунг по обыкновению ни с кем не поделился. Не было исключено, и что братоубийца просто решил поиздеваться над Гормом, заставив его сделать что-то претительное, или просто дергая за ниточки, как кукольщик, управляющий куклами змея и поединщика-змееборца в уличном представлении. Кстати, о поединках, бой с Биргиром на Килее оставил у Горма двойственное чувство. С одной стороны, палач ему отчаянно не нравился, и безусловно стоило указать ему на место именно мечом в нёбо. С другой стороны, у Хёрдакнутссона пару раз проскальзывала мысль, что конунг необъяснимо и даже вне зависимости от исхода поединка ухитрился заранее отстебаться и над ним, и над Биргиром. Возвращаясь к Ологиту, причиной налета могло оказаться и просто зло, затаенное Йормунреком на горожан за их помощь Бейниру. Конунга нельзя было назвать злопамятным, но отнюдь не потому, что он спускал кому-то обиды. Обиды сын Хакона помнил, а вот сделанные в отместку за них гадости как раз забывал, едва делал, и запросто мог расплатиться несколько раз за одно и то же уязвление, действительное или мнимое.

Какова ни была настоящая причина, по которой Йормунрек послал Горма с дружиной, четырьмя дроттарами, и полудюжиной громовых бочек к Ологиту, набег, строго говоря, представлял собой нарушение обычая, обоснованное очень убедительно, но на поверку совершенно безумное. Грабить город, на который ты уже наложил руку, из-за неприязни к одному потомственному лысому, купившему там бочку воды и пару козел дров? Вероятно, и Родульф кумекал о чем-то похожем. Дюжий воин, для которого в Гуталанде не сыскалось лошади, подъехал к Горму в отобранной у очередного гутанского лендманна или ярла колеснице, запряженной парой лосей, и спросил:

– Как ты думаешь, Эгиль, лысоеж удоголовый, к отцу в Туле подался, или еще куда?

– Вряд ли в Туле, хотя Грим Лысый старше моего отца лет на тридцать. Без Эгиля с Торольвом, вряд ли он хорошо управится с хозяйством. Сдается мне, Сын Лысого пошел прямиком на Альрексстадир, а то и на остров Хёрдле – поднять восстание против Берг-Энунда или разграбить вотчину самого Йормунрека.

Родульф рассмеялся:

– Я бы палец, нет, два пальца на правой руке отдал, чтоб примкнуть к этому налету. Стыдогундливый остров Хёрдле распердолить, как мамонт овцу…

– Сам знаешь, мы скованы цепью клятвы. А вот Эгиль… – Горм завистливо вздохнул. – Теперь он не только никому не должен, ему в общем-то и терять нечего.

– Не скажи. Асгерд.

– Тоже правда.

– Кто о чем, вшивый о бане, а вы все о девах? – на вершину холма въехал Кнур на белом осляке.

Кузнец окинул даль взором. У Ологита, Тегара текла с северо-востока на юго-запад. Ее устье открывалось в бухту, где легко могла бы затеряться тысяча кнорров. Город стоял на мысу, выступавшем из скалистого северного берега. В поверхности камня природа обозначила два уступа, словно подготовив место для замка на верхнем и для посада на окружавшем его кольцом нижнем. Замок был не гутанской, а более древней постройки, со стеной пониже и пошире окружавшей более высокую внутреннюю стену с прямоугольными башнями. Огромные камни кладки выветрились за века, так что полоски известки между ними выступили вперед. Внешняя стена вокруг посада была сильно новее и в целом не производила внушительного впечатления, хотя сдвоенная воротная башня, через которую шла главная дорога в город, возвышалась-таки на полтора десятка саженей. Точнее, этой высоты теперь достигала одна из башен-близнецов, а вторую на треть укоротил взрыв громовой бочки, пущенной из оксибела, стоявшего на холме, где собралась Гормова дружина.

– Им надо бы на этом холме тоже крепостцу поставить, – вслух сам себе сказал кузнец. – Тогда бы врасплох не застали.

– Все равно вышло бы врасплох, – возразил Скегги. – Кто же ждет нападения от собственного конунга? Так что ты в точности им велел, ярл?

– Я сказал городскому голове: «Йормунрек послал меня разграбить ваш город, потому что вы помогли его врагу бежать. Всем, кто до заката и безоружный выйдет через северные ворота, я сохраню жизнь. Каждый, кто выходит, может взять с собой только то добро, что унесет в руках или на спине.»

У ворот наметилось движение. Вереница жителей со скарбом на спинах медленной поступью двигалась по дороге.

– Мудро, – признал брат бесследно пропавшего Рандвера. – Йормунрекова воля, так что и их кровь будет на руках Йормунрека.

– Я надеюсь, много крови не прольется, но что мы делаем, за то и отвечаем, кто бы приказ ни отдал. – Горм покачал головой. – Жизнь моя в руках Норн, клятва моя в руках конунга, но мой дренгрскапр – только мой.

– Арр, – согласился Хан.

Впереди покидавших город шел Гундисальв, председатель совета купцов, управлявшего Ологитом. Называть его головой, как в Хроарскильде, или посадником, как в Альдейгье, было б не совсем правильно, поскольку председатель не выбирался тингом или вече, а по очереди назначался на два года из членов совета. Так или иначе, купец был простоволос, его голова посыпана в знак печали пеплом, за плечами – простой мешок из льняной частины. За ним шли две его жены, ведя за руки плачущих детей, за теми – другие торговцы с семьями. Плакали не только дети. Точили слезы и их матери, и даже матерые мужи без стыда рыдали.

– Ничего не скажешь, виноватят нас, хоть сквозь землю провались, – признал Кнур. – Гутаны, они все норовят сделать…

– Гутанисто, – подсказал Горм. – Одна беда, они так любят, чтоб все было красиво и зловеще, что решили, что и Йормунрек им чета. На Килее он в войско бондов с земли сгонял под страхом смерти, а здесь сами сотнями напрашиваются. Хотя тут еще помогает, что конунг горазд чужими руками жар грести. Ярлом в Толаборге посадил Птуо. Так глянешь, сын Реккаредов. По-другому повернешь, черномордый пришлец и отцеубийца. Тролио Маймуну Йормунрек просто подставил, чтоб все видели, как тот поджег чертог богов на Фергуни Хайлаг со всеми тулами и жрицами внутри. Теперь гутаны кого ненавидят? Не Йормунрека, а васмулонов и с ними всю красную державу. Когда Йормунрек разошлет ратную стрелу на Этлавагр идти, с Гуталанда к нему ему еще тысячи две карлов со справой соберутся, если не три.

– И то, – Скегги наморщил лоб. – Дал ему хитрости Свартспрут, глубин владыка, и власти над душами в этом круге. Умей Йормунрек еще висы складывать или петь, гутаны бы в своей простоте его вообще живым богом объявили.

– Чем обделен, ме, тем обделен, – признал до того молчавший Адальстейн, подобно Родульфу, стоявший в колеснице, правда, запряженной парой добрых караковых коней. – Чудное дело. Как заговорит, так любому глаза отвести может, будто из полого холма вышел. А вот со скальдическим складом – хуже, чем никак.

Энгульсейский ярл прикинул расстояние до дроттаров у оксибела – саженей сто, и продолжил, все равно убавив голос:

– Не верится мне, что Один – его покровитель. Один – хозяин меда Суттунга, про то сложено… Нертус мне в помощь… ме, не помню.

– Ме? – переспросил Хан.

Родульф помог:

– «Напиток достал он

обманом у Суттунга

Гуннлёд на го́ре[143].»

– Про что это они? – вполголоса справился у Горма Кнур.

– Один сперва сам хлебнул меда скальдического дара, отнятого им у великанов, а потом отдал кубок с этим медом нынешнему богу скальдов.

– Так вот почему того бога зовут то Боян, то Браги, а в чаше у него – мед Одина. Незадача, поди, выходит – Одинов первый радетель его же меда не пригубил. Верно Адальстейн заметил.

Кузнец одобрительно глянул на толстяка. Горм кивнул. Обжору и пьяницу Адальстейна легко было недооценить, на чем ленивый, но отнюдь не глупый ярл не раз довольно успешно выезжал. Например, Йормунрек не вешал на него никаких сомнительных заданий из разряда «А укради-ка мне эту корову.» С другой стороны, толстяк уже обеспечил себе место в памяти потомков, подарив Эгилю быстроходный пароходик, в благодарность за что скальд увековечил его такой похвальной драпой, что и про Сигварта или Скьефа никто лучше не складывал. Кроме того, обжора или нет, он вполне убедительно защитил Энгульсей от относительно недавнего набега с северо-востока – ни один из трех ярлов, возглавивших ту вылазку, не вернулся назад в Свитью или в Хёрдаланд. Стоившая жизни Торольву Гримссону разборка с альбингами тоже не повредила славе племянника Адальфлейд. Хёрдакнут не стал бы возражать против такого зятя, но вот Аса скорее всего бросила один взгляд на пивное брюхо, несомое кривенькими ножками, наморщила нос, оттопырила нижнюю губу, и вместе с Хельги тут же отправилась за море. Ярл засопел. Отсутствие вестей от брата и сестры начинало его основательно волновать.

Первые плачущие горожане достигли вершины холма. Пара дроттаров под локти вытащила из толпы старенького тула, шедшего в обнимку с серебряным истуканом бараноголовой змеи. Горм поехал троице наперерез:

– А ну отвели старца обратно!

– Он жрец ложного бога! – возразил один из дроттаров, для убедительности подняв посох.

Хан, чья морда возвышалась над Гормовым стременем, наморщил верхнюю губу, показывая клыки. В целом пес выглядел менее впечатляюще, чем обычно – выстриженная Щеней шерсть еще не успела отрасти, – но служитель Одина с посохом задумался. Этот был, подобно своему богу, одноглаз. Его товарищ продолжал тащить тула к обрыву. Что-то подсказывало Горму, что он перся туда не показывать старикашке вид на залив. Ярл переставил коня, преграждая путь дроттару. Хан глухо зарычал.

Громко, старший Хёрдакнутссон сказал:

– Мы дали клятву сохранить всем жизнь. О клятвах, Один сказал:

«Обещанья давай

и крепко держи их!

Добро не прискучит.[144]»

Потише, чтоб слышали только тул и дроттар, ярл добавил:

– Соглашайся с почетом, а нет… Я твою мертвую тушку отдам троллю на съедение.

Сожранные троллями отправлялись после смерти, естественно, в Тролльхейм, где продолжали сжираться троллями. Фьольнир Ингвефрейссон в ответ на такую угрозу, ясное дело, простер бы вперед руку, ворон на его плече каркнул бы «Штуша-Кутуша[145]!» или еще что-нибудь, и Горм с конем превратились бы, например, в бокра верхом на жаблацмоке. Второй жрец, приставленный к оксибелу, был сильно пожиже закваской, и, похоже, вырос где-то на севере, где троллей боялись. Тем не менее, для сохранения лица, он процедил:

– «Бывает, ты слово

скажешь другому,

а после поплатишься.[146]»

– Верно, как недавно прознал один не в меру говорливый дроттар по имени Храфси, – неожиданно согласился Горм. – Ну что, пошли обратно?

Возражений не последовало.

Из ворот вышли последние ологитцы, эти вообще без скарба, поскольку их руки были заняты жердями носилок, на которых лежали больные и ветхие. С одного переносного одра приподнялась на локте, что-то шепча, старуха непредставимой древности. «Наверняка застарелые проклятия,» – решил ярл. Гутаны, наряду с более известными божествами, поклонялись и странным богам, издревле почитавшимся в Гуталанде, еще когда он назывался по-другому – Кернуну Рогатому, Эсу Дровосеку, Таране Громовику.

– Все здесь? – Горм оглядел горожан. – Теперь кидайте барахло в кучу!

На миг, толпа замерла. Дружинники Горма шагнули вперед.

– А потом твои копейщики нас с обрыва столкнут? – предположил один из купцов.

– Не подавай им мыслей, разрази тебя кроты! – шикнула на него жена.

– Но ты же обещал… – начал Гундисальв.

– Обещал не убивать, не мучать, и не насиловать. Обещал грабить. Я слово держу. Кидай мешок!

От падения, ткань лопнула. По начавшей выгорать на летнем солнце траве рассыпались серебро и золото, блеснули самоцветы.

– Это ж Кернунов венец! – указал на странное золотое изделие старый тул. – Сто лет над алтарем висел, двадцать лет как пропал!

– Не отвлекайтесь, не отвлекайтесь, всё в кучу! – напомнил Горм. – Уже ограбленные, вставайте к югу! Обручи, кольца, и серьги не забываем! Не толкаемся, очередь, очередь!

Через некоторое время, на вершине холма возникла изрядная гора драгоценностей, мехов, пузырьков с благовониями, йорвикских и толаборгских скиллингов, этлавагрских номисм, и серебряных и золотых истуканов. Пожитки попроще, как то запасные носки, ручных крыс, вяленую рыбу, сушеные грибы, деревянные плошки, и железные котелки, дружинники тут же отдавали обратно владельцам.

– Коня можешь себе оставить, – сказал ярл детенышу, с плачем прощавшемуся с расписной деревянной лошадью. – Всё.

– Фто вфё? – прошамкала старуха с носилок.

– Идите обратно в город.

– Так ты же его собирался разграбить… – напомнил тот же незадачливый купец. – И сже…

Жена отчаянно дернула его за рукав, купец заткнулся.

– Здесь на каждого из нас эйриров по шесть золота, даже с Йормунрековой, чтоб он моржовой удоподъемной костью поперхнулся, долей, – прикинул размер кучи Родульф. – Неплохо за полдня работы. Притом, твоей смекалкой, да с этими гутанами, двуста удами их ети девять раз по девяти, никакого тебе перевода добра, самоубийств, и спаленных дворцов, как в Толаборге.

– Ме, и клады под полами искать не надо, – согласился Адальстейн. – Горм, скажи слова. Тебя-то медом Трора боги не обделили?

– Вот так сразу возьми и скажи?

Пламени волн,

Запястий огней,

Фроди муки́

Рдеет гора.

«Злато все купит,

Сталь все возьмет,[147]» —

Так сказал конунг.

Плачьте, купцы.

– Начать вису тремя кеннингами на золото? – сказал кто-то из горожан. – Это свежо.

Там и сям, в толпе ограбленных закивали.

– А рунхентом[148] можешь? – спросил еще кто-то. – Чтоб спеть.

– Нет, это как ни попробую, все через раз отстой выходит, – пожаловался Горм. – За рунхентом – к Родульфу.

Негромко, ярл добавил, обратясь к последнему:

– По возможности без многоярусных слов. Здесь народ довольно суеверный, еще решат, что это колдовство такое.

– Как это «еще решат?» Многоярусное слово, особенно венедское, оно силу имеет, и не только в нашем круге отзывается! – возразил Родульф. – Но хоть и говорят, что из песни уда не выкинешь, я те слова по строкам не расставляю и рунами не записываю, как раз чтоб ненароком йотуна не вызвать или драугра не оживить. Ладно. Как Горм сказал. Только за рунхент не ручаюсь – что получится, то получится.

Над кучей сокровищ воздеты мечи.

Так сталь возгласила: злато, молчи.

Плачешь, торговец, но цел твой дом.

Мы тебя грабить снова придем.

Чтоб жить вольным, снимай с рук кольца.

Чтоб жить вольным, очелье отдай.

Блеск злата мешает тебе видеть солнце.

Наземь злато кидай!

– По домам, по домам, горожане, пока ярл не передумал! Эй! Это подождет! – Кнур отправил в сторону ворот нескольких почтенного вида купцов, явно намыливавшихся остановиться и бить Гундисальва.

В полной растерянности, гутаны, которых Родульф только что походя словесно отымел немногим более шестнадцати тысяч раз (всех и каждого раза по два точно), а затем одарил рунхентом (если это точно был рунхент), потянулись обратно к воротам. Где-то в голове вереницы, кто-то жидковато, но чисто запел: «Над кучей сокровищ воздеты мечи…» Древний тул указал на серебряную змею с бараньей головой, лежавшую наверху горы сокровищ, и наказал:

– Кернунову овечку Йормунреку не отдавай! Себе забери!

– Город, что привык жить свободно, никто так за тебя не разграбит, как его же жители, – напоследок переврал конунгову безумную мудрость Горм. – С песней.

– Ыа, – согласился Хан.

Глава 62

– С тех пор и говорят: если твоя дочь не пришла ночевать, утром на сеновале полегче маши вилами, – закончил Ньолл, и под общий смех окарачь скатился со стога.

– Первый стог сметали, теперь надо Сунны в честь лепешку съесть, – Нидбьорг пошла к возу, где в туесе как раз для этого случая было запасено несколько особых ярко-желтых лепешек из ячменной муки, замешанной на овцекоровьем масле. – Пару молодцам, пару девам, одну лошадкам…

– А последнюю кому? – спросила поморянка Дубрава, жена Снари.

– Лесовикам, – ответил Снари Эгильссон, ставя на межу глиняный кувшин с деревянной крышкой. – И простоквашу им же. А нам пиво.

– Пиво, как последний стог смечем? – предположила Унн.

– Вы оба правы, – рассудил Ламби, бруском правивший косу. – После первого стога – пиво. И после последнего – пиво.

– Вот такая жизнь мне по душе, – через некоторое время заключил Снари, спиной прислонясь к стогу, левой рукой приобняв за упругий бочок Дубраву, а в правой держа уже полупустую кружку.

– Посмотрите на него, расселся, как морской посадник в янтарном дворце, – пробурчала Благута, теща удачливого кормчего, допив собственное пиво. – Сено само себя метать не будет, время к полудню!

Снари, Ламби, Нафни, племянник Кьяра, и еще несколько карлов разобрали вилы и грабли и отправились копнить следующий валок. Нафни кисло посмотрел на Благуту и негромко спросил Снари:

– Не жаль тебе, что не пошел с Ослом обратно на юг?

– Нет, с меня хватит спать под мокрой шкурой у прави́ла, есть всякую дрянь, и пить дрянь еще хуже. Гирд меня заменил, низкий ему поклон. По мне, спать надо дома, с собственной женой, на пуховой перине, под тремя медвежьими шкурами, плотно завтракать, сытно ужинать, и добрым пивом запивать.

– А слава?

– Не части граблями! Слава… – Снари ненадолго замолчал. – Со славой, верно, не совсем ладно выходит.

– Как это? – Нафни продолжал сгребать полусухое сено с излишним рвением, так что чуть не половина разлеталась.

– Если ты ярл, или кормчий, или скальд, и свое дело знаешь, слава тебя найдет. Или даже, к примеру, кузнец… Вон, на новых хейдабирских мечах «Ульфберт» по лезвию прописано[149]… А если ты просто сено косишь, ячмень или рожь сажаешь, овцекоров доишь… Дело твое идет, так будешь сыт да богат, а вот славы не увидишь. А ведь мы, бонды, и ярла, и скальда, и кузнеца – всех кормим.

– Так на каждом зернышке имя свое не напишешь, – попытался найти объяснение Йокуль.

– Погоди. Вот ты сам, один год бонд, другой воин, третий кормчий, теперь опять бонд, и славой не обойден! – Нафни с восторгом глянул на Снари, чуть не споткнувшись о собственные грабли.

– Тоже верно, – подтвердил Ламби. – Карли из-за Скулистофта тебя, может, на два года старше. Сперва гаевщик, потом разведчик, потом гребец, а теперь Хельги ярл его лендманном поставил.

– Или вот дядя Кьяр… Пять лет назад, мы так же с ним сено косили, как сейчас с тобой косим, а теперь о нем песни поют… Надо было мне с ватагой пойти на юг, мою долю славы искать!

– В другое время, всяк бы тебе сказал: «Иди!» – ловчий подравнял копну, перекошенную неосторожным движением Кьярова племянника. – Но на юге странные дела творятся. Йормунрек и его дроттары словно на весь круг земной в набег пошли.

– Не только на юге. Йокуль с Хемингом да Хеминговым братом, как его зовут… – Снари вытер тыльной стороной правой руки лоб. – Неважно. Они в Свитью за дегтем ходили, рассказывали, что на деревьях мертвецы висят, хутора пустые стоят, откуда тех, кто новую подать конунгу не платил, выгнали, а по слухам, дальше на север один ярл своих же бондов в рабство обращает.

– Точно, и троллям продает! – Ламби кивнул. – Там, говорят еще, самой холодной зимой, под солнцеворот, Один ездит по лесам на санях и проверяет, кто какие жертвы ему приносит, так что у каждой деревни, дроттары наряжают для него большую ель коровами, оленями, собаками, лошадьми, и беглыми рабами. Сани запряжены восьмеркой оленей, а сам он в красной шапке с горностаевой оторочкой, в шубе, крытой красным сукном, и с мешком, а в мешок он живые души собирает, всех, кого в его честь замучили.

– Верно, но ты вот какой страхоты от Йокуля не слышал, – удовлетворившись состоянием копны, Снари побрел грести следующую. – В самую долгую зимнюю ночь перед солнцеворотом, когда устраивают пир в честь Одина, блот, к тому же священному дереву живьем привязывают красивую деву, тоже в красной шубке, шапочке, и сапожках. Замерзнет за ночь, или волки ее уволокут – значит, Один принял жертву.

– Так дёготь в Свитье купили-то? – спросил ловчий.

– На Нёт-острове у венедов взяли, – объяснил Йокуль. – Мало и дорого.

– Нуитская дурь, она всей торговле вредит, – ввернула Благута.

Ламби кивнул, не то в согласии, не то чтоб зря не связываться, и вновь обратился к Нафни:

– Раз уж тебе, молодец, так дома не сидится, мог бы на пару лет за славой податься не на юг, а на запад, с Любопытным Зверем или еще каким кораблем в Винланд. Там у Асы с Ксамехеле-ярлом во Фрамиборге охотиться на лютых волков, или древние альвские сокровища искать. Хотя с такими делами прямо через море от нас, сильные бойцы с мечами и поближе к дому…

Ламби замолчал и прислушался:

– Снари, помоги мне с колотушкой у телеги, а то у граблей что-то ручка ослабла.

Дойдя до телеги, ловчий вытащил из-под шкур на колотушку, а лук и стрелу, тут же нацелив оружие через межу в сторону кустарника в перелеске. Кормчий схватил копье и встал рядом.

– А ну выходи! – Йокуль погрозил в направлении перелеска двузубыми вилами. Поскольку зубцы были на две пяди окованы железом, а рукоять перехвачена железными кольцами, те же вилы могли запросто сойти и за боевую рогулину.

Кусты зашевелились.

– А, это медведь пещерный жирует! – нарочито громко сказал Ламби. – Сейчас я его стрелой подниму, а ты на рогатину примешь!

– Не стреляй, лендманн, – раздалось наконец из кустов.

Ветви ирги, на которых качались почти созревшие синеватые яблочки размером с крупную малину, раздвинулись. Взорам карлов предстали двое в некрашеных туниках из конопляной холстины со следами недавнего погружения в воду, путешествия через колючки и, судя по бурым пятнам, катания по куче свежего кабаньего помета. Он был подпоясан мечом, благоразумно оставленным в ножнах, с мешком за плечами. Она несла в руках изрядных размеров корзину с крышкой. Возрастом пришельцы оказались примерно посередине между Снари и Нафни, низкорослые, всклокоченные, со странным цветом кожи. Если про Рагнхильд поговаривали, что кто-то из ее предков на женской стороне сблуднул с альвом, при виде вышедших из кустов возникали подозрения, что их бабушки крутили шуры-муры с двергами, а то и с троллями, из тех, что помельче.

– Кто вы такие и почему по кустам прячетесь? – ловчий чуть опустил лук, теперь целя приземистому карлу с мешком не в грудь, а в ноги. – Насчет медведя я не шутил, мог ведь и стрелу пустить – они до ирги охочи!

– Я Эйстейн, а это жена моя Кромхильд. Мы из Оверхогдаля, что в Ямталанде.

– Это ж до Квенмарка рукой подать! – удивился Йокуль. – Сюда вас как занесло?

– Через Фрёсён, там мы челн украли, дальше вниз по реке, вдоль берега, и через проливы. В Вейлефьорде у устья реки челн перевернулся, дальше лесом.

– Ничего себе! Это вы долиной Грейса шли? А где в дерьмо вляпались? – полюбопытствовал Нафни.

– Погоди ты с дерьмом! С какой стати их из Ямталанда в Танемарк понесло, да еще через проливы на краденом челне? – перебил Ламби, наконец отпустив тетиву.

– Пришли дружинники Йормунрека конунга, сказали, кто из бондов не заплатит двадцати эйриров серебра, тех они с земли сгонят! У меня половины не хватило, я просил неделю отсрочки, в Мьяллеборг съездить, волчьи шкуры продать. А Рагнфрёд, кого Йормунрек над дружиной поставил… – Эйстейн замялся.

– Так что Рагнфрёд? – подбодрил его ловчий.

Карл с землистым лицом продолжал молчать. Вместо него, ответила его спутница, чьим щекам гнев даже придал какой-то цвет:

– Не отпустил, а взамен предложил Эйстейну за меня десять эйриров в счет недостачи!

Лица слушавших бондов вытянулись от удивления. После падения Слисторпа, на южном берегу Янтарного Моря понятие «рабыня» стало относиться почти исключительно к красою лепым, но диким, девам, не говорящим по-тански, изредка привозимым из-за морей каким-нибудь незадачливым карлом для плотских утех. После нескольких месяцев подхихикиванья соседей, полонянка обыкновенно осваивала танский язык и превращалась в вольноотпущенницу, а затем жену того карла, что ее привез. Впрочем, иногда, она становилась женой и совершенно другого карла. В последнем случае, хихиканье над бывшим рабовладельцем, естественно, возобновлялось. Но чтоб мужу предложили продать собственную жену, причем по цене, за которую нельзя было бы купить и хорошего щенка, например от знаменитого Хёрдакнутова волкодава Хоппа – это просто ни в какие ворота не лезло.

– Такого обычая отроду не было! Что ж вы Ямтамот[150] не созвали? – Йокуль не на шутку рассердился.

– Что такое Ямтамот? – шепнул Нафни.

– Это вроде тинга, но могут участвовать и тролли, – шепотом же объяснила ему Нидбьорг.

– Рагнфрёд с дружинниками Ямтамот разогнали, мьяллеборгский всполошной колокол скинули с колокольни, а законоговоритель спрятался у троллей, чтоб его не убили, – объяснил Эйстейн. – Мы решили, хутор так и так потеряем. Лосей и овцебыков я выпустил, пошли через мост над озером во Фрёсён, там Рагнфрёд спал пьяный в корчме…

– Ну, что опять мнешься? – сказал Ламби. – Ты разбудил его и вызвал на поединок?

– Да нет, на поединке он бы меня уложил. Просто горло перерезал, а потом мы лодку украли и от озера вниз по реке пошли.

Ловчий снова стал поднимать лук.

– Погоди. – Йокуль задумался. – Если Рагнфрёд Ямтамот разогнал и собирался законоговорителя убить, он сам был уже вне закона, стало быть, резать можно? Но лодку-то красть все равно нельзя? Тьфу, ямталандцы дикие, нам вас теперь судить, что ли?

– Чур меня от нуитских лешаков, – внесла свое веское слово Благута. – Пусть проваливают, откуда пришли!

– Какие ж они нуитские, – обоснованно возразил Йокуль. – Ямты – они не нуиты и не снорги, они сами по себе. Или были сами по себе, пока Йормунрек дружину не послал. И на Ямталанд хочет руку наложить? Сдается мне только, плохонько у него это выйдет.

– Вот что, – решил Ламби. – Оставаться здесь вам и впрямь не след, а через пару недель, из Хейдабира еще один корабль в Винланд пойдет. Его несколько беглецов с севера уже ждут, двумя больше, двумя меньше… Пусть у Карли голова болит – брать вас, или нет.

– Простокваша! – неожиданно воскликнула Дубрава.

Кувшин и положенная поверх лепешка исчезли. В отдалении, ветви нескольких деревьев качались, как от ветра.

Глава 63

– «Диэксагог Дамонико Телестико и мегалея Тира, более не в силах сносить дерзость Эрманореко, собрали боеспособное войско[151], снарядили большое количество дромонов и огненосных келандионов…»

– Погоди, схоласт! – писарь Кенеро ножичком заострил гусиное перо, макнул его в чернильницу, и вновь склонился над тетрадой, сшитой, как свидетельствовало название, из четырех листов шелковой бумаги, сложенных вдвое и прошитых по складке.

– «И огненосных келандионов,» – повторил он. – Что дальше?

– «…и отправили их к Килии, надеясь одним ударом снять морскую осаду со Скиллитиона,» – Кирко покачал головой. – Всего-то и было полдюжины дромонов и два келандиона. Это не пиши. «Но из-за трусости и неопытности флотоводца Астрабо, прозванного Гонгило, жалкого бездельника родом из Артиасто, что на северо-западе земли Нотэпейро, все собранное войско было потеряно или уничтожено варварами.» На самом деле, так никто и не знает, куда они делись. И откуда взялся этот Астрабо? Говорят, он вообще оказался при дворе, только потому что когда-то был любовником Алекторидео. «Лишенный помощи огненосного флота гегемонов, тиран Килии Бениро был быстро повержен. По вступлении на порфировый трон, желая возместить ущерб, нанесенный этим поражением, анасса Тира назначила автократором для ведения войны против Эрманореко Аркилло, доместика схол, астианакса несокрушимой силы, молодого, но предприимчивого, деятельного и опытного в военном деле.»

Кирко вздохнул.

– Сколько их еще было, молодых, деятельных, и влюбленных в Тиру. Теперь кто чаек кормит, кто рыб. Снова пиши! «Этот Аркилло, по приказу анассы построив новые келандионы и собрав войска…»

– А сто́ит нам вообще трудиться? – вдруг спросил Кенеро. – Говорят, историю пишут победители…

Схоласт задумался.

– Сто́ит! – ответил за него Плагго, войдя в шатер.

За один день и одну ночь, пресбеус постарел на больше лет, чем отведено среднему смертному. Его нижняя челюсть и правая рука тряслись, но взор был непреклонен. Старец продолжил:

– И побежденные, мы обязаны рассказать потомкам, что было.

– А если Эрманореко найдет записи и велит их сжечь, как он сжег хроники венедов? – возразил писарь.

– Может сжечь, может и не сжечь, один список может уцелеть, пусть даже и в виде палимпсеста, всякое бывает. На то и история, чтобы учить одно одобрять и ставить в пример, другого же гнушаться и избегать. Надо, чтобы не осталось в неизвестности все полезное и ценное, и чтобы никто не делал попыток ввергнуть себя в ужасные и вредные начинания. Может, не сейчас, а лет через двести кто-нибудь найдет и прочтет. Только если не запишем, точно ничего не останется. А если нашей истории не останется, это еще хуже, чем поражение – тогда нас все равно что и не было. Продолжай, Кирко! – Плагго попытался отмахнуться, но схоласт помог ему сесть в кресло, бережно поддержав.

– «И собрав войска, начал готовиться к нападению Эрманореко. Но варвары решили сначала направить свои корабли к земле гутанов, живших по соседству с Килией, на север через море. В это время Мено, епарх Адрамето, муж тщеславный и чрезмерно мстительный, затаивший в своем сердце недоброжелательность и коварство, помог Эрманореко обманом вторгнуться в Толаборо, престольный город Рекаредо, гутанского тирана. Так Мено спустя двадцать девять лет отомстил Рекаредо за соблазнение своих дочерей, но, ослепленный местью, совершил предательство против багряной гегемонии, вступив в союз с варварами и отдав под начало Эрманореко не только флот скеофоров, но и отряд васмулонов.»

– Беда наших колоний на южном материке в том, что они слишком много переняли у варваров, – заметил Плагго, пока Кенеро посыпал страницу песком, чтобы ускорить высыхание чернил. – Для распространения и поддержания таксиса нужно прилагать долговременное и сознательное усилие, а атаксия расползается сама собой, как пожар или оспа.

– «Тролио Маймуна, архон васмулонов, был знатоком военного дела, но жадность и славолюбие, что были в нем сильнее, чем здравый смысл, толкнули его на поддержку предательства Мено и сыновей. Тролио вместе с войском варваров захватил Толаборо и поставил Птуо, сына Рекаредо и внука Мено, тираном. Тороливо, стратег варваров и учитель Эрманореко, задержал отступление Рекаредо к твердыне Эубавеко и навязал ему битву на полпути между Толаборо и Эубавеко. Проиграв эту битву, тиран гутанов принес себя в искупительную жертву стихиям.»

Кирко пошевелил плечами. Мышцы отчаянно болели от непривычной нагрузки накануне, но еще неприятнее было странное ощущение пустоты где-то на периферии поля зрения. Так в детстве, после того как выпадал молочный зуб, его отсутствие некоторое время ощущалось сильнее, чем до того – привычное наличие. Поймав вопросительный взгляд писаря, схоласт перестал думать о дырках в восприятии и во рту и продолжил:

– «Разгромив гутанов, Тролио и варвары направили свое войско, почти не понесшее потерь и следовавшее в превосходном порядке, к стенам Эубавеко, где расположились воины архона Ардо, укрепив их метательными орудиями. Когда жители Эубавеко увидели многочисленное, искусно наступавшее войско, безудержный страх охватил их…»

«Безудержный страх имеет вид рогатой бочки с пометом гранатового дракона, оставляющей в небе дымный след, и летящей по дуге прямо в тебя,» – подумал схоласт и, не боли так отчаянно плечи, поёжился бы от слишком свежего воспоминания…

– Ложи-и-ись! – закричал один из пращников-сфендонитов, завербованных из городской черни.

Его товарищи, скорее всего, в недавнем прошлом Синие Лезвия, кинулись по палубе Мудрости Осфо врассыпную. Бочка с гулом пролетела над кораблем, едва не задев снасти, и упала в море саженях в десяти за правым бортом. Взрыва не последовало.

– Салаги, – стоявший у ограждения передней боевой башни, именуемой ксилокастрой, моряк-стратиот, владелец домика на берегу прямо к югу за кораблями и рыбацкой лодки, одобрительно ухмыльнулся оставшимся стоять Кирко и Йеро. – Попадет, все равно, ложись, не ложись…

Вислоусый хранитель мистерии не мог поручиться за причину, по которой его товарищ не распластался по доскам, но сам он на миг просто окаменел, как зайчонок под гипнотическим взглядом гигантской жабы. Вокруг продолжался бой. С десяток кораблей неприятеля, включая тот, с которого была пущена бочка, уже горели неугасимым фосфорным огнем. На третьем из пяти сифонофоров, названном в честь Алкио, предшественника Осфо на порфировом троне, тоже начался было пожар. Кроме того, после попадания двух разрывных снарядов, этот келандион основательно кренился вправо. Часть бронзовых листов, покрывавших левый борт Мудрости Осфо, больше не сияла, отражая солнце – ближе к передней части сифонофора, менее удачный для варваров взрыв оставил почерневшую вмятину. В некотором отдалении на северо-западе, над драккарами и снеккарами возвышался частично окованный железом и вооруженный четырьмя дальнобойными оксибелами черный келандион Эрманореко. Из двух пар его тонких черных труб поднимались струйки дыма. Боевые корабли гегемонии были выше и тяжелее, чем эта варварская подделка, но их наспех установленные паровые водометы, сработанные кузнецами из Притеники для меньших по размерам грузовых судов варваров, не справлялись с быстрым перемещением по воде огромных масс дерева, железа, и бронзы.

Впрочем, пока огненосному флоту гегемонии и не нужна была особенная подвижность. За счет своевременного предупреждения наблюдателей на маяке, даже медленно выйдя из гавани, сифонофоры успели встретить варваров в море, не дав им подойти к мысу, с севера защищавшему Лимен Мойридио. Воины Эрманореко, попытавшиеся прошмыгнуть между пяти исполинов или метнуть в них снаряды, сгорели заживо вместе со своими юркими суденышками, не сумев увернуться от струй дыхания гранатового дракона.

Моряк зачем-то засунул палец в рот, потом поднял его вверх и наклонил голову. Его загорелое лицо озарила улыбка. Алиэто (вот как, вспомнилось Кирко, звали стратиота-рыбака) во весь голос закричал:

– Сгонный ветер поднимается!

– Анасса, Калидофоро посылает нам удачу, – сказал Аркилло. – С попутным ветром, мы сможем напасть на корабль Эрманореко.

Кирко с запозданием понял, почему Йеро не бросился на палубу при приближении рогатой бочки – Тира, стоявшая рядом с молодым автократором у деревянного поручня чуть позади бронзовой сферы огнеметного сифона, тоже и глазом не моргнула. Ее голову венчал крылатый шлем, за плечами широкими складками стлался багряный плащ, прикрывая серебристые доспехи из полос легкого, как дерево, но прочного, как сталь, металла, искусство обработки которого было безвозвратно утрачено. Полумифическая история их происхождения гласила, что на рассвете Хризоэона брадиэфеки принесли броню, пояс, и шлем в дар юному династу, сыну тирана и дальнему предку Алазона, после чего предметы несколько тысяч лет пролежали в сокровищнице практически без применения: драгоценность доспехов исключала их ношение кем-либо кроме гегемона, гегемоны же, к своему установлению на порфировом престоле как правило уже будучи крепкими и зачастую дородными мужами, никак не могли влезть в снаряжение, сделанное для подростка. Не было исключено, и что техники[152] с таинственно исчезнувших островов запада одарили не сына, а дочь древнего тирана – уж чересчур хорошо броня подошла Тире.

– Фероико, сколько еще попаданий выдержит корабль? – анасса обратилась к огнеметчику, недавно удостоенному звания стратопедарха сифонистов[153]. Его обязанности и жалованье никак от этого не изменились, но от оказанного почета, маленький механик словно прибавил пару вершков в росте.

– Мегале… тьфу! Анасса, если им не повезет попасть прямо в сифон, сколько угодно! Наша палуба и борта – дуб в руку толщиной!

– А хватит ли у нас войска смести стратиотов Эрманореко в море? – анасса наклонилась к телескопу на треноге. – Их больше полутора сотен, все в тяжелых доспехах.

– Со ста саженей, полиболос[154] достанет, с двадцати – сифон, – уверенно сказал Аркилло. – Что останется, пращники рассеют. Варвары не могут противостоять порядку нашего строя и мощи нашей техники!

– Ветер крепчает, – добавил рыбак.

– Поднять паруса, – сказала Тира.

– Поднять паруса! – гулко повторил в серебряный раструб автократор. – Водометы, полный вперед! Кормчий, держи на черный келандион!

Мальчишки-марсовые, ждавшие приказа на реях обеих мачт, ослабили гитовы. Полотнища парусов скользнули вниз и поймали ветер. В середине каждого паруса на белом фоне сияла боевая эмблема гегемонии – синий восьмиконечный крест, а на нем белое древо, испускающее золотые лучи. Сердце Кирко наполнилось гордостью, лишь слегка омраченной тем обстоятельством, что многие названия снастей были заимствованы из языка варваров. Раздался скрип турьих жил – восемь приставленных к полиболосу стратиотов налегли на рычаги-мохлосы лебедок, закручивая массивный бронзовый диск, в свою очередь приводивший в движение плоские цепи с торчавшими через каждые десять звеньев захватами для бесперых болтов, ждавших своего смертоносного мига в конических ящиках над цепями. Фероико постучал ногтем по стеклу манометра, проверяя давление в пропироне, первом из двух сосудов корабельного сифона.

– Прибавь огня, – сказал стратопедарх одному из подручных. – Масло должно быть у красной черты.

– Нам бы еще год, еще полдюжины огненосных кораблей, мы бы выжгли варварскую заразу на корню, – мечтательно сказал Йеро.

– Потому они и нападают не через год, а прямо сейчас, – Кирко уже собрался потянуть себя за ус, но вовремя остановился.

Медленно и величественно, келандионы с Мудростью Осфо впереди направились в направлении кутерьмы варварских драккаров и снеккаров, окружавших единственный большой корабль Эрманореко. Продолжавший крениться на правый борт сифонофор Долготерпение Алкио замыкал строй. Аркилло вперился в телескоп, отсчитывая расстояние до врага.

– Двести саженей! Полиболисты, по моему знаку… – автократор поднял руку.

– Что ж эти безумцы не убираются с пути? – Йеро указал на два драккара, под парами и на веслах шедших наперерез Мудрости Осфо.

Пнак! Пнак! Пнак-пнак! На боевую площадку ксилокастры упало несколько огромных стрел со странными утолщениями позади железных наконечников, на которых были насечены варварские руны. Одна из них ударила меньше чем в шаге от Аркилло и Тиры, другая пригвоздила к доскам помощника Фероико, Послышалось шипение. Кирко уловил знакомый запах помета гранатового дракона и, не стесняясь своего ужаса, пал ниц и теперь уже сам закричал:

– Ложи-и-ись!

Раздался громкий треск, келандион слегка дрогнул, по правому борту прозвучали вопли – одному из драккаров и точно не удалось увернуться. Оставшийся на ногах Аркилло вопросительно развел руками. Последовало несколько резких хлопков. Автократор с разведенными руками осел на палубу, заливая Тиру и прикрывшего ее своим телом второго помощника Фероико струей крови, хлеставшей из горла. Из восьми стратиотов, последовавших примеру схоласта, шестеро остались относительно невредимыми, но их предводитель-лохаг не двигался – под его головой растекалась багровая лужа. Восьмой стратиот пытался вытащить из плеча железную колючку, одну из многих, которыми были начинены разрывные стрелы. «Может, и верно – ложись, не ложись…» – решил Кирко.

– Не трогай! – Тира с усилием отвалила безжизненного сифониста, поднялась с палубы, и движением руки остановила стратиота. – Полиболос, огонь!

Йеро был первым, кто успел встать за рычаги полиболоса. Правой рукой, он направил орудие слегка вверх и повел его вбок, как быка за ярмо, а левой потянул спуск. Многозарядный самострел затрясся и застрекотал, выплевывая десять болтов за время, что понадобилось бы опытному лучнику на один выстрел. Болты посыпались прямо на головы варварам, толпившимся на палубе черного келандиона.

– Фероико! Фероико! – Кирко приподнял распростертого по тиковому настилу огнеметчика в полусидячее положение.

Его раны не казались особенно глубокими, но кровь лила из них не переставая, и лицо маленького механика на глазах белело. Келандион снова тряхнуло – его таран разнес в щепки то ли драккар, то еще меньшее суденышко, именовавшееся снеккаром.

– Что было в стрелах, они смешали с вытяжкой из душистого колоска, на котором вырос особый грибок, – зачем-то сообщила Тира, склонившись над умиравшим Фероико. – Чувствуешь запах? Эта вытяжка вызывает симптомы, как у гемофилии. Давай к огнемету!

– Я никогда из него не стрелял. Я только тайну смеси знаю! – признался Кирко.

Фыркнув, анасса вытащила из-за пояса стратопедарха грубые кожаные перчатки и подобрала с окровавленных досок просопо – кожаную личину с оправленными бронзой и защищенными стеклом отверстиями для глаз.

– Завяжи мне ремешки и следи за давлением в пропироне. Падает ниже черты, прибавь пламя, поднимается выше – приоткрой клапан и убавь огонь, – Тира встала и повернулась к Кирко спиной, держа просопо у лица. – Скорее!

Впереди снова затрещало, корабль ощутимо потерял ход. Вместо того, чтобы уворачиваться от келандионов, варвары нарочно бросались им наперерез. Из последнего драккара, несколько десятков безумцев ухитрились забросить через ограждения палубы якоря с веревками. Стратиоты и сфендониты бросились рубить эти веревки. Треск полиболоса смолк. На палубе черного келандиона, дождь болтов поразил по крайней мере несколько десятков воинов, но многих защитили щиты у борта и стальные доспехи.

– Почему замедляемся? – глухо донеслось из переговорной трубы, шедшей в машинное отделение.

– Алиэто, прикажи им – полный вперед! – крикнула сквозь личину, тоже глухо, анасса, на пути к стрептону, подвижному соплу огнемета, по очереди всовывая руки в перчатки.

Натуго перетянувший себе кровоточившую руку жгутом из собственного кушака моряк кивнул и заревел в трубу:

– Полный вперед, держать пары!

Громовая бочка, пущенная одним из вражеских оксибелов, гулко ударилась в обшитую сырыми воловьими шкурами стену ксилокастры. Все, кто еще был жив на верхней боевой площадке, присели, прячась за ограждением. Прогремел взрыв, башню тряхнуло, в воздухе просвистели куски металла. Один из осколков громовой бочки упал на полиболос, разнеся в щепки расширявшийся кверху ящик для болтов. На палубе внизу послышались вопли и стоны.

– Пятьдесят саженей, – Тира возилась с кресалом, пытаясь зажечь фитиль в железной клетке под соплом стрептона.

Кирко поспешил было ей на помощь, но анасса сама справилась с задачей и встала позади стрептона, обхватив рукояти управления.

– Как давление?

– На красном! – отозвался схоласт.

Еще один драккар поравнялся с правым бортом Мудрости Осфо. Через пространство, разделявшее корабли, полетели трехлапые якоря на веревках. Ток воды между кораблями ускорился, и драккар с силой ударился бортом о борт келандиона.

– В точности вторая панергическая теорема из «Гидравлики!» – заметил Кирко.

– Надо будет записать… – с восхищением пробормотал Йеро.

В машинном отделении, столкновение не вызвало такого восторга.

– Во втором котле течь! Водогрейные трубки! – раздалось из переговорной трубы. – Давление падает!

– О́дин оди́н! – прозвучал с палубы клич варваров.

– Еще пятнадцать саженей, – отсчитывала Тира, поднимая стрептон вверх под углом в половину прямого.

– Стратиоты, дротики! – Алиэто вытащил из корзины короткое метательное копье и мощной рукой пустил его вниз, пронзив шею лезшему с драккара по веревке варвару в кольчуге с приклепанными поверх колец металлическими пластинами.

– Астеродота Астрархе! – анасса воззвала к наиболее могущественной из Четырнадцати Сил, представлению света, победительнице тьмы, и нажала носком красного сапога на базис – ножной рычаг.

Смесь, тайна изготовления которой была известна только троим смертным, устремилась вверх и вперед из сопла, загораясь от соприкосновения с пламенем фитиля, и огненной параболой соединила верх ксилокастры и борт черного келандиона. Гул огня перекрыли предсмертные крики варваров. Некоторые из них живыми факелами заметались по кораблю, другие бросились в море, но извергнутое сифоном пламя продолжало пожирать их и под водой, на пути в морскую бездну. Кормчий варварского келандиона, оказавшегося сильно поворотливее Мудрости Осфо, налег на рулевой рычаг, чтобы уменьшить площадь, поражаемую сифоном. Перед глазами Кирко предстала кормовая боевая площадка вражеского корабля с двумя оксибелами, у которых возились призрачные формы в черном. У ахтерштевня, воин исполинского роста легко, как охотничий лук, поднял в воздух тяжелый ножной самострел и пустил черную стрелу в руку длиной, пролетевшую вершках в трех над головой анассы. Над гигантом, обхватив рукой в блестящей стальной рукавице штаг, на верхнем ярусе площадки стоял варвар с непокрытой головой. Его светлые кудри развевал тот же ветер, что наполнял паруса Мудрости Осфо. Плечи варвара облекал багряный плащ в точности такого же оттенка, что и убранство багряных гегемонов. Слева от рядившегося в багрец наглеца стоял еще один северянин, этот без плаща, и с ног до головы закованный в черненую венедскую броню с отблескивавшим серебром меандром насечки. Длиннобородый старец по правую руку от светловолосого варвара что-то кричал в переговорный раструб, наверняка отдавая приказы кочегарам и механикам. Трубы с навершиями, изображавшими драконьи пасти, пыхнули клубами дыма, и черный келандион неправдоподобно резко для корабля такой массы ускорился. Струя дыхания гранатового дракона, пущенного сифоном, лизнула окованный железными листами руль и пала на волны.

– Еще хода! – закричала Тира. – Они отступают!

– Кайро, Тира анасса! Кайро, гегемония! – нестройно, но с чувством заорали стратиоты и схоласты.

– Добавь пара! – крикнул в трубу Алиэто.

Ноша одного из оксибелов, дымом зажженного фитиля очертив пологую кривую, упала в нескольких саженях от акростоля[155] Мудрости Осфо. Взрыв поднял водяной столб, рассыпавшийся мириадами брызг. Звуки боя на палубе не утихали. Каким-то образом, дюжине все еще не приконченных варваров удалось потеснить сфендонитов, не имевших возможности в давке раскрутить свои пращи, к одной из мачт.

– Вот-вот второй котел потеряем! – закричали из машинного отделения.

– Выжмите все, что можете! – крикнул в ответ стратиот. – Анассе двух саженей не хватило самого Эрманореко сжечь!

– На трех котлах мы вряд ли его догоним, даже с попутным ветром, – посетовал Йеро, швыряя дротик в драку на палубе и отправляя вслед за ним опустевшую железную корзину.

Еще с двух драккаров полетели верпы на канатах, цепляясь за палубные ограждения Мудрости Осфо или запутываясь лапами в снастях. Кирко неодобрительно подумал, что у небольших якорей с тремя или четырьмя заостренными лапами имеется исконное название – агкурион, и совершенно незачем тащить в язык еще одно варварское слово, подобное лаю северных псов.

– Мы заклепали предохранительные клапаны! – сообщил механик. – Не поминайте злом, если что!

Келандион, таща за собой три (строже говоря, два и три четверти) вражеских судна, слегка прибавил ход. Труба, уже вовсю дымившая, исторгла языки пламени.

– Что они делают? – вскричал Алиэто.

Еще раз проверив давление и чуть прикрыв клапан, питавший огонь под пропироном струей нафты, Кирко бросил взгляд назад, за боевую площадку. Четыре воина в черных одеяниях поверх кольчуг копьями расчищали место на палубе безоружному пятому, двигавшемуся со странной медлительностью. За ним следовал шестой призрак в черном, вместо меча или копья сжимая пучок дымящихся фитилей.

– О́дин оди́н! – завопил варвар с фитилями.

Его товарищи прекратили вертеть посохи и устремились на вопль. Сфендониты наконец перешли в наступление, вмиг окружив шестерых в черном. Раздался взрыв, существенно громче тех, с которыми разорвались наконечники рунных стрел. Ветер понес облако едкого дыма, покрывшего палубу, на ксилокастру. Сквозь дым падали куски чего-то, некоторые со звоном, некоторые со стуком, а некоторые с неприятным мокрым чавканьем. Между мачтами, в палубе зиял кратер. Вместе с клочьями одного из парусов, с реи свисали остатки черной одежды и лохмотья мяса.

– Калидофоро, помоги! – один из сфендонитов бросил на палубу пращу и торбу с камнями, прыгнул за борт, и поплыл к берегу.

Его примеру последовали еще несколько новобранцев, не размазанных по доскам.

– Два котла пар не держат! – глухо и гулко сообщила переговорная трубка.

Непорядок с водометами был очевиден и по замедлившемуся ходу Мудрости Осфо. Тяжело вооруженные варвары, числом десятка в два, перебрались со своего корабля на опустевшую палубу и направились к кормовой ксилокастре, прикрываясь от дротиков и стрел щитами. В панике, сифонист, управлявший кормовым сифоном, прочертил перед их строем полосу огня.

– Анасса, черный келандион возвращается! – Алиэто указал в разрыв между клубами дыма.

Описав широкую дугу, четырехтрубный корабль варваров теперь двигался наперерез Закону Темископо. Воздух вновь прочертили огненные параболы, ударив в его окованный железом акростоль. На броне заиграли язычки пламени, но черный келандион продолжил свое движение и ударил Закон Темископо в борт. Принятая кораблями багряной гегемонии тактика требовала отступления после таранного удара, чтобы в пробоину хлынула вода, но вместо воды, келандион затопила волна орущих варваров.

– Кто их научил тушить дыхание дракона? – возмущенно спросил Йеро.

Действительно, на черном корабле, несколько десятков моряков с лопатами закидывали огни на палубе порошком, по воздействию разительно напоминавшим смесь песка с золой морских водорослей. Эта тайна была частью мистерии гранатового дракона. При других обстоятельствах, Кирко разделил бы гнев рыжебородого схоласта, но его ум занимали более срочные проблемы – успех борьбы варваров с негасимым водой химическим огнем не был и вполовину так плох, как языки того же пламени, уже охватившие треть палубы Мудрости Осфо и начинавшие лизать кормовую ксилокастру. Ведра с пожаротушительной смесью были опрокинуты взрывом, хуже, не осталось никого, чтобы взять в руки лопаты и засыпать огонь. Варвары, и те отступили к своим кораблям и рубили веревки, явно готовясь наблюдать за гекатомбой с безопасного расстояния.

– Перко, огонь! – крикнул Алиэто. – Не дай им уйти!

– Он тебя уже не слышит, – один из оставшихся в живых стратиотов направил на кормовую ксилокастру телескоп.

И невооруженному глазу было видно, что сифонист второго сифона безжизненно повис на рукоятях стрептона. Тира повернула назад свое оружие, насколько могла, но дыхание дракона только пало, пылая, на волны.

Под небом вздулись, отразившись в море, две огненные сферы. С запозданием, до Мудрости Осфо донесся гул. Келандион Долготерпение Алкио, окруженный полутора дюжинами драккаров, часть из которых тоже горели, полностью потерял ход. Видя неизбежность поражения, сифонисты поступили согласно данным Четырнадцати клятвам, подняв давление в пропиронах выше красной черты и уничтожив себя, оружие, и варваров, охочих до его сокровенного завета.

Разорванный взрывом парус Мудрости Осфо затлел и вспыхнул. Лучи вокруг белого дерева, на миг отразив игру огня, рассыпались по ветру. В драккаре, уже готовом отсоединиться от правого борта келандиона, один варвар указал другому на крылатый шлем Тиры, прокричав что-то, заканчивавшееся дикозвучащим словом «дротнинг.» Вмиг, через борт вновь полетели верпы, и северные дикари устремились в направлении ксилокастры.

– Мы их не отобьем! – Алиэто метнул последний дротик. – Их слишком много!

Варвар внизу принял бросок на подставленный под углом щит. Соскользнув, метательное орудие воткнулось в доски палубы. С громким треском и ритмичными выкриками, нападавшие принялись рубить дубовую дверь в ксилокастру.

– Анасса, к батибарису! – Йеро вынул из ножен парамерион.

– Погоди!

На крики варвара, к Мудрости Осфо приближалось еще один северное суденышко поменьше. Его кормчему и гребцам почему-то тоже вдруг возжелалось напасть на горевший и полностью потерявший ход келандион – настолько, что они неосмотрительно оказались в радиусе поражения сифона. Анасса слегка опустила стрептон и, наступив на базис, повела соплом влево-вправо, превращая снеккар в плавучий погребальный костер. Те, кто сидел за веслами, даже не смогли издать предсмертных криков – жар пламени превратил их гортани и легкие в уголь.

– Аркилло, они будут твоими слугами в чертогах ожидания на западном берегу! – Тира повернула рычаг, перекрыв ход горючей смеси в стрептон, и, отстранив Кирко, выкрутила до упора винт, управлявший клапаном, который в свою очередь питал пламя под пропироном.

Огонь загудел под котлом, в котором зашипело и забулькало.

– Теперь бежим! – на ходу срывая перчатки и избавляясь от защитной личины, анасса устремилась к лестнице вниз, по дороге крикнув в переговорную трубу: – Спасайтесь!

Тира, Алиэто, другие оставшиеся в живых моряки, и схоласты побежали вниз. Когда отступавшие были примерно на полпути, на уровне палубы, петли двери не выдержали очередного удара боевого топора.

– Ней бана дротнинг! Фа квикр! – проревел голос, призывая брать кого-то живьем. Этот приказ вряд ли относился к Алиэто, едва увернувшемуся от метательного ножа.

Стратиот вытащил нож из дерева и неуверенно взял его туго перевязанной левой рукой, вдобавок к короткому мечу в правой.

– Бегите, я их задержу!

Не говоря ни слова, Йеро встал рядом с рыбаком, выставив вперед более длинное лезвие парамериона.

– К батибарису! Скорее! – Кирко, в нарушение всех писанных и неписанных правил, схватил Тиру за руку и потащил ее в направлении занимавшей большую часть переднего отсека трюма машины из соединенных заклепками и лужением бронзовых листов со включениями из горного хрусталя, отдаленно напоминавшей пропирон оставшегося наверху и вот-вот готового взорваться сифона.

Батибарис, будучи тайной, тем не менее не входил в состав мистерий. В несколько более простой форме, он был изобретен Осфо Мудрым, в свою очередь вдохновленным описанием водолазного колокола в одной из древних хроник. Все, что добавил Кирко, был энергетически чуть более осмысленный привод, да насос для подкачки свежего воздуха с поверхности. Вслед за Тирой, в узкую горловину входа, зиявшую в верхней половине полусферического носа батибариса, нырнули моряки. Кирко некстати замер – в скученном пространстве оставалось одно лишнее место.

– Йеро? – схоласт посмотрел вверх.

По ступенькам, глухо постукивая, скатилась отрубленная голова Алиэто.

– Кайро, Тира анасса! – последний боевой клич рыжебородого схоласта потонул в реве варваров-монолатристов[156], взывавших к Одину, и топоте подкованных железом сапог по тиковым ступеням.

Кирко снял масляную лампу с бронзового крюка и бросил ее на пол. Стекло разбилось, горящее масло побежало к вымоченному в растворе помета дракона тросу с сердцевиной из длинных мешочков с тем же веществом в порошке, уложенному вдоль досок дна вокруг батибариса. Схоласт просунул ноги в отверстие, помогая себе руками и пятками, скользнул внутрь, и, затворив крышку, принялся на ощупь по одному закрывать эписпастры – бронзовые зажимы, герметически сдавливавшие кольцо из промасленной кожи по периметру крышки. Цилиндрическую внутренность судна озарил трепещущий свет еще одного масляного светильника. Вдруг весь батибарис оглушительно загремел. В паре мест в обшивке появились вмятины от ударов варваров. Раздался продолжительный и еще более громкий треск, за ним – гул воды и бульканье. Схоласт, пару раз основательно ударившийся о различные торчавшие предметы, подполз к манометру. Этот был сделан из закрученной в спираль медной трубки, слегка распрямлявшейся под давлением извне. Батибарис мог безопасно погрузиться на глубину в десять саженей, отмеченную соответствующим знаком на манометре. Больше – и бронзовый цилиндр с двумя полусферами на концах не выдержал бы воздействия гидростатических сил, вместо средства спасения превратясь в наполненный водой саркофаг. Бульканье стихло, так что стали слышны дыхание моряков и Тиры, поскрипывание кожаных уплотнителей, и странные звуки, издаваемые бронзовой обшивкой.

– Ахарно, Галео! По моему слову, тяните за красные рычаги! – напомнил Кирко двум морякам, ответственным за сброс груза.

Схоласт пытался сосчитать удары собственного сердца, пока кончик трубки не достиг отметки, но сердце колотилось слишком быстро. Наконец, манометр приблизился к отмеренному в предыдущих погружениях давлению.

– Сбросить груз!

Стратиоты дернули рычаги. От этого должны были втянуться вовнутрь стержни, до того продетые в кольца, соединявшие батибарис с прямоугольным куском дна Мудрости Осфо, утяжеленным толстым свинцовым листом. Но варвары могли успеть повредить механизм, да и от взрыва, освободившего подводное судно, стержням тоже досталось. Батибарис качнуло, кончик медной трубки дошел до метки, перевалил за нее, замедлился, и все-таки остановился.

– Гребцы, вперед!

Моряки, согнувшись, сидевшие лицом к лицу на узких скамьях вдоль стен, схватились за деревянные рукояти, внутри которых проходил привод, выкованный из стали и изогнутый последовательностью прямых углов – вверх, назад, вниз, назад – и так до кормовой полусферы, за втулкой в которой привод заканчивался механизмом, двигавшим лопастями двойного рыбьего хвоста. Каждый гребец сделал привычное движение, словно схватившись за рукоять весла, привод пришел во вращение, парные хвостовые лопасти закрутились друг другу навстречу, и батибарис поплыл, подобно бронзовому киту. Кирко лег на живот, так что перед его глазами оказалась пластина из горного хрусталя, за которой зеленела вода, и потянул руками за рычаги, управлявшие передними плавниками, направив батибарис параллельно поверхности. Рычаги подавались с большим трудом. Сзади хрустнуло.

– Я открыла первый лекифос с натровой известью, – сообщила Тира.

– Анасса, погаси лампу, – предложил схоласт.

– Почему? – голос Тиры неожиданно дрогнул.

– Огонь питается тем же в воздухе, что и наши легкие, – объяснил Кирко. – Нам нужно отойти подальше от кораблей, прежде чем всплыть. И поднять воздушную трубу.

Тира задула пламя. Теперь внутренность батибариса освещал только призрачный зеленый свет из немногих смотровых окон. Следя за глубиной, Кирко продолжал с усилием давить на рычаги, позади, под пыхтение гребцов, вал привода ритмично вращался. Полутьму озарила вспышка, подводное суденышко тряхнуло.

– Схоласт? Схоласт? – Кенеро тряс Кирко за плечо.

– Так, где мы остановились? Садись, садись, пиши, я просто задумался.

Кирко вдруг стало ясно, почему его преследовало ощущение пустоты на периферии восприятия. Когда Плагго метко определил, что атаксия расползается сама собой, как пожар или оспа, никто не сказал: «Это надо записать.»

– «Безудержный страх охватил их,» – подсказал писарь.

– «Страх охватил их, и они открыли ворота города, заключив мир с Эрманореко в обмен на сохранность их жизней, имущества, и клятву верности. Еще в одном городе, Ологито, поднялось восстание, и Эрманореко послал Корумо, чтоб тот его подавил. Корумо разрушил городские укрепления огненным оружием, и жители Ологито взмолились к нему о пощаде. Корумо согласился пощадить их, но приказал им немедленно выйти из города, имея с собою из всего необходимого только то, что автохтоны могли унести в руках. Жители Ологито вышли из города, неся в руках сокровища, изваяния богов, и драгоценные сосуды, ожидая, что варвары овладеют оставленным городом и разграбят его. Корумо же велел им бросить сокровища наземь и возвращаться в город к своим домам и ремеслам. Итак, даже не обнажив меча, он собрал неисчислимо богатую добычу, разделил ее между воинами, и, взяв с собою золотой венец, украшенный драгоценными камнями, – этот венец, ранее считавшийся утерянным, украшал алтарь гутанского бога Кернуно, – отправился в столицу. По прибытии он был восторженно принят народом и щедро награжден Птуо, внуком Мено, коего Эрманореко поставил епархом Толаборо. Маймуну Тролио же, разорившего гутанские святыни и обрекшего смерти многих почитаемых гутанами отшельников, – из тех, что наблюдает небесные светила, и из тех, что избрали безбрачный образ жизни, – Эрманореко изгнал в Нотэпейро. Так все земли варваров и колонии Адрамето и Артиасто оказались под началом Эрманореко и его епархов, и он не терял времени, чтобы созвать большое войско и пойти войной на Лимен Мойридио.»

– Погоди, – писарь снова посыпал страницу тетрады песком.

«Парадокс,» – подумал Кирко. – «Йеро почти наверняка умер счастливым, с мечом в руке и имени Тиры на устах. Но можно ли считать его жизнь счастливой, если она была так трагически прервана? Или, может, как раз тот и счастлив, кто умер молодым, не успев испытать разочарование зрелости и немощность старости?»

– Говори дальше, – Кенеро перевернул страницу.

– «Под начало Аркилло, со всей багряной гегемонии собралось огромное войско, равного которому не было видано много веков. Автократор стал упражнять войско и и укреплять ежедневными учениями военную опытность новобранцев, Тира анасса же повелела Сатерио, хилоургу и топотириту, построить великий флот, а Фероико, стратопедарху сифонистов, оснастить его паровым ходом и огненным боем. Вначале, в этом благородном порыве им благоприятствовала удача, но завистливая судьба не пожелала направить к цели паруса их успеха, с неистовой жестокостью она стала дуть в обратную сторону и погрузила их предприятие в пучину гибели.[157]»

Глава 64

– Кто это сказал: «Еще одна такая победа, и мы останемся без войска?» – осведомился Кнур, по одной собирая с пола шестерни, высыпавшиеся из разрубленного кем-то пополам механизма, сравнительно недавно показывавшего время, вид лунного серпа, и каждый час игравшего новую песню.

– Аэко, тиран Амбракии, двоюродный брат гегемона Алкимо, – пересыпая речь этлавагрскими титулами, объяснил Торлейв, только что вошедший в палату. – Примерно в то же время, на месте Бирки стоял ледник в двести саженей высотой, а через пролив из Энгульсея в Трегорланд зимой можно было переехать по льду на панцирном единороге. Что как раз сделал Кром. И здесь дроттары побывали?

Горм развел руками. Баранья кость в его правом кулаке и сакс в левом придали движению особенную убедительность. Он направил свой взгляд в сторону стены, где выложенный из маленьких кусочков полупрозрачного цветного стекла Атремо в крылатом серебряном шлеме (стекло с подложкой из серебряного листа, не иначе) отрубал руку с мечом какому-то противнику в красно-черном, возможно, Малеро. По дивной работе кто-то прошелся топором или булавой, оставив все действующие лица, собственно, без таковых. Прожевав кусок жилистой баранины, ярл пожаловался:

– Их кашей с медом не корми, а только дай какую-нибудь драгоценность изуродовать. Золотую деву из Гафлудиборга, и ту в куски изрубили и переплавили.

Торлейв нахмурился и, словно нехотя, сказал:

– То приказал Йормунрек.

– А он-то с какой стати? – не понял Кнур. – Его богиня, не его, а такой работе ж цены нет!

Мудрец замедлил с ответом.

– Но Сварога в Альдейгье – точно дроттары. Они же – Былятины свитки и в здешнем дворце… биб ли, а те – ку. И всё от слабости веры, – сообщил Щеня, сидевший на одной скамье с Гормом, и приложился к деревянной чаше.

Знахарь почему-то наотрез отказывался пить пиво или вино, как все, из серебряных кубков.

– Как это? – удивился Кнур.

– Все, что вызывает у них сомнения, они рушат. Будь вера сильна, меньше б сомневались, навьи слуги.

– Иырр? – Хан, устроившийся на полу поперек прохода во внутренний дворик, недвусмысленно напомнил Горму, что не только ярлы любят погрызть бараньи косточки.

Кинув просимое пёсику и сунув сакс в голенище, Горм встал из-за стола и присел на корточки рядом с кузнецом, помогая ему собирать части. Левое колено вроде бы снова работало, правда, до конца не гнулось.

– Еще такая победа, говоришь? Ну, может, не одна, а две, но правда твоя, крепко мы огребли, – ярл передал кузнецу кусок пластины с насеченными по дуге знаками. – Не начни их дружинники вдруг за борт прыгать, вообще могли все к Эгиру за соленым пивом отправиться.

– Или если б Кормилец Воронов на тот корабль пошел, что вторым взорвался, – не вставая с колен, Кнур подпер подбородок рукой. – Как они так подгадали, чтоб котлы и оба огнемета вместе долбанули? С огнеметами-то понятно, но пар… тут же надо точно давление знать?

– Да, сотни две тот взрыв и так положил. Этлавагр вряд ли удержим, не говоря уж о Серкланде к югу. Как новый год начнется, надо будет под зиму на Килей уходить.

– Почему не удержим? – кузнец соединил кусок с другим. – Их флот вместе с красной владычицей на дне?

– Этого Йормунрек и хотел. Без красного флота, весь Мидхаф наш. Теперь слушай. Нашего войска всего осталось меньше двух тысяч. В одном Этлавагре народу тысяч пятьдесят, если не больше. Почти как в Альдейгье. Одно дело по такому городу набегом пройти, это мыслимо, а сесть в нем, да еще без языка, ну никак не выйдет. Позавчера вот двое сноргов забрели в… как его… вонючее такое место под холмом… Птокотио, так сегодня утром их голых и зарезанных выловили из гавани. Нам повезло, что в этот загородный дом на постой попали – и к гавани близко, и все время за меч хвататься не надо.

Со двора донесся странный звук, как будто тошнило мамонта. В прямом противоречии с только что сказанным Гормом, Торлейв схватился за меч и выглянул наружу. Кривой, спавший на солнышке в куче изрубленных дроттарами и, скорее всего, некогда прекрасных и драгоценных расписных полотен, повернулся на другой бок, не выпуская из любовных объятий огромный винный кувшин, опустошенный до последней капли. Его храп на время затих.

– Потом, дело не только в том, сколько в битве потеряли, – добавил старый кораблестроитель, успокоившись и садясь за стол. – О ком мне пьяный тролль напомнил… Как же, Адальстейн с дружиной домой ушел, мол, чтоб снова альбинги не напали.

– Верно, и Берг-Энунд, – охотно согласился Горм. – За Эгилем. Ну как он его найдет…

Все (за исключением Хана, слишком занятого костью, и Кривого, продолжавшего спать) рассмеялись. Оторжавшись, Кнур потер левую сторону лица.

– Это чей подарок? – Горм уставился на недавно рассеченную скулу кузнеца. – С корабля сходил, вроде не было?

– Это я с земляком повздорил. Не поверишь, из-за богов.

– А ну расскажи, из-за каких богов? – тут же встрял Щеня.

– Будет тебе с богами, откуда земляки? – своевременно приземлил разговор Горм.

– Венеды из Эйландгарда, – объяснил за кузнеца Торлейв. – Их ладьи уже в гавани стояли, торговать пришли. Когда наш флот подошел, видно, решили под шумок цены-то и сбить. Между делом, полно добычи из дворца утащили, что наше войско снести не смогло.

– Так все-таки, что с богами? – настоял знахарь.

Закончив собирать шестерни и прочие куски, обертывать их в бумагу, и складывать все добро в особый кузовок, именуемый «бебень,» Кнур бережно закрыл бебень крышкой, перекинул лямку через плечо, распрямился, и подошел к столу, оглядывая выбор пищи. Помимо примерно трети барана, в наличии имелись местная выпечка, подслащенная медом и зажаренная в кипящем оливковом масле, виноград, большие и не очень острые перцы, и крепко соленый овечий сыр. Запустив в рот штуковину из жареного теста с дыркой посередине, кузнец отрезал себе щедрый ломоть сыра и сообщил:

– Эо уа ооиы, фо о…

– Прожуй? – предложил Щеня.

– Этот дурак говорил, по-тански Один, а по-нашему выходит Чернобог! – несколько более понятно повторил Кнур. – Еще говорил, что Свентана, Кром, и Яросвет – вообще не исконные боги, а все кузнецы да грамотники, что Чернобогу не служили, как помрут, в нави песью мочу пьют. Ну, я ему за дедушку Носко в ухо засветил, а он за нож!

Кнур показал на скулу.

– А ты-то, ты-то? – Щеня был явно возмущен.

– Я-то молотком, ажно из ушей мозги полетели. А тут его ватажники подоспели…

– И что?

– И искрошили меня в лапшу! – кузнец ухмыльнулся. – И впрямь могли бы порубить, не позови Тиус на подмогу Ансилу и еще пару гутанов.

Согнувшись, чтоб не удариться о дверной проем головой, в палату вошел Родульф, повел носом, и поведал:

– Сминта старая говорит, еще полчаса, и баня прогреется! Самое время, а то ты, Щеня, провонял хуже тролля!

– Что воняет хуже тролля? – спросил шедший за Родульфом Скегги.

– Один венед или два тролля! – не думая, ответил скальд-сквернословец.

– А по правде, твой подкольчужник, – порадовал Родульфа Горм. – Давно пора новый сработать, а то тухлой овцекоровой на рёсту уже разит. Хотя и тролля пора помыть…

– Погодите вы с немытыми троллями, тут может истина открыться! – Щеня наморщил лоб. – Если Один и впрямь Чернобог… все зло в его власти… похоже, похоже… стой!

Знахарь отвесил себе затрещину. Движение что-то напомнило Горму. Ученик Круто уставился на ярла, моргнув рыжими ресницами, и выпалил:

– Мы с тобой оба служим злу!

– Это как?

– Чернобог – бог зла. Бог Йормунрека – Чернобог. Нам отдает приказы Йормунрек, а им верховодит бог зла. Значит, мы служим злу!

– Пойду я, – сказал Торлейв, поднялся и вышел из палаты.

Сигур, тоже сидевший за столом, с недоверием проводил его глазами:

– Ты, Щеня, поменьше языком трепал бы…

– Верно, – согласился ярл, – Хоть Торлейва нам бояться, я чаю, не след. Он-то как раз языком не треплет. Да и сам Йормунрек… Вы со Скегги и вправду думаете, ему уже про ваши речи не донесли?

Скегги побледнел и осенил себя непонятным знамением – что-то наподобие меча Крома под звездой Свентаны в круге Яросвета.

– Он послушал и только обрадовался: «Пусть боятся, да, я такой – тьмой облечен, тайной наделен, и право имею.» Вот дроттары, те на вас злобу держат. Меньше, правда, чем на меня с Торлейвом, или на того же Адальстейна. Фьольнир и присные – вот точно Чернобоговы слуги, не нам чета… Йормунрек как раз нас от них защищает.

– Нужна мне была его защита, как сурначенной козлопердолине уд во лбу, – пробормотал Родульф, затем на всякий случай добавив и пару отборных танских ругательств.

– Не служим мы ему, не служим! – присоединился к Горму Скегги. – Даже если и ваш венедский Чернобог Йормунреком вертит, все равно! Если ты, например, конунг, а у тебя есть ярл, а у него есть бонд, бонд отвечает ярлу, а не тебе!

– Так-то оно так, но если конунг рассылает по фюлькам ратную стрелу, собираются и ярлы, и бонды… – Горм не был убежден этим рассуждением. – Зло, зло… Уж больно слово расплывчато. И как это мы злу служим?

– Как, как… Я Йормунрековых карлов лечу, слежу, чтоб какая болезнь их не взяла. Ты им довольствие считаешь, проверяешь, чтоб каждый был накормлен, напоен, и свою долю добычи получил, не говоря уж, что с понятием их в бой ведешь, чтоб ни один зря не полег. Без нас, он куда больше бы воинов потерял, а значит, меньше б зла сделал?

– Но посмотри по-другому – ты клятву дал, всех больных и раненых лечить. Я клятву дал, дружину спасти. Какое ж зло может выйти из верности клятвам? Наоборот ведь, оно все от клятвопреступления? И потом, взять вот этого барана, – Горм отрезал себе еще кусок. – Мы его едим, нам это добро. А умей бараны говорить, увидели нас и сказали б: «Вон злодеи, брата нашего пленили, убили, и пожирают.» Что зло барану, то добро бонду?

– Верно говоришь, – Щеня снова наморщил лоб. – Но все равно, когда я вижу зло, я знаю его по имени. Конечно, можно и до такого договориться, что ты одинаково злодей, если старца на крюке повесил, и если баранины поел, но ведь не так это! Баран не старец!

– Не скажи – этот баран по-любому старый был, – заметил Родульф и принялся ковырять в зубах ножом.

– Ты, Горм, прав. И ты, Щеня, тоже прав, – сказал Кнур, прожевав сыр. – Йормунрек – злыдень, каких поискать, даром что ума палата, только главный задвиг у Йормунрека даже не на том, что он злой или жестокий. Биргир, вон, тоже был жестокий. Или Гнупа. Но конунг наш – он вообще как будто не из этого круга.

– Точно! – в один голос воскликнули Щеня и Скегги.

– И закон не про него, клопотарабанистого ублюдодера, писан, – добавил Родульф, пристально изучая выковырянный из зубов кусок бараньей жилы на предмет приемлемости для повторного поедания.

– Твоя правда, – Горм присел рядом с Ханом, чтобы почесать пса за ухом. – Ему закон, клятвы, свои, чужие – как правила какой-нибудь игры. Если решит, что ты пешка, тобой запросто и пожертвовать можно. Вон, как раз у Биргира спросите. Какая щеночка! Чья это?

Последнее относилось к белому и почти шарообразному от пушистости существу, вбежавшему в помещение. Довольно крупный (полгода, если не больше) щенок подбежал к Хану, подогнул передние лапы, завертел хвостом, и тявкнул:

– Йарр?

Хан степенно, чтобы не терять достоинства, отложил кость в сторону, поднялся, выгнув спину, потянулся, и шагнул от хозяина к щенку, чтобы того обнюхать. Щенок, начисто лишенный степенности, подпрыгнул и лизнул огромного белого пса в морду.

– Йарр! – теперь уже утвердительно тявкнула «щеночка.»

Из соседней палаты раздалось шарканье ног. Это могла быть или ветхая Сминта диокетрия (этлавагрский обычай раздавать всем звания и старух не пощадил), или садовник Лекто, чуть помоложе, по рассказам других обитателей усадьбы, двинутый рассудком на том, что он знатный вельможа, происками врагов обреченный на заключение в собственном доме. Садовник, возможно, и вправду когда-то был переводчиком при дворе – он мог говорить на танском и венедском, правда, и тот, и другой звучали из его уст стародавне-витиевато.

– Могучий архон и доблестные кливанофоры севера, возлюбленные младшие братья гегемонии по разуму, – на этот раз почти по-тански возгласил садовник, опираясь на тяпку, как на посольский жезл. – Да пребудет с вами благословение Четырнадцати Сил!

Горм и его ватажники слушали, не перебивая: потакающих его в общем-то безобидным причудам, старичок мог угостить совершенно потрясающей дыней (гутанские и на соседней бахче не валялись) или грушами. Лекто продолжил:

– Пред входом в чертог вашего пиршества стоят Гирд сын Хьярранда, кормчий Осла Отлива – и вправду такое неблагозвучное название?

– Название как название, – обиженно отозвался знакомый Горму голос. – И даже со скальдическим созвучием.

– Иерофант Саппивок, посол к китам-убийцам и носитель исполинской выдры, и его ученик Неррет, пожиратель драгоценной красной рыбы, несущие письмо от благородного Хельги, архона Фрамиборга и предводителя племени морского дракона, и прекрасной Асы, анассы Винланда и хранительницы мира семи племен! – старичок стукнул тяпкой в пол и сделал шаг в сторону, наконец пропуская пришельцев.

– А выдра и вправду здоровенная, – признал Кнур.

Глава 65

Остров Хёрдла растянулся с северо-запада на юго-восток, очертаниями напоминая плывущее в этом общем направлении горбатое морское чудовище с угловатой мордой и длинным, слегка изогнутым хвостом. Бухта, куда возвращались участники набега, находилась примерно под подбородком морды чудовища, открываясь в Бифьорд к юго-востоку. На вершинах серых скал, поросших мхом, кое-где закрепились корнями ясени, чьи семена-крылатки принесли с юга ветры. Ветви недавно обосновавшихся на скалах неприхотливых деревьев с северной стороны были намного короче, чем с южной. Забрызганные кровью и нагруженные золотом и серебром воины шли молча, тяжело ступая по узкой тропе, вившейся вдоль склона. Спуск в бухту был крутым и извилистым, и один неосторожный шаг запросто мог стоить жизни, даже не будь камни увлажнены осенним дождиком, моросившим из низких свинцовых туч. Сожженные корабли Берг-Энунда уже ушли под воду. Две струйки дыма поднимались из наклоненных к корме труб Волка Бури, самого быстрого корабля в круге земном, ждавшего возвращения Эгиля под парами. Спуск стал более пологим, камни сменились крупным песком. Торфид нарушил молчание:

– Овцекоров-то зачем порубил?

– Чтоб знали! – неожиданно немногословно отозвался Эгиль.

Остаток пути к кораблю разговор и вовсе не клеился. Когда последний карл поднялся по сходням и вывалил сокровища на настил между прави́лом, Сын Лысого невесть с какой стати вперился во что-то на берегу. Там на песке белели куски лошадиного костяка – может, коню не повезло при выгрузке на берег, а может, он оступился на узкой тропе, поднимавшейся по скалам. Эгиль перешагнул через борт и, простучав сапогами по доскам, опустился на колени рядом с костями, очищая от песка череп.

– Чего это он? – спросил Оди из Гримсбю, присматривавший за водометами.

– Молчи и смотри! – буркнул Торфид.

Положив череп на песок, скальд подошел к зарослям орешника у подножия скалы, вытащил из ножен на правом бедре нож, и вырезал жердь примерно в три четверти сажени. С жердью в руках, Эгиль вернулся за лошадиным черепом и, подняв его с песка, отправился вверх по тропе. Впрочем, скоро он свернул с тропы и направился в сторону обращенного к материку скалистого мыса, прыгая по камням, как большеголовый горный козел, и лишь изредка помогая себе жердью. Добравшись до вершины мыса, Сын Лысого взял лошадиный череп и насадил его на жердь.

– Проклятие Йормунреку! – крикнул скальд.

Его крик подхватил ветер и отразил от скал, так что каждое слово донеслось до корабля повторенным трижды.

– Проклятие Йормунреку! Проклятие духам Хёрдаланда, Мёра, и Раумарики! Пусть все духи блуждают без дороги! Пусть ни один дух не знает покоя, пока конунг Йормунрек топчет наши земли!

Рад братоубийца,

Право в прах втоптавший,

Стать бичом для бондов,

Кров и край ограбив.

Виру мерой полной

Йормунрек заплатит,

Коль не мне, так миру —

Руны в том порука.[158]

С этими словами, Эгиль всадил нижний конец жерди в расщелину скалы. Затем он повернул череп на юг, в сторону материка, и стал резать на жерди руны. Вырезав последний знак, он уколол большой палец левой руки ножом и окрасил руны кровью. Неожиданно показавшаяся в просвете туч Сунна озарила Эгиля, жердь, и череп лучом. Над мысом двойной дугой повисла радуга.

– Нертус, – только и смог сказать Оди, поочередно коснувшись рукой лба, груди, и уда.

Спустившись обратно к Волку Бури, Эгиль поднялся по сходням и втянул их за собой.

– Куда теперь пойдем? – спросил Торфид.

– В Туле, отца увидеть, пока он не помер, и Асгерд, пока меня не убили.

Глава 66

Подковки на сапогах Горма постукивали по камням набережной. Сапоги недавно стачал Каппи, чтобы переплюнуть гутанского сапожника Сегго. Помимо ножен в одном голенище, они были снабжены парой подпружиненных лезвий, спрятанных в подошвах, и притом сидели, как влитые. Еще несколько дней назад, ярл шел бы на зов конунга вверх во дворец, а не вниз к гавани, но после того, как пожелавшие остаться неизвестными доброжелатели отправили во дворец подарок в виде бочки дыхания дракона (ночью, из камнемета, с зажженным фитилем), Йормунрек внезапно решил, что этлавагрская роскошь ему надоела, и перебрался обратно в свой покой на Кормильце Воронов. Решение было крайне своевременным – в городе начались распри между двумя воровскими братствами, главарь одного из которых якобы был ярлом, приближенным к низверженной красной владычице. Это братство отреклось от поклонения Одину, в то время как второе братство клялось его именем. Разногласие вызвало резню, в ходе которой члены обоих братств стремились как к взаимному истреблению, так и (вне зависимости от их отношения к восставшему северному богу) к уничтожению подвернувшихся танов, нуитов, сноргов, гутанов, и венедов, известных туземцам под совершенно необоснованно обобщенным и крайне нелестным именем «варвары.»

Поводом для отречения первого воровского сообщества от Одина стали слухи, что красная владычица Тира не погибла, а вопреки Одиновой воле спаслась из пучин милостью Калидофоро, как этлавагрцы называли Эгира. Учитывая, что отдельные куски корабля владычицы долетели до судов, находившихся в двух рёстах от места взрыва, последнее было крайне маловероятно. Дева, оставшаяся в роду последней, ведет в бой отцовских домовых карлов, чтоб защитить кров, и гибнет в волнах вместе со всей дружиной. Чрезвычайно достойная смерть, вызывающее вящее уважение и светлую печаль. Горм даже начал о ней что-то складывать. Настроение ярла было существенно приподнято вестями от отца и мачехи, не говоря уже о брате и сестричке, вместе со знаменитым Ушкуем объяснившим тайну исчезновения энгульсейских кнорров и то ли открывшим, то ли заново открывшим целый материк. Конечно, паршивцы тут же отправились обратно во Фрамиборг, не говоря уже о том, что свадьбу сыграли наспех, наполовину тайно, и, естественно, не познакомив старшего брата со всеми захваленным женихом, заломавшим медведя и бегом догоняющим оленей.

Трудно было их в том винить, учитывая многочисленные неясности в обстановке по эту сторону Завечернего моря. По приближении к Кормильцу Воронов, даже подковки на новых сапогах стали стучать как-то уныло. «Я плакал, потому что у меня не было сапог,» – вспомнил Горм присловье Сегго. – «А потом увидел мужа, у которого не было ног.» Уныние, впрочем, не распространилось на крайне жизнерадостных и по крайней мере наполовину безумных шаманов с запада, уверенных, что им зачем-то надо познакомиться с Йормунреком и понять, тот ли он, на кого указали в связи с каким-то сложным колдовством винландские духи и энгульсейские покойники.

– Дух Бергтунплотника погостил дома и отправился дальше с мной, потому что его по-прежнему преследуют атшены, – Саппивок как раз заканчивал рассказ о покойнике, по энгульсейскому морскому обычаю сожранном драуграми-соотечествениками. – а Диеравдова подарила мне вот что.

Шаман указал на висевшее на его груди серебряное изображение богини со снопом колосьев, видимо, Нертус.

– А янтарный оберег откуда? – Горм указал на здоровенный, вершка в два, желтый круг, отягощавший соседний гайтан.

– Длинный Хвост из вашего моря вытащил. Мудрая женщина Благутатеща говорит – Хармерморскаядева послала, – объяснил шаман.

Саппивок, несмотря на осень, жаловавшийся на нестерпимую жару, из одежды имел на себе только непромокаемые порты (немудрено – в таких и осенью седалище упреет), нерпичьи сапоги до колен, и двухпудовую, если не тяжелее, выдру на плечах. Его мощное (тоже немудрено – такую зверюгу все время таскать) туловище было покрыто замысловатым переплетением белых, красных, черных, и синих узоров, местами поднимавших кожу рядами бугорков. Такие же бугорки, только побольше, шли по скулам, вдоль бровей, и по подбородку, придавая широкому и плоскому лицу шамана сходство с устрашающей личиной какого-нибудь венедского лесного божка. На кистях рук, предплечьях, и плечах, узоры пересекали белые полосы многочисленных шрамов, судя по виду, полученных не в бою, а на охоте – во взаимном расположении полос читались следы когтей и зубов. Ученик шамана Неррет был одет еще и в замшевую рубаху – как объяснил Саппивок, не из-за осеннего холодка, а потому что стеснялся частичного отсутствия узоров на коже, свидетельствовавшего о незаконченности его обучения как шамана. На лице Неррета, узоры напротив имелись в некотором избытке, темные вокруг глаз, светлые вдоль лба и на щеках, напоминая о каком-то звере – барсуке, не барсуке…

– При Йормунреке, слушайте больше, говорите меньше, все целее будем, – остерег шаманов Горм, вступая на сходни.

Покой Йормунрека находился в ярусе под кормовой боевой площадкой Кормильца Воронов, куда вела узкая лестница, как обычно, охраняемая парой мёрских дуболомов. Горм кивнул охранникам, те без особого почтения расступились, выдра перебрала лапами, Саппивок двинул плечом, черно-белый кит на его левой лопатке махнул хвостом, и шаман поднялся по лестнице, Неррет и ярл за ним.

В покое, помимо конунга, призвавшего Горма, чтобы поглазеть на шаманов, присутствовали Торкель, Гудбранд, Торлейв, Фьольнир, и, судя по приглушенной возне и звяканью, кто-то еще, скованный цепью, но с этим до конца не смирившийся, за перегородкой в почивальне. Лоб конунга был украшен длинной свежей царапиной, зашитой несколькими стежками особой дратвы из овечьей кишки, обработанной золой и уксусом – какой-то хитростью, эта дратва сама рассасывалась в швах. Братоубийца говорил:

– Нет, Фьольнир, просто ее задушить в дар Одину, этого мало! Я хочу с ней так расправиться, чтоб весь Этлавагр, нет, весь круг земной про то годы помнил! Чтоб она месяцы мучалась!

Рука Йормунрека потянулась к шву.

– Я ее на дыбе запытаю!

– Конунг, на дыбе, она у тебя дня не протянет, – возразил Торлейв. – Помнишь, когда нам этлавагрского грамотника украли, как его…

– Фене, – напомнил якобы ворон.

– Так он у тебя на третий день помер.

– Но сколько полезного успел рассказать! – воспоминание явно было приятным конунгу. – И так забавно кричал, когда я ему второй глаз вырвал… О, Горм! Давай ее опять отдадим твоему троллю! Только на этот раз, я буду смотреть!

«Кром, опять он какую-то подневольную деву терзает,» – Хёрдакнутссон непроизвольно поморщился. – «И как я в этот раз отбрешусь? Смотреть он, видите ли, будет!»

– Так тролль ее вообще вмиг на кусочки порвет, – напомнил Торлейв. – Получится, зря я тебя останавливал.

– Тогда нос отрезать! И уши! Тупым ножом!

Горм невольно передернулся.

– Что-то такое уже Сигвальд Эйнарссон сделал с одной из двух пастушьих дочерей. Скажут, ты ничего нового придумать не смог, – остерег Гудбранд.

– Какого свирепого и уродливого вида дикари! – сменив предмет, восхитился Йормунрек. – Эти плоские лица, бугры, и раскраска у них от природы?

– Нет, бугры и узоры они медленно и мучительно наносят особыми приспособлениями, – объяснил ярл. – На это месяцы уходят.

– Мучительно? – переспросил Йормунрек.

– Полую костяную иглу, смоченную в едкой и вонючей смеси, сотни раз протаскивают под кожей, – попытался вспомнить рассказ Саппивока Горм. – Даже сильные воины кричат от боли. Они наносят эти узоры, чтобы доказать свое мужество и отпугнуть своим видом злых духов.

– А что это за зверь? Какая у него толстая и глупая морда!

Саппивок явно хотел вступиться за Длинного Хвоста, но пока шаман искал слова, старший Хёрдакнутссон ответил за него:

– Это выдра, приручена наподобие собаки, только не для охоты, а для рыбалки.

– А что за костяная палка? – конунг указал на дудку, с коей был неразлучен Неррет.

– Дудка из моржового уда.

– Они в моржовый уд дуют? И вот эти дикари и сожрали два кнорра полудохлых энгульсейцев?

Пока Саппивок соображал, в чем его обвинили, Горм опять ответил:

– Кнорры они как раз не ели…

– Не ели! – возмущенно подтвердили, не совсем понимая, что, шаман и его ученик.

– Так их тоже можно приручить и выучить немного говорить? – удивился конунг.

– С некоторым усилием, – быстро ответил Горм, за спиной отчаянно подавая рукой знаки Саппивоку.

Лицо конунга озарила улыбка:

– Я придумал! Отдам ее твоим дикарям, они ее одновременно замучают и изуродуют! Пусть сделают ей такие штуки под кожей, как у них в обычае, да побольнее, а ты проследи! Через три месяца, чтоб показали работу, и чтоб всяк, кто увидел, ахнул, и всю жизнь потом вспоминал!

Ярл старался сохранять безучастное выражение лица, но, судя по всему, не преуспел, потому что Йормунрек обрадовался еще больше:

– Не нравится? Сделаешь, как скажу! Ты клятву дал, мне служить!

«Кабы не то слово,» – подумал Горм, – «я б тебе, злыдню мозгостылому, сейчас голыми руками шею свернул.» Конечно, с осуществлением этого намерения могли выйти затруднения – начиная с охранников и кончая тем, что Йормунрек был не слабее, чем старший Хёрдакнутссон, на вершок выше, и с руками тоже на вершок подлиннее, но, не будь слово дано, осознание всего этого все равно не удержало бы ярла от попытки. Как назло, ворон Фьольнира укорил:

– Крепкие были

попраны клятвы,

тот договор,

что досель соблюдался.[159]

Чрезвычайно довольный собой, братоубийца удалился за перегородку. Цепь снова звякнула, и конунг показался вновь, по полу волоча за собой тоненькую темноволосую деву в легкомысленной позолоченной (или вообще золотой) обувке, известной в Этлавагре под названием «сандалии,» и в разодранном в паре мест хитоне из драгоценного полупрозрачного шелка, перепоясанном кушаком с уже точно золотым шитьем. Одно из ее перекрученных цепью запястий распухло и побагровело, свидетельствуя о возможном переломе. В этом случае, несчастной должно было быть отчаянно больно, когда Йормунрек тащил ее, но она мрачно молчала. Дернув за цепь вверх, конунг поставил пленницу на ноги. Дева тряхнула кудрями и одарила конунга, ярла, и прочих присутствовавших полным презрения взглядом больших зеленых глаз. Каким-то образом, несмотря на разницу в росте существенно не в ее пользу, она ухитрилась смотреть на Горма сверху вниз.

– Так кто… – ярл осекся.

Он уже видел это лицо, изображенное на серебре, но художник, хоть и отменно постарался, не смог передать всей его красоты. Это было очевидно даже в присутствии сложной смеси боли, гнева, и пренебрежения, не особенно подобавшей тонким, чеканным чертам девы.

– Тира Осфосдоттир, – Йормунрек только что не лопался от самодовольства. – Твоя пленница, держи!

Он кинул конец цепи Горму.

– Так выходит, горожане…

– Да, как-то ей удалось спастись.

– А как ты…

Конунг, не в силах дольше бороться с натиском тараканов, заржал:

– Мне ее выдал ее же предводитель войска – решил, чем отправляться вместе с хозяйкой в изгнание или собирать новое войско и поднимать восстание, ему лучше будет, если я его поставлю ярлом в Этлавагре!

– А ты…

– А когда мне предатели были нужны? Вот его-то я сейчас на дыбе и запытаю! Верная трупорешина! Все, забирай своих дикарей и эту камышовую кошку! Торлейв, пошли стражу за Леонтоде! Нет, ну это просто праздник какой-то…

Глава 67

Серое небо и серые утесы отражались в сером море. На воду, на крыши хором и ухожей, на остовы недостроенных кораблей, и на серую землю падала смесь мелкого мокрого снега с холодным дождем, известная под более коротким именем дряпни. Дневной свет, даже через большое – три пяди на две – остекленное окно, был ненамного сильнее огня висевшего на цепи под потолком трехфитильного светильника. Из гридни под крутой гонтовой крышей, на которую с шелестом сыпалась дряпня, Ушкуй бросил взгляд на гавань, где с полдюжины конопатчиков радели о швах в брюхе Пря́мого, кренгуемого на пологом песчаном берегу вместе с несколькими стругами и одной бодричской ладьей.

– Напиши мне семь, два, и девять, – сказал он Букану, на корточках склонившемуся с писалом над куском бересты.

Высунув от старания язык, тот принялся водить по бересте.

– Вот!

– И что вышло?

На бересте, в окружении трех знаков, скакал палочный всадник на палочном коне, копьем поражавший палочного неприятеля. Всадник был обозначен как «Быкан,» а враг как «Емурнек.»

– Неплохо, только это не семь, а шесть. Смотри, как проверить. Посчитай, сколько углов. Ты нарисовал четырехугольник и разделил пополам. Считай углы.

– Шесть?

– Верно, а семь будет вот как, – на другом куске бересты, Ушкуй начертил четырехугольник и добавил к нему треугольник. – Напиши мне теперь четыре и одиннадцать.

Букан нарисовал четырехугольник, потом – еще один, разделил его пополам продольной чертой, и прилепил сбоку треугольник:

– Вот! А дюжина будет так?

Мальчонка нарисовал третий четырехугольник побольше и разделил его крест-накрест на четыре треугольника. Его отец улыбнулся.

– Верно, а этого я тебе даже не показывал. Ну, раз ты сам дошел до дюжины, надо открыть тебе тайну.

– Тайну?

– Смотри!

Землепроходец нарисовал галочку.

– Это что?

– Один!

– Теперь смотри! – под галочкой, Ушкуй добавил прочерк. – Что получилось?

– Баклан над морем?

Шкипер Пря́мого рассмеялся.

– Сколько углов у прочерка?

– Нисколько?

– Верно, и он обозначает ничто! Эту тайну мало кто знает, слушай сейчас внимательно. Единичка, а под ней нисколько, это значит одна дюжина и нисколько единиц.

– А так что выйдет? – Букан добавил прочерк под семеркой.

– Семь дюжин. А это что? – Ушкуй нарисовал еще один прямоугольник под четверкой.

– Четыре дюжины и четыре?

– Опять верно. А почему это такая тайна?

– Потому что сухопутные крысы…

Букан засмеялся.

– Сухопутные крысы, они записывают числа рунами. Назови первые шесть.

– Вещь, ушкуй, терн, аз, разлука, костер.

– Разлука, – печально повторил напугай, до того дремавший, сидя на украшавшем южную стену черепе большерогого оленя.

Исполинские рога, каждый с десятью отростками, занимали все пространство от угла до угла. Олень был добыт Лютом где-то на полпути в квены.

– Хотят написать «четыре,» пишут четвертую руну, а над ней ставят закорючку, чтоб знать, что это число. Так до руны «нужда.» С руны «иней» счет идет на десятки, так что «береза» – это восемьдесят. А последние четыре – это сотни. А дальше добавляют кружочки, черточки, и так далее, – Ушкуй нарисовал руну «Вещь» и обвел ее кружком из точек. – Вот, сто тысяч. Но главное, они не понимают, что нисколько – это тоже число.

– А почему сухопутные крысы считают на десятки, а мы на дюжины?

– Сынок, они все по пальцам считают, – шкипер скосил глаза, свесил из одного угла рта язык, и принялся загибать пальцы.

– Крысы, – неодобрительно изрек напугай.

– Десять делится только на пять, – Ушкуй помахал пятерней. – и на два.

Шкипер развел руками и продолжил:

– А на что делится дюжина?

Букан задумался.

– Погоди, мы «делится» с тобой еще не делали, – вспомнил землепроходец. – Но морской счет ведется на дюжины потому, что с дюжинами удобнее управляться.

– А всегда ушкуйники считали на дюжины, а крысы на десятки?

Тут пришел Ушкуев черед задуматься.

– Сказать тебе правду, сыну, не знаю. Может, и не всегда. До сумерек богов, все сильно по-другому было. Взять хоть дятлов.

– Дять хоть взятлов, – переделал Букан и развеселился. – Пошли в снежки играть?

Внизу послышались шаги. Землепроходец думал вслух:

– Сейчас дятлы летят стаей. Встретится на пути тур, носорог, или слон – задолбят, а потом ждут, пока в трупе опарыши заведутся, и их клюют. Почему сразу не едят? Клювы у них чуть-чуть загнуты, не как у ястребов или воронов, неудобно мясо драть. До великой зимы, может, жуков да личинок из-под коры добывали, а как деревья перестали расти, к новому корму приспособились, да не до конца еще?

– Что за дурь ты моему внуку рассказываешь? – Лют, поднявшись в гридню, коротко рассмеялся. – Я тебе в простоте моей про многое верю, даже про лошадей в полоску в южной земле и про зайца, у которого еще один заяц в сумке на животе сидит, но чтоб дятлы деревья долбили, это уж слишком!

Наволокский воевода подхватил на руки бросившегося к нему Букана.

– Я тебе, Буканушко, гостинцы привез, жемки писаные островские, да потешные виды из Альдейгьи, – опустив внука на пол, дед мотнул головой в сторону Новожеи, показавшейся на лестнице с корзиной пряников и свитком из нескольких листов недавно пришедшего из доней изобретения, называемого бумагой.

В донях, правда, бумагу делали из растрепанных на отдельные нити льняных и конопляных тряпок, а в Альдейгье, какой-то Яросветов жрец вмиг догадался, что с тем же успехом, но гораздо дешевле, листы можно сработать из растительных волокон, уже нужным образом размягченных и обильно присутствовавших в слоновьем помете. Сырье придавало бумаге желтоватый цвет, но даже особенно не выделялось запахом. Учитывая любовь венедов к письменному слову и слонам, семя (полупереваренное слоном) нововведения не могло пасть на более благодатную почву – месяца не прошло, как бумажные производства появились в Острове и в Альдейгье, по соседству со слоновниками.

– Лубки! – Букан развернул свиток.

На первом листе было оттиснутое сажей с резной липовой доски и затем вручную раскрашенное изображение, как гласила пояснительная надпись, «балия с завечерней земли и дельфимонов.» Под последними, скорее всего, имелись в виду полуручные косатки Инну, поскольку черно-белые животные тащили балию из ярко размалеванного в синий цвет моря рыбу. Художник, увы, явно никогда не встречался ни с настоящей косаткой, ни даже с дельфином, вследствие чего «дельфимоны» были похожи на длинномордых и длиннохвостых собак с перепончатыми лапами. Последнее не исключало и Саппивока с его выдрой как возможных нечаянных виновников путаницы.

Выражение лица воеводы сменилось с непривычно-умиленного на каждодневно-свирепое, когда он обратил взгляд на зятя:

– Собирайся. Птахе я уж сказал – в Альдейгью едем. Селимир зовет.

– Селимир зовет – что, беда какая? – шкипер насторожился. – Йормунрек снова на север подался?

– Селимирова внучка на сносях! – Лют взглянул на Ушкуя еще свирепее.

– А я здесь причем?

– Ты родня! За шурина твоего Смеяна-то пойдет! – Лют не выдержал и хрюкнул от смеха. – Беркут мух не ловит, с самим посадником породнимся. И вот еще что…

Воевода запустил руку за полу крытой шубы, извлек на свет кошель, и вытащил из него свиток – не берестяной и не бумажный, а веленевый с восковой печаткой.

– Что-то из-под тебя надо Быляте…

Указывая на непонятное место в следующем лубке, Букан спросил:

– Дедушка, а что такое «жепь ебрило?»

Глава 68

Исполненный чувства собственной важности, Хлифхунд продолжал:

– Маленькие морковочки, не больше, чем три вершка, недолго повари в воде с оливковым маслом, чтоб чуть размягчились, потом добавь к несладкой пшенной каше, слегка присоли, и смешай с бараньей похлебкой.

– И когда ярлу это подавать? – справилась Бергтора.

– Вечером, только не мне, а пёсикам, – объяснил Горм, незамеченным проникший в кухню скиллеборгского замка. – Хотя и я бы не отказался.

– Из этого барана с достатком выйдет, – решила повариха. – Хватит пёсикам, тебе, хозяин, и домовым карлам на ужин. Эй, Ингун, ставь пшено вариться!

– Погоди, еще что-нибудь пожрать есть? – вдруг вспомнил ярл. – Килейское, или, еще лучше, этлавагрское, а то я не уверен, что Тира Осфосдоттир станет есть на ужин то же, что и собаки.

– Сыр есть, рыба сушеная, сушеный виноград, чернослив, груши, – Бергтора задумалась. – Или сделать слоеные пирожки с орехами и медом, подсластить бедняжке неволю?

На последнее, Горм кивнул, секачом отхватил ломоть ржаного хлеба от краюхи, лежавшей на столе, положил на него кусок кем-то уже нарезанной медвежьей буженины, привезенной с материка (на Килее медведей отроду не было), и, жуя, пошел наверх в покои, где его ждали Кнур и Щеня, надо надеяться, уже перекусившие – зряшная затея держать совет натощак. Самого ярла по пути с корабля задержал Хаддинг дроттар, настаивавший на срочной необходимости обновить развешанных еще Биргиром на зубцах стены покойников, за утратой последними товарного вида и богоугодности. Горму удалось перенаправить пыл молодого служителя Одина в менее разорительном направлении, поделившись с Хаддингом соображением, что на новой проездной башне очень к месту оказался бы отлитый из бронзы и установленный над воротами во славу Высокого, например, восьминогий конь Слейпнир. Дроттар отправился в нижний город искать Вегарда Костыля, а ярл в сопровождении Родульфа пошел в замок, заранее удрученный следующим делом, которое нужно было разрешить. Скальд-сквернословец, поднимавшийся по ступеням чуть позади, смачно чавкал – он последовал примеру своего предводителя в отношении буженины, но положил медвежатину на кусок сыра вместо хлеба, для полноты ощущений макнув угощение в сметану.

Щеня мерял двухцветные камни пола шагами. Его щеки и уши были красны, свидетельствуя об охватившем знахаря волнении. Помимо жреца и кузнеца, в покое присутствовали, неожиданно для Горма, винландские шаманы, Ингимунд, и сидевшая в кресле Тира с правой рукой в лубке из глины, полос вязовой коры, и холста. Ярл уставился на пленницу. Встретив его взгляд, анасса сказала на не вполне уверенном танском:

– Ваш закон дает воину право…

– Воину? – усомнился Кнур.

– Пепяка… – прожевав, Родульф учтиво размазал тыльной стороной руки сметану, стекавшую по бороде, и поклонился Тире. – Десятка три наших Тира дротнинг своей рукой уложила, если не больше.

– Дева-щитоносица. В правах равна воину, – подтвердил Ингимунд.

– Переведи, – обратилась анасса к скальду и перешла на этлавагрский, одновременно певучий и шипящий.

В ее устах, он звучал очень красиво. Горм поймал себя на том, что в переливах речи девы он разбирает некоторые слова, похожие на язык Вёрдрагнефы.

– Воин имеет право знать, какой пытке его обрекают, – дрогнув голосом, сказал Родульф.

– Воин. Имеет право, – подтвердил лолландец.

– Помните, что я сказал? – Щеня, у которого только что пар из ушей не шел от возмущения, указал в направлении ворот замка. – «Лучше голову сложить, чем страху навьему служить?» Вот уже докуда дослужились – отроковиц пытаем!

– Стойстой, – Неррет просительно развел руками, его лицо приняло растерянно-барсучье выражение.

Ученик шамана задал учителю пространный вопрос.

– Амактуукнерретуунерк спрашивает, за кого пойдет замуж Тирадротнинг, за Гормярла или за Йормунреконунга, и почему в ее племени нет шамана нанести нужные узоры? – Саппивок явно разделял недоумение ученика. – Правда, почему? Стойстой!

Глаза шамана, обычно не шире щелочек, вдруг округлились.

– Йормунреконунг хочет, чтоб мы сделали неправильные узоры! Чужого племени! Плохое дело, плохое!

– Давайте подумаем, – сказал Кнур. – Поди, вместе сообразим, как без пыток обойтись?

– Тороливо мне предложил яда, – поделилась пленница.

– И без яда, – дополнил кузнец. – Да чтоб Йормунрека провести. Как у него вообще на такую красу рука поднялась?

– Может, рука только и поднялась? – выпалил Родульф и осекся, прикрыв рот ладонью.

Обнаружив на руке сметану, скальд принялся ее слизывать.

– Сказать, мол, замучили, умерла, – продолжил Кнур. – Тело подменить, а деву переправить – хоть в Винланд к Гормовой родне.

– Вранье выйдет, да и вмиг раскроется. Если бежать, так сразу всем, – с кислым лицом процедил Горм.

– Изгнание? Нет, – Тира встряхнула кудряшками, каким-то образом передав этим движением полную необратимость отказа.

– Так ты одну уже в Энгульсей сплавил? – кузнец не сдавался.

– Там другое дело, – сказал Горм. – Первое, никакие клятвы нарушены не были. Второе, Гутасвента, хоть и родня ярла, конунгу была не важнее оброненного слова. Ему смертный как бонду шушпанчик полевой, или обычному ярлу как… как раз коза. А ты, Тира, его как-то заставила с собой на равных считаться, так что он расправу будет месяцами смаковать. Дроттара к нам приставил, думаешь, зачем? Ему доносы про пытки писать.

– Бирь сказал: «Не ври и не делай того, что тебе противно,» – Щеня перестал шагать из угла в угол, встав перед Гормом. – Йормунрек хочет, чтоб ты выбрал между мерзостью и клятвопреступлением. Так он сразу и узницу замучает, и над тобой заодно поглумится.

Горм долго молчал. Вынув из ножен в голенище сакс, он несколько раз подкинул тяжелый нож в воздух, ловя его за лезвие.

– Есть еще возможность, – наконец сказал он. – Путь, примерно как рёсту пройти по мосту шириной вот с этот обух. Если Саппивок и Неррет смогут, а Тира согласится. Ей… Ей путь будет не как по обуху, а как по острию. Босиком. Слушайте.

Глава 69

– Вернулся прелагатай к воеводе и поведал ему так: «Вечером они ничего не делают, в корчму с зернию и девками поедут, вино пьют всякое, а вот насчет и так далее, они не могут, они – кузнец с гутанского подворья[160].»

Ватажники заржали, глядя на Реккимера. Тот, на вид безучастный, сидел на облучке, поникнув головой и спрятав одну руку за полой свиты. Гуннбьорн знал, что гутан шарит пальцами по рукоятям метательных ножей, торчащим из кожаной сбруи, наискось пересекающей его туловище под черным одеянием. В попытке разрядить обстановку, Гуннбьорн поднял в воздух Беркутов чертеж:

– Где-то здесь сворачивать!

– Ты это уже последние пятьдесят поприщ говоришь, – укорил его Ускучея, вместе с отрядом легкой конницы сопровождавший кузнецов от Куврата.

По поводу действительных причин, по которым носатый степняк с чудны́м именем и его ватага вызвались идти с поездом из Альдейгьи на восток, у Гуннбьорна имелись нешуточные сомнения, крепнувшие с каждым новым шагом запряженных в телегу лосей по тронутой снежком дороге. Вся беда была в том, что других провожатых на последнюю часть пути не сыскалось. Часть наемников, обычно зарабатывавших охраной торговых поездов на юг, подалась на север, сопровождая беженцев из Этлавагра, что побогаче. Некоторые обратились из стражей в охотников на рабов, пользуясь безвластием в южном государстве. Наконец, изрядное число сидело по корчмам, пило в три хайла, и рассказывало жуть про товарищей, с чьих костей неведомая напасть соскребла всю плоть, при этом оставив кожу невредимой, про медведей с глазами, как пары черных блестящих камней, выходящих из леса, растлевающих отроков обоих полов, и после непредставимо похабных соитий их сжирающих, про покинутые деревни, где не осталось ни живой души, ни мертвой, а на накрытых столах порастают грибами и плесенью остатки несъеденной последней вечери, и так далее.

Насчет «ни души,» пугалки, возможно, и соответствовали истине – по крайней мере в отношении дорог на юг, к Самкушу и переправе через Танаквиль, и на восток, где за грядой холмов начинались бескрайние степи, за которыми, в свой черед, высились Белоярские горы.

– Точно здесь, – кузнец указал на торчавшую из земли каменную руку, заканчивавшуюся лопатообразной ладонью.

«Здесь» было не по-хорошему очевидно, даже не будь рука отмечена на чертеже. От главного пути, на северо-восток ответвлялась долина, по дну которой шла едва заметная дорога, покрытие которой ветер давно занес песком. Торчавшая над снегом пожухлая трава по-прежнему росла погуще на обочинах. Иглы пихт на склонах по сторонам бывшего пути были не зелеными, а серыми, а с ветвей свисали бороды мха того же веселого цвета. Из почвы местами высовывались камни, не округлые, как положено обычным булыжникам, а продолговатые, сужавшиеся кверху, и с поперечными полосками. Вдобавок, некоторые из этих камней заканчивались шапками пошире и из другой породы, придавая им сходство с исполинскими поганками. Настоящие поганки, размеров весьма изрядных, но все-таки не былинных, почему-то засохшие на корню, виднелись там и сям под пихтами. Даже небо, горевшее густой синевой поздней осени к югу и к западу, над долиной не по-доброму теряло цвет.

Правый лось покосился через плечо на Гуннбьорна, явно сомневаясь в его здравом смысле, но с обычным лосиным долготерпением свернул на затерянный путь. Верховые ватажники, подавленно притихнув, последовали за возком. Некоторые вытащили на свет коловраты, каменные и серебряные удцы и стыдцы, и прочие обереги, вертя средства волшебной защиты в руках или поочередно прикладывая их к лбам, глазам, и сердцам.

– Ждет там кто, или мне со страху мерещится? – кузнец вперился вперед.

Посреди дороги, в окружении полудюжины сильно дохлых коз, стоял, сгорбившись и подпершись палкой, некто в сером. И в холоде, козы нарочито воняли – животные, явно околевшие не накануне, не были тронуты зверями или птицами. Еще страннее, незнакомец неподвижно стоял прямо посреди тучи гнилостного смрада, не выказывая никаких признаков беспокойства.

– Вуаааа, – ведущий лось, шедший в упряжке справа, выразил свое неодобрение.

– Ты кто таков? – спросил Гуннбьорн по-венедски.

– Пугало, вот он кто, – Реккимер спрыгнул с возка, подхватив посох, и направился к серому с палкой.

Тот не двинулся с места. Из-под клобука плаща торчала довольно правдоподобно сработанная нижняя челюсть с бородой. Рот, правда, был разинут слишком широко, и кроме опять же качественно сделанных зубов, в дырке было ничего, чему полагается быть при настоящем рте, например, губ или языка.

– Пугало!

В окончательное подтверждение своих слов, гутан треснул стояльца посохом по голове. Серый со стуком и потрескиванием ссыпался в кучку, из которой к ногам кузнеца выкатился череп. Поверхность кости была странно изъедена, словно кто-то наковырял в ней сотни маленьких лунок.

– Кто ж такие пугала ставит, из мертвых костей, – один из ватажников потер свой лоб, потом шею коня янтарной собачкой.

– Это, вы свое дело делайте, а мы тут подождем, – Ускучея попятил коня.

Подобрав поводья справа, Гуннбьорн пустил лосей шагом в объезд трупья. Реккимер с посохом пошел впереди. За поворотом долины, которую правильнее было бы уже назвать ущельем, стал виден подъём, шедший через развалины безымянного города. Примерно в двух поприщах от кузнецов, дорога заканчивалась казавшейся небольшой на расстоянии расселиной в склоне скалы.

– Хоть охрана эта отвязалась, – негромко обратился старший кузнец к товарищу. – Подряжался волк овчарню стеречь…

– Они думают, мы сокровище какое везем? – Реккимер окинул взглядом возок, сделанный в Альдейгье, легкий, на высоких колесах с тонкими спицами и стальными ободами.

Груз составляла полудюжина бочек с порохом, для защиты от сырости снаружи залитых корчажным дегтем и оклепанных поверх оловянным листом. К тому же, каждая бочка была обернута в овечью шкуру, чтоб чего не вышло. Что понадумали по поводу этой необычной клади Ускучея и его гулящие дружки, угадать было трудно. Гуннбьорн потравил правый повод, чуть прибрал левый, возвращая лосей на дорогу, и оглянулся. «Охранники,» хоть и в приличном отдалении, шагом ехали за возком, развернувшись веером.

– Как бы их отвадить, чтоб не полезли в пещеру, как фитили зажжем? – опять вполголоса спросил кузнец на облучке.

– Больно ты жалостлив, о собственных грабителях печешься, – Реккимер нахмурился. – Полезут, так поделом.

– Я больше волнуюсь, чтоб фитили не повыдергали, – Гуннбьорн двинул головой влево-вправо. – Тебе тоже кажется, за нами смотрит кто?

– Точно, – гутан запустил свободную от посоха левую руку за полу свиты.

Долина была тревожно тиха – ни птичьего клика, ни посвиста сурка. Муж Найдены (и теперь уже, по времени судя, отец еще не виданного дитяти) снова завертел головой – ему мерещилось движение, порхающие тени на краю поля зрения. Впереди и вверху раздался странный стрекот, будто две стрекозы летели навстречу возку.

– Кернун, праотец лесной! – Реккимер указал посохом.

Со стороны пещеры, в неестественно бесцветном небе показались две крылатых тени. Их размер было довольно трудно оценить – Гуннбьорн сперва решил, что размах крыльев был как у совы. Сами по себе, эти крылья не двигались, но над кончиком каждого из них что-то вертелось и стрекотало. Более того, между парами крыл были закреплены открытые челны, чуть шире спереди, чуть уже сзади, и в них сидели мохнатые и ушастые зверьки наподобие поморянских собачек. Стрекот стал громче, передовой летучий челн описал круг над головами кузнецов и стал снижаться.

Ветер от бешено крутившихся лопастей, как у пары мельничных ветряков, чуть не сдул Гуннбьорна с телеги. Лоси прижали уши и опустили головы. Из-за вделанной в переднюю часть челна прозрачной, как хрусталь, пластины, высунулся зверь – он был не с поморянскую собачку, а с крупного волка – и рявкнул на вполне понятном танском:

– Прячьтесь в развалины! Сейчас… – волк воздуха искал нужное слово. – Сейчас как гробанет!

Лапами, одновременно похожими и на руки, потянув за сплюснутое колесо, прикрепленное к подвижному рычагу, зверь вновь привел до того висевший почти неподвижно челн в быстрое движение. Пока стрекот затихал с почти оглушительного до еле слышного стрекозиного, Гуннбьорн, спрыгнув с облучка, потащил напуганных лосей в поводу к торчавшим слева от дороги остаткам башни. С небольшим запозданием, Реккимер закрыл рот и бросился ему на помощь. Едва кузнецы успели довести возок до шедшей полукругом давней стены, небо расколола ярко-зеленая вспышка. В последовавшей за ней тьме что-то перевернуло возок, сбило лосей с копыт, и бросило Реккимера и Гуннбьорна наземь. Раскатистый гул сотряс долину. На землю посыпались камни, горящие ветви, и древние кирпичи.

Встав на перевернутый возок, с которого раскатились пороховые бочки, Найденин муж взглянул через стену в сторону пещеры. Весь каменный склон над ней осыпался, полностью погребая вход. Между обломками скалы играли, постепенно сходя на нет, зеленые всполохи, а к небу над ущельем непонятно как на глазах возвращался синий цвет.

– Что ж, не нас одних Звана послала дыру запечатать? – Реккимер успокаивал лося-вожака, гладя его за ушами.

– Только что-то эти меховые на Свентаниных крылатых духов непохожи, – Гуннбьорн спрыгнул с возка и пошел за первой пороховой бочкой. – Хоть повезло, что порох не шарахнул.

– Когда охотник уток из лука стреляет, сам за ними в болото лезет? – гутан налег на борт возка, пытаясь перевернуть его в правильное положение.

– Охотник собаку пошлет, если есть, только что это ты вдруг?

– Крылатые духи крылатых собак послали? Помоги, один я его не переверну! А может, это и не Свентанины псы вовсе, а, к примеру, из дикой охоты Тарани Громовика?

– Кого?

Кузнецы, хоть и не были сильны в божественном, зато споро поставили возок колесами вниз и принялись собирать пороховые бочки, когда к ним приблизился несколько потрепанный Ускучея, а с ним – четверо ватажников. Все пятеро держали в руках мечи.

– Невмочь то, что в бочках, получить? – Гуннбьорн подобрал с земли тлеющую с одного конца ветку, другой рукой потянув за лямку и вытащив из-за спины железную свирель. – Что ж, получайте!

Кузнец повернул свирель отверстиями слегка расходившихся в стороны трубок к ватажникам, ногтем сковырнул крышку с отверстия в основании, и ткнул туда ветвь. Грохнуло, из дырок выпростались огненные языки, отброшенный отдачей Гуннбьорн остался сидеть на земле с ушибленным задом, а Ускучея и двое горе-охранников упали навзничь, с кровью, хлещущей из многочисленных дыр в их туловищах и лицах. Третий ватажник осел на колени, схватившись за горло, булькая, и хрипя. Бегство четвертого остановил гутанский метательный нож, воткнувшийся между лопаток.

Глава 70

Хан спал у двери, свернувшись в пушистое кольцо и прикрыв нос хвостом. Мордой, глазами, и общими размерами пес архона слегка напоминал кинокефалов, невозвратимо давно виденных Тирой в развалинах, но его передние лапы никак не походили на руки. Йи Ха, собака из-за моря, лежала, прислонясь боком к Хану, и внимательно слушала разговор, приподняв одно ухо.

– Если правильно сделать из дерева и шелка парящую птицу, она будет неплохо летать, но как урядить, чтоб крылья махали? Я долго думал, потом решил сперва попробовать что-то попроще, – коротко стриженный схоласт-варвар с неблагозвучным именем Кнур указал на горелку с китовым жиром. – Дым идет вверх, стало быть, если найти способ его поймать…

Варвар пристроил над горелкой полупрозрачный пузырь, в нижней части которого имелось отверстие, распертое бронзовым колечком.

– Рыбий? – спросил епарх.

– Нет, это из внутренности телячьей слепой кишки, – объяснил схоласт, держа колечко щипцами. – Смотрите!

Наполнившись горячим воздухом, пузырь расправился. Кнур разжал щипцы… и устройство поднялось в воздух.

– Лепота, Кнуре! – по-венедски восхитился Горм.

Ни по одежде, ни по поведению двух друзей нельзя было бы догадаться, кто из двоих сын архона, а кто – кузнеца. Оба были облачены в короткие шерстяные туники, подпоясанные широкими кожаными поясами, и в штаны, заправленные в добротные сапоги. У схоласта, эти штаны были сделаны из кабаньего спилка, у епарха – из чесанной шерсти. Оба, похоже, знали друг друга очень давно, возможно, даже выросли вместе, и схоласт не использовал в общении никаких форм, подобающих для обращения к епарху. В отношениях варваров, Тира уже не раз замечала черту, более или менее ожидаемую для общества в состоянии атаксии – крайнюю неопределенность или даже полное отсутствие иерархии. Горм, конечно, звался «ярлом,» но это слово с равным успехом могло означать епарха, архона, астианакса, автократора, или еще кого угодно выше положением, чем простой стратиот (называвшийся «карлом»). «Ярл» же подчинялся только гегемону, то есть «конунгу,» но почему-то считал себя ответственным не перед ним, а перед «карлами.» Более того, хотя отец епарха Килии тоже был «ярлом» какого-то варварского полуострова, титул не обязательно наследовался, так что практика отношений между представителями разных слоев и сословий не следовала никакому установленному порядку. Конечно, многие кланялись Горму и были с ним почтительны, но это было скорее следствием уважения, внушаемого лично епархом – не в силу его звания, а потому что он был одновременно намного сильнее, умнее, и острее на язык, чем средний смертный. Некоторым разочарованием для Тиры оказалось, что архона (или все-таки епарха?) не сопровождала повсюду вереница варварски разодетых любовниц, поющих гимны богине, правильно называемой «Свентана.» И уж совсем полной неожиданностью стало, что варвары могут вести архивы с описями запасов на складах, земельных наделов, и даже последовательности осмотра и обслуживания кораблей, не говоря уже о намертво высеченных в дереве и камне и неукоснительно соблюдавшихся законах. Правда, и здесь не обошлось без пренебрежения иерархией – по крайней мере, теоретически, конунг и последний «карл» были равны перед законом и могли на равных тягаться перед судом.

Поднявшись к потолку покоя, пузырь некоторое время висел под дубовой балкой, потом стал медленно опускаться.

– Одна беда – воздух остывает, – лицо схоласта выразило искреннюю печаль.

– Может, сделать оболочку из чего другого, чтоб лучше тепло держала? – предложил архон. – Шкурки мышиные?

– Тяжелы будут, – с недоверием сказал схоласт.

– А если пузырь сделать… побольше, а к кольцу… свечку привесить? – предложила Тира.

– А вот это стоит попробовать! – обрадовался варвар.

Свет в покое странно замерцал – зеркало, под углом в половину прямого висевшее над заваленным бумагами и частями механизмов рабочим столом, отразило на стену солнечный зайчик, пущенный наблюдателем в верхнем ярусе башни замка.

– Хаддинг возврашается, – на то, как угасло детское веселье Кнура, было просто жалко смотреть.

Тира направилась к лестнице – ее «темница» была вверх по переходу через стену, во втором ярусе соседней башни.

– Можем не торопиться, – сказал Горм. – Я эту, как ее, Ормхильд нанял кричать и плакать, у нее хорошо получается. Саппивок и Неррет в той же башне, но наверху.

– А они что делают? – спросил Кнур.

– Они пытались объяснить, но все, что я уразумел – первым делом, им зачем-то приперло выучить этлавагрскую грамоту. Нашли свитки с письмом и рисунками, что дружина в Этлавагре от дроттаров спасла, а уроки им пока дают Родульф и Скегги.

– Родульф их научит… плохим словам, – заметила Тира.

Впервые за довольно продолжительное время, она улыбнулась – оборот «плохие слова,» который она знала по-тански, даже не начинал описывать потоки сквернословия на языке гегемонии, на извержение которых был способен гигантский декарх, от чьей брани покраснел бы и темноликий васмулон. Горм встретил ее улыбку странным выражением – уголки его рта дрогнули, как будто он хотел что-то сказать, но архон остался безгласен. Взгляд голубых глаз варвара встретился со взглядом Тиры, и он потупился. Пленница задумалась – почему? Кнур, не заметив неловкого молчания предводителя, молвил:

– Странно, а у меня они попросили книжку сусального золота. Еще спрашивали, я может, не понял… Где в море найти светящуюся воду? Бред?

– Крыса ты сухопутная, – благодарно развил подброшенную тему «ярл,» к вящему затруднению Тиры, и так напрягавшейся, чтобы следить за разговором, перешедший на венедский. – Южные моря в полуночи светом играют, говорят, как в Наволоке или на Груманте небо пазорями[161]. А зачем им светящаяся вода?

– Кто ж шаманов с завечерья разбе…

Кнура прервал приглушенный двумя каменными стенами, но тем не менее вполне ужасающий вопль.

– Как выводит, – с уважением сказал Горм.

В криках, правда, слышались и тоны, подобавшие не для пыточного подвала, а скорее для порнейона.[162]

– А не слишком томно орет? – разделил невысказанное Тирой сомнение Кнур.

– Кром! – Горм треснул себя по лбу. – Каппи, как он в узилище пролез? И нашел время… Да нет, до Хаддинга такая тонкость вряд ли дойдет. Только бы сапожник с этой лошадью ржать не начали…

На стене снова запрыгал солнечный зайчик.

– Тира, прячься, не иначе, Хаддинг сюда идет! – Горм опустился на одно колено, отдернул лежавшую на полу шкуру арнотавра, и поднял крышку, под которой виднелись узкие ступени. – Кнур, помоги!

«Ярл» нырнул вниз. По очереди поддерживая пленницу, в чем, несмотря на лубок на ее правой руке, не было жизненной необходимости, варвары переместили ее в погребок, где хранились бочонки с чем-то ремесленным, а также слитки олова, железные и медные прутки, и мотки проволоки. Крышка закрылась. Слабый свет продолжал проникать в погреб по ее периметру, потом и он угас – шкуру набросили обратно.

– Сколько кольчуг смогут сработать твои ученики до весны? – спросил Кнура Горм.

– По новому хейдабирскому способу, пару сотен до равноденствия, – ответил схоласт-кузнец.

– Грррр, – зарычал лежавший у двери Хан.

Издаваемый им звук не казался особенно громким, но от него начали подрагивать половицы. Рычание недвусмысленно свидетельствовало об угрозе, возникшей за дверью.

– Йирр, – Йи Ха, собака из-за моря, принялась еще по-щенячьи тоненько вторить боевому псу.

Щелкнул засов.

– «Дорог огонь

Тому, кто с дороги,

Чьи застыли колени[163].»

Третий голос, видимо, принадлежал жрецу-монолатристу и возможному служителю Малеро, восставшего из тьмы. Горм ответил ему в том же странном ритме:

– «В еде и одежде

Нуждается странник

В горных краях.»

Заскрипели сапоги.

– Тише, пёсы. Проходи, потеплее у огня-то. Садись. Пиво будешь? – спросил епарх. – Двойное, ячменное, с самой чуточкой хмеля и сушеными портокали.

«Какая гадость,» – невольно подумала Тира.

Забулькало.

– Ярл, ты неспроста славен гостеприимством. Полкружки, больше не наливай, а то и так как-то в голове мельтешно.

Сила криков «лошади Ормхильд» постепенно приближалась к оргастической.

– А что мельтешно? – вероятно, весь заряд иронии, пропитывавшей участливый вопрос Горма, пролетел над головой жреца.

– Сомнения одолели, – Хаддинг с шумом втянул в себя «пиво.» – Высокий сказал:

«Брата убийце,

Коль встречен он будет,

Горящему дому,

Коню слишком резвому… —

Всему, что назвал я,

Верить не надо!»

А Йормунрек как раз брата убил…

– Двух, – уточнил Кнур. – Третьего не поймал.

– Потом, эти его дела с пленницами… Нигде, ни в «Речах Высокого,» ни в «Речах Вафтруднира» про такое колдовство нет. Этлавагрскую венценосную деву чуть не до слез жаль – так бедная исходится… Почему она замолкла – не замучили дикари?

Раздался протяжный и дрожащий стон экстаза.

– Где тут дренгрскапр – отдать увечную деву со станом, как былинка, на муки двум пожирателям запретного и их мохнатой твари? – возмутился жрец. – И в то же время, крики эти что-то во мне будоражат…

– Говорят, тайна иногда открывается мудрым под шум прибоя в полете морских птиц, – по-прежнему медоточиво-участливо предположил Горм.

– Глубоки твои слова, ярл. – Хаддинг снова заскрипел сапогами. – Я пойду на утесы, смотреть на птиц, упражняться с копьем, и ждать наставления свыше.

Епарх (или архон? Прокляни Четырнадцать эту атаксию…) вновь принялся читать наизусть варварскую эпическую поэзию, отличимую по архаически звучавшему ритмическому складу речи:

– «Есть друг у тебя,

Кому доверяешь, —

Навещай его часто.»

Жрец закончил за Горма:

– «Высокой травой

И кустами покрыты

неторные тропы.»

Вновь щелкнул засов. Наверху установилась тишина.

– Точно, к скалам пошел, – наконец изрек Кнур. – В одиночестве копье свое упражнять.

Почему-то оба варвара рассмеялись наблюдению.

– У этого голова хоть и дурная, а сердце… вот уж не сказать, что доброе, но по крайней мере есть, – заметил епарх.

– А у Йормунрека, что ж, нету?

– У Йормунрека есть сердце. Сердце ребенка, – неожиданно сказал Горм. – Он его держит в стеклянном пузыре с уксусом.

– Ты что, по правде? – ужаснулся Кнур.

– Точно не знаю, но с него станется. Ладно, будет. Дротнинг?

По краю крышки снова возник свет, она откинулась, Тира прикрыла глаза правой рукой в лубке.

– Сама… справлюсь, – щурясь и держа поврежденное предплечье чуть в сторону, чтобы не задеть ступени, она поднялась наверх.

Хан приподнялся, потянулся передними лапами, задрав вверх хвост, встал, сделал несколько шагов вперед, лизнул лубок, и посмотрел Тире в лицо. Его обрамленные белыми ресницами карие глаза выражали понимание и сочувствие.

– Горм ярл… почему ты… назвал его «Хан?»

– Имя досталось от предыдущего хозяина. Письмена, – к удивлению пленницы, последнее слово варвар произнес на древнем наречии, указывая на Ханову шею. – Узри.

Пленница провела пальцами левой руки по шелковистой гриве пса. Тот тут же выгнул шею, намекая, где неплохо было бы почесать. Ошейник из белого металла нес знаки многотысячелетней древности. На забытом почти всеми живущими языке, Тира сказала:

– Внемли, о стратег! Диакритических знаков суть два, а посему и гласных долженствует быть две, кои сложены в дифтонг, и имя сего пса…

– Я внемлю, о дева… – на большее знаний Горма не хватило, хотя варвар, способный связать даже три слова на древнем наречии, уже внушал толику уважения.

Тира поймала себя на мысли, что обращенное к ней из уст епарха «о дева» звучало довольно приятно. Так или иначе, «ярл» продолжил по-тански:

– Только старое имя не говори. Пёсик уже к новому привык, что его путать? Так, Хан?

– Гав! – оглушительно согласился «пёсик.»

– Гав, – довольно громко добавила Йи Ха, по ведомой только ей причине решив оставить последнее слово за собой.

Глава 71

Лютов струг поднялся пару поприщ по реке, пройдя мимо заново отстроенной стены Альдейгьи, теперь окруженной валом из земли и камней, к старопосадским пристаням на западном берегу. На противоположной стороне реки тоже теснились суда, везшие камень из каменоломен Пудоги и Повенца, изразцы из-под Острова, и строевой лес с северного берега озера – Селимиру удалось убедить вече в необходимости строить новый посад для порохового производства, показав участникам взрыв двадцати золотников Гуннбьорновой гремучей смеси. Воняющих серой купцов и кончанских старост с закопченными лицами и вздыбленными волосами даже не пришлось особо уговаривать отнести завод за реку.

Ушкуй, не без трудности высмотрев место у причала, отдавал приказы гребцам. Пару раз, ему пришлось основательно налечь на прави́ло, чтобы избежать столкновения с лодками, с которых наглые торговцы расхваливали куниц, даже на расстоянии скорее напоминавших водяных крыс, свежую и сушеную рыбу, и серебряные наручи – судя по просимым ценам, наверняка медные с нанесенным под током тонюсеньким слоем металла поблагороднее.

На пристани ждал гаванщик с толстой желтой цепью на груди (вот уж где точно не позолота).

– Торговать пришли?

Спустившийся первым по сходням, Лют вместо ответа выпростал из-под косматого, из двух огромных волчьих шкур, плаща руку в кольчужном рукаве и сунул ему под нос грамоту.

– К Смеяне на свадьбу? – гаваншик, хоть и видимо разочарованный невозможностью содрать торговый сбор, тронул цепь правой ладонью, опустил руку долу, и поклонился. – Тогда только причальный сбор, в серебре выйдет…

– Размечтался, «в серебре,» – передразнил Лют. – Молодцы, тащите камни.

Чтобы помочь с восстановлением города, на первом же после налета Йормунрека вече было решено принимать сборы не только скиллингами, копейками, или оболами, но булыжниками, железным прутом, бочками с дегтем, и прочими полезными в строительстве вещами. Пока гребцы выгружали с носа тесаные плиты, на корме, Живорад и Бобырь поставили вторые сходни, по которым на пристань спустились Ушкуй с семейством. Что на Лютову дочку, что на внука любо было поглядеть. Сын шкипера в шубке из редкого белого овцебыка, белых песцовых унтах и шапке и впрямь напоминал небольшого любопытного ушкуйчика. Голову Птахи украшала саженая сорока[164], расшитая крупным речным жемчугом, ее шубка была крыта тем же аксамиченным бархатом, что пошел на части сороки. Сам землепроходец по случаю свадьбы шурина красовался в диковинах из-за моря – накидке из неспешуна длинным рыжевато-черным мехом наружу, с гривой по спине и волочившимся сзади хвостом, и черно-белом треухе из завечерского смрадня. Напугай решил облететь пристань.

– Надо б возок нанять, – посоветовала Новожея, ступившая на причал вслед за Живорадом.

– Пешком дойдем, не развалимся? – предположил Бобырь.

– Да не тебе, Бобырище красноносое, а хозяйке с дитятком!

– Для почетных гостей сани уж ждут, – честно попытавшись слупить с новоприбывших сколько-нибудь серебра и не преуспев, гаванщик переключился на исполнение долга гостеприимства. – С цынарёвскими колокольцами, у ворот.

– С какими? – спросил Букан.

– С цынарёвскими, – Глум пыхнул трубкой и выпустил резко пахнущее облако макубного дыма. – В Цынарёвой Луке их льют, близ Короцка, а в бронзу серебро добавляют, для звона.

– Водима, Щур, оставайтесь с кораблем, – наказал Ушкуй, направляясь к посадским воротам. – К закату вас сменим.

– Доброго дня тебе, батюшка, – не без ехидства попрощалась с гаванщиком нянька.

– А вот расстегайчиков кому? Горяченьких? – подвалил лоточник.

– С чем расстегайчики-то у тебя? – Новожея с большим подозрением повела носом и кивнула Скогу. Тот осторожно отодвинул лоточника вместе с лотком с дороги.

– Вот пристала – с чем, с чем… Зато горячие, – обиженно пробубнил торговец.

Со стороны посада доносилось нестройное пение. Из ворот повалила толпа, числом около полутораста. Впереди шествия простоволосый дуботолк в нагольной шубе нес шест с черным знаменем, болтавшимся на поперечине. На знамени, четыре покрытых колючками черепа сжимали в зубах ножи, под ними вилась надпись: «Ово Йож, Ово Колода.» За ним шествовал жрец, слегка смахивавший на жмурящуюся на свету сову и увешанный невероятным количеством оберегов, неся в вытянутых руках шелковую подушку, на которой печально лежало что-то мохнатое и изрядно потрепанное.

– Это еще кто? – Лют наморщил нос, приподняв верхнюю губу и приобретя завидное сходство с заросшим черно-рыжевато-седой щетиной волком.

– У посадских шесть алянчиков на неделе, – ответил возница. – Из червленой державы приволокли в Остров дурь мохнатую, сюда торжественным ходом принесли, и ей поклоняются.

– Не дурь мохнатую, а фафыгу, и не приволокли, а Йож ниспослал, – поправило с ног до головы замотанное в разноцветные шерстяные платки чадо неизвестного пола (впрочем, и возраста), державшее под уздцы лошадок.

– Ёж? – переспросил Ушкуй.

– Йо-ож, – поправило чадо. – Йож Чернобога уколол, когда тот на древе висел, и сам исполнился.

– Чего исполнился? – снова переспросил шкипер.

– Исполнился, – отрезало существо в платках.

– Кролики, – сообщил Ушкую вернувшийся напугай, укоризненно глядя одним глазом на толпу, что двинулась в направлении воротной башни.

– Ни одного золотопоясного, – заметил Глум. – Рядовичи[165], козявки приказные, да черная сотня.[166]

– Шли по мелочи торговать, турьей кожей да белками, а так повернулось, богатство в набеге взяли немалое, – заметил возница. – Пуще пошлых теперь зазнаются.

– Четыре вежи стояли, – повторяла толпа, – пятая да воздвигнется!

– Откуда мне этот с мохнаткой знаком? – задумался Глум.

– Не «этот с мохнаткой,» а Орибор Няшич, – вновь вступило предположительное чадо. – Балий лютичский.

– Точно! – обрадовался знахарь. – Борко конокрад! Долго не попадался, пока за Вайной у поморян кобылу не свел. Та в няше[167] засела, так имя, как ил, и пристало. Лет тридцать тому. Стало быть, в лютичи подался.

– Волчок, Никовуша, возьмите еще пятерых, и идите впереди головного возка, – бросил воевода двум дюжим наволокским ратникам. – Я с дочкой и внуком в нем поеду. Ушкуй, на облучок, Живорад, на запятки.

– А ты где это с конокрадами знался? – Новожея с прищуром глянула на Глума.

– Вы двое, во второй возок, туда же поклажу, – продолжил Лют. – Остальные гребцы – за возками. Поехали.

– Может, сперва дождаться, чтоб фафыжники прошли? – предложил возница.

– Когда это ушкуйник посадского ждал, – Волчок сбросил на пол возка овчину, под которой был пластинчатый доспех, и прошел вперед. – Куда тебе сказали в городе-то нас везти?

– Посадник велел на старое Бушуево подворье, что на ближнем краю Загородского конца. Там палаты заново отстроены, – возница чмокнул и пошевелил поводьями.

Чадо в платках осталось стоять на пересечении путей к причалу и к посадским воротам. Звякнув цынарёвскими колокольцами, лошадки пошли за Волчком и еще шестью Лютовыми воинами более устрашающего вида. Учитывая, что все дружинники наволокского воеводы от природы и по сознательному подбору напоминали крупных северных зверей, кто получше, кто похуже вставших на задние лапы и закованных в броню, труднее было бы выбрать из их числа такое же количество менее устрашающих. Бобырь, не имевший никакой надежды попасть в передовой ряд (ростом он, может, и вышел, а вот в ширину раза в два недотянул), спросил у Живорада:

– Не зря тесть все рифы на парусе взял-то?

– Отнюдь, – стоявший на полозьях позади кузова передового возка разбивала хрустнул костяшками, невзначай разминая суставы. – У посадских в толпе ни женщины, вестимо, драке быть. Вон, уже что-то началось.

Ближе к мосту через ров, шествовавшие под знаменем Йожа грубо оттеснили к обочине запряженные одним лосем крытые сани, в которых сидели две девы в светлых одеждах. Напуганный сохатый затащил сани в канаву на обочине. Несуразица про вежи сменилась речами от просто чересчур любезных к двусмысленным, и далее – до безусловно караемых вирой. Пара участников шествия под видом помощи одной из дев, попытавшейся выбраться на дорогу, откровенно ее облапала. Чтобы не остаться в долгу, дева затылком ударила державшего ее сзади посадского в нос и, таким образом освободившись, выхватила засапожный нож и полоснула вторую приказную козявку по руке.

– Недурственно, – Живорад кивнул. – А это вот совсем не по чести!

Еще шестеро отбились от основной толпы на помощь товарищам. Откуда-то появились чеканы и боевой ухват, ранее служивший держалкой для еще одного черного знамени, с надписью «Чернобоже, сим Йожом победиши.»

– Волчок, тебя ноги кормят, или что? – осведомился Лют. – Скорей ими перебирай! Ушкуй, возьми поводья.

У возницы хватило ума не возражать. Шедшие в хвосте рядовичи были сильно дурнее и попробовали что-то вякнуть, за что ненароком оказались в канаве. Впереди, из восьми посадских, уже трое вышли из строя. После неумелого выпада бывшего знаменосца, дева с засапожником нырнула под рогулину и коротко пнула неухватистого вздымателя ухвата под коленную чашечку. Тот охнул и ослабил хватку на оружии. Не выпуская из правой руки ножа, жрица (как было ясно из вышитых вдоль оторочки ее плаща священных животных) левой рукой крутанула ухват, пользуясь собственным правым плечом как точкой опоры, таким образом вырвала его из рук посадского, и завершила вращательное движение подсечкой, сбив того с ног.

– Ой, лепо, – восхитился Живорад.

– Бейте больно, но не насмерть, – предупредил Лют. – Пока.

Пятеро приказчиков излишне сосредоточились на круге, описываемом ухватом – двойная ошибка. Посадским никто, по-видимому, не объяснял, ни что следить предпочтительно не за оружием, а за тем, кто им орудует, ни что надо время от времени вертеть головой, чтобы не оказаться захваченным врасплох, например, дюжим ушкуйником. В канаве прибавилось ходоков в черном. У самого громкого из них, похоже, была сломана рука.

В голове шествия наметилось замешательство. «Ово Йож, Ово Колода» продолжил движение к воротам, в то время как конокрад с фафыгой направился к саням и возкам. Их сопровождавшие тоже разделились, причем шедшие за увешанным оберегами «балием лютичским» приближались к ушкуйникам с явной неохотой, несмотря на подавляющее численное преимущество.

– Что за безладье? – осведомился Лют. – Девам прохода не даете?

– Чредимо! Блазнесловным унотицам спону чиним! – ответил конокрад.

– Отсохни твой язык, как все отсохло в портах твоих спереди обмоченных, сзади обгаженных, каженик плешивый! – дева с ухватом в левой руке и ножом в правой явно примеривала расстояние для броска.

Ее раскрасневшееся от гнева лицо даже особенно не портила повязка через глаз.

– Борко, что ты гонишь? – вступил Глум.

Маленькие прищуренные глазки под мохнатыми седыми бровями на миг округлились, в них отразилось склизкое поползновение чего-то, отдаленно похожего на мысль. Конокрад оглянулся на своих товарищей, чей дух не внушал уверенности. Одно дело согнать с дороги и полапать пару дев (и с этим может выйти незадача), другое – лезть в драку со здоровенными ушкуйниками в боевой справе, не имея перевеса хотя бы двадцать на одного.

– Глуме! Другарь мой! – нарочито воскликнул Борко, затем перейдя на несколько менее неестественный слог. – Вместе на поморян ходили!

– Вообще-то, его поморяне чуть вусмерть не запороли, а я дурня лечил, – негромко пояснил Глум и вновь пыхнул трубкой.

– А вы кто, красавицы? – Лют, не вставая, изобразил полупоклон.

– Мы жрицы Свентаны! В гавань посланы вестницей, со словом от Званы Починковны и от Быляты Прилуковича к Люту Волковичу, наволокскому воеводе, дочери его Птахе Лютовне, и Ушкую Овсяниковичу, внегда придут! – ответила вторая служительница богини.

Она и впрямь была очень хороша собой.

– Это мы, и даже к спеху, – заметила Птаха. – Вас-то величать как, жрицы?

– Я Ждана, а то Огневеда, – красотка указала в сторону своей воинственной товарки.

– Бобырь, Ског, вытащите их сани, – негромко сказал Ушкуй. – Пусть едут между нашими возками.

– Глуме! Поклонись со мною Йожеданной фафыге! – предложил «Орибор.» – Йожиным промыслом она из червленой державы к нам перешла! Растленный юг гнушался правды! Никто во всем круге земном, кроме истинных устричей, Йожебоязненных фафыгоносцев, не знает в полноте Чернобога! Не знает и то, кто такой смертный, как устроено естество, откуда все произошло, и куда идет! Пойдем со мною, низвергнуть кумира ложного бога кузнецов! Возвысим знак, Йожом нам данный!

– Мне в макубу никто дурман-травы не добавлял? – на всякий случай спросил Глум.

От воротной башни раздались крики. Детинушка в нагольной шубе обратился в бегство, бросив знамя. За ним с воплями «Я те дам Йожа! Я те дам Чернобога!» бежал стражник в закрытом шлеме, плашмя лупя знаменосца по спине совней. «Отче, не дерись так больно!» – взмолился на бегу дуботолк. Йожебоязненные фафыгоносцы смотрели туда-сюда в замешательстве. Тем временем, Ждана, взяв лося под уздцы, повернула его и вывела на дорогу, а сзади Бобырь со Скогом освободили полозья саней от грязи и уперлись в заднюю стенку кузова, помогая лосю.

– Дорогу! – Лют кивнул, убедившись, что сани заняли свое место в поезде.

– Но фафыга! – Орибора не так легко было заткнуть. – Когда ж ей кланяться? Смотри, воевода, какая мохнатая!

– И то, мохнатая. В посад, в посад идите, – Лют встал, положив руку на плечо Ушкую. – Вперед помалу. Огневеда, в наш возок, Ског, к Ждане в сани.

Возки и сани двинулись к мосту перед воротной башней, рядовичи и черная сотня, расступившись перед Лютовыми дружинниками, потянулись обратно в посад, Борко-конокрад, он же жрец Орибор Няшич, впереди, приговаривая: «Не пришло еще время, предреченное Йожом, но как свершится срок…» На мосту, воин в закрытом шлеме таскал дуботолка за ухо, приговаривая:

– Не водись с купецкими приказчиками да с лоточниками, пепа, не водись! Ушлю тебя с первым же кораблем на север или на запад, чтоб круг земной повидал, да дурь из тебя морские ветры повыдули!

– Безнос, это что ж, старший твой? – спросил стражника оказавшийся не у дел возница.

– Младший, бревно кондовое! Из Волуя в Огнеяда себя переиначил! Волуишко! Будешь еще с голью посадской водиться? – воин, привстав на носки, крутанул детине ухо.

– Нет, отче! С ушкуйниками на Грумант пойду!

– Только его на Груманте и недоставало, – Огневеда поправила выбившиеся из-под платка волосы.

– Отменная работа ухватом, просто любо было глядеть, – заметил Живорад. – У кого училась?

Глава 72

У края причала, где кончались деревянные подмостья и начиналась каменная набережная, Плагго дал Кьюли номисму.

– Дедушка, с этого у всей нашей артели сдачи не наберется! – растерялся молодой рыбак и ныряльщик. – С вас четверых, путь и скиллинга не стоил?

– Сдачи не надо, купите снаряжение получше, – старец бодро, насколько позволяла слегка приволакивавшаяся нога, направился вверх к замку, Нетта, Горо и Кирко за ним.

– Учитель, ты уверен? – наверно, в сотый раз спросил схоласт. – Может, лучше нам всем разведать обстановку и выкрасть анассу?

– Я давно уже не гожусь ни для какого потаенного дела. Найдите лавку Ипомусаро на Восточной Улице, он вас пристроит, и ждите знака. Если два дня знака не будет, откройте письмо.

– Но учитель! Вдруг ты ошибся?

– Моя жизнь и так идет к концу. Ты знаешь все тайны. Годом раньше отправиться на западный берег острова, куда не ходят суда – не великое горе. Сменим тему. Тебе надо будет записать рассказ этого варвара о кораблях, потонувших в бурю, и послать Ионно в Лимен Мойридио и Зване в Альдейгью. Теперь мы точно знаем, что произошло с Астрабо.

– Воля Четырнадцати, – Горо кивнул.

– Гигантский осьминог? Козни Малеро. Как и вся эта история с Леонтоде. Почему? – сам себя спросил Кирко, тоже, похоже, в сотый раз, и потянул руку к усу. – Мы встретились у корчмы, он сказал: «Езжайте на север, к Пиматолуме, чтобы сбить преследователей, а мы с анассой и двумя всадниками пойдем на запад, от моря.» Как мог водитель войска совершить такое предательство? Не иначе, зов тьмы!

– Про осьминога, может, ты и прав, но с Леонтоде все проще, – не согласился Горо. – Он жевал волчий жмых.

– Как? – Ты знал? – вместе удивились схоласт и мистагог.

– Я ботаник, он картопатриос, – травник пожал плечами. – Кто бы мне поверил.

– Я бы поверил, – Кирко поддержал учителя за локоть, когда тот сделал неуверенный шаг. – Но тайный порок все равно предательства не объясняет?

– Запросто объясняет. Его поставщик был в Лимен Мойридио, что-то с ним, видно, случилось при падении города. А у варварских жрецов эта дрянь в каждой фармакопее[168] прописана – «фрекиграс». Они мешают ее вытяжку с настоем из мухоморов или ячменной брагой. Вот Леонтоде, не иначе, про то и прознал.

– Но тогда это даже не предательство, а вообще… просто ни на что не похоже! – Кирко вспылил, почти как, бывало, это выходило у Йеро. – Живую святыню династии променять на… волчий жмых? Фрекиграс?

– Ну, доподлинно я не знаю… – ботаник снова пожал плечами. – Может, его и впрямь Малеро повадил жмых жевать…

– Точно, точно. Тьма приблазнила, как же иначе! – Нетта поправила прядь темных волос, выбившуюся из-под мафоро – накидки на голову. – Наше светлое дитя отдать на растерзание варвару!

– Ваш поворот, – указал Плагго, ранее не раз бывавший в Скиллеборге.

– Учитель!

– Помните – все в легкой деснице Астеродоты.

Бросая в его сторону обеспокоенные взгляды, схоласт (а в скором будущем, или новый мистагог, или странник без дома и цели), ботаник, и жена ботаника повернули к Восточной Улице. Продолжая подволакивать ногу, пресбеус шагал вверх, к внутренним воротам. Город был заметно чище, чем многие части Лимен Мойридио, улицы мощены круглыми камнями, между обочинами и жавшимися к стенам домов каменными поребриками шли открытые сточные канавы.

– Садись, старец, хромому в гору путь неблизок, – предложил молодой варвар, ехавший в том же направлении на тележке, запряженной парой осликов.

За ним в кузове лежали четыре грубовато, но добротно выкованные решетки, мешок, от которого пованивало свежевыделанной кожей, и посох, возможно, объяснявший причину сочувствия возницы, одна нога которого была заметно короче другой. Его широкие плечи, коротко стриженные волосы, непокрытые, несмотря на холод, и дырки с обожженными краями на кожаной тунике не оставляли сомнения в ремесле варвара.

– Ты кузнец, как Волунд, – примостившись рядом с любезным горожанином, заключил Плагго, вспомнив имя хромого умельца из северных мифов.

Варвар рассмеялся:

– Все мы, кузнецы, на него похожи, да все по-разному. Я вот, как он, хромой. Кабы не искусство венедского жреца, вообще без ног бы остался. А Канурр, мой учитель, хочет, как Волунд, научиться летать.

– Он строит себе крылья? – удивился Плагго.

– Нет, Канурр полетит силой огня. Видишь, я ему везу те же оболочки кишок, что используют златокузнецы для отбивки сусального золота? – варвар указал на мешок. – Кстати, как величать тебя? Я Вегард, прозванный Костыль.

– Я Плагго. Так зачем ему оболочки?

– Он наклеивает их на тонкий шелк, а из шелка ему шьют шары, что собирают жар над огнем и летают по воздуху. Один, со свечой в наперстке под шаром и корзиночкой с двумя мышатами, даже стену перелетел.

– А мышата для чего?

– Проверить, не повредит ли полет нелетающим тварям.

– И не повредил?

– Нисколько. С новыми оболочками, может набраться достаточно на шар, чтобы запустить вверх кухонного мальчишку или даже одного из младших псарей. Можно было бы еще больше собрать, но часть ушла на отбивку золотых листов для заморских колдунов.

Страж в кольчуге, укрепленной стальными пластинами, кивнул кузнецу. Ослики протащили повозку через ворота, над которыми на цепи висела железная клетка с насаженным на стержень посередине черепом. Под клеткой болтался на двух кольцах, слегка позвякивая на слабом ветре, бронзовый прямоугольник с письменами. На стене над воротами, несколько варваров обшивали досками восковое изваяние, судя по торчавшей над деревом голове, колоссального коня. Дорога повернула под прямым углом, сразу проходя под еще одними воротами.

– Новую проездную башню мы с Канурром начертили, – с гордостью поделился Вегард. – Я внутреннюю решетку ковал. И в Слейпнире наверху моя работа.

Улица за башней была мощена не круглыми камнями, а тесаными плитами, отчего ход тележки стал заметно менее тряским. На перекрестках и вдоль некоторых домов побогаче, сточные канавы перекрывали решетки. Варвар радостно делился с Плагго своими соображениями о коне, которого предстояло отлить на месте из бронзы по восковому прототипу, о предпочтительности современной оловянной бронзы перед давнишней мышьяковистой, и так далее, не докучая старца встречными расспросами. Мистагог начал предполагать, что, в отсутствие двуногого собеседника, кузнец скорее всего вовлек бы в тот же диалог одного из осликов, смиренно шагавших вверх. Хоть речи молодого хромца лились по-детски бесхитростно, из них явствовало, что северяне были неплохо знакомы с металлургией и находились на грани постижения основ гидравлики.

Следующие ворота охраняло двое стражей, вернее, один следил за улицей, другой наблюдал за гаванью, к удивлению Плагго, в телескоп на треноге. За поднятой решеткой, через двор замка, беседуя почему-то по венедски, шли трое, судя по одежде, пара зажиточных ремесленников и жрец одного из варварских богов, видимо, собираясь принять участие в каком-то военном упражнении для ополчения, проводимом по приказу епарха. В одном из углов замкового двора у телеги с кольчугами, шлемами, щитами, копьями, и мечами уже собралось с дюжину местных стратиотов, аконтистов, или пельтастов – определить их положение по одежде, как обычествовало у варваров, было невозможно. Посередине стояли два воина, уже снаряженных в доспехи, оба гигантского телосложения, причем один – невероятной нескладности и уродства. Воины радостно замахали троице. Видный горожанин, шедший посередине, ответил им такой же отмашкой. Он был утеплен, в числе прочего, странным одеянием с рукавами, не сотканным на ткацком станке, а, судя по всему, связанным, как сеть, из пушистых и разноцветных шерстяных нитей, так что поперек его груди бежала вереница большерогих оленей. Приближаясь к своим товарищам по ополчению, этот варвар с волнистыми волосами странного оттенка, именуемого у северян русым, наполовину утверждал, наполовину спрашивал у шедшего рядом:

– Как зачем, от мух отмахиваться?

Молодец справа, коротко стриженный, в коже, как Вегард, и ростом чуть поменьше, рассмеялся:

– Темнота танская, хвост слону нужен перво-наперво, чтобы слон не заканчивался внезапно!

Средний ремесленник с оленями присоединился к веселью. Предположительно жрец в длинной тунике мерзостного буро-синего цвета, что шел слева, оставался мрачнее тучи. Заметив молодого хромца, вся троица обступила тележку, правый варвар сразу протянул руки к вонючему мешку, вожак глянул на Плагго, потом на возницу:

– Вегард, представь гостя?

Мистагог движением руки остановил кузнеца, опустил ноги на каменные плиты, распрямил спину, и сбросил серый плащ с клобуком из грубой шерсти, жалея, что недавняя немощь лишила его движения должной уверенности. Блеснуло белое и золотое шитье по лазоревому шелку. От этого мига зависело многое.

– Я Плагго, пресбеус багряной гегемонии, слуга и советник Тиры анассы, пришел сдаться на милость Горма ярла, чтобы разделить участь моей госпожи. Отведите меня к вашему владыке!

– Плагго грамотник! – воскликнул русоволосый.

Он поклонился и неожиданно продолжил на языке Лимен Мойридио, просто, но грамматически правильно:

– В добрый час, мистагог! Тира волновалась. Я Горм.

Глава 73

Снизу, из пиршественного покоя, в палату приглушенно доносился перебор струн. Густой голос завел:

– «Как во граде во славном во Наволоке

Да у самого моря да студеного

На берегу стоят палаты белокаменны,

В них сидит могучий воевода Лют,

Сидит-думает думу кручинную.

Оттого-то его думушка невесела,

Оттого чело гордое нахмурено,

Что нет вести удалому ушкуйнику —

Жив-здоров ли молодой Беркут Лютович.»

Последовал подобающе щемящий гусельный звон.

– Кхм, «чело гордое» или просто «чело его?»

Звуки притихли. Лют удовлетворенно хрюкнул.

– Признавайся, воевода – сколько заплатил Сотко Сытиничу? – съехидничал Былята.

– Нисколько!

Воевода говорил чистую правду. Накануне поздним вечером, он повстречал купца-гусляра, только что вернувшегося из Роскильды, и в глухом переулке один на один убедил его сложить былину к свадебному пиру Беркута и Смеяны, ухитрившись ни разу не попасть ни по лицу, ни по пальцам.

– Где мы там были…

Поправив на носу очки, Былята прочитал вслух:

– «В коническом…» Не в обиду, Звана свет Починковна, но ты это не на венедский перевела. «В коническом же сосуде находились остатки жидкости, мутным видом и резким запахом напоминавшей варварскую брагу.» Мы в это еще пять раз можем вникать, все одно больше ничего не поймем. Червленые книжники уже думали да гадали…

– Сдается мне, Плагго-ведатель не потому не постиг, что диковина творит, что мало думал, а потому, что мало делал, – рассудил кузнечный староста.

– Точно! – согласился жрец. – Давайте попробуем, что выйдет, если в эту бадью с раструбом… конический сосуд, псица… Тёха, сгоняй к Полеле за брагой! Целую кадушку возьми!

– Кому Тёха, кому и Тихомысл, – пробурчал мальчишка в учении и побрел к лестнице.

– Может, огонь пока развесть? – предложил Хомун, второй ученик.

– Нет, а почему? – озадачил его Святогор.

Ученик смутился.

– Говори ты, Лисеня! Вижу, вижу, невтерпеж тебе.

– В горячую посуду холодное лить – лопнет! – Лисеня, гордо подбоченясь, посмотрела на Хомуна.

Ушкуй одобрительно кивнул.

– Тёха! – рявкнул вдогон первому ученику Лют. – И меда нам!

В отличие от остальных участников разговора, обступивших червленую диковину, привезенную Боривоем и Беркутом, воевода уютно устроился в кресле у печки, скинув унты и положив ноги в полосатых копытцах[169] (левое серое с красным, правое темно-синее с грязно-желтым) на скамеечку. Обратившись к вестнице, он поделился:

– Все не поверю, что южный ведун нам без подвоха эту невидаль подсунул. Сколько, говоришь, сотен лет ее прятали?

– Тысяч, не сотен, – поправила Звана. – С зимы великанов точно. Только не прятали, грамотники-то червленые ее использовали по назначению до совсем недавней поры, пока тайну не потеряли. Плагго верно рассудил, что южная твердыня падет, и переслал устройство нам, чтоб и вежество не сгинуло, и Йормунреку не досталось. С последним своим голубем мне весточку послал: «Используйте, как можете, темному ратоводцу на погибель.»

– А ты ему слово переправить можешь? – сочувственно справилась Птаха.

Звана отрицательно покачала головой:

– Два голубя осталось, но что теперь в сизых проку? Они не к Плагго, а обратно на голубятню полетят. А где нынче Плагго…

Вестница приумолкла.

– Может, можно все-таки их применить? – Лют слегка отодвинулся от печки, поскольку от его ступней стал идти сомнительного запаха пар. – Рассказывали, Прекраса из Плёса птицам к ногам горящую паклю привязала и Коростень-город сожгла.[170]

– Ну, если ты, батюшка, найдешь паклю, что три тысячи поприщ гореть будет… – начал Былята.

– От силы две с половиной, как птице-то лететь, – перебил Лют.

– Копытца свои к ним привяжи, воевода, – предложил жрец. – Где сядут, мор начнется, где воды попьют, рыба кверху брюхами всплывет.

– Будет, Былята, озверел ты, что ль? За что горемыкам еще воеводины ноги нюхать? От червленого града, чай, и так одни голые стены остались, а какую малость сам Ерманарек не свез да не порушил, то отребье фафыжное сволокло, – Святогор невольно перестал улыбаться и сжал кулачищи. – Скажи, вестница, нет слова, что Борко Ерманареку служит?

– Нет, – отрезала Звана. – Орибор и иже с ним – наши дураки, природные, густопсовые. Таких ни купить, ни продать, да и кто б, если сам в своем уме, за них серебро предложил? Есть зато слово, что сталось с теми жрецами, что татям да гулящим на юге головы мутили.

Лицо жрицы осветило что-то, что, не будь она так высока духом и чужда суеты, можно было бы принять за злорадство. Заскрипели ступени. Кому Тёха, кому Тихомысл тащил на коромысле деревянное ведро и здоровенный кувшин на ручке из конопляной плетенки, соединявшей два глиняных уха.

– Полеля сказала, копейка за брагу, пять за мед, учитель.

– Яросвете защити, во что он наступил, – Лисеня двумя пальцами защемила нос.

– Стой, где стоишь, – Ушкуй избавил отрока от ноши, одной рукой перехватив коромысло. – Во двор, сапоги хорошенько обмой!

– Вернешься, лестницу за собой вымой, – добавил Святогор.

Насупленный и смрадный, отрок вновь удалился.

Землепроходец поставил кувшин на один из столов и, подойдя к диковине, поднял ведро. Хомун подставил жестяную воронку к закрывавшейся на диковинную крышку с резьбой дырке вверху «конического сосуда.» Брага забулькала, переливаясь вовнутрь.

– Всю не лей, хватит. Хомун, теперь разводи огонь, – повелел кузнечный староста. – Былята, Звана – в склянке со змеевиком, говорите, вода была?

– Да, – ответил жрец.

– Лисенька, принеси кадушку из холодных сеней, – обратился Святогор к отроковице.

– На ней с ночи лед намерз, – сообщила та.

– Затем и прошу. Соображение имею – печь кипятит, может, трубка холодит? Пока брага греется, Звана свет Починковна, про что ты там, пока Тихомысл Чурилович нас не одарил дивным вонием? Не про Фьольнировых ли присных?

– Кеттиль и Омунд их звали. Дроттары. Сперва посланы Фьольниром на юг, в червленую державу, прельстивыми словами про Одина тамошних потатчиков мутить. Домутились до бунта, потом пропали. Через полгода в Бирке объявились, лошадей купили, на север подались, в квены, и как канули. Потом в Бирку письмо пришло. Не на бересте писалом писано, не по бумаге пером ведено, а на лошадиной шкуре горячим железом выжжено: «Йормунреку конунгу.»

Звана многозначительно замолчала. В тишине, послышалось шипение из диковины посередине палаты, в маленькую печечку внизу которой Хомун усердно подкладывал щепки.

– Не томи, вестница! Что в письме? – не выдержал Лют.

Внимательно слушая Звану, Лисеня наполняла стеклянное вместилище водой с кусочками льда из маленькой кадушки.

– Мол, пришли, конунг, в Квенмарк еще проповедников, да тоже на кобылах. Эти два, и лошади их, уж очень нам понравились, только не всем даже на попроб достало. И подписано – Рифвадер, Дункер, Бойден, и Большой Кривой.

– На попроб? – переспросила Птаха.

– Нешто их квены съели? – удивился Былята.

– Квены? Сноргов – навряд, – возразил Лют. – Лошадей, тех запросто. Только имена вестница назвала, ну ни в варенье, ни в ополченье не квенские.

– И то, воевода, – улыбка Званы была исполнена тихого смирения, разве что самую чуточку тронутого злорадством. – Лешачиные имена. Рифвадер, по сказам, всем лешим голова.

– Вот куда Борко-то надо определить, по имени его, – решил Святогор. – В борах наших заповедных лешие, чаятельно, тоже до свежей святошинки охочи… Лю-ю-ют свет Волкович, нам-то сбереги малость?

Воевода, хмыкнув, разлил еще остававшийся в кувшине мед по чарам. За исключением двух учеников, все собрались вокруг стола.

– Не ставленый, – разочарованно изрек Былята.

– За пять копеек ставленого меда захотел? – староста усмехнулся.

– Весь ставленый да хмельной Йормунрекова ватага свезла, – напомнила Звана. – А новому лет пятнадцать выдерживаться, если не дольше.

– И вареный неплох, – добавил Лют, смачно облизнувшись. – Вторая чара лучше пьется.

– Тебе, воевода, пьется, а нам дно достается, – укорил жрец.

– Первая колом, вторая соколом, а остальные мелкими пташками, – согласилась Звана, с чем-то подозрительно напоминавшим ехидство в голосе.

– Учитель, в склянку капает что-то! – сообщил Хомун.

Святогор поставил недопитую чару обратно на стол, обтер бороду, и, скрипнув искусственной ногой, вернулся к диковине. Уровень жидкости в стеклянном пузырьке под змеевиком медленно прибывал. Когда ее набралось примерно на палец, староста подставил под трубку другой пузырек и пустил первую посудину по рукам. Содержимое, как и писал Плагго, имела резкий запах.

– Есть и у меня догадка, – Ушкуй, помогая себе полотенцем, чтоб не обжечься, снял со светильника, горевшего на столе с кувшином, слюдяное навершие.

Землепроходец плеснул из склянки на пламя. Его языки всполыхнули чуть не до потолка, маленькая лужица, пролившаяся на столешницу, занялась колдовского вида бледным огнем. Все, кроме старосты и воеводы, отшатнулись.

– Из браги сделано, стало быть… – Лют дунул на лужицу, погасив синеватое свечение, макнул в жидкость палец, лизнул, и выпучил глаза.

Глава 74

– Потом старик посмотрел на меня и сказал так:

«Он кликнул клич: «Мои народы!

Вы все рабы, я – господин,

И пусть отсель из рода в роды

Над нами будет бог один[171].»

Я спросил его: «Это ты про Йормунрека?» Он на меня снова посмотрел, наклонил голову, как филин, и всё, сон кончился. Я только успел слова записать.

Горм показал оберег Йоккара.

– Так что был за корабль, на котором вы плыли?

– Не то из серебристого дерева, не то из странного металла. Форштевень изогнут наподобие лебединой шеи, а вместо и мачты, и паруса – огромная лопасть, как передний плавник горбатого кита.

– Ты побывал на корабле запада! – Тира с удивлением взглянула на Горма.

– Да нет, корабли запада, они поменьше наших и до недавнего времени делались на каркасе из дерева, обтянутом шкурами. Спроси вон у Саппивока.

– Не того запада, а запада мистического, – дева премило примешала этлавагрское слово к танским. – Из земли, что вы зовете Ут-Рёст.

Горм задумался. По сказкам, суда с пропавшего острова представлялись ему похожими на кнорры, только с бортами повыше, с обшивкой из серых деревянных чешуек, как крыша чертога Свентаны в Альдейгье, и с птичьей резьбой вместо звериной. С другой стороны, корабль из сна…

– Кром… Твоя правда.

Тира, лежавшая спиной кверху на тигровой шкуре (зверь в полоску, оказалось, и впрямь существовал), попыталась устроиться поудобнее, ее лицо на миг исказилось болью. Выражение Горма, надо полагать, слишком очевидно отразило его сочувствие, потому что анасса заметила:

– Ярл, тебе не стоит взваливать всю тяжесть земного круга и его несправедливостей на свои плечи. Наша теология, учение о богах, утверждает, что несправедливость – побочное последствие данной нам свыше свободы воли.

– Не в обиду, владычица, но тебе можно то же поставить в упрек. Хватит корить себя за проигранную битву. У вас не было времени собрать флот и в помине не было воинов, чтобы защитить даже те корабли, что были построены. Нельзя за одну луну из кого угодно сделать бойца. На севере, даже последнего карла отец начнет учить работе с мечом и щитом до того, как мальчонке стукнет десять.

– Я не за это себя виню.

– А за что же?

– Йормунрек…

«Опять Йормунрек,» – подумал Горм.

Дева нахмурилась, задумавшись, и продолжила:

– У меня было не меньше трех возможностей его убить. Когда меня обыскивали…

Ее лицо отразило брезгливое пренебрежение.

– Они не нашли клинка в волосах. Первая возможность, когда он меня развязал. Вторая, когда я перед ним плясала.

Горм живо представил это, мысленно нарядив Тиру в то, что на ней было, когда они впервые встретились в плавучем чертоге конунга, и мысленно же согласившись, что зрелище запросто полностью отвлекло бы даже самого бдительного воина от мыслей о необходимости быть начеку.

– Но я подумала… Меня прочили ему в жены. Может, лаской добьюсь большего влияния для гегемонии в новой державе… А не получится, отравлю.

«Если кто вообще мог бы быть женой конунгу, то только ты,» – подумал ярл. – «Вдвоем, вы бы на весь круг земной руку наложили. Такая трезвость мысли – это даже страшновато.»

– Сказала… «А теперь делай со мной, что хочешь.»

Горм невольно сглотнул.

– Он улыбнулся. Сбил меня с ног, – движением пальцев, высовывавшихся из лубка, Тира показала подсечку. – И сапогом сломал мне руку.

Ярл в гневе хлопнул себя по колену. Дева, погруженная в мысли, продолжала:

– Тут он наклонился… Прямо к моему лицу… Третья возможность. Я вытащила клинок левой рукой… В мозг через глаз, или в горло? Выбрала первое. Но было так больно… Вместо глаза, попала в лоб. На его крик, пришли старец… Торлейв… и жрец… Фьольнир.

– Что ж тебя не предупредили, – печально сказал Горм. – Есть много таких, кто не понимает слова «нет.» А наш конунг, он не понимает слова «да.»

Глава 75

На втором ярусе ухожа одуряюще пахло лиственничной смолой и лекарственными травами. Вокруг, землю уже покрыл снег, но Ульфберт и Нидбьорг, скинувшие всю одежду, мало замечали прохладу в тесном и полутемном помещении. К тому же, кузнец предусмотрительно приволок с собой пару волчьих шкур и здоровенное шерстяное покрывало с вытканным на нем Рагнарёком.

– Снари рассказывал, как он прорывался через Йормунреков флот, после того, как Горм Йормунрека у Скиллеборга одурачил. А после следующего круга пива, Ньолл принялся свою молодость вспоминать: «Несут меня раз пьяного драться…» – дочь мельничихи хихикнула. – На что ты уставился, точно впервые видишь?

– Смех, он делает замечательные вещи с твоими персями, краса моя… И они на меня точно смотрят… Глаз не отвести…

– Глаз или рук?

Разговор за ненадобностью прекратился.

– А не перебраться ли тебе в Хейдабир? – предложил очень довольный кузнец, на боку пристроившись рядом с девой на шкуре.

– К солнцевороту не выйдет, а под равноденствие… – томно прикинула Нидбьорг. – Надо только родителей наших познакомить…

Ульфберт неожиданно замолк.

– Что молчишь-то?

– Да сирота я. Мать в море утонула, отец тоже умер.

– Ой, бедняжка! Я приемного батюшку в набеге потеряла, – Нидбьорг сочувственно провела рукой по коротко стриженным светлым волосам кузнеца. – Стой, так ты ж не знаешь, кто мой настоящий отец!

Ульфберт наморщил нос:

– На вороном жеребце ездит, на нарвалов охотится, и при нем всегда рыженький песик?

– Как ты догадался? – глаза девы расширились.

– Золотом-серебром тебя с ног до головы одаривает? Доченькой зовет? – кузнец повеселел обратно.

Засушенной веточкой зверобоя, он провел по плечу Нидбьорг, освещенному лучиком Сунны, пробивавшимся сквозь щель меж двух горбылей, и стал думать, по чему еще бы провести, приговаривая:

– Эх, если б можно было тебя, вот как ты сейчас есть, в бронзе отлить, века бы народ любовался. Полым литьем, по воску. Серебра и ложной сурьмы добавить, чтоб сплав был светлый, как твоя кожа, и блеск держал. Только боюсь, искусства моего не хватит. Да и неповадно какому попало народу на красу такую глазеть.

– Ты с со своей бронзой, что тот лесоруб – в лесу все разговоры о девах, а с девами – о лесе!

Оба рассмеялись. Нидбьорг продолжила:

– Хоть какая-то родня у тебя осталась, чтоб было кого в свидетели позвать, когда будешь Хёрдакнуту подарки дарить?

– Брат, – кузнец вновь приуныл.

– Так что ж в том плохого?

– Последний раз встречались, убить меня хотел.

– Помиритесь, хотел-перехотел! Дело братское.

– Навряд ли. Двух других моих братьев уже убил.

– Что ж это за злодей-то такой? – упоминание о двойном убийстве вывело деву из состояния послесоитийной благости.

– И материну родню, считай, всю извел, – продолжал сетовать Ульфберт.

– Ой, беда-то какая, – нахмурилась дева.

Вдруг на ее лицо тенью легла догадка:

– Все тебя зовут «Ульфберт из Глевагарда.» А по отцу ты будешь…

– Хаконссон, – «Ульфберт,» чуть на плача, тряхнул головой. – А, пропади оно все… Хакон Хаконссон.

Глава 76

Дорога вилась по краю утеса, местами поросшего смесью знакомых и незнакомых Горму деревьев. Саженях в тридцати, если не дальше, вправо и вниз шумела зажатая в ущелье Даутавига. Три коня запросто могли идти в ряд по мощеному покрытию, рассчитанному на то, чтобы две любимых гутанами колесницы могли разъехаться, почти не подвергая одного из возничих опасности сверзиться в пропасть. Будь кони размером с Хёрдакнутова Альсвартура или Йормунрекова Готи, у них возникли бы трудности, но южные лошадки поменьше друг друга не теснили. Оставалось место и для Хана, размашистой иноходью трусившего у Гормова левого стремени.

– Чисто предположительно, – предостерег товарищей ярл.

– Предположительно или нет, Йормунрек выберет секиры, – рассудил Щеня.

– И правду тебе скажу, – ехавший слева Кнур подтянул кожаный ремешок шлема. – Когда мы с тобой только повстречались, перед битвой с Отрыгом, ты бы на секирах против Йормунрека выдержал, может быть, пять ударов.

– А сейчас? – с надеждой спросил Горм.

– А сейчас – двадцать простоишь. Бой будет такой, поди, песни сложат. Потом он тебя убьет, конечно, но столько против него вряд ли кто еще продержится. Разве что вон Родульф, – кузнец мотнул головой в направлении строя пеших воинов с мечами и секирами, во главе которого гордо шагал скальд-сквернословец, о чем-то расспрашивая тролля, возвышавшегося даже над ним, и неуклюже перебиравшего сапогами размерами с пару среднего размера домовин.

– Твоя правда. Руки у конунга подлиннее, и он меня ни слабее, ни медленней.

– Кабы каким искусством или вдохновением сработать Горму такую секиру, чтоб через щит и доспехи проходила, как нож сквозь масло… – вслух размечтался Щеня.

Ветерок шевелил рыжие лохмы на его непокрытой – небо было затянуто хмурью – голове. Черный шлем, похожий на нелепую железную шапку с полями, висел, притороченный к одной из седельных сумок.

– Есть сталь тверже оружейной, – ответил жрецу Кнур. – Я тебе из нее недавние ножи сделал, по этлавагрскому образцу, как их…

– Хирургические, – уважительно напомнил знахарь. – Лезвия такие острые, что их не видно, режут, почти как кремнёвые, и не крошатся. Так что ж из этой стали топор не выковать?

– Хрупкая, – объяснил кузнец. – После первого же удара в куски разлетится.

– А если одного удара хватит? – ярл вопросительно взглянул на Кнура. – Сколько у тебя времени уйдет сковать такой топор?

– Не больше недели, – в голубовато-серых в рассеянном хмуром свете глазах кузнеца отразился ход мысли. – Дольше всего на сам металл уйдет. Перво-наперво, в сталь много угля добавить, чтоб вышла одна часть на сто по весу. Напосле, можно оловянного волка при ковке присадить. Он часто с оловянной рудой попадается, и если его вместе с рудой по глупости сплавить, пожрет олово, что волк овцу. В Танемарке его еще зовут «тунгр стейн.» А можно попробовать и этлавагрский фосфор в ту же поковку – вдруг что выйдет?

– Кирко ж говорил, его в огнеметную смесь мешают, чтоб на воде горела? – спросил Горм.

– Слушай, как они тебе это все рассказали? – не дожидаясь Кнурова ответа, перебил Щеня.

– Предиковинно. Помните, когда Плагго послал за Кирко и Горо, я да Тира совет с ними держали?

– Ну? – жрец высморкался, зажав одну ноздрю.

Ветер унес соплю в пропасть.

– После совета, Кирко ко мне пришел с тетрадкой, а в ней вопросы. «Катехизис гегемона.» Его составил Дамонико, что при конунге Осфо был жрецом, а после за Тиру правил. Сказал – если правильно отвечу, значит, я Атремо Палигенезио Энсомато.

– Это еще кто? – удивился Кнур.

– Атремо – этлавагрский Кром, – объяснил жрец. – Он низверг Малеро в бездну.

– Как Кром Свартспрута, – подтвердил ярл. – Короче, если ярл или, к примеру, конунг, ответит на всё из этой тетрадки правильно, значит, его вдохновляет Атремо демиурго. Только не спрашивай: «Что такое демиурго?» Не отвечу. Все, что я понял – жрецы должны такому ярлу помогать.

– Что ж ты мне раньше-то не рассказал? – возмутился Щеня. – Какие вопросы?

– Да все как-то не до того было, – объяснил ярл. – Сперва для Саппивока с Нерретом светящихся морских гадов искали, потом Йормунрек из Гуталанда ратную стрелу прислал, и письмо, что Птуо поднялся…

– Вопросы, вопросы какие?

– Да по большей части пурга всякая. Нарисован кто-то белый, с лапами вот так, – обернув поводья вокруг луки, Горм вытянул обе руки вперед и скрючил пальцы, изображая когти. – А ему навстречу такой же черный валит. Спрашивает, мол, кто это? Я поначалу даже в рассуждение не взял, что весь разговор может важным обернуться, и как брякну: «Ленгикот с мявом идет, Токигнела драть!» Едва ему объяснил, кто такой Ленгикот, а он дальше: «Как придет конец?» На этот я вообще толком не ответил.

– Что сказал-то?

– Говорю: «Откуда мне знать, что за конец, если ты не сказал, что за начало?» А он снова спрашивает: «За кем ты пойдешь, если заплутал – за тем, кто говорит, что знает единственно верный прямой путь, или за тем, кто говорит: “Будем искать дорогу вместе?”» Ну, я рассудил, что в лесу, если без пути прямо идти, непременно на свой же след кругом выйдешь, и сказал, что за вторым.

Щеня утер нос рукавом и уставился на ярла, будто у того вдруг выросли слоновьи уши и хобот:

– Это точно из Бирева прорицания!

– Вроде пришли? – Кнур взглянул вперед. – Только где ж Птуовы повстанцы да Йормунреково войско?

Дорога вывела на вершину одной из скал, которую узорным убором венчал сложенный из красного, серого, и черного камня дворец, по виду, совершенно не рассчитанный на оборону, с высокими окнами в обоих ярусах, окруженный стеной высотой не более полутора саженей. Ворота во двор были распахнуты настежь.

– Они здесь побывали, – стылым, как грумантский ледник, голосом сообщил жрец, указывая вперед и влево.

На раскидистом вечнозеленом дереве висели печально знакомые любому участнику походов с Йормунреком плоды – семья то ли зажиточного бонда, то ли лендманна. Вместе с горемыками были повешены их козы и небольшая овчарка. Последняя еще дергала передними лапами. Хан вопросительно поднял морду. Ярл подъехал к дереву, на ходу обнажая меч. Удар по конопляной веревке, и животное упало на поросшую слегка пожухлыми лезвиями травы землю. Щеня, спрыгнув с коня, расслабил петлю. Собака содрогнулась всем телом и с бульканьем втянула воздух.

– Это дерево – святыня Одина!

Из теней вышел дроттар, молодой, одноглазый, с копьем наперевес. Хан зарычал.

– Пёса, жди. Жрец, опусти копье, – посоветовал Горм.

Тот занес оружие и метнул. Неудивительным образом, оценка дроттаром расстояний оставляла желать лучшего. Ярл, легко уклонившись от броска, ударил конька пятками в бока. Одноглазый выхватил меч, Горм перехватил свой в левую руку и, в последний миг повернув коня чуть вправо, ударил. Хлынула кровь, дроттар упал на траву у дороги двумя кусками – рука, все еще сжимавшая меч, и тело с наполовину перерубленной шеей.

– Достойная смерть, – спешившись, ярл вытер рунное лезвие об одежду убитого, и опустил клинок Ингельри в ножны. – Родульф, Каппи, похороните его.

– А может, в реку ворону полуслепую? – усомнился сапожник.

– Да ладно тебе, сейчас за лавром камнями завалим, – Родульф, следовавший во главе пеших воинов, снял с плеча секиру. – Мало у кого смелости достанет одному на целую ватагу напасть.

– Это не смелость, это уже отвязная дурь, – возразил Каппи, наклоняясь у ног трупа. – Балду его поддержи, чтоб не отвалилась. Ярл позвоночник начисто рассек, добрый удар.

Чуть придя в себя, овчарка села под качавшимися в воздухе ногами хозяев и душераздирающе завыла. Хан подошел было выразить сочувствие, но полузадушенная псина ощерилась на него и истошно залаяла, не подпуская к дереву. Пес Горма мог бы перекусить овчарку пополам, особенно не стараясь, но вместо этого, он тихо вернулся к ярлу и встал рядом с ним.

– Зачем? – спросил Горма подъехавший из конца строя Бермонд, мотнув головой в сторону дерева с повешенными и вновь воющей собакой.

– Что зачем? – не понял тот.

– Мертвый дроттар хорошо, а живая собака лучше, – не вполне понятно объяснил Щеня.

Удовлетворенный и, судя по выражению его лица, даже впечатленный этим туманным изречением, гутан тронул пятками бока коня, снова направившись в хвост отряда. Начал накрапывать дождик. У ворот, кто-то в стальной справе и шлеме поманил Горма и его дружинников рукой. По приближении, оказалось, что это был Торкель ярл, изрядно пьяный, судя по нетвердой походке. У дверей дворца несли стражу два карла из Бирки. По камням небольшой мощеной площади было размазано кровавое месиво, в котором попадались обломки костей – судя по общему количеству крови и прочих ошметков, кто-то поспешно и крайне неряшливо разделал не то овцу, не то еще какую тварюшку. Горму вспомнилась старая танская шутка про снорговский способ разделки курицы: пользоваться дубиной, избегая суставов[172]. Вопреки обыкновению, Хан не устремился вперед, чтобы что-нибудь подожрать, а ощетинил шерсть на загривке и низко зарычал.

– Торкель ярл, что здесь было-то? – Горм не совсем удачно спешился, потому что его конек, напуганный запахом крови, дернулся, когда ярл переносил ногу через круп.

Вследствие внезапности конского движения, Хёрдакнутссон ступил обеими ногами не на камни, а прямо в багровую лужу, по поверхности которой расходились круги от дождевых капель.

– Ик! Тебе Рауст не рассказал?

– Это дроттар?

Торкель кивнул, чуть не упав в то же месиво.

– Нет, – ответил Горм, с сожалением созерцая кровавые подтеки на тиснёной коже сапог.

– Всё у дерева?

Решив не вдаваться в подробности, Хёрдакнутссон утвердительно наклонил шлем и спросил:

– Кстати, тебе или кому из присных собачка не нужна? Пристроить надо…

«Чтоб была такая рожа, пить нужно никак не меньше недели,» – решил Горм. Красными глазами из-под опухших век Торкель непонимающе посмотрел на собеседника:

– Горм ярл, лазутчики опоздали. Птуо неделю как след простыл. Зато в замке пряталась Ильдисунна с челядью.

– Ильдисунна, дочь Витттерика тула? Молодая жена Птуо?

– Она… ик! Самая! А Йормунрек пошел за Птуо на Фергуни Хайлаг, за следующий день его догонишь, на ночь можешь с дружиной здесь остановиться. Под дворцом винный… ик! погреб.

– Так он Ильдисунну с собой свез, или ты ее здесь сторожишь? – с надеждой, что верно последнее, спросил Горм.

– С такой заложницей. Восстанию конец, – рассудительно прогнусил из второго ряда его дружинников Ингимунд.

– Ик… нет, – Торкель развел руками.

– Что нет? Где Ильдисунна-то? Неужто смогла бежать?

Пьяный ярл почему-то ответил не сразу. Задержка дала Горму возможность рассмотреть, что в паре пядей от носка его правого сапога, сквозь кровавую жижу смутно белело что-то, напоминавшее костяшки пальцев. За отсутствием последних у овцы, следовало предположить, что это были хвостовые позвонки, но тогда, судя по лежавшим чуть поодаль похожим косточкам, у овцы было три… нет, четыре хвоста. Стало быть, не одна овца, а четыре? Но где ж тогда шестнадцать пар копыт? Торкель наконец выдавил:

– Ты в ней стоишь.

Глава 77

– Есть те, что несут разрушение и смерть, – сказал Виги. – Есть те, что несут закон и процветание.

– А ты что несешь, мудрый старец? – спросила Унн.

– Да вот, горшок с гречневой кашей.

Грамотник поставил ношу на покрытый льняной скатертью стол, развязав платок, прикрывавший горловину горшка. В воздух поднялся весьма приятного запаха пар.

– С чем каша-то?

– С молоком, медом, и сушеными яблоками.

Гречиха, может быть, и росла на берегах Янтарного моря до Фимбулвинтера, но пережила зиму великанов только в Динланде, откуда распространилась в Серкланд, южный Гардар, а в недавние десятилетия – на юг Гуталанда. Горм прислал в Йеллинг несколько мешков посевных семян и по три бочонка ядрицы и продела – на попроб. Мельничиха сняла с полок пару глубоких глиняных тарелок с росписью, длинную деревянную ложку, и ложку покороче. Разложив часть заморского угощения по тарелкам длинной ложкой, она поставила тарелку перед Виги и протянула ему короткую ложку. Пока старец дул на гречку, Унн разлила по кружкам зимнее пиво, сдобренное корицей, привезенной за тысячи рёст с островов к югу от того же Динланда, и нарезала на продолговатые ломти ржаной с ячменем хлеб утренней выпечки и сыровяленую кабанью колбасу.

– Верно говорят, вкус побогаче, чем у пшенки, – согласилась мельничиха, отведав изрядную толику содержимого горшка. – Пришли какие вести с юга, или только крупа?

– Горм письмо отцу прислал. Все в его дружине здоровы, Каппи молодой сапожник вроде жениться надумал на какой-то килейской деве. Сигура Горм в лендманны определил, в городе Драмбю…

– Жену себе не сыскал еще Хёрдакнутов старшенький?

– Про то слова не было. Главное диво – Кнур из телячьих кишок пузырь построил. Если его горячим воздухом наполнить, по воздуху летает. Я думаю, и мне такой соорудить. Большой сделать, при устойчивом ветре можно будет из Ноннебакке в Йеллинг, как птица, напрямую перелететь.

– Может, и зря молодой ярл тогда Асфрид в Скане отослал… Когда все-таки скажешь, зачем пришел? Ведь не старуху беззубую сказками про летучие пузыри да сладкой кашей кормить?

Унн недавно сломала коренной зуб, грызя лесной орех. Виги не удалось самому вытащить один из корней, и пришлось звать на подмогу Будивоя из Хейдабира с клещами. Несмотря на лучшую помощь, оказанную по последнему слову знахарской науки (кузнец, по настоянию Виги, даже вымыл клещи с мылом, сделанным из выщелоченной водой ясеневой золы и козьего жира), весь случай оставил у вдовы не совсем приятное впечатление.

– Старуха, скажешь тоже… Кого два года назад на ярмарке за старшую сестру собственной дочери приняли? – напомнил грамотник.

Любвеобильный лютич, действительно допустивший такую ошибку, был, конечно, пьян, но еще отнюдь не до утраты разбора в качествах противоположного пола, и Унн действительно выглядела весьма глазоутешно. «Основательная женщина,» – с одобрением подумал Виги, вслух продолжив:

– Будь я лет на тридцать помоложе, сам бы за тобой приударил.

– Да ладно тебе, льстивец медоречивый, – с улыбкой вдовы все было в порядке, впрочем, как и с трезвостью ее рассуждения. – Скажешь все-таки, зачем пришел?

Прожевав кусок колбасы, обильно сдобренной морской солью и тингеборгским перцем, грамотник признал:

– Ничего-то мне, старому, от вас, молодых, не утаить. Все пытаюсь понять, что за дело вышло с Ульфбертом. Вроде самого Бельдана ученик, в Хейдабире местные кузнецы его слушали, что Волунда, и вдруг на тебе – украл снеккар, удрал в Свитью, да еще Нафни, Вратислава, и Коля с собой сманил. Может, Нидбьорг что знает?

Унн махнула рукой:

– Нидбьорг никак не проплачется. Совсем на ее обычай непохоже. Единственное, что я из нее вытянуть могу – что, мол, это все ее вина. Что она ему такое сказала? Как бы не пропал теперь парень…

– Любовь, – только покачал головой Виги.

Глава 78

На украшенную сложным переплетением узоров и изображений спину плосколицего мистика падал рассеянный свет, пробивавшийся сквозь вделанные в верхнюю часть шатра полупрозрачные прямоугольники. Тира задумалась – какого размера были рыбы, чьи пузыри пошли на изготовление световых окон? Саппивок обтер тонкое, на грани видимости, орудие замшей, смоченной в вине, опустил его в полую стеклянную трубку, закрыл пробкой, повернулся и сложил руки – в точности как мистагог Плагго. Сидевший на обшитой лошадиной шкурой подушке Длинный Хвост с любопытством наблюдал за действиями хозяина. На вполне понятном языке гегемонии, мистик (кого за способность к видениям точнее было бы называть теомантом), рассудил:

– Серебряные и золотые иглы, что Кнурсхоласт сработал – большая подмога. Оливковое масло смазывает ничуть не хуже топленого тюленьего сала. Вот про крепкое вино я так и не уверен, мне все кажется, тюленья моча лучше.

Тира поморщилась. Полунагой теомант продолжил рассуждение:

– Но даже если и так, она не в обычае Лимен Мойридио, так что по логике, ее использовать нельзя. А вот мак для обезболивания – как раз можно. Зачем тебе, Тираанасса, зря мучиться? Все равно Ормхильдлошадь за тебя кричит?

Последняя, сидевшая у входа в шатер, была безучастна к упоминанию своего имени в непонятной ей речи, полностью сосредоточившись на плетении из тонких льняных нитей, каждая на своей маленькой костяной катушечке, сложного кружева.

Тира медлила с ответом. Два обстоятельства сразу были достойны внимания. Во-первых, северяне, при всей их нелюбви к лжи, были способны на довольно тонкий обман умолчанием, возлагая часть ответственности на обманываемого: «Кривая душа все примет,» как говорил Кнур. Щеня и Горм были несколько суровее: «Правду погубишь, сам пропадешь.» Что жрец, что епарх гнушались любой кривды. Последнему претили даже придуманные им самим маленькие хитрости вроде использования акустических способностей килийской девы Ормхильд, чтобы побудить жреца Хаддинга писать отчеты Йормунреку о многочасовых истязаниях, которым якобы подвергалась Тира.

Что именно подвинуло Горма на эту полуправду и вообще на участие вместе с Тирой в опасном и скорее всего обреченном на неудачу замысле? Возможно, свод этических правил под общин названием «дренгрскапр,» включавший понятие милости к побежденному врагу. Такой милости заслуживал только достойный противник, сражавшийся до последнего. Несколько бывших побежденных и впрямь входили в круг самых верных приспешников епарха. Возможно, нелюбовь северянина к подчинению подсознательно толкала его на бунт против Йормунрека, в то время как его сознание было сковано клятвой верности. Нельзя было исключить, и что Горм был неравнодушен к своей пленнице. По крайней мере, он проводил в ее обществе изрядно времени. Надо было отдать дань некоторого уважения сыну архона Танемарка как занимательному собеседнику, способному отвлечь Тиру, например, от боли после упражнений, предписанных Щеней для того, чтобы восстановить подвижность ее руки.

Мысли о Горме более должного отвлекли анассу от второго достойного внимания обстоятельства. С точки зрения жителя багряной гегемонии, и Горм, и Саппивок в равной степени являлись варварами. С точки зрения среднего тана или венеда, варваром оказывался только теомант с запада. Значило ли это, что в варварстве имелись какие-то степени? Например, у Инну, как называлось племя, к которому принадлежал полуголый мистик, не было даже предельно упрощенной танской иерархии. Вожди, воины, рабы – все это отсутствовало. У союза племен, обитавшего в землях к югу от родичей Саппивока, какая-то иерархия имелась, но народ управлялся не архоном и не тираном, а советом матриархов, к которому теперь принадлежала и сестра Горма.

Это размышление в свою очередь навело Тиру на мысль о допустимости пересмотра некоторых посылок, затрагивавших варварство как таковое. Отсутствие упорядоченности всегда связывалось схоластами с простотой воззрений и поведения. Но теология тех же Инну, основами которой охотно делился Саппивок, была довольно сложна, притом не теряя внутренней стройности, и сочетала метампсихоз с видом загробной жизни, в чем-то даже схожим с некоторыми описаниями чертогов запада, где смертные души ждут, когда Четырнадцать решат, что с ними делать. Мистик с выдрой не только проявил недюжинную способность к языкам, но на диво легко освоился с основами логики. Его товарищ был наделен изрядным художественным даром. Вдобавок, оба варвара имели склонность и навык к музыке. Танов с их сложными семейными узами, законами и методами их толкования, и ожиданием, что каждый земледелец должен быть воином, а каждый воин – поэтом, тоже зачастую нельзя было обвинить в простоте поведения.

– Защитник Выдр, – наконец сказала Тира на языке Инну.

Ей еще не удалось преуспеть в изучении этого наречия (если не считать способность произнести два полных имени и жалкий десяток фраз успехом). С облегчением перейдя на благозвучную речь багряной гегемонии, дочь Осфо объяснила теоманту:

– К маковому соку есть опасность привыкнуть.

Тот понимающе кивнул. Саппивок вряд ли знал подробности падения Леонтоде, но свои трудности с наркотическими средствами, похоже, имелись и на западном материке. Повеяло холодом. В шатер просунулась длинная морда с большим черным носом, опущенным долу. За мордой последовал остальной Хан. Пес подошел к Тире, ткнулся носом в протянутую руку, затем потрусил к Длинному Хвосту. Оба зверя уважительно обнюхали друг друга. Раздвинув половинки полога, висевшего у входа в шатер, вовнутрь боком проскользнул Горм, за ним – воин и ремесленник Каппи. Последний, поклонившись Тире, стал шептать что-то на ухо Ормхильд. Горм был более обыкновения сумрачен.

– У конунга завелся в голове новый таракан, – пояснил он. – Да пребольшой.

Метафора была низменной и неприятно-скребучей, но довольно точной:

– Заморское золото, что мой зять в Энгульсее потратил, крепко Йормунреку в голову ударило. Гуталанд дань, считай, не платит, с податью из Свитьи тоже перебои, так наш владыка решил на Энгульсей теперь пойти.

– В этом есть смысл, – решила Тира. – Остров легче удержать, у его владычицы нет сильного флота, войско невелико и ослаблено набегами с севера.

– Дротнинг, ярл, я отлучусь ненадолго? – Ормхильд положила рукоделие на кресло и выскользнула из шатра, Каппи за ней.

– Про набеги с севера Йормунрек, сдается мне, знает из первых уст. Но Энгульсей – только начало. Дальше он хочет построить флот и на Винланд идти, – судя по выражению лица танского епарха, эта мысль сильно его беспокоила.

– Плохое дело, совсем плохое, – по-тански пожаловался Саппивок. – От его колдовства и отсюда одна беда. Лед тает, медведи тонут…

– Погоди ты про лед да про медведей, скажи лучше – сколько времени нужно, чтоб там оборону наладить? Я думаю, может, Неррета с дюжиной дружинников послать к Гирду в Трегорланд, чтоб оттуда прямиком на запад пошли, Фрамиборг предупредить?

– Гормярл, – повернувшись в сторону носителя плохих вестей, мистик пожал плечами, отчего две рыбообразных формы у него на спине взмахнули хвостами. – Оборону наладить не получится.

– Как не получится? Ты копьем кита убил! Ксахе… Кма… зять медведей голыми руками душит!

– Мы охотники. Мы рыбаки. Мы не воины. Воина надо с детства выращивать.

И Тира, и Горм в согласии кивнули. Мистик сел на складной стул, уперев локти в колени, и с необычным для себя унынием закончил:

– Йормунрек придет, мы уйдем. Зачем оставаться, если лед тает, медведи тонут, косатки выдр едят…

– А шесть племен? – спросил епарх. – У них вроде и мечи есть?

– Бронзовые, – напомнила Тира.

– Но что-то сделать, может, надо, – вдруг решил теомант. – Пойду с учеником поговорю. Будем с духами совет держать.

Ни с кем не прощаясь (в языке Инну не было слов ни для приветствия, ни для прощания), мистик поднялся, нырнул в меховое одеяние с клобуком и без разреза спереди или сзади, щелкнул языком, и вышел из шатра. Выдра спрыгнула с подушки на покрытый коврами поверх шкур пол и покосолапила за ним.

– Йирр? – раздалось снаружи.

Хан вопросительно взглянул на хозяина.

– Иди, пёса, поиграй с белой собачкой.

Обращение ярла к животному было довольно трогательным, особенно если учесть, что «пёса» с чудовищными клыками убил больше воинов, чем средний васмулон после двадцати лет службы, а «собачка,» с которой он радостно побежал играть, уже вымахала с волка ростом, не до конца выйдя из щенячьего состояния. Горм и Тира неожиданно оказались вдвоем.

– Откровенность за откровенность, – епарх опустился на тот же складной стул. – Ты три раза упустила возможность убить Йормунрека. Я ему два раза жизнь спас. Первый раз, под конец боя с Реккаредом. Второй раз, три дня назад, когда мы шли сюда, остановились на ночь, а Хамдир и Сёрли напали на лагерь.

– Братья Ильдисунны?

Сын архона кивнул:

– Сплю, сон смотрю, вдруг Хан как залает. Отличные были воины, подошли из-под ветра. Пес их не почуял, только услышал, когда шатер резали. Просыпаюсь, а меня уже кто-то мечом рубит. По полу прокатился ему в ноги, бросил шлем в лицо. Не ранил, только отвлек, успел свой меч подобрать. Махнул прямо в ножнах, ножны второго по затылку шлепнули. Он начал поворачиваться, тут Йормунрек его топором и достал. Шатер походный, маленький, темно, топором орудовать не с руки, но ухитрился. Руку, правда, неловко держал, подставился. Первый конунга по предплечью рубанул, сам открылся снизу, я сразу мечом в пах. А промедли, может, Сёрли, это вроде Сёрли был, еще б ударить успел.

Ярл явно находился в смятении. Довольно легко было понять, что повергло его в это состояние – где северяне точно предпочитали простоту, так это в боевом товариществе. Скорее всего, Горма беспокоила не только мысль о том, что он мог извлечь выгоду, нарушив негласные законы братства воинов, но даже то, что эта мысль осмелилась прийти ему в голову.

Тира придвинулась поближе и взяла епарха за правую руку, снизу проведя кончиками пальцев по его ладони. Ощущение живой твердости, тепла, и шероховатости напомнило ей о нагретой солнцем буковой коре.

– А что за сон ты смотрел? – спросила она.

От неожиданности, ярл рассмеялся.

– Зеленый луг, дерево, колодец, три девы прядут, одна другой краше. Средняя на тебя похожа, только волосы и брови посветлее. Те же девы с пряжей, веретенами, и ножницами мне уже мерещились пару раз, всегда на шаг от погибели, и сдается мне, что это Норны.

Тира тряхнула кудрями, вспоминая. Норнами в мифологии севера назывались три богини, державшие в своих руках нити судеб и смертных, и богов. Мистики орфического толка называли троицу Мойрами. Горм продолжал:

– Рассказывают, что одна должна быть юной девой, другая цветущей молодкой, а третья – почтенной старой женщиной, но мне все три показались одного возраста, на третьем десятке. У той, что слева от меня сидела, правда, перси маленькие, у правой большие, а у той, что посередине сидела…

Епарх отчего-то замялся.

– Средние, – подсказала Тира. – По нашему мифу, эти богини – сестры, так что возрастом должны быть близки.

– Точно, – сын архона Танемарка благодарно взглянул на собеседницу и накрыл ее правую кисть, все еще лежавшую на его руке, своей левой. – Первая дева… если это Норны, Скульд, наверное, укололась веретеном. Кровью капнула на одну нить пряжи. Взяла ножницы, попробовала вырезать испорченное место, а ножницы не берут. Передала средней деве, Верд, та тоже попробовала, ножницы, что ли, у них заело… Тут она меня заметила, и говорит: «У тебя меч при себе? Сейчас как раз пригодится.» Тут Хан залаял, и я проснулся.

Тира заметила, что ее кисть лежит на плече Горма, да и его левая рука переместилась, теперь бережно обнимая ее стан. Смотря друг другу в глаза, анасса и ярл сблизили лица, так что губы вот-вот должны были соприкоснуться (а носы, между прочим, уже вовсю соприкасались).

– Нам нельзя друг к другу привязываться, – епарх вдруг отшатнулся. – Всей жизни нашей, может, недели отмерены, Йормунрек прознает, такое глумление устроит, все его предыдущие забавы детским розыгрышем покажутся.

– Мудро ты говоришь, Плагго бы согласился. Но если нашей жизни и вправду недели отмерены, незачем добавлять к списку того, что не сделали, да пожалели.

Тира притянула Горма обратно за ворот туники.

Глава 79

– Что-о? – рука Гудбранда хлопнула по груди пластинчатого доспеха, пальцы сомкнулись вокруг оправленного в серебро куска янтаря, вырезанного наподобие ячменного колоса. – Проклятие Одина?

Вместо ответа, Тинд закашлялся. Его скулы над редкой рыжеватой бородой позеленели, воин скрючился, привалившись к борту Лося Земли Лебедей, и громко принес дурнопахнущую жертву Эгиру, к сожалению попутчиков, только отчасти принятую морем.

– Как ему от гнева Больверка-то вштырило, – глядя на шмякнувшиеся на настил брызги, сказал один из кочегаров, опасливо называя мстительного бога иносказательным именем (впрочем, довольно нелестным – «радетель зла»). – В блевотине кровь.

– Да нет, это от давешней танской стрелы. Каждую весну и каждую зиму кровью кашляю, – поделился слегка менее зеленый Тинд.

– Проклятие, – напомнил ярл. – Почему не рассказал, прежде чем на корабль вступить?

– Моряки… До чего же вы народ суеверный, – про́клятый распрямился и обтер бороду рукавом.

– Понятное дело, суем и верим, – усмехнулся темноволосый Кормак, стараясь держаться против ветра от Тинда.

Гудбранд кисло посмотрел на молодого скальда, вопреки воле отца приплывшего искать приключений из Туле.

– Шути, шути, вот вздрючит нас всех Йормунрек на крючья, как в Трегорланд вернемся, тогда не пошутишь, – прохрипел Даг.

– За что это? – опешил Кормак.

– Пять кораблей послал конунг за данью в Свитью. Все серебро, что собрали, на одном нашем везем, – пояснил несладкогласый старец. – А олова альвов вообще взяли всего ничего.

– А на что конунгу олово альвов? – спросил скальд.

– Вот до этого станешь допытываться, точно висеть тебе на крюке, – обнадежил товарища Буи, бывший йомс. – А за маленькую дань конунг не накажет – нам велел, мы сделали, а что Хакон Хаконссон вдруг объявился и восстание поднял, то не наша вина. Йормунрек в гневе страшен, но справедлив.

Глядя на жалкую пару ларей, принайтованных к настилу между паровым котлом и мачтой, ярл задумался. Йормунрек и впрямь вряд ли повесил бы его на крюк по возвращении, но ожидать от конунга даров и милостей в ближайшее время тоже не стоило. С другой стороны, одни и те же несколько пудов благородного металла могут быть как совершенно позорной данью конунгу, так и вполне достойным началом сбора сокровищ независимым ярлом-искателем приключений, если тому податься куда-нибудь подальше. Сильно подальше. В Туле. Нет, в Бьярмаланд. Или в Динланд? Временно отвлекшись от мыслей о том, в какой части круга земного Йормунрекова месть его не достанет, Гудбранд вопросительно поднял брови:

– Тинд, за что ж ты проклят?

– Да мелочь несто́ящая, – отмахнулся работорговец и сборщик податей. – Проезжал мимо хутора, близ Оттаровой могилы. У местного бонда с дроттарами что-то незаладилось. Может, Кромова истукана нашли, может, сказал что… Хутор горит, бонд с семьей повешены, еще дергаются. Приглянулась мне дочка…

– Так ты ж сказал, их всех повесили? – не понял Кормак.

– Перерезал веревку, дай, думаю, оприходую, пока тепленькая…

Судя по его цвету лица, скальд приготовился в свой черед принести в жертву морскому богу недавно съеденный завтрак. Не замечая произведенного им впечатления, Тинд продолжал:

– И в самый неудобный миг выходит из-за дерева старуха. На земле снег, а она босая, с посохом из костей, в космы мертвые кости вплетены, а у пояса мертвая голова. И говорит: «Ты над Одиновой добычей надругался. Проклят будешь.» Хотел ее мечом ударить, а она как сквозь землю провалилась.

Даг и Буи невольно отступили от работорговца, делая знаки против сглаза. Как по заказу, откуда-то раздался еле слышимый волчий вой. На твердой земле, это можно было бы считать как зловещим предупреждением, так и неудачным совпадением. Но откуда волкам взяться в море на полпути между Биркой и Висбю? И с каких пор волки, природные или посланные Одином, повадились выть недавнюю поморянскую песню про удалого потешника Корило?

– Что такое? – Даг почему-то повел носом.

– Что «что?» – переспросил Тинд.

– Ты не слышал?

– Что я должен был слышать?

– Морских драугров, что за тобой пришли!

Звуки приблизились. Помимо воя, вернее, наигрыша волынки, откуда-то из холодного тумана с наветренного борта донеслось пыхтение водомета.

– К бою! Полный ход, щиты на борт! – Гудбранд нахлобучил на голову шлем и затянул под подбородком ремешок. – Повезло, на бодричей нарвались. Кабы не их любовь к показухе, могли бы вообще врасплох застать, туман что молоко.

Рассеянные капельками ледяной воды, висевшими над морем, блеснули три вспышки. Почти одновременно, на корабле начало происходить непонятное. Стоявший у прави́ла Сигват вылетел за борт вместе с изрядным куском рычага, поворачивавшего рулевую лопасть. В парусе образовалась круглая дырка с кулак. Кр-рак! Кр-рак! Кр-рак! – раздалось из тумана, в котором начали обрисовываться очертания бодричской ладьи. Одновременно из мглы вылетело узкое, длинное, и приземистое судно, дымя двумя заваленными назад трубами. Ближе к его корме, дым шел из нескольких дырок в продолговатом бронзовом устройстве, установленном на стальной рогулине, торчавшей из левого борта. За устройством, широкоплечий, носатый, и плешивый воин потянул за рычаг, отчего бронза пришла во вращение. Воин чуть повыше, но чуть менее устрашающего вида, пристроил за рогулиной горящий кусок просмоленной веревки и чем-то двинул. Из дырок выпростались огненные языки, почти одновременно несколько кусков обшивки Лося Земли Лебедей разлетелись в щепки, словно оба борта йотуны проткнули насквозь несколькими раскаленными ломами, и вновь раздался троекратный раскатистый грохот. В пробоины хлынула вода.

– Один, прими жертву во искупление! – с этими словами, Даг треснул Тинда по голове веслом и, бросив орудие и подхватив работорговца за ноги, перевалил его через борт.

Из клуба поднявшегося дыма вновь вынырнуло узкое судно, с неправдоподобной скоростью приближаясь к Гудбранду и его ватажникам. Дроттары на втором за Лосем корабле еще заряжали самострелы, а враг уже пересек направление его движения. Только ярл заметил вторую такую же штуковину и по правому борту неприятеля, как вспышка сильнее предыдущих отразилась в воде, и снова загремело. Еще один взрыв поднял в направлении серого неба дерево, железо, пеньку, и несколько черных теней – похоже, странное оружие носатого воина прямым попаданием высвободило всю силу колдовства, заточенного жрецами Одина в железные бочки. Искупительная жертва не только оказалась недостаточной, чтобы отвратить немилость мстительного бога, но и дополнительно разгневала Больверка.

Из тумана наконец показались бодричи на двух ладьях, устремившись к быстро наполнявшемуся водой Лосю Земли Лебедей. Гудбранд заметил, что Буи недосчитывался руки, и еще несколько ватажников было ранено обломками дерева. Обливая соседей по кораблю кровью, хлеставшей из предплечья, Буи схватил один из ларей с серебром и с криком «Не дождетесь!» бросился в волны. В отдалении снова вспыхнуло и отрывисто прогрохотало. В борт Лося впились лапы бодричских верпов. Последовавший бой был коротким, неравным, и беспощадным.

Ярл пришел в себя от звуков разговора, доносившихся откуда-то сверху и сопровождавшихся плеском воды. Его руки мертвой хваткой вцепились в обломок реи, ног он не чувствовал.

– Ты с этими сукомолками… – недовольно сказал кто-то по-венедски.

– Не сукомолками, а волкомейками[173], сколько тебе повторять, Миклот! – ответил глубокий и сильный голос. – Двадцатая и двадцать первая волкомейки работы самого Гуннбьорна Гудредссона.

– Вы, дони, вечно…

– Опять ты за свое: «Дони, дони…» Я с Туле, а стало быть, такой же тан, как ты квен. Чем тебе волкомейки-то не по нраву – Йормунрековы корабли и впрямь как стая бешеных волков сгрызли?

– Да в том и дело! Где ж серебро! Все к Хармер пошло!

Из тумана показался низкий борт с обшивкой из ладно пригнанных досок и волчьей резьбой на привальном брусе.

– Смотри-ка, наручи золотые, – звероватого вида бодрич перегнулся вниз.

Гудбранд из последних сил схватил его за руку. От неожиданности, морской разбойник потерял равновесие, плюхнулся в ледяную воду и заорал:

– Мертвецы!

Над бортом нависли те же двое, что раньше управлялись с громоносным оружием.

– Ты к Хармер по-соседски за серебром? – уточнил плешивый, кидая бодричу веревку. – И где мертвецы?

«Живой я,» – хотел крикнуть ярл, но все, что у него получилось, это хрипло заскулить и застучать зубами.

– Слышишь, как из-под воды воют и зубами щелкают? Один меня и стащил! – сам Миклот тоже закончил речь зубным перестуком и вцепился в веревку.

– Этот? – носатый уставился на Гудбранда.

Тот снова потерял сознание. Оно вернулось вместе с потоком жидкого огня, лившегося в глотку. У ярла успела проскользнуть мысль о том, что он не может вспомнить ни имени стародавнего этлавагрского ратоводца, примерно так же приконченного южными гардарцами посредством расплавленного свинца, ни имени вождя гардарцев. Горло драл ожог, в животе чувствовалось приятное тепло, ноги отчаянно болели. Гудбранд открыл глаза. Он сидел на настиле, спиной прислоненный к борту. Рядом на корточках примостился откуда-то памятный носач со склянкой, на две трети наполненной мутновато-прозрачной жидкостью. Убийственная волкомейка, снятая с рогулины, лежала неподалеку. Бронзовая отливка изображала волка с вытянутым туловищем, поджатыми лапами, и разинутой пастью, в которой по кругу зияло шесть отверстий. Один из ватажников носатого вертел в одном из них длинной щеткой с медной щетиной.

– Венедская мертвая вода, выходит, не только раны заживляет, – рассудил еще кто-то, судя по степени закопченности, кочегар.

Гудбранд протянул руку к склянке.

– А тебе, подруга, хватит, – сын Грима Лысого, объявленный конунгом вне закона, закрыл источник волшебной влаги стеклянной же пробкой. – Ты да Кормак скальд только живы и остались. Высадим вас у Старграда, передашь Йормунреку четыре новости. Эгиль вернулся. Дани ему не видать. Мы с ним скоро повстречаемся. И до осени он не доживет.

– Наручи мои где? – подивился ярл.

– За проезд, – объяснил мокрый звероватый бодрич, кутаясь в плащ из заячьих шкурок.

Глава 80

Резьба на форштевне среднего корабля изображала морского змея с какой-то зверюшкой в зубах. Горм покрутил резьбу, вид стал порезче. После разговоров с Кирко и изучения книги с таинственным названием «Оптика,» кузнец построил новую зрительную трубу, в разы короче и легче использовавшихся ранее. Устройство увеличивало не так сильно, зато изображение не тряслось и не было перевернуто. «Зверюшка» в зубах змея оказалась восьминогим конем. Сам морской зверь, щедро отделанный серебром, не оставлял особенных сомнений в родовой принадлежности владельцев корабля. На помосте за форштевнем, с полдюжины воинов стояло за метательной машиной, один с дымившимся факелом в руке. В ложке машины лежал крест-накрест обшитый железными обручами деревянный шар. Паруса на обеих мачтах корабля были убраны. Между мачтами, четыре железных змеиных головы, слегка склоненных к корме, струили синеватый дым. Носовые украшения других кораблей пялились в стекло зрительной трубы медведем, черепахой, длинноносой птицей, и взъерошенным волком.

– И что же мы видим? – ярл указал в сторону кораблей, споро приближавшихся вдоль энгульсейского берега.

– Купцы говорили, винландский ярл на каждой энгульсейской верфи заказал по кнорру, – напомнил Родульф.

– Если это кнорры, то я Кром на панцирном единороге, – заключил Горм.

У прави́ла среднего корабля стоял вроде бы знакомый старец с окладистой бородой. Рычаг держал воин чужеземного вида, с темными волосами, заплетенными в косы. Каждый из приближавшихся кораблей был немного меньше Кормильца Воронов, но с бортами повыше и, судя по всему, с паровым ходом еще быстрее. К тому же, в их топках горел добрый энгульсейский уголь, а не полусырая трегорландская сосна.

– Поди, в шаре гардарский порох, – предположил Кнур, рассматривая заряд одного из камнеметов через старую добрую трубу на треноге. – Они так и не прознали?

– Вроде нет, – сказал Родульф. – Удами вялые, умами траченные дроттары какого-то стыдозамшелого зверингардского жреца выкрали и запытали, тот, ясно, не сказал ничего путного.

– Трудно раскрыть тайну, когда тайны нет, – позлорадствовал Кнур. – Вот как Йормунреку расправа над кузнецами-то икается.

– Сейчас ему вообще всё икнется, – радостно сказал Щеня.

– Правда, и нас заодно убьют, – несколько менее весело заметил Горм.

Сравнительно недавно, подобная возможность заботила бы его существенно меньше. Ярл оторвался от трубы и глянул по сторонам. Он и три товарища стояли перед мачтой Соснового Коня, шедшего на западном крыле флота, заметно позади Кормильца Воронов. Левее от Коня по ходу, строй кораблей завершал Осел Отлива.

– Как они подгадали здесь очутиться? – спросил Горма Родульф.

– А я почем знаю?

– Тролли в мамонтовой задроте меня утопи, это флот твоего удопихливого зятя, или чей?

– Если и моего, толку-то? Я его ни разу не встречал. Хотя… По логике вещей, – ярл не удержался и ввернул новое словцо, – вряд ли стоит корабли нового образца сразу посылать через море. Сперва надо слабину из снастей выбрать, щели найти, законопатить. А между Энгульсеем и Трегорландом как раз вода как зеркало, даже ранней весной. Да и ватагам время нужно, чтоб сработаться…

Горм вновь глянул в трубу. По вантам корабля с медведем споро лезли меднокожие молодцы в замшевых штанах и рубахах. Крайний справа боевой кнорр замедлил ход, в то время как самый левый, с волком, ускорился, пыхнув дымом из труб. Ярл сделал единственно возможный вывод:

– Сейчас гуськом выстроятся и наперерез пойдут.

– Кошки готовить? – Родульф не выказывал обычной радости в предвкушении боя.

– Готовь, не готовь, их камнеметы наш саженей, поди, на пятьдесят-сто перекроют, – Кнур что-то чертил кончиком ножа на прямоугольном куске аспидного сланца. – Дерева у них толще, вершков пять против наших трех, стало, жилы вдвое с лишним потягловитее, да и выше стоят.

– А те, что на Кормильце Воронов? – спросил Горм.

– Там разница не такая большая, мне с ходу не прикинуть. Но сам рассуди…

– Твоя правда, Йормунрековых четыре против энгульсейских двадцати.

Над морем раздался низкий хриплый рёв, словно какое-то стародавнее чудовище всплыло из пучины на поверхность, бросая вызов сопернику за право обладания благосклонностью длинношеей чешуйчатой самки длиной с кнорр. К первой морской твари прибавили голоса еще четыре. Одновременно, Горм почувствовал, что кто-то пытается отнять у него зрительную трубу.

– Это что ж, они еще и морских змеев прикормили? – справился Родульф.

– Нет, тут умельческий замысел виден, не иначе, сам Бельдан руку приложил, – Кнур прильнул к выхваченному у ярла после недолгого сопротивления устройству. – Лепота! Часть пара отвели через рог!

– Белый щит! – закричал с мачты Хани.

Ярл отнял трубу обратно и повернул ее в направлении окованного железом корабля конунга, ненароком сбив резкость. Впрочем, белое пятно на черном форштевне было и так очевидно.

– Родульф, отбой кошкам, белый щит, – Хёрдакнутссон отвалил бухту конопляного каната, поднял с настила покрытый местами облупленными свинцовыми белилами деревянный круг, и сам перекинул его через борт, держа за кожаный ремень, чтобы Гирд на Осле увидел.

– Энгульсейцы то же вешают, – сообщил вновь прильнувший к трубе Кнур.

Пять высоких двухмачтовых кораблей, на парах и под парусами приближавшихся с северо-востока к Йормунрековым тридцати, завершили перестроение, но вместо движения навстречу, продолжили поворот, готовясь пересечь направление ветра. Ярл вновь скользнул трубой вдоль борта боевого кнорра с серебряным морским змеем, жрущим коня Слейпнира. Блеснуло стекло – седобородый кормчий, стоявший позади зрительного устройства раза в четыре побольше Гормова, висевшего на цепях под железной треногой, разглядывал Соснового Коня. Старец помахал рукой. Хёрдакнутссон наконец узнал Рагнарова шкипера Фьори, и помахал в ответ.

– Не верят нам, псы Хель их крой в безлунную ночь через три гнилых савана, уходят, – заметил Родульф.

– А что так? Сила ж на их стороне? – удивился кузнец.

– Не сила, а дальность. У нас больше тысячи воинов, у них, может, семьсот пятьдесят, и из них часть сильно зеленых, – объяснил ярл, наблюдая за тем, как один из шкотовых на борту медвежьего корабля зазевался и чуть не вылетел за борт, вовремя не дав своей снасти слабину. – Сблизимся, всяко может выйти. Как Сын Лысого от Витбира до Туле всем раструбил про Йормунреков неправедный суд, нашему конунгу в переговорах веры нет.

Глава 81

Зверь на соседней ветке посмотрел на Хакона желтыми глазами, поднял пушистую лапу с черными подушечками на пальцах, сложил в кулак, затем распрямил указательный палец с когтем на конце и коснулся им кончика собственной морды. Ученику Бельдана ничего не оставалось, как приложить палец к губам и кивнуть. Положение, в котором он находился, было крайне неудобным для ног и для спины и уязвительным для достоинства – прятаться с Нафни и тремя ниссе (если это были ниссе) в ветвях великанской сосны, в то время как по лесу внизу шествовали тролли.

День начинался обнадеживающе. Накануне, за пару часов до рассвета, вернулись ямты-разведчики, вроде бы нашедшие селитряницу, где под присмотром дроттаров рабы с вырванными языками приготавливали из дерьма летучих мышей, конской мочи, березовой золы, и прочей дряни белую смесь, шедшую на начинку громовых бочек. Хакон взял Нафни и отправился в направлении, указанном низкорослыми лесовиками, чтобы определить наилучший порядок для выведения производства из строя. Селитряница оказалась спрятана на краю Хёрдаланда, рядом с обрывом, которым кончалась большая возвышенность с верхушкой, плоско срезанной ледниками, мало чем примечательная, кроме стад диких оленей и прорвы рябчиков. Трудность заключалась в том, что добраться до срубов под крутыми крышами, где хранилась готовая селитра, можно было или снизу, для чего требовалось всего-навсего залезть саженей сто пятьдесят по отвесной голой скале, или со стороны реки Маан, текшей в ущелье глубиной всего в две трети высоты скалы. Через ущелье, правда, шел мост, но его днем и ночью охраняли воины, ходившие взад-вперед по настилу и сидевшие в сторожевой башне. Нафни предложил спрятаться в одном из возов с дерьмом, исправно прибывавших с юга, но поскольку выяснилось, что охрана под пристальным взглядом дроттара остервенело тычет в пахучий груз особо для того отведенными копьями, от этого замысла, к счастью, пришлось отказаться. Само, жившие на плоскогорье до того, как их изгнали Йормунрековы дружинники, рассказывали, что задолго до постройки моста, в ущелье была проложена тропа, заканчивавшаяся бродом через реку, где ловился «во-от такой» (следовало раздвигание рук) лосось.

Хакону и Нафни удалось, не привлекая внимания стражей, спуститься к воде. Рыба в реке и правда водилась – молодому тану удалось вытащить из-под нависшего над берегом камня здоровенного налима. На «тропе,» правда, не разминулись бы две горных козы, а попытка в одиночку перейти «брод» без страховки веревками с берега выглядела, как один из менее приятных способов самоубийства. Но полудюжина ловких и надлежаще оснащенных молодцов вполне могла достичь дальнего края ущелья, где виднелись ряды селитряных куч, жалкие полуземлянки рабов, виселица, построенная за неимением подходящего священного дерева, дома поприличнее, где жили дроттары и дружинники, и наконец, высокие двойные срубы, где хранились бочки с селитрой. Разведчики заметили, что запряженные лосями телеги с дерьмом, известью, и так далее шли на юг порожняком – видимо, за селитрой время от времени приходил охраняемый поезд. Оставалось вернуться под ночь с хорошо отобранным отрядом, медленно и почти без дыма горящими фитилями, и перетопленным тюленьим салом для облегчения поджига дерева, тихо снять часовых, запалить срубы, и наблюдать за последующим светопреставлением с безопасного расстояния.

Вождь восстания против Йормунрека и его соратник переночевали у воды, стуча зубами, кутаясь в меховые плащи, и не смея развести огонь. Поутру они поднялись обратно к кромке плоскогорья и, скрываясь в тенях и за камнями, осторожно выбрались из круга видимости сторожевой башни. Двое, где пешком, где бегом, где на снегоступах спустились с холодного плоскогорья в лес. Поначалу путь был легким, выглянула Сунна, уже уверенно выправившая колесницу на весну, но после полудня, пошли косяки.

Сначала, через лес проскакала полностью обезумевшая от страха и в кровь исхлестанная ветками пегая кобыла без всадника. Хакон долго слушал, и поворачивая голову по ветру, и прислоняя ухо к земле, не слышен ли топот других коней или звуки битвы. Через некоторое время, ему стали мерещиться почти понятные голоса из-под земли, повторявшие что-то похожее на: «Ви коммер, ви коммер кнуллафёр бьорнунген!» Полетели всполошенные птицы, потом по нижним ветвям деревьев побежала, словно спасаясь от чего-то, живая волна белок, бурундуков, и даже рысей. Откуда-то донесся медленно нараставший гул, теперь точно складывавшийся в «Ви коммер, ви коммер!» По лесу приближалась какая-то напасть: не понятная беда, например, стая оголодавших за зиму волков или лесной пожар, а угроза на грани сверхъестественной, странной дрожью сотрясавшая лесную почву и ветви деревьев. В надежде разглядеть причину переполоха, лазутчики забрались на вековую сосну, только чтобы саженях в десяти от земли встретить трех пушистых не просто зверей, один из которых и призвал Хакона к тишине.

Снаряжение не просто зверей сводилось к заплечным мешкам и добротным поясам, с которых свисали непонятные, но заманчиво отделанные предметы. По исключении всех других объяснений, сын конунга отнес странных существ к ниссе, скрытному лесному народцу, по слухам, изредка помогавшего жившем в глуши бондам. По тем же слухам, лесовики при случае могли и напакостить по мелочи, в основном, чтобы отвадить чрезмерно любопытных. Один из ниссе вытащил из сумки, висевшей на поясе, прямоугольную коробочку, нажал на нее сбоку, отчего из коробочки высунулся подвижный хоботок с чем-то вроде зажигательного стекла на конце.

Снизу раздались треск ветвей и хриплые, утробные возгласы: «Ви коммер!» Лесовик направил коробочку с хоботком вниз. Хакон глянул в том же направлении. Сперва ему показалось, что по лесу шли охотники с собаками. И охотники, и собаки, впрочем, были сильно не как положено – первые почти одинаковые в высоту и в ширину, коротконогие, и длиннорукие, вторые отчаянно косолапые и почти бесхвостые. Подлесок высотой в добрых пару аршин был некоторым из шагавших на двух ногах ниже пояса, другим вообще примерно по колено. Одна из «собак» подняла бурую круглоухую голову и взревела.

Если собаки – это медведи… Среди последних имелось много бурых, время от времени попадались пещерные, белые, и зверюги, выглядевшие, как помеси между бурыми и белыми. Кто же тогда охотники, выкрикивавшие «Ви коммер?» К их нечесаным волосам примешивались нити лесных мхов, изо ртов торчали клыки и капала слюна, чудовищные ручищи сжимали каменные молоты и дубины из цельных дубовых стволов. Кроме того, поднимавшийся от страшилищ смрад перебивал даже сырую вонь медвежьей шерсти. Хакон не слышал о троллях ничего хорошего – в сказках, встретившийся с ними путник зачастую оказывался обманутым, заведенным на погибель в болото, а то и вовсе съеденным. Еще говорили, что у одного из ярлов Йормунрека Братоубийцы в служении был тролль, рвавший своих многочисленных жертв (преимущественно беззащитных дев из старинных родов, прихотью безумного конунга впавших в немилость) на части.

За троллями с медведями последовал тролль, ведший за цепь, петлей наброшенную на рог, шерстистого носорога. На спине великана, покачиваясь, шатко возвышался грубо связанный из ветвей каркас, с которого свисали изодранные кольчуги, помятые шлемы, и истрепанные дроттарские плащи с клобуками. Черепа бывших владельцев, нанизанные на веревки, постукивали друг об друга при каждом шаге носорога. То же, что замыкало шествие, было лишено названия в круге земном и скорее всего не имело права быть – зверь немного поменьше носорога, покрытый длинной желтой шерстью, с толстенными, почти как у слона, ногами, задние заметно короче передних, и с головой саженной длины, состоявшей в основном из длинной пасти с утыканными четырехвершковыми зубами челюстями. С высунутого на аршин языка на землю, пузырясь, падала зеленоватая пена. Поперек широкого у основания и длинного хвоста, несомого вдоль земли и плавно сужавшегося к концу, шли кольца более темной шерсти. На спине твари кулем сидел тролль, до того жирный, что его брюхо свешивалось по обе стороны покрытого жесткой желтой гривой хребта. В маленьких, глубоко посаженных глазах на темном грубом лице светился ехидный ум.

«Ви коммер! Ви коммер!» стало помаленьку затихать. Свежий запах сосновой смолы постепенно перебил медленно рассеивавшееся зверино-троллиное зловоние. Хакон заметил, что его плащ прилип к стволу.

– Это сам Рифвадер? – один из ниссе показал предводителю повстанцев коробочку с хоботком. Над ней каким-то волшебством высветилось обличие тролля на желтом звере.

– Про троллей ты бы лучше у троллей спросил, я-то не знаю!

Говорящие звери редко, но попадались, говорящие птицы встречались даже чаще, ничего особенно удивительного в том, что ниссе обладали даром речи, не было.

– Как же так, в одном лесу живете, – укорил лесовик.

– Мы не из этого леса, – объяснил Хакон. – А вы здесь что делаете?

Все три ниссе посмотрели на него. Зверь с коробочкой вдруг негромко застрекотал, как какая-то птица. К стрекоту присоединились его товарищи. Звук смолк.

– Мы разгадываем тайны, – не без гордости сказал первый зверь, желтоглазый.

– Какие? Куда идут тролли? – спросил Нафни.

– И это. Или почему наша порода, когда вместе соберется, мы все решаем лучше, а вы бесхвостни лысопузые поодиночке вроде ничего соображаете, а вместе соберетесь – наоборот дуреете. Ну, это мы вроде узнали.

– И почему? – снова встрял Кьяров племянник.

– Потому что мы помогаем друг другу думать, как… как… – зверь щелкнул пальцами. – Ну нет в танском таких слов, и все. А вы мешаете. Вот, например…

– Как мешаем? – перебил Нафни.

Хакон тихо рассмеялся:

– Вот так и мешаем. А еще какие тайны?

– Главная тайна – то, что вы называете зимой великанов, – объяснение начал зверь с коробочкой, а закончил за него желтоглазый, словно оба каким-то образом вместе думали одну мысль.

– Тайна? – удивился сын конунга. – Там же вроде все просто. Боги нарушили клятвы, и тем вывели круг земной из равновесия.

Все три ниссе покачали головами:

– Холод пришел оттого, что течения изменились. Большой остров к западу от Энгульсея…

– Ут-Рёст, – обрадованно сказал Нафни. – Под воду ушел.

– Просто уйди он под воду, мы бы его нашли, – возразил третий ниссе, этот по синим глазам и по черно-белой раскраске немного похожий на ездовую лайку Само. – На дне бы остались очертания берегов, развалины, остатки деревьев. А там, где должен был быть Ут-Рёст, большая подводная гора, никогда на поверхность не поднималась.

– Как не была? С него корабли ходили, вон у красных конунгов там даже родня водилась!

– В том-то и дело. Корабли ходили, остров был, а потом стало так, – три зверя закончили вместе, хором. – Что его никогда не было.

– Погодите, не понимаю, – Хакон не совсем удачно отлепился от ствола, оставив несколько пучков волчьей шерсти с плаща в смоле.

– В танском языке, время идет только так, – похожий на лайку двинул лапой снизу вверх, одновременно растопыривая когтистые пальцы. – А те, кто жил на острове, они как-то его пустили так!

Зверь замахал вкривь-вкось, то сжимая, то разжимая… не сказать, чтобы пятерню, поскольку лапа была четырехпалой, с когтем прибылого пальца на запястье.

– И очень нечисто, – добавил серый и желтоглазый. – Как вам объяснить… Когда лодка просто движется по течению, она волны не поднимает. А когда против течения на веслах идет, за ней волна будет, понимаете?

Хакон и Нафни, в общем-то не особенно понимая, к чему их мохнатый собеседник приплел лодку, кивнули.

– Вот те, кто жил на Ут-Рёсте, поплыли по реке времени поперек течения. И волну погнали. Большую. От нее вам неприятности. Со дна всякая дрянь всплыла. Понятно?

– Дрянь? – повторил Нафни.

– Дрянь не очень верное слово, – все три зверя переглянулись. – Не для всех время идет одинаково. Есть древние, у них часы почти встали, они на дно времён пошли. Возвращать их в поток с нами вместе – им в докуку, а нам на беду.

– А кто они, те, кто жил на Ут-Рёсте? Боги? Волшебники? – спросил молодой тан.

Второй зверь спрятал коробочку в сумку на поясе, очень выразительно развел лапами, повел носом, и неожиданно сменил предмет разговора:

– Что за рыба свежая у вас с собой?

Глава 82

Чегарский замок, без боя занятый Йормунреком (хозяева вдруг решили срочно отлучиться), был построен в самом начале отступления льдов, и снаружи напоминал приземистую груду кое-как сваленных вместе исполинских глыб. Чтобы лучше противостоять ветрам и холодам, сооружение было наполовину врыто в землю на вершине пологого холма. То, что сходило за пиршественный покой, больше походило на вместительный погреб. Сырость разгонял огонь, горевший в огромной круглой печи, сложенной из грубо обтесанных каменных плит посередине помещения. Низкий потолок, поддерживаемый сланцевыми столбами, приземистые столы и скамьи – все окружение словно сдавливало участников пира, заставляя их говорить приглушенными голосами, несмотря на то, что мёд и зимнее пиво лились рекой. Неоднозначно влияло на веселье и главное украшение покоя. Строители замка поголовно истребили венедское племя, чье поселение находилось ранее на холме, содрали с трупов кожу, набили чучела, а затем использовали черепа убитых вместо камней при кладке участка стены, вмазав их в известковый раствор[174]. Как сказал бы Хёрдакнут: «Зимы были долгие, забавы простые.» Йормунрек, в полном восторге от стены черепов, явно подумывал при возможности повторить опыт, а вот некоторые карлы и даже ярлы украдкой делали знаки от сглаза и боязливо косились в сторону пялившихся на них разноразмерных пустых глазниц.

Особенных поводов для праздника у Йормунрековых ватаг, собственно, не было. После несостоявшегося вторжения на Энгульсей, войско захватило землю между Трегорландом и Танемарком, не имевшую ни устоявшегося названия, ни заслуживавших внимания источников добычи. Почва была песчаной и неплодородной, местами поросшей редким лесом, местами не ахти как расчищенной под поля и пастбища.

– Смотрю я на эти черепа, – неуверенно начал Каппи.

– Если ты смотришь на череп, череп смотрит на тебя, – изрек Кнур.

– Вовсе необязательно, – заметил Ингимунд. – Ты можешь смотреть. На затылок черепа.

– Будет вам, – бросил из-за соседнего стола Горм. – Каппи, говори.

– Ни у одного зубов нет.

– Точно! – восхитился Йормунрек.

– Это что же, им всем их после смерти повытаскивали и на обереги пустили? – сапожник опустил руку под стол, чтобы спрятать от дроттаров пальцы, чтоб чего не вышло сложенные в кукиш.

– Время было голодное, может, еще от цинги повыпадали, – предположил Щеня.

– Все сразу у всех сразу? – Йормунрек покачал головой. – Нет, их им наверняка живым повыбивали. Смотри, у некоторых глазничные кости сколоты, скуловые сломаны. Точно, зубы повыбивали и глаза повыковыривали. Надо будет где-нибудь то же самое сделать.

– Договорился, – негромко, чтобы не услышали сидевшие за соседним столом, упрекнул Каппи знахарь. – И где то «где-нибудь,» куда конунг наш отправится новое злодейство чинить?

– Весенние шторма флот здесь пересидит, а там или в Свитью, или на Танемарк, – так же вполголоса ответил скальд-сквернословец. – И то плохо, и другое, но что еще ему остается, кардачься всё конем? В Энгульсее нас ждут, Гуталанд гузночавкающий потеряли, с Тингеборгом темностыдным едва договорились, что те на год пятьсот воинов прислали, да и то Гормова заслуга. Остальное войско за доброе слово воевать не будет, а дань только Килей заплатил. На Танемарк было бы вернее. Ближе, добычи больше.

– Значит, нашему ярлу против собственного отца идти? – Кнур, судя по выражению лица, сомневался в этой возможности.

– До войны вряд ли дойдет. У Хёрдакнута на любую хитрую задницу сыщется уд винтом, скорее отбрешется и дань заплатит. Хотя конунг может и на север повернуть, со злобы на брата. Мало еще на кого у него такой зуб.

– А на Эгиля? – знахарь взглянул в направлении железной клетки, в которой, скрючившись, на полу сидел голый, грязный, и избитый до полусмерти Сын Лысого.

Если бы не заступничество Торлейва и Бьорна Маленького, скальд и волшебник в лучшем случае уже был бы убит, а в худшем – еще был бы вовсю убиваем. Маловероятный оборот обстоятельств привел Волка Бури, потрепанного штормом, с топкой, залитой водой, к берегу острова к северу от Энгульсея, на другой стороне которого остановился, чтобы набрать пресной воды, снеккар Эцура Большеротого. Рассказ жабообразного работорговца, теперь сидевшего за Йормунрековым столом, о том, как он пленил Эгиля, был отчаянно неправдоподобен, даже с учетом того, что за Большеротым водилась слава единственного воина, пережившего хольмганг с Гормом Хёрдакнутссоном. Так или иначе, один бывший изгнанник теперь пил мед из подаренного конунгом серебряного кубка с позолотой, а другой сидел в слишком маленькой клетке – накануне, Бьорн предложил Йормунреку оставить скальда в живых и даже пока особенно не калечить, чтобы тот сочинил в честь конунга хвалебную драпу: «Лучше, чем Адальстейну!» Естественно, Сын Лысого наотрез отказался, да так, что многократно переплюнул Родульфа в сквернословии.

– До недавнего времени, я сказал бы, его больше Фьольнир не жалует, – рассудил переплюнутый. – Как более успешного собрата по ремеслу. Но Йормунрекову дань Сын Лысого ко дну пустил, может, как раз себе на погибель. Хотя, если Эгиль наказ нашего ярла послушает…

– А что такое Горм ему наказал? – удивился Кнур.

Вместо ответа, сквернословец поднял руку. Через стол, конунг собрался говорить.

– Эгиль сын Грима, мне не стоит перечислять тебе твои дела: их столько и они таковы, что любого из них с лихвой довольно, чтобы ты не вышел отсюда живым. Ты очень виноват передо мной, но Торлейв и Бьорн оба за тебя просили. Начинай свою песнь.

– Что, прямо так в клетке? – издевательски спросил Эгиль.

– Ясная трупорешина, прямо в клетке! Я себе вообще возьму в обычай, всем скальдам выступать в клетках!

– Нет такого обычая, – усомнился Бьорн, сидевший через одно место от Йормунрека, справа от Торлейва.

Йормунрек странно посмотрел на него:

– Я сказал, значит, есть.

– Если конунг говорит. Скальдам в клетке выступать. Значит, надо в клетке[175], – примирительно предложил Ингимунд.

– Мёда дай, – потребовал Эгиль.

Бьорн встал из-за стола и отнес ему свой кубок под пристальным взглядом конунга. Опорожнив просунутое сквозь прутья, скальд вернул кубок, нарочито отхаркался, плюнул на пол, и начал:

– Приплыл я, полн

Распева волн

О перси скал,

И песнь пригнал.[176]

– Ух ты, дротткветт! Сложный склад! – разинул рот Эцур.

Торлейв отвесил ему затрещину. Скальд продолжал:

– Воспеть велите ль,

Как наш воитель

Славит своими

Делами имя?

– Что-то сильно слабее, чем обычный Сын Лысого, – шепнул Родульфу Каппи. – Созвучья затасканные, ни одного путного кеннинга.

– Твой грозный пыл

Врагов разил,

И Один зрил

Одры могил.

– И Один зрил одры могил, – одобрительно повторил ворон на плече Фьольнира.

Эгиль говорил еще некоторое время. Пара-тройка вис, не упоминавших Йормунрека, даже была сравнима с обычным для него качеством скальдического склада, особенно слова про себя самого (ясное дело, от этого он не смог удержаться даже в чужой хвалебной драпе). Но все, где упоминался конунг, было или двусмысленно, или не по-Эгилеву плоско и холодно, несмотря на отточенность конечных созвучий. В некоторых местах, Родульф невольно поморщился. Наконец, сидевший в клетке усилил голос, чтобы сказать последнюю вису:

Соколу сеч

Справил я речь

На славный лад.

На лавках палат

Внимало ей

Немало мужей,

Правых судей

Песни моей.

Повисла неловкая тишина. Эцур был первым, кто ударил по столу рукоятью ножа, и на некоторое время единственным, так что Большеротый уже начал оглядываться по сторонам, пытаясь сообразить, а не спорол ли он в очередной раз какую чушь. За ним тот же стук одобрения, только кубком, произвел вернувшийся на свое место за столом Бьорн, а чуть после него – Горм, Торлейв, и Родульф. За признанием знатоков скальдического искусства последовал всеобщий грохот.

– Двадцать вис – это самая длинная драпа рунхентом! – прокричал на ухо Йормунреку Торлейв.

– В мою честь! – конунг тоже несколько раз долбанул по столу чашей, сминая драгоценное красное золото. – Песнь исполнена превосходно. Я решил теперь, Бьорн, как поступить с Эгилем. Ты так горячо защищал его, что готов был даже стать мне врагом. Так пусть будет по-твоему, пусть Эгиль уйдет от меня целый и невредимый. Но ты, Эгиль, вперед путешествуй так, чтобы, покинув сейчас эту палату, ты больше никогда не попадался на глаза ни мне, ни моим ярлам, а на этот раз я подарю тебе жизнь. Достаньте его из клетки.

Эгиль ответил:

– Голову я

Не прочь получить:

Пусть безобразна,

Но мне дорога.

Йормунрек конунг

Мне отдал ее —

Кто получал

Подарок богаче!

Кстати, а как насчет моего меча, прозванного Ехидной?

– Вот это наглость, – восторженно пробормотал Каппи.

– Я дам тебе мой рунный меч, Драгвандиль, только чтоб ты заткнулся, – Бьорн Маленький поднялся с места.

Он подошел к вытащенному карлами из узилища нагому и дурнопахнущему скальду, обнял его, и перепоясал его своим поясом с мечом. Тот хотел еще что-то сказать, но верный товарищ вытолкал Сына Лысого из покоя. Бьорновы дружинники поднялись из-за столов и повалили вслед.

– Похоже, Йормунрек вскорости окончательно недосчитается еще одного ярла, – очень негромко заметил Родульф. – Недолго Бьорн сын Торира с нами пробыл. Его, я слышал, Адальстейн в Йорвик звал…

– А что вообще он у Йормунрека потерял? – спросил Каппи.

– Отцы их. Друзьями были, – пояснил Ингимунд.

– Так скажи, что за совет дал Горм Эгилю? – шепнул Родульфу Кнур.

Ответом была едва слышная отдельная виса:

– Драпу сложи,

Полную дрянь:

Хвалишь кого

В драпе дрянной,

Значит, дурак

Драпы предмет.

Думает, медь —

пламя воды.[177]

Глава 83

Незадолго до спуска Сунниной колесницы за черту окоема, облака над Вейлефьордом разошлись, и синева неба подцветила волны, до того свинцово-серые. Холодный ветерок задувал через заливы, со стороны Хёрдаланда, неся дыхание дальних ледников. Этот же ветерок полоскал парус челна, в котором готовился отправиться в последнее плаванье Виги. Тремя днями ранее, старый грамотник долго сидел с Хёрдакнутом, Йокулем, Ньоллом, Ламби, и Карли, обсуждая возможные способы обороны Танемарка от Йормунрекова войска или откупа от братоубийственного и, по свежим слухам, вконец озверевшего конунга, вероятность подмоги от Хакона Хаконссона (сильно навряд ли), из Альдейгьи или Йорвика (помощь не успеет), из Волына от Драговита (послать гонцов морем), из Старграда и Зверина (послать гонцов по суше). До Зверина в последнее время стало можно очень быстро добраться вдоль берега возком на парусном ходу, и Виги должен был написать послание Свинко Зверинскому, а наутро передать его венедскому новику Вратко, чтоб тот свез письмо вождю. Когда Вратко не получил обещанного ни с рассветом, ни несколькими часами позже, он и Йокуль вошли в дом грамотника и нашли того сидящим, уронив голову на стол, перед пустым листом бумаги. Мертвые пальцы сжимали остро заточенный стержень из аспидного сланца.

– И куда он теперь отправится? – спросил ярла Ламби.

– Кого послушать, – тот стоял на причале, сгорбившись и опираясь на посох, и оттого выглядел лет на тридцать старше своего действительного возраста, а Рагнхильд, поддерживавшая мужа слева, на вид годилась Хёрдакнуту скорее в дочери, чем в жены. – До сумерек богов, все, кто умер не в бою, шли в страну Хель. Теперь все по-другому, как Бальдер вернулся, так что, наверно, к Магни в этот, как его, Идаволль. Или, может, к венедскому Яросвету, тот вроде мудрецов под свое начало собирает. Только…

Ярл закряхтел и наконец распрямился.

– Что? – ловчий с невольным облегчением посмотрел предводителю танов в лицо под несколько более привычным углом.

– Неделю назад, как Оскадис пала, он, копье мне под ребро, расчувствовался. «Теперь мой черед,» – говорит. Я его спросил: «А правда, что на той стороне ты встретишь всех своих рабов, собак и коней?» Он и отвечает: «Говорят, что так…» Потом замолчал и добавил, ни к селу ни к городу: «Куда девается свет свечи, когда ее задувают? И где он находится, когда ее еще не зажгли?»

– Выходит, старец знал свою судьбу? – Рагнхильд взглянула на простертое в челне тело. – Сколько зим ему было?

– Никто не знает толком, – ответил ярл. – Он еще Сигварту раны перевязывал. За сто двадцать точно. – Закат, пора. Йокуль, Ламби.

– Погоди, – Йокуль спустился в челн, кладя два предмета у правой руки Виги, рядом с его мечом.

Это были перевязанные дратвой стопочка листов бумаги и сланцевое писало. Хёрдакнут поддержал Йокуля, когда тот перелез через борт. Три старых воина вместе оттолкнули челн от причала, дружинники руками, а ярл посохом. Багровый в последнем луче Сунны парус поймал ветер, и челн направился на восток, к выходу из фьорда в Янтарное море. Некоторые женщины смахнули слезы, Унн в их числе.

Положив посох на плечо, ярл пошел по дороге вверх к треллеборгу, Рагнхильд, Нидбьорг, и Крысодавец за ним.

– Откуда нового жреца выписать? – Йокуль остался стоять над водой, все провожая взглядом челн. – Раньше посылали в Эстра Арос…

– Новый жрец из Эстра Арос нам вряд ли понравится, – Ламби покачал головой. – Уж точно, роды принимать и перед этим по Белянину обычаю с мылом руки мыть не будет. Может, в Глевагард, или вот в Альдейгью, Гормов знахарь оттуда.

– А он не в Эйландгарде родился?

– Может, там и родился, но в Альдейгье учился, у Быляты и у Круто. Круто сильный жрец, что скажет, неделю думай, все не поймешь… Смотри!

Черным на ме́ркнувшей синеве, на утесе поднялся лучник и натянул невидимую с причала тетиву. Его стрела, полыхая селитряным огнем, устремилась к челну. Парус, заранее пропитанный горючим раствором, вспыхнул. С него, пламя перекинулось на короб перед мачтой, а с короба – на погребальные дары. Что-то вспыхнуло, рассыпав по воде искры, на миг осветившие волны. Из вспышки, к небу устремился сноп пылающих дротиков.

– Кром и Магни! – выдохнул Йокуль.

– Гуннбьорн и Реккимер, – поправил Ламби. – Пороховые стрелы – их последняя придумка, Виги очень была по душе, я решил один сверточек с ним отправить, как ты бумагу.

Когда глаза воинов вновь привыкли к сгущавшейся темноте, остатки челна скрылись под волнами. Собравшимся на пристани было невдомек, что две пары глаз наблюдали за происходившим и с почтительного расстояния, из устья фьорда.

– Что конунгу скажем? – спросил один другого.

– Как что? Сам все видел – молнию с берега пустили, корабль ажно на куски разорвала! Подальше от таких радостей, в Свитью, в Свитью!

Глава 84

– Сорок три боевых корабля, – Торлейв повернул сложенную в кулак руку ладонью кверху и принялся разгибать пальцы. Кормилец Воронов, двадцать два драккара, двадцать снеккаров. Коней, кроме Готи, не берем.

– Стало быть, еды и воды надо на без малого тысячу четыреста воинов, – после небольшой задержки выдал Горм. – На переход положим неделю, с учетом штормов и встречного ветра. По правде, может и двух дней хватить, но здесь лучше переберечься, чем недоберечься, да и земля Березового Берега, что на подходе к Бирке, войско не прокормит, особенно в эту пору. Снедь да добро, что на сами корабли не поместятся, пять паровых кнорров свезут. Вернее бы десяток взять…

Мысли Горма неохотно обращались к приближавшемуся походу на Свитью. Гораздо приятнее было вспоминать о недавнем разговоре с Тирой, потрясшей ярла рассуждением о несовершенстве мира: «Несовершенно не бытие, а наше восприятие бытия. Для богов, понимающих все, и для истуканов, не понимающих ничего, мир совершенен[178].» Старый корабельщик прервал приятное воспоминание грубым численным напоминанием о собственной и Гормовой небожественности:

– И пяти может не сыскаться. Шкиперы, морское слово знающие, кто в Хольмгард подался, кто в Туле, а те, что посмелее, и вовсе в Винланд.

Тропа пересекала косу, с северо-востока отделявшую Чегарский залив от моря. По ней, Торлейв, Горм, и Хан поднялись на поросшую небольшими соснами дюну. Влево и вправо, с вершины открывался вид на такие же нагнанные ветром в стародавние времена дюны, впереди металлически отблескивало море. В полосе, разровненной невысокими приливами и прибоем, несколько дроттаров, один с вороном на плече, возились у длинной бронзовой болванки, установленной на стальной ухват, поддерживаемый стоймя несколькими деревянными подпорами, врытыми в сырой песок. В отдалении от них, еще один жрец преклонил колени у предмета, напоминавшего большую пивную кружку с двумя ручками, внутренность которой была разделена ячеями на шесть отделений. Он наполнял каждое из них светлым порошком из маленького бочонка через роговую воронку. На почтительном расстоянии от всех служителей Больверка держались четыре стражника, опершись на копья. Завидев приближавшуюся троицу, охранники расступились, по паре с каждой стороны тропы.

– Фьольнир, Льот, – Торлейв окликнул верховного дроттара и его помощника, в свое время выгнанного из цеха кузнецов за то, что тот забил насмерть ученика. – Мы здесь.

Горм мысленно посетовал на отсутствие Кнура. Кузнецу очень хотелось посмотреть на испытание захваченного вместе с Волком Бури оружия, но Йормунрек нашел для венеда какую-то срочную работу, скорее всего, просто чтобы поглумиться над умельцем. Ворон Фьольнира поднялся в воздух, описал круг над головами Горма и Торлейва, и вернулся хозяину на плечо. Хан проводил летуна задумчивым взглядом, в котором, похоже, присутствовал вопрос: «А какова эта птичка на вкус?»

– Начинайте, – сказал Льот.

– Что за заряд? – справился Торлейв. – Венедский порох?

– Эта черная дрянь? В ней же никакого волшебства, каждый коваль-забулдыга состав может узнать! Нет, зарядили громом Одина, как надлежит. Его загадку Высокий раскрыл только конунгу и Фьольниру!

У Горма были несколько иные сведения о пути, коим тайна «грома Одина» попала к Йормунреку. Впрочем, об этом благоразумнее было промолчать.

– Пыжи! – приказал бывший кузнец.

Дроттар-подручный затолкал в каждую ячею вырезанный из толстого войлока кружок и спросил:

– По скольку пуль?

– Оди из Гримсбю перед смертью разговорился, сказал, по восемь, – поделился один из жрецов у болванки.

– Погоди, какое было священное число Одина… Восемь. Точно, сыпь восемь, – определил Льот.

Ворон как будто согласился:

– Оружье Громовника скрыл я умело,

На восемь поприщ в землю вкопал.

Хранить его буду, покуда боги

На выкуп не вышлют мне Фрейю в невесты.[179]

Фьольнир на миг поднял голову. Горм украдкой взглянул ему в лицо. Глаза дроттара были не просто закрыты. Через край каждого верхнего века, крест-накрест шли синие черточки – грубые стежки нитью? Выведанное пыткой и божественно подтвержденное количество пуль не очень хорошо помещалось в отделения кружки, и жрецу пришлось изрядно повозиться, чтобы пристроить сверху прокладку из вощеной турьей кожи. Еще один дроттар пришел на помощь. Двое осторожно взялись за ручки и перенесли устройство к болванке, в более широкой части которой имелось углубление, куда они и опустили ношу. Льот повернул рычаг, отлитый заедино с бронзовым клином, накрепко прижимая кружку к сужавшейся длине оружия, заканчивавшейся волчьей пастью. Первый дроттар-подручный, вернувшийся с бочонком и воронкой, принялся сыпать смесь в маленькие отверстия в металле, теперь обращенные кверху. Закончив, он поставил на полозья над отверстиями плашку с рычагом сверху и подпружиненной железкой снизу, и принялся прилаживать к последней фитиль. Со второй попытки, это удалось. Жрец, порывшись в суме на поясе, вытащил зажигательное стекло и направил сгущенный свет Сунны на пропитанное смолой волокно.

Хан тонко заскулил и потянул Горма за плащ. Предыдущий опыт научил ярла доверять собачьему понятию. Хёрдакнутссон хлопнул Торлейва по плечу и проследовал за псом, спрятавшимся за небольшой грядой и плюхнувшимся на песок, поджав хвост и отодвинув назад уши. Ярлы присели на корточки неподалеку. Ворон Фьольнира неожиданно каркнул и взмыл в воздух. Сам верховный дроттар остался на месте, в нескольких саженях от оружия, но сделал шаг в сторону, оказавшись за спиной Льота. Подручный направил волчью пасть вдоль берега и лязгнул плашкой, поочередно зажигая взрывчатую смесь в каждом отделении бронзовой кружки. Вспышка, громовой раскат, стон металла. Сыпануло песком. Перед носом Горма в воздухе пролетела примерно треть чьей-то кисти, с безымянным пальцем и мизинцем. Из-за гряды, донесся прескверный звук, что-то посередине между стоном, воем, и бульканьем. Хан встал и отряхнулся, от головы к хвосту, не по-собачьи выгибая спину.

Хёрдакнутссон по примеру пса мотнул головой, поднялся, и оценил обстановку. В воздухе висела смесь запахов горячего металла, громового порошка, дерьма, и крови. Оружие с Волка Бури претерпело полное преображение. Ухват в нескольких кусках лежал в саженной воронке, отдельно от него рядом торчало то, что осталось от продолговатой бронзовой части. Последнее оказалось разорвано с конца на неровные полосы, изгибавшиеся дугами. Фьольнир стоял на том же месте, что и раньше, но у его ног валялось нечто продолговатое, красно-обугленное с местами торчащими белесо-кровавыми кусками кости. Это нечто и издавало звук. Второй дроттар-подручный каким-то образом оказался голым, не считая сапог, наполовину погребенных в песке. Его волосы почернели и встали дыбом, из носа и из уха текла кровь. Жрец уставился на Горма безумным взглядом и разинул рот, пытаясь что-то сказать. Остальные служители Одина, недосчитывавшиеся тех или иных частей тела, лежали вокруг более или менее обычными трупами. Ворон приземлился на один из них, выковырял из дымившегося развороченного лица глаз, с очевидным удовольствием проглотил, вернулся Фьольниру на плечо, и изрек:

– Их вера была – карр! – слаба! Торстейн Красноносый!

Фьольнир повернулся к нагому дроттару.

– Один испытал тебя! Карррр! Ты будешь служить ему на месте Льота!

Верховный жрец ткнул валявшееся у его ног заостренным наконечником своего посоха, тем прекратив булькающий вой.

– Если тех, кто стрелял, так приложило, представляю, что это оружие делает с теми, в кого стреляют, – не удержался Горм. – Кстати, куда пули-то пошли?

Торлейв, распрямившись с некоторым усилием (и даже с легким хрустом), оделил младшего ярла взглядом, лучше любых слов передававшим суждение, что тому стоило бы захлопнуть хлебало, пока Одинова птица не влетела.

– Так что, конунгу сказать, к северному походу оружие готово не будет? – спросил Хёрдакнутссон.

Так как ответа не последовало, он пошел обратно в направлении гряды дюн, Торлейв и Хан слева и справа. Поодаль от воронки, охранники, негромко ругаясь, пытались избавиться от песка в глазах.

– Пуль переложили? – сказал старец, когда троица поравнялась с первыми соснами.

– Если так, Оди хорошо отомстил за свою смерть, – решил Горм. – А может, йотунская смесь в замену пороху не годится. Кнуру расскажу, может, он сообразит.

– Правда, что этот порох твой зять по сестре единолично придумал?

– Он с виду неказист, а малый не промах, – уклонившись от прямого ответа, Гуннбьорнов шурин решил воспользоваться приемом, в свое время подсмотренным у Бейнира, и ответил на вопрос, неловкий для себя (не выдать бы Кнура), вопросом, неловким для собеседника. – Торлейв, не в обиду, но я давно хотел спросить – почему не уйдешь из Йормунрекова зверинца? Ты-то ему никаких клятв по дури не давал? И Адальфлейд с Адальстейном бы тебя приняли и золотом осыпали, и старый Грим в Туле, если жив еще, или тот же Трондур со Скеггьяра, не говоря уж о моем отце.

– Не могу, – ответил мудрец. – Он мне вместо сына. Такой был смышленый малец, все схватывал, в пятнадцать лет мог взрослого мужа и переспорить, и побороть. Как мне его теперь бросить? И жалко, и стыдно. Нет, никак не могу – нужен я ему. Без меня, он такого наворотит… Вспомни, как я в Ологите с флотом остался, а он за Птуо войско повел.

– Да, с Ильдисунной неловко как-то вышло. На том и Гуталанд потеряли. Йормунрек, он на словах вроде и меру жестокости знает, только вот сам себя остановить не может, – Горм припомнил разговоры Щени с Саппивоком. – Как вселяется в него кто.

– Ну прямо вселяется, – Торлейв заметно пригорюнился. – Если с ним что не не так, в том моя вина. Оттого и стыдно. Я ж его, считай, вырастил.

– Не кори себя, в круге земном, каждый в ответе только за свой дренгрскапр, – ярл невольно посочувствовал старцу. – Что он смог от тебя взять, то взял, потому и вырос сильным воином и мудрым ратоводцем. А откуда все зверство его… Может, пока еще у Хакона рос, дрянь какая вышла? Говорят…

– Мало ли что говорят. Здесь я к гавани сверну, проверить, не надо ли на Кормильце Воронов таран укрепить.

Торлейв свернул с тропы вправо. Горм мысленно треснул себя по лбу за чересчур прямой расспрос мудреца. Тира недавно говорила что-то как раз насчет лучшего способа выведать у умного собеседника побольше. «Не докучай ему и не допытывайся, а просто слушай с живым любопытством. Изредка переспрашивай. Что у него на уме, о том он рано или поздно заговорит.» Иронически (замечательно полезное слово, отсутствующее в танском), анасса была обязана своей жизнью старцу, и в то же время, Торлейв в значительной степени отвечал за все ее беды, начиная с падения багряной гегемонии – как прямым участием в подготовке набега, так и тем, что вырастил и обучил Йормунрека. С третьей стороны (учитывать которую необходимо любому мало-мальски сносному игроку в Три Воинства), если бы Норны не спряли вместе нити Торлейва и Йормунрека, а затем и Горма, последний вряд ли встретил бы Тиру. Хотя встреча могла произойти и по-другому. Ударь Кьяров таран чуть ближе к одному из паровых котлов Кормильца Воронов, безумный конунг скорее всего отправился бы в Гладсхейм к Гнупе, раруггам, и бойцовым крысам, а Хёрдакнутссон запросто мог бы завернуть в Лимен Мойридио, например, с посольством, как ярл Йеллинга и правая рука Бейнира. Пошли бы на Змее Бурунов – Кьяр у прави́ла, Реннир у грота-браса, Корило играл бы на волынке, Гутфаст на колокольцах…

Рычание Хана вывело Горма из раздумий. Невесть откуда на поросшую высокой засохшей травой пустошь на полпути перед замком пал туман, ограничивший видимость, так что в паре саженей тропа и сухие стебли терялись, как в молоке. В тумане обрисовалась тень: длинные непокрытые волосы, одеяние до земли, узкий стан, перетянутый веревочным поясом, посох в руке.

– Пёса, не пугай деву.

Горм сделал шаг вперед. Навстречу ему шагнула если не сама Хель, то скорее всего какая-то ее родственница из йотунов. Старуха с посохом, украшенным детскими костями, выглядела точь в точь как та, что примерещилась ему после падения со стены в Скиллеборге. Хан ступил вперед, не переставая глухо рычать.

– Помолчи, – сухо сказало наваждение.

Пес опустил голову и хвост.

– Слушай внимательно, Горм Хёрдакнутссон. У Фьольнира Ингвефрейссона в каждое веко вделан золотой кружок с дыркой. Так он видит с закрытыми глазами. Под кожу впрыснута краска, так что кажется, что глазницы пустые и зашиты. Ворон говорящий, но все важные вещи Фьольнир говорит за него.

«Ну, до последнего я и сам догадался,» – про себя порадовался ярл.

– Бойся взмаха его правой руки.

«Точно, махнет, скажет “фагн,” и все, ты мертв, как свежеотстрелянный кудяплик[180]. Или еще что похуже.»

– Имя смерти, что этот взмах несет – Киа́но. И последнее. Та, что знает предел необъятному, тебе передает: «Освободись сам, освободишь и ее.»

– Кто та, кто знает предел? Собака? Свентана? Нертус? Освобожу кого, Тиру?

Старуха шагнула вспять и растворилась в тумане, оставив на тропе узкие следы когтистых ступней.

«Что-то не везет мне сегодня с расспросами,» – обоснованно заключил Горм.

Глава 85

– Рано сажаем? – Хёрдакнут подбросил на ладони зерна и кинул их в борозду.

– По счету Виги выходит, если с посевом еще повременить, могут не вызреть, – Ньолл поправил пояс, чтобы меньше стеснять брюхо.

– Знаешь, как венеды землю называют? – старый ярл окинул окрестности взглядом.

Кони вознесли Сунну высоко в небе. В перелесках, на деревьях начали набухать почки, так что в черноте ветвей появился легчайший намек на зелень. На полях, особенно там, где были распаханы северные склоны холмов, местами еще лежал снег.

– Мать сыра земля? – карл вопросительно глянул на предводителя.

– Точно. А мы ее плугами дерем, в борозды семена кидаем, что здесь отроду не росли, неуважительно это, копье мне под ребро. То ли дело охота.

– Охота дело хорошее, но ей деревню не упитаешь.

– Или упитаешь, но недолго, пока все зверье не перебьешь. Земля нас кормит, но чтоб продолжала кормить, надо легче по ней ступать. Хельги пишет, у шести племен это как раз заведено.

– Но их страна больше Танемарка раза в три, нет? А всего народа там живет как в Хроарскильде. Им проще легко ступать. С другой стороны… – взгляд Ньолла упал на окованную сталью кромку плуга.

– Верно, до сих пор с каменными наконечниками на стрелах охотятся. Виги бы объяснил, как одно с другим связано.

Крысодавец, почувствовав перемену хозяйского настроения, перестал разрывать чью-то нору у края леса, подбежал к Хёрдакнуту, подпрыгнул, и ткнулся перепачканным в земле носиком ему в руку. Ньолл тоже решил отвлечь ярла от печальных мыслей:

– Тур Тюленьего Поля из Бирки в Хейдабир пришел с новостями. Все только и говорят про какое-то большое колдовство на севере в Хёрдаланде, что Хакон и шаманы Само устроили против Йормунрека.

– Пазори на землю спустили, – лицо ярла выразило сомнение. – С таким громом, что в Мёре было слышно. Не знаю, как насчет пазорей, но на севере верной Йормунреку осталась только Эстра Арос, да и то наверняка из-за дроттаров. Из младшего Хакона получится неплохой конунг, может статься.

– Так что, сгодится он в женихи Нидбьорг?

– Копье мне… и это растрепали. Мое рассуждение такое. Если не убьют парня, сгодится – он ведь будет жить не как простой конунг, а еще чуточку лучше.

– Как это? – удивился Ньолл.

– Ну, он еще в свободное время сможет мечи ковать?

Оба собеседника рассмеялись, Ньолл погладил рукоять «Ульфбертова» меча, висевшего в ножнах у него на поясе, и сказал:

– Значит, младшая дочка у тебя пристроена, старшая дочка, считай, тоже сговорена, я слышал, и младший сын?

Шрам на лице гордого отца двинулся в улыбке:

– Одну жену искал, двух нашел.

– Это как?

– Начну издалека. На винландском берегу с погодой все хорошо. Инну дальше на север жалуются, что рыба уходит, тюленям зимовать негде, охота портится. В глубине материка суше стало, этот, как его…

Ярл сделал неприличное движение руками.

– Забыл, как по-ихнему называется. Они его едят.

– Что едят? – ужаснулся Ньолл.

– Посередине между шишкой и колосом у травы. Стало, злак не родится из-за засухи, одно тамошнее племя на восток подалось, к берегу. По пути совсем оголодали. А берег уже занят, тем племенем, у кого Хельги и Паску… Паксу… Аксуда гостили. Сидят в треллеборге, пиво пьют, копченой рыбой закусывают, как положено, тут гонцы приходят, мол, на западном берегу реки чужие охотники наших туров бьют! А то южное племя, считай, только охотой да рыбалкой и живет, посевы – едва на пиво да на тонкие лепешки, чтоб в них мясо заворачивать.

– Зачем же заворачивать – весь вкус уходит? – возмутился Ньолл. – Нет, ты отрежь ломоть от краюхи, маслом или сметаной помажь, мясо сверху положи, укропа веточку, морской солью посыпь, а прежде чем кусать, переверни, чтоб вкуснее было!

Хёрдакнут кивнул:

– Что тебе сказать? Дикари. Выехал Хельги с вождем и его сестрой на берег. На ту сестру сынок вроде уже глаз положил. А по обе стороны от воды уже народ на лошадях скачет, по траве палы пускает, орёт… Оказалось, несколько пришлецов через реку переплыли, хотели коней на запад угнать. Потом вызнали, что конокрады были вообще из третьего племени. Но прежде чем разбираться стали, драка началась, и чуть до войны не дошло.

– Так они ж за морем не воюют! И не умеют!

– Так-то оно так, но много ли умения надо другого такого же неумеху по голове дубинкой стукнуть? Особенно чужого да дальнепришлого? Шести племенам стародавний законоговоритель, может, как раз войны и запретил, потому что винландцы народ от природы буйный и горячий, не то что мы. А вот на родню руку поднять – это у них, что у нас – совсем против обычая.

– Йормунреку бы кто сказал, – заметил Ньолл.

– Йормунрека бы там и в вожди не взяли. У него ни матери, ни сестер нет, а по винландскому закону, вождь охотой верховодит, а старшая женщина в роду – остальным хозяйством, без нее никак. У тех, кто с запада пришел, как раз вождя конокрады убили, а его дочь за главную осталась. Хельги через реку на коне переплыл, поговорить с пришлым племенем, и она ему тоже заприметилась, видная дева. Так он придумал, как войну остановить: «А женюсь-ка я на дочке вождя с западного берега и на сестре вождя с восточного, чтоб всех разом породнить!» И давай на обеих жениться!

Глава 86

Горм перешагнул через тело собаки, лежавшее у входа в дымившиеся развалины бронзовой литейни. Пёс, похоже, защищал хозяев и их имущество до последнего – из слипшейся от крови шерсти торчало несколько стрел, голова была почти отрублена. По-видимому, из-за этого обстоятельства мертвое животное не разделило участи других трупов, двуногих и четвероногих, стащенных со всего города и развешанных на кольях палисада вокруг биркинского замка, располагавшегося чуть поодаль на невысоком холме и неизобретательно названного «Борген.» Ярл поднял с покрытой липкими темными пятнами мостовой кусок бронзовой отливки, изображавшей животное посередине между морским змеем и опять-таки собакой (не иначе, покойный литейщик их любил), полностью покрытой вычурным узором, повертел в руках, со вздохом бросил под ноги, оглянулся на шедших следом за ним, и пошел дальше.

Бирку не удалось застать врасплох. Защитников кто-то предупредил о приближении Йормунрекова флота, и они перекрыли вход в гавань, затопив в самом глубоком месте за волноломом несколько кнорров, груженных камнями. Впрочем, это мало помогло обороне города, хотя ополченцы были отлично вооружены и оснащены – все до одного в пластинчатых доспехах и со стальным оружием. На лезвиях многих мечей рунами читалось имя нового кузнеца – «Ульфберт.» Но и деревянные стены, и деревянные сторожевые башни, и деревянные дома, и деревянные ворота отлично горят, особенно если огню помочь всякими йотунскими шутками. Городское ополчение, разрываясь между тушением пожаров и защитой стен и гавани, не преуспело ни с тем, ни с другим, ни с третьим. Это было не особенно странно в свете того печального обстоятельства, что немногие оставшиеся в живых после осады не могли сойтись друг с другом на том, кто же ими верховодил.

– Он будет злее обычного, – Родульф без особого усилия нагнал шедших к замку, примерно там, где раньше были ворота в городской стене.

– Куда ж еще злее? – Щене кто-то в драке вскользь съездил по шлему, с одного края загнув железное поле и тем придав убору еще большее сходство с шапкой.

– А что так? – Горм взглянул вверх на заросшее дикой кустистой бородой лицо скальда.

– Я только что прослышал, обоз какой-то из Хёрдаланда в Эстра Арос не пришел.

– Странное дело, что такого может быть в обозе из Хёрдаланда. Клюква? Ягель? А… – Горм махнул рукой. – Скорее просто зол, что Хакона не поймали.

Йормунрек основательно подготовился к встрече брата, заставив Кнура сработать железный трон с встроенными наручниками, ножными кандалами, и печкой с поддувалом под сиденьем, а также сковать к нему под пару железный венец, стягивавшийся сзади здоровенным болтом[181]. Для последнего, пришлось придумать особый сплав, чтобы венец можно было без особого вреда для подвижных частей нагревать, так что он начинал светиться багровым. Хакон, впрочем, оказался не лыком шит. Первая отправленная на его поимку дружина, сопровождаемая дроттарами, достигла границ Ямталанда, откуда дошли вести о новом конунге, восстановившем старинные ямталандские права и заново созвавшем Ямтамот. После этого, дружину как тролль языком слизнул. Троллиные языки могли оказаться взаправдашней причиной исчезновения отряда, так как спустя некоторое время, волны вынесли на берег озера Меларен у Ситуна бочку, на крышке которой было выжжено: «Йормунреку.» Внутри бочки находилась кожа, судя по шрамам и отсутствию правой кисти, снятая с Хёвдинги дроттара, руководившего (с этим у него без твердой руки, верно, и не заладилось) походом на ямтов. На коже каленое железо оставило неряшливые руны: «Верховых присылай. Пеших лучше корми. Мослы одни, только на похлебку. Дункер.»

Дорога поднималась по пологому склону, на котором здесь и там виднелись валуны, некоторые с высеченными надписями. Покойники, висевшие над входом в замок, были особенно непотребного вида, поскольку под ними кто-то развел небольшой, но жаркий костер, уже успевший прогореть.

– Может, и нам свининки перепадет, – Хлифхунд, которого волочил за собой на цепи Хан, повел носом.

– Ну чисто тролль, – Аген, примерно так же влекомый Йи Ха, собакой из-за моря, сплюнул через левое плечо. – Ты не свинину чуешь, а цехового старосту. Или еще какого именитого горожанина. Небось и с семьей, эти по краям поменьше нас будут.

– Опять тролль. Тролль, да. Не только троллю всякая плоть – пища, – пробурчал Кривой, шедший за псарями. – Хотя пища, да. Конина особенно. А у гутанов были вкусные ослики. И козы, да.

В животе у него громко забурчало, пара молодых воинов, примкнувших к Гормовой ватаге относительно недавно, осторожно переместилась в веренице подальше. Входя в преддверие пиршественного покоя, Щеня снял шлем, вынул из-за пояса шестопер, и передал и то, и другое стражнику – с недавних пор, единственный, кто мог сидеть за столом при оружии, был сам конунг. Проведя рукой по смятым рыжим лохмам, знахарь скривился и мрачно предрек:

– Пожрать вряд ли удастся.

Похоже, он был прав – едва Горм ступил через порог, Йормунрек спросил:

– Привел?

– Привел. Саппивок хочет слово сказать.

– Говори, дикарь!

Шаман, сегодня без выдры, вынырнул из меховой рубахи, оставшись в непромокаемых штанах и сапогах из нерпичьих шкур, и не без гордости выставляя напоказ внушительные мышцы, шрамы, и собрание нанесенных на кожу и под кожей узоров, изображающих различных животных и духов. Кинув рубаху одному из Гормовых ратников, он сделал несколько шагов по лестнице вниз и вперед, встав на каменный пол перед столом, за которым сидели конунг, Торлейв, Торкель, Фьольнир, и Торстейн. Сам Йормунрек был в рубахе из красного серкландского шелка, и в накинутом на плечи красном шерстяном плаще, крытом тем же шелком с расшивкой золотой нитью – в покое было прохладно, несмотря на пылавший в дальнем левом от лестницы углу очаг. Чело конунга венчал древний венец из неизвестного металла с листообразным зеленым камнем, вместе с Тирой отданный ему предателем Леонтоде.

В качестве украшения стола (как по крайней мере хотелось надеяться), перед конунгом на продолговатом серебряном подносе лежали три головы, принадлежавших предводителю городского ополчения. Означенный предводитель не принадлежал к породе трехголовых троллей – множественность изгвазданной уже успевшей почернеть кровью добычи всецело объяснялась сомнениями в том, кто же собственно отвечал за оборону Бирки. Так или иначе, одного из вожаков горожан доконал секирой Родульф, второго стоптал конем сам конунг, а третьего нашел болт из неизвестно чьего самострела. За головным (более чем даже трехсмысленно) столом, свободного места для Хёрдакнутссона не оставили. Это могло произойти по причине изрядной стесненности в покое – меньше пяти саженей в ширину, и едва восемь вдоль. Борген вообще не отличался ни размерами, ни красотой обстановки, в основном сводившейся к грубым дубовым столам на козлах и скамьям без спинок, на которые для участников пира поважнее были брошены шкуры. С другой стороны, с Йормунрека вполне могло статься заранее отлучить Горма от почетного места в предвкушении неизбежной гадости. Да и нельзя было сказать, что помещение было битком набито пирующими – большую часть войска конунг отправил обратно на корабли под начало Бродира с Ваннена в ожидании свежих вестей о Хаконе и повстанцах.

Неррет, стоявший на каменных ступенях, сжимая в руках здоровенную костяную дудку и настороженно оглядывая покой, сделал шаг в сторону. По лестнице спустилась тень в черном плаще с клобуком и встала слева от Саппивока.

– Йормунреконунг, ты велел сделать Тиранассе узоры по нашему обычаю. Мы изучили язык и искусство ее племени и посоветовались с его мудрецами. Кнуркузнец помог с оборудованием, – шаман раскрыл кожаную суму, в которой блеснули золотом, серебром, и стеклом зверского вида острые приспособления. – Три луны мы искали совета у духов перед нанесением каждого узо…

– Показывай уже, – прервал конунг.

– Да будет твоя воля, конунг, – ледяным колокольчиком прозвенел голос Тиры.

Она сбросила черный плащ, оставшись в золотых сандалиях и старинной венедской работы серебряном кольце с янтарем на указательном пальце правой руки. Дружинники, ярлы, и конунг ахнули.

– Чисто богиня, – сказал кто-то. – Может, раз Один вернулся, и Фрейя тоже?

– Нет, у Фрейи и волосы золотые, – поправил его сосед. – Черные колечками – у Нотт.

– Шаман, ты заказы берешь? – спросил еще один дружинник со стола ближе всего к выходу. – Моей такое сделать!

– На твою все девять лун понадобится – она ж в три раза шире! – съязвил сидевший напротив.

Анасса привстала на цыпочки и повернулась. Совершенство каждого изгиба и каждой округлости ее стройного тела подчеркивали тонкие, как паутина, сплетения из драгоценного металла, мерцавшие в свете факелов. Местами узоры складывались в таинственное письмо Вёрдрагнефы.

– Защищает от колдовства, – пояснил Саппивок. – Особенно против колдовства во имя того злого духа, кого вы зовете Одином.

Фьольнир поднялся со своего места, ворон на плече. От движения, его клобук соскользнул, обнажив покрытую синим рисунком рун бритую голову. Веки дроттара были, как всегда, сомкнуты.

– Пнунг!

Взмах широкого рукава, и рука жреца безошибочно простерлась к Тире. От раскрытой кисти, к ней устремилось, клубясь и расплываясь, едва заметное темное облачко. Уши стоявших и сидевших пронзил странный звук, одновременно высокий и низкий, от которого закачалось пламя факелов. Анасса диковинно сложила пальцы, переплетя указательные, средние, и безымянные, и направив большие и мизинцы в сторону Йормунрекова стола. В янтаре серебряного кольца блеснул огонь.

– Миндалем пахнет? – спросил Хлифхунд.

– Каким миндалем? – Аген безуспешно попытался унюхать миндаль.

Навстречу первому облачку, переливаясь, поплыло другое, словно собранное из крошечных осенних листьев, несомых невидимым ветром. Они встретились в воздухе, на полпути между Тирой и Фьольниром. Раздалось еле слышное шипение, на пол пролились темные капли. Собаки оскалили зубы и зарычали. Дроттар начал вновь поднимать руку, но из-за спины справа Торлейв плеснул ему в голову вином из своего серебряного кубка. Ворон возмущенно каркнул и, обгадившись на пол, слетел с плеча хозяина и взмыл на потолочную балку. Сам жрец от неожиданности поперхнулся, заморгал вполне обычными серыми глазами, в которые попало кислое вино, и выбежал из покоя с растекающейся по коже синей краской. Дружинники расступились, давая ему дорогу. Птица с подмоченным хвостом неуклюже вылетела за хозяином, чуть не столкнувшись с Родульфом. Неррет смущенно огляделся по сторонам и опустил дудку.

– Чем ты дунул? – прошептал Кнур ученику шамана.

– Железным порошком, – негромко ответил за того Горо. – После того, как Горму явилась Дакриодора и сказала «Киано,» это было очевидно.

– Кому как, – пробормотал кузнец. – Потом объяснишь.

– И малые дети знают, – шепнул Неррет. – Наконечник гарпуна с отравой должен быть костяной, с железным яд не сработает.

Таращась на Тиру, Йормунрек закрыл рот, потом снова его открыл.

– Погасите факелы, – сказал Горм.

Несколько дружинников, сидевших за столами, последовали его предложению. Едва озаренная багровыми отблесками пламени, Тира вновь повернулась, подняв обе руки в воздух, затем опустив, и сделав пару чужестранных плясовых шагов. От каждого ее движения, между золотыми полосами шли волны синего и зеленого света, на миг изнутри озаряя призрачные знаки колдовских письмен.

– Красота-то какая, будет что на старости лет вспомнить, – сказал Торкель.

– Зажигайте факелы, – Горм подошел к Тире, подобрав с пола плащ, чтобы накинуть ей на плечи.

Анасса движением руки остановила ярла:

– Больше трех лун, каждый день Саппивок и Неррет по нескольку часов наносили эти узоры серебряными и золотыми иглами, вживляя в кожу золото и впрыскивая светящиеся соки морских тварей. Пусть Йормунрек конунг любуется, как выполнена его воля.

– Моя воля? – только и смог наконец сказать конунг.

Горм шагнул к столу и взглянул конунгу в лицо, кулаками опершись на столешницу:

– Конунг, ты сказал: «Отдай ее шаманам.» Я это сделал. Ты сказал: «Пусть сделают узоры.» Узоры нанесены. Ты сказал: «Чтоб все ахнули.» Все ахнули. Ты сказал: «Чтоб всю жизнь вспоминали.» Твой ярл Торкель уже обещал вспомнить увиденное на смертном одре. Все слово в слово.

– Это правда, – подтвердил забытый в заднем ряду Гормовых дружинников, столпившихся на лестнице, Хаддинг. – Она так стонала, бедная капелька, так стонала.

Йормунрек уставился на Тиру, одновременно выглядевшую, как живая, хотя и почти неправдоподобно красивая, этлавагрская дева, и как забытая богиня Вёрдрагнефы, отлитая из золота за тысячелетия до Фимбулвнтера и обращенная в плоть силой заклинаний, сплетенных в древние письмена.

– Горм ярл! Ты сражался рядом со мной в Гуталанде, у Этлавагра, в Трегорланде, и в Бирке, – перечислил конунг. – Ты не раз защитил меня от удара.

Из-за столов, раздался ропот одобрения и разрозненные кличи: «Горм! Йормунрек!» Конунг оторвал правую ладонь от стола, звуки стихли. Он продолжил:

– Ты выполнил слово в слово, что я сказал. Но ты сам знаешь, что ты не выполнил, чего я хотел! – воскликнул конунг с неподдельной грустью. – Я не могу тебя наказать за следование моему слову, но ты мне больше не служишь. Забирай тех дружинников, что вместе с тобой принесли мне клятву, уходи отсюда, и горе тебе, если мы снова встретимся. И знай, что примирения со мной тебе не видать.

– Тихо, никаких знаков восторга, поняли? – прошипел в дальнем ряду стоявших на лестнице Щеня. – Вы двое, хвостами не вилять!

– Да будет так, – просто ответил Горм.

Он поклонился Йормунреку, повернулся, и снова поднял с камней плащ Тиры.

– А она останется! – тут конунг улыбнулся.

– Как останется? Конунг, ты сказал, что Тира моя пленница, при трех свидетелях! Торлейв, Торкель, и Фьольнир!

– Это правда, – сказал Торлейв. – Отпусти их, Йормунрек. Поступи, как подобает повелителю, и тем умножь свою великую славу.

Торкель неохотно кивнул.

– Не слишком ли ты стараешься помочь Горму, Торлейв? – конунг нахмурился. – Я не хотел бы погубить тебя, даже если ты готов отдать свою жизнь ради позолоченной этлавагрской блуднички. Она останется.

– Она пойдет со мной! – Горм слегка возвысил голос. – А нет, я в лицо тебе скажу, что ты клятвопреступник! И пусть нас рассудит поединок.

– Если ты, Горм, так рвешься в бой, то мы можем предоставить тебе для этого случай, – белозубая улыбка вновь вернулась на лицо конунга.

– Стойте, – вмешалась Тира. – Пусть знатоки закона скажут. Если кто нанес обиду двоим, кто имеет право вызвать его на поединок первым?

– Тот, чья обида больше, – сказал Торкель.

– Тот. Кто обижен. Первым, – прогнусил кто-то с лестницы.

– Йормунрек нанес первую обиду мне! – анасса шагнула вперед, встав рядом с Гормом, и смерила конунга огненно-зеленым взглядом, полным ненависти. – Он не пленил меня в честном бою, а похитил, воспользовавшись предательством!

– Твоя правда, – Горм поклонился в сторону Тиры.

– Эта обида. И раньше. И больше, – добавил тот же гнусавый голос. – Вира за похищение. Раба. Обычно не назначается. Ярла или лендманна. Три тысячи скиллингов. Конунга. Пятнадцать тысяч скиллингов.

– А за женщину еще вдвое, – сказал Бермонд.

– Это у вас и на Энгульсее, а у сноргов наоборот вдвое меньше, – поправил Родульф.

– А к похищению, он только что добавил оскорбление! – продолжила Тира. – Вы все свидетели!

– Вира за оскорбление. Ярла или… – вновь начал гнусить Ингимунд.

– Йормунрек! Ты мучитель беззащитных, получающий выгоду от предательства! Ты не муж, ты нитинг! – наконец бросила Тира. – Нитинг! Нитинг!

– «Нитинг» три раза! Хольмганг? – раздалось из-за одного из дальних столов.

– Хольмганг! – повторило еще несколько голосов.

– Хольмганг! Хольмганг! – принялась твердить добрая половина участников пира, одновременно ударяя по столам кубками и кружками.

– Что ж ты сделала, – пробормотал Горм, – Теперь ему выбирать оружие!

Йормунрек с радостным предвкушением переспросил:

– Хольмганг? Чтоб с делом не тянуть, несите мою секиру, двигайте столы.

– Я размечу. Место на полу. Две на две сажени, – Ингимунд спустился по ступеням. – Дайте плащи. И клетку эту. Двиньте куда-то.

Последнее относилось к сооружению из железных прутьев, в котором сидел Эйольв Скальд.

– Еще жрец не помешал бы, – Родульф поманил Щеню.

– Пусть будет по жрецу с каждой стороны, Щеня и Торстейн, – сказал Торлейв Мудрый.

– Только чтоб без колдовства, – добавил Торкель. – Фьольнир ушел, пусть заморские ведуны тоже выйдут.

– Мы уйдем, – сказал Саппивок. – Но знай, Йормунреконунг: твое колдовство с мертвыми девами вредило косаткам, китам, тюленям, моему племени и другим племенам. Оно тебя больше не защитит – сестра Седны на дне Янтарного моря свободна.

– О чем это он? – было первое сказанное Торстейном Красноносым.

Этот жрец не был известен большой проницательностью и до своего чересчур близкого знакомства с волкомейкой, что прихотью не то Одина, не то Фьольнира прибавило ему значимости, но уж никак не соображения.

Забрав у молодого воина, зачарованно следившего за происходившим, рубаху, шаман поднялся по ступеням, Неррет за ним.

– Кром! – зачем-то завопил Скегги.

Странным образом, за ним клич повторили не только Гормовы ватажники, но и некоторые дружинники Йормунрека.

– Ну и как ты против этого со своей потайной зубочисткой? – вновь прошипел Горм, глядя на то, как двое вносят в покой на носилках доспехи и знаменитую Йормунрекову секиру.

– Молчи, я терпения лишилась, а не рассудка, – негромко, но убедительно отразила Тира.

– Закон дает мне право назначить поединщика? – сказала она громко.

Торлейв, Торкель, и Ингимунд, ползавший по полу, путаясь в плащах, кивнули. Родульф вопросительно поднял брови и указал на себя перстом.

– Кривого? – заговорщицки шепнул на пол-рёсты тролль.

Ярл обратил на Тиру умоляющий взгляд.

– Горм Хёрдакнутссон, ты будешь за меня биться?

– Тира Осфосдоттир, я буду биться за тебя, пока бьется мое сердце, – выпалил Горм.

– Так вот оно как, – сказал Торкель.

– Одно обстоятельство нужно уточнить до поединка, – несколько спокойнее продолжил ярл. – Я буду биться за обиды, нанесенные Йормунреком Хаконссоном Тире Осфосдоттир. Если победа будет моей, обиду, упомянутую при вас, как при свидетелях, что Йормунрек Хаконссон нанес мне, и его клятвопреступление, я прощу. Если же я погибну, а победит Йормунрек…

Скальд-морской разбойник привстал на цыпочки, что в общем-то было несколько излишне.

– Родульф Сквернослов, я хочу, чтоб ты отомстил за мою обиду.

– Горм Хёрдакнутссон, я принимаю эту честь, – Родульф, против обыкновения, не добавил никаких многоярусных словопостроений в обоснование.

В проеме дверей показался запыхавшийся Кнур в сопровождении стражников, с Гормовым шлемом в одной руке и длинным свертком в другой. За ним поспешали три молодых дружинника, каждый неся по два круглых щита. Тем временем, Торкель и его карлы помогли Йормунреку, сбросившему плащ на кресло, облачиться в красный стеганый подкольчужник и нырнуть в блестящую чешую из перекрывавшихся стальных пластин.

– Оговорим условия, – Ингимунд, наконец удовлетворенный границами места для поединка, распрямился. – Как будем биться?

– Насмерть, – одновременно сказали Йормунрек и Горм.

Кнур положил сверток на стол и бережно развернул кожу. В нем оказалась странная секира, с длинной рукоятью, тяжелым обухом, и необычно тонким лезвием, сужавшимся от обуха клинообразно. По отглаженному почти до зеркального блеска металлу шли волнистые синеватые полосы. Топорище было сделано из черной лиственницы, по виду, несколько сот лет пролежавшей на дне озера.

– Не тяжела будет? – сказал кто-то, стоявший у одного из отодвинутых к стене столов.

Один из его соседей отрицательно покачал головой и указал в направлении конунга:

– Думается мне, Асмунд, кости у этого мужа крепкие.

Йормунрек, надев шлем прямо поверх древнего венца, шагнул через скрученные плащи.

– Погодите. Не все оговорили, – начал Ингимунд. – Жрецы…

– И кто что получит, – добавил Торкель.

– Я. Всё, – сказал конунг, подтягивая кожаный ремешок на внутренней стороне щита.

Его взгляд по-прежнему следовал за Тирой.

– А убьют тебя? – голос Торлейва едва заметно дрогнул.

– Что будет с моим сном, когда я проснусь? – братоубийца в сияющей стальной броне пожал плечами.

Кнур, удовлетворившись тем, как плотно сидит черненый с серебряной насечкой Святогоровой работы шлем на голове ярла, хлопнул Горма по плечу. Тот подобрал со стола секиру правой рукой и протянул вперед левую, чтобы кузнец навесил щит. Тира на миг сжала его запястье пальцами. На указательном вновь блеснул теплым янтарным светом перстень из могильника, некогда принадлежавший юной жрице Свентаны, имевшей неосторожность полюбить молодого танского ярла. Каппи вновь предложил Тире плащ. Та отстранила его руку.

– Яросвете, вдохнови ратника правды! – Щеня описал в воздухе круг и крест-накрест перечеркнул.

Сообразив, что ему тоже надо что-то сделать, Торстейн встал, простер руки, и сказал:

– Я в щит прокричу пред началом сраженья —

И здравыми храбрые прянут на брань,

Воротятся здравыми с бранных полей,

Все безбедно прибудут домой.[182]

– Это ж ему надо было внутрь конунгова щита напеть, – возмутился Хаддинг.

– Тише ты, – остановил его Аген.

– Держите псов, – Горм перешагнул через плащи.

Хольмганг начался. Некоторое время соперники кружили, изучая недруг недруга. Йормунрек нанес первый удар. Горм почти увернулся – знаменитая секира ссекла стружку с его щита. Снова последовало движение по кругу, внезапно прерванное Йормунрековым выпадом. Необычное движение секирой рассекло бы среднего ратника от паха до грудной кости, но Горм вновь отразил смертоносное лезвие щитом.

– Что ж он-то не бьет, – возмущенно пробормотал Каппи.

Йормунрек опять ударил сверху, на этот раз превратив верхнюю половину Гормова щита в щепки. Пока Хёрдакнутссон брал новый щит, конунг осушил кубок, наполненный тройным пивом. Горм, глотнув жареной воды из протянутой Щеней деревянной чаши, снова шагнул за плащи. Поединок возобновился. Конунг повернул щит нижним краем вперед и взмахнул левой рукой, целя ярлу в низ живота. Уворачиваясь, тот неловко ступил на ранее поврежденную ногу. Последовал страшный удар сверху, во все стороны полетели куски дерева.

– Второй щит. Кривой, если он и меня уложит, порви его, как ту козу, – прошептал Родульф троллю.

Горм взял свой последний щит в правую руку, а секиру в левую. Сын Хакона и сын Хёрдакнута снова принялись кружить по пространству, отмеренному плащами. Когда за спиной Горма оказалась лестница, у которой стояли его дружинники и Тира, та вынула из волос клинок-заколку, подняла руку с ним вверх, опустив другую вниз, и приподнялась, касаясь камней пола только носком правой ступни. Ее лицо озарила очаровательно зловещая улыбка.

– Золотая дева? – выдохнул Йормунрек.

Одновременно, Горм выпрямил и повернул правую руку, верхним краем щита угрожая лицу конунга. Тот оттолкнул дерево топорищем, но ярл тут же нанес свой удар, сбоку и почти без замаха. Пренебрежительным движением, Йормунрек поднял свой щит слегка под углом. Дерево отклонило бы лезвие обычного боевого топора вверх, но секира Горма со вдавленными боками и тяжелым, как у колуна, обухом, с сухим треском прошла прямо, ударила сбоку в шлем братоубийцы, рассекая сталь и кость, и застряла, наполовину разрубив наносник. Вместе с каплями крови, во все стороны полетели осколки зеленого камня.

Движение Йормунрека и Горма остановилось. Ярл потянул за рукоять. Лезвие его оружия со звоном разлетелось на куски. Йормунрек с лязгом рухнул на камни и остался лежать на полу в растекающейся темной луже, отражавшей пламена факелов. Зрители в полном молчании наблюдали, как победитель бросил лиственничное топорище по одну сторону от трупа, щит по другую, приблизился к придвинутому к стене креслу, стянул с него крытый шелком плащ конунга, прошел в другой конец покоя, и накинул его на плечи Тиры.

– Какой был толк в этой секире. Сдается мне, больше ни на что не годна, – прозвучал голос Асмунда.

– Го-о-орм! – наконец заорал Родульф.

Его рев потонул в криках других и лае собак. Когда вопли, гавканье, и стук по столам и стенам чуть поутихли, Эйольв в клетке набрался смелости потребовать:

– Скажи слова!

У ярла вертелся на языке рунхент, за недавние несколько недель в значительной степени сам собой сложившийся при мыслях о Беляне, Чаруше, и Ильдисунне, упоминавший не только их, но и неизвестное число замученных Йормунреком безымянных дев, и призывавший конунга к ответу. Горм посмотрел на Торлейва. Тот преклонил колени перед телом приемного сына, пытаясь снять рассеченный и смятый шлем. Что-то мокро блеснуло у мудрого старца в правом глазу. Горм обратил взгляд к анассе, зябко кутавшейся в багряный плащ, и сказал:

– Пойдем отсюда.

Глава 87

– Удручающе.

Таково было заключение Плагго после испытания сифона, заряженного вместо нафты «венедской мертвой водой.» Жидкость правильнее было бы назвать слезами (или еще каким выделением) оливкового дракона, хотя Горо утверждал, что перегоночное устройство, с использованием которого получалась «мертвая вода,» отроду не было частью мистерии, а вовсю использовалось ботаниками. Так или иначе, багряную гегемонию в очередной раз подвела склонность к тайнам, ведшая к разобщенности знания. Венеды быстро нашли два применения новооткрытому веществу – во-первых, оно способствовало заживлению ран без воспаления, во-вторых, при приеме вовнутрь производило потрясающее воздействие, включавшее помощь при простуде, но отнюдь к тому не сводившееся. Второе наблюдение уже породило образное выражение «пить мертвую.» Увы, в качестве горючего для огнемета, мертвая вода работала крайне посредственно – слишком быстро сгорала и слишком легко испарялась.

– Полторы сажени, – возгласил Кирко. – Вся в воздухе сгорела.

– Может, добавить к ней чего? Дегтя? – Хёрдакнут понюхал лужицу вещества и поморщился. – Ушкуйники ее с пивом мешают…

– И как? – справился Горо.

– Лучше Плагго-мудреца не скажешь – удручающе. Особенно поутру на следующий день.

Ярл в ужасе от воспоминания потряс головой и сделал несколько шагов в сторону от огнемета, испытания которого проходили посреди распаханной и удобренной мамонтовым навозом делянки, с этой весны переведенной на шестипольный оборот. Жужжали насекомые, в небе стайка жаворонков пустилась врассыпную от чеглока. За перелеском, на зеленой лужайке перед треллеборгом, дружинники, среди которых небольшой осадной башней возвышался Гормов скальд, в перерыве от упражнений с мечами, щитами, и копьями остервенело пинали ногами мяч.

– Мало Родульф с Ньоллом их гоняют, – пробурчал Хёрдакнут. – Завтра сам пойду.

Игра, естественно, велась не по гардарскому укладу (у кого ж на это терпения достанет), а по винландскому. По необходимости, заснеженный лед был заменен травой, а вместо полыньи с ледяной водой, вратарь каждой ватаги защищал навозную телегу с поднятыми вверх оглоблями.

– Если эту фефку побольше сделать, может, сопротивление уменьшится и струя дальше полетит? – Кнур полез в сопло огнемета со щипцами.

– Что побольше сделать? – не понял Кирко.

– Вот, – кузнец извлек бронзовую трубку, внутри которой была еще одна, сужавшаяся к концу. – Фефка. Сейчас расширим.

Он раскрутил вытащенное, отдал внешнюю часть схоласту, и направил шаги к кузнице, находившейся не доходя кругового защитного частокола, теперь наполовину погребенного в забутованной битым камнем земле, кинув остававшимся у огнемета:

– Я недолго, фитиль погасите пока, а давление держите!

– Варвар, – рассмеялся ему вслед Кирко. – Не фефка, а кроунизматио!

– Пока Кнур кроу… фефку расширяет, давай вот о чем поговорим, – обратился Хёрдакнут к Плагго. – Мне в Ноннебакке грамотник нужен, да такой, чтоб Зверин, Бирку, и Хроарскильде за пояс заткнуть. Оставайся?

– Рад бы, Хёрдакнут ярл, – мистагог поклонился. – Но путь мой уж сговорен, как Пустельгу с Полуночи закончат грузить, прямиком в Альдейгью. Да и зачем тебе старик с трясущейся ногой? Кирко знает все то же, что и я.

– Так-то оно так… – гордый отец Горма, Хельги, Асы, и Нидбьорг с сомнением уставился на схоласта.

– Это будет великая честь, – неожиданно легко согласился тот. – Но один я не справлюсь. Еще нужна будет повитуха…

– Прибыслава из Старграда? – Хёрдакнут прищурился, шрам, оставленный нарвальим бивнем, двинулся вверх в улыбке.

Кирко кивнул, почему-то слегка покраснев.

– Будете вместе моих внуков учить, как меня и моих детей Виги учил, – довольно заключил ярл. – Хоть Горм с Тирой вроде здесь решили остаться, как из Энгульсея вернутся с новым кораблем. Я слышал, в Лимен Мойридио…

Ему удалось произнести название на языке гегемонии правильно, но потребовавшееся на это усилие сбило Хёрдакнута с мысли. Горо, оторвавшись от подкидывания полешек в печку под котлом огнемета, пришел на выручку:

– Гегемония считай что развалилась. Ни одна колония больше не платит нам дань. На Артиасто Птуо Безутешный руку наложил, в Адрамето, что вы зовете Драмбю, епарх…

– Лендманн, – поправил ярл, сев на облучок одной из телег, в которой был привезен на делянку бронзовый котел огнемета. – Сигура Меткого там Горм посадил править, дельный муж, хоть и молодой. На Килей вот сын хочет Скегги в лендманны определить, в нем я не так уверен.

– Почему? – спросил Плагго.

– Первому килейскому конунгу Дрого родня, да и дури всякой в нем полно.

Выходцы с берегов Мидхафа, также называемого Пурпурным морем, в согласии кивнули.

– А в самом Лимен Мойридио, Ионно Скопец вправду именем Тиры и дань, и портовые пошлины собирает? – наконец спросил ярл.

Горо подтвердил:

– Обещал даже часть сбора присылать, только чтоб сама Тира пореже туда наведывалась.

– Наши корабли торгуют беспошлинно, и то уже подмога, – ярл залез в притороченную к облучку корзину и вынул оплетенный соломой кувшин. – Кому килейского?

«И давай из ойнохои прямо с горла неразбавленное килийское хлестать,» – подумал Кирко. Резкое островное вино сильно уступало каллирскому, не говоря уже об насамонийском.

– Его бы с сочком смешать, – вслух размечтался вернувшийся Кнур, обремененный вместилищем, которое он называл «бебень.» – Я подумал, если струю расширить, при том же расходе, скорость упадет, так?

– Так, – согласился схоласт.

– А если сузить, наоборот увеличится?

– Первая панергическая теорема, – вновь подтвердил Кирко. – Если сузить вдвое, скорость возрастет вчетверо.

– Поди, тогда дальше пролетит, прежде чем сгореть? Вот, сделал узенькую фефочку, сейчас попробуем. Усатый, давай обечайку, – обойдя телегу с ярлом и кувшином, кузнец раскрыл бебень, взял у Кирко отданную тому на хранение часть, и принялся скручивать ранее разъятое с вновь изготовленным.

– Зажигай фитиль! – удовлетворившись, сказал Кнур.

Горо навис над лампадкой с увеличительным стеклом, и вскоре перед соплом еле видно показался язычок пламени.

– Как давление?

– У черты, – ответил Кирко.

– Все готовы? Была не была, – Кнур направил сопло чуть вверх и нажал ногой на рычаг. – Это еще что?

Из сопла с гудением вырвалось синее пламя… где-то на пядь.

– Хмм, – схоласт накрутил ус на палец. – По второй панергической теореме, если есть определенный перепад давлений, есть и наибольшая скорость, которой можно достичь. А чтобы ее удвоить, перепад надо учетверить. Может, в этом дело?

– То есть у нас скорость если и прибавилась, расход упал? – огорчился Кнур. – А может, потому что струя в распыл пошла? Горо, постой на рычаге, Кирко, прибавь-ка давления!

– Мы уже на черте, – сказал тот.

– А за черту выйдет, может незадача пристичь, как дроттаров с волкомейкой, – сухо заметил Плагго.

Остальные четверо заржали.

– Жара-то сколько, – Кнур осторожно поднес руку на несколько вершков к пламени. – Медь, поди, плавить можно. Стало быть, если воздуха больше, а мертвой воды меньше… Кирко, бери лягушку!

Схоласт вытащил из бебня небольшой мех наподобие того, что используют игрецы на волынке.

– Открывай кожух и дуй позади обечайки!

Пламя загудело чуть громче. Кнур, порывшись в том же вместилище, вытащил кусок тонкой медной проволоки, взял щипцами, и сунул в пламя. К его крайней радости, на конце проволочки вскоре образовалась капля, переливавшаяся светло-красным и бледно-зеленым.

– Потом внешнюю трубку побольше сделаем, можно будет и без поддува обойтись. Олово или свинец этим, ясно, плавить тоже можно, а раз медь, то и серебро…

Кузнец задумался, южане и ярл с любопытством на него посмотрели, ожидая следующего откровения.

– Насос на бок положили, водомет вышел. А огнемет торчком поставить, поди, выйдет… Выйдет… Горелка для воздушного шара?

Глава 88

– И как они это делают? – спросил Горм, держа в руках дубовую доску с выжженными на ней рунами.

– Никто не знает, – Бельдан запустил пятерню в бороду. – Но все доски, что были оставлены, совершенно одинаковы, черточка в черточку. Гармангахис говорит, колдовство, неписанная надпись.

– У нее все колдовство. Саппивокова выдра в Янтарном море кусок янтаря нашла – колдовство. Кнуров топор и Алазонов камень в куски разлетелись, когда я Йормунрека зарубил – тоже колдовство… В Альдейгье есть похожая придумка. Там руны и рисунки, наоборот, режут на доске, потом ее макают в сажу с маслом и еще чем-то, и прикладывают к бумаге.

– Руны выходят белым по черному?

– Нет, черным по белому. Может, я перепутал чего?

– Не перепутал. Черным по белому, просто значит, резьба не плоская, а глухая. Если вместо доски взять…

Бельдан подобрал с одной из полок кожаный мешок с песком, положил его на широкую часть наковальни, потом поднял с пола кузницы железный лист и примостил на мешке. Взяв зубило и средний молоток, он принялся бить на листе руны, приговаривая: «Во… Во… Волунд.» Когда имя покровителя кузнецов оказалось продавлено достаточно глубоко, умелец кинул мешок обратно на полку, попутно сбив пару непонятностей, к счастью оказавшихся не из разряда хрупких, перевернул лист, парой ударов вернул основную часть его поверхности а приблизительно плоское состояние, и кинул в горн, меха которого с убаюкивающим звуком «чуфф-чуфф» раздувал маленький паровой двигатель, пар для которого поставлял котел, вмазанный в тот же горн.

– Кнур отцу такой хотел подарить, – вспомнил Горм.

– Поддув? Напомни мне, у меня один без дела лежит. Так, давай доску.

– А не задом наперед выйдет? – спросил Горм, догадавшийся, что собирается сделать Бельдан.

Тот хмыкнул, щипцами вытащил из огня железный прямоугольник, положил протянутый ярлом кусок дуба на край наковальни, и приложил железо сверху, стороной, с которой руны были выпуклыми. Зашипело. Умелец швырнул железку в бочку с водой, куда прямоугольник нырнул с жалобным пшиком, и повернул дерево, так что стала видна еще одна неписанная надпись.

– Что ж, Бельдан Золото, простому кузнецу до твоего искусства – как до колдовства, – сказал Горм.

Вместо того, чтобы обрадоваться похвале, Бельдан нахмурился:

– Никогда так не говори. Что один из нас проведал, то все знают, что один сработал, то все смогут – в том наша сила!

– Что делаете? – у порога показались Тира, Гармангахис, и несколько дев в белом.

Зрелище сугубо веселило душу. Анасса была одета по местному обычаю, во что-то длинное, льняное, и по краям слегка просвечивавшее. Горм полностью забыл, о чем говорил за миг до ее появления.

– Дроттарское облисиванье разоблачаем, – был ответ хозяина кузни. – Смотрите! Вот руны Фьольнирова заклятия во имя Одина… А вот мои руны! Всего-то и дел – в железе выбить да по дереву прожечь!

– Сильное волшебство, – сказала Гармангахис. – И сильное имя. Надо Волундовы руны во всех досках, что дроттары оставили, выжечь!

Бельдан только махнул рукой.

– А что писано в заклятии? – Тира взяла доску в руки. – Один творит чудеса… Йормунрека призвал встать во главу эйн… эйнхериев?

– Бессмертные воины за гробом, – пояснил Горм.

Анасса рассмеялась:

– Фьольниру вернул зрение… Меня за стойкость к пытке одарил красотой вальки..?

– Валькирии, – вновь пришел на помощь ярл. – Дальше обычное обольщение, мол, отринь ложных богов, не снимай лапши с рогов, О́дин оди́н, моче и калу господин, шире разевай хайло, слушай дроттаров фуфло.

– Горм ярл, этот нид на Одина ты сам сложил? – с неожиданным уважением спросила жрица.

«Я сложил нид на Одина?» – подумал Горм и решил, что лучше просто кивнуть.

– Вот что надо на досках выжечь, и вдоль западного берега расставить, – решила Гармангахис. – От дроттарских заклинаний оборониться.

– Не повредит, – неожиданно согласилась Тира. – И делать это на виду и с оглаской. Чтоб… бонды не боялись, а смеялись.

– С вылазками этими что делать? – Бельдан сдвинул брови. – У Осбьорна, моего нового ученика, старшую сестру угнали! В Динас Малоре на верфях два корабля сожгли!

Фьольнира Ингвефрейссона во многом можно было упрекнуть, но не в тяжести на подъем или недостатке решительности. Он с завидным соображением немедленно воспользовался замешательством, последовавшим после смерти конунга-братоубийцы. Кое-кто поговаривал, что дроттар начал действовать, еще когда Горм и Йормунрек ходили кругами по размеченному плащами месту, настороженно друг друга оглядывая. Так или нет, зловредный жрец запропастился вместе со значительной частью флота. Куда? Несколько недель, не было никаких вестей о Кормильце Воронов и кораблях поменьше. Ждущие от жизни нежданных радостей уже решили было, что последователи Одина прогневали не только Сварога и золотую деву альвов, но и Эгира, вследствие чего отправились ко дну. Потом не вернулись в Хроарскильде кнорры, пошедшие в Дюпплинн с янтарем, рыбой, и мехами, чтобы обменять то, другое, и третье на медь, торф, и серебро. А еще немногим позже, начались набеги на западный Энгульсей.

– Из Кенселайга или Дейси до Динас Малора снеккару хода едва три дня, – заметил Горм. – За неделю с небольшим можно выйти, найти какую-нибудь рыбачью деревню на западном берегу, напасть, пленных помоложе напихать, сколько в снеккар влезет, постарше перевешать, рунные доски пораскидать, потом обратно через море, чуть на север, чтоб не против ветра, и рабов продать в Свартильборге. Адальстейну с кораблями и дружиной везде не успеть, дороги так себе, а трем боевым пароходам не защитить четыреста рёст берега.

– Адальфлейд призвала Бьорна и Эгиля, – добавила Тира. – Это поможет против набегов, но полностью вряд ли их остановит, к тому же, серебро ей лучше бы тратить на домовых карлов, а не на наемников с Туле. Хотя Эгиль чего-то, возможно, и стоит для подъема духа. Он тоже может складывать… ниды? Кроме того, все эти нападения – скорее неприятность, чем настоящая угроза. Рыбаки, что останутся, родят новых рыбаков…

Последнее слегка резануло Горму слух, как всегда, когда анасса пускалась в пренебрежительные рассуждения про чернь, способную только идти на поводу у демагогов, бунтовать, и самовоспроизводиться. Одновременно, в голове ярла и эта безусловно раздражающая черта только добавляла к очарованию Тиры. Как там она говорила про несовершенство и восприятие? К тому же, анасса не пыталась претворить свои теоретические (высокое слово) соображения в практику (полезное слово). Плагго мудро изрек: «Только в теории теория не расходится с практикой,» и совершенно в духе этого изречения, когда Тира недавно встретила в Глевагарде доподлинных рыбаков, пострадавших от набега с западных островов и бежавших к родственникам, она попросила Горма разломить надвое золотое наручье и отдала половинки двум вдовам. Наконец, «чернь,» возможно, действительно существовала в Лимен Мойридио – к какому еще сословию отнести всех тех, кто побросал оружие, прыгнул за борт, и поплыл к берегу во время битвы с Йормунрековым флотом? Ярл решил поподробнее разузнать, откуда берется такой народ, и попробовать принять меры к тому, чтобы он не заводился в Танемарке. Мысль не была лишена внутренней иронии, поскольку Горм поймал себя на том, что думает о черни почти в тех же выражениях, что употребляла анасса – как о нежелательных, но почти неизбежных нахлебниках наподобие блох или вшей.

– То, что мы видим, не несет особой угрозы, – продолжала Тира. – Скорее угроза в том, чего мы не видим.

Гармангахис и Бельдан посмотрели не нее с удивлением. Дочь Осфо развила мысль:

– Где паровые драккары? Где Кормилец Воронов? Где Фьольнир?

Глава 89

Поздним летом, и на острове Притеника дождь время от времени прекращался, а в небе даже появлялось солнце. Цвета и запахи сельской местности были сильными и (что касалось последних) если не приятными, то по крайней мере свежими. В полях что-то неизвестное Защитнику Выдр зеленело и собиралось колоситься. У дороги росли и вовсю пахли более понятные растения – жимолость (сильнейшее мочегонное), шиповник (масло полезно при язвах), лютики (Тиранасса и Гороботаник умели делать из них яд, впрочем, мало сыскалось бы того, из чего эти двое не могли сварить отраву), и купырь (неплохое противозудное). Генен задумался о целесообразности обмена с автохтонами: лекарственные растения (чьи волшебные свойства дополнительно усилились бы за счет путешествия через море) на моржовую кость, по которой местные умельцы довольно сносно резали. За один средний клык можно было получить целую горку скиллингов, предметов красивых, но практически в основном бессмысленных (разве что собрать по паре, слегка расплющить, просверлить дырки, прорезать щели, привязать ремешки, и таким образом получить очки для защиты от снежной слепоты[183]). Тем не менее, в силу логически трудно объяснимой привязанности островитян к серебру, скиллинги можно было в свой черед выменять на просто несуразное количество стальных ножей, гарпунов, котелков, и лекарственных трав.

Стальной нож – вещь безусловно полезная, даже если металл для нее не пал камнем с неба, оставляя огненный след в воздухе, а жаром огня выгнан из кусков, отколотых от горы. И в том, и в другом случае инуа металла оказывался в родстве с инуа камня, огня, и воздуха. Лекарственные же травы были очень нужны энгульсейцам (как называло себя гостеприимное, но хилое и тощее местное племя), живущим в слишком теплом месте, едящим слишком много зерна и недостаточно рыбы, и потому все время болеющим, но совершенно излишни для Инну, обитающих в здоровом климате (как говорил Киркосхоласт), правильно питающихся, и оттого не знающих никаких хворей. Рыбий Глаз, и тот после принятия в одно из племен, живших у внутреннего моря, перестал хворать. Защитник Выдр решил, что предпочтительнее выменять моржовую кость на котелки, письменные принадлежности, и ножи.

Нож Бергтунплотника привычно висел на бедре. Шаману вспомнился последний разговор с духом, выглядевшим после смерти Йормунреконунга и рассеяния части губительного колдовства значительно лучше, чем раньше – у него появилось лицо. Кого еще только не было в этом видении – даже Открывает Глаза, Как Нерпа, ненадолго показалась, правда, в виде смешливой и озорной девчонки. Такой она была, когда Брат Косатки впервые с ней познакомился, и такой снова стала в краю духов за небом. Но и в новом (вернее, старом) облике, старушка сохранила редкостную зловредность. Причина, по которой ее дух нашел дух Защитника Выдр, была в том, что Открывает Глаза, Как Нерпа, соскучилась по Брату Косатки. Девчонка-старушка просила Защитника Выдр скорее вернуться домой, чтобы старый шаман мог наконец отправиться к ней за небо, вместе петь, плясать, и играть в мяч. Дела до того, что генен еще не может отправляться за море, ей совершенно не было.

Подымающий Уусик (в прошлом Объелся Кеты) тоже повстречался Защитнику Выдр в его последнем путешествии в мир духов, главным образом, чтобы поделиться своими соображениями о правильных узорах под кожей для разных заморских племен – гутану никак нельзя делать то же, что венеду. Новоиспеченный шаман уже приобрел двух собственных учеников, которые собирались отправиться вместе с ним на северный берег Большой реки. Одного звали Бека, из племени Само. Само жили на севере, ездили на собаках, пасли оленей, ловили рыбу, в общем, производили впечатление чрезвычайно разумного народа. Второй ученик, вернее, ученица, звалась Авагиса из Ологита. Она увязалась за Подымающим Уусик в сон генена, где явила себя в виде гутанской девы с двумя парами рогов, раздвоенными копытами, и хвостом. В мире духов за ней безусловно чувствовалась сила.

Для того, чтобы самому вернуться к Большой Реке, к водопаду Мускусной Крысы, и рассказать защитнице зверят и хранительнице табу, что все ее задания выполнены, генену нужно было сделать две вещи – во-первых, как напомнил Бергтунплотник в видении, истребить значительно ослабевших, но все еще опасных атшенов еще на этой стороне моря, во-вторых…

Запряженный лошадкой возок тряхнуло, когда колесо наехало на камень. Длинный Хвост недовольно засопел и устроился на плечах у генена поудобнее. Дорога повернула, приближаясь к утесу, за которым показалось серо-синее море. Неразговорчивого (или очень робкого) молодого воина, управлявшего возком, звали Ренвардом, Он боязливо обернулся на генена и проронил:

– Близко. Вниз пешком.

Стук колес затих. Утес был по крайней мере такой же высоты, что и край ледника на берегу пролива во внутреннее море, открывавшегося к северу от устья Большой Реки, и сложен из ярко-белого, как свежий снег, камня. Начав спускаться по еле заметной тропе, Защитник Выдр даже потрогал поверхность скалы рукой, на которой остались белые следы. Длинный Хвост соскользнул с его плеч и запрыгал впереди. Над водой, отчаянно орали моевки, у одной из которых поморник в воздухе отнял только что пойманную рыбешку. Бросив ехидное «Кау!» на прощанье, более крупная птица взмыла вверх с добычей. Вместе с шумом волн, от подножия утеса, ветер донес и многоголосый писк, непохожий на голоса птиц. Услышав этот звук, выдра на миг остановилась, прислушалась, а затем тоже запищала в ответ.

Глава 90

Тинг в Хроарскильде собирался каждое равноденствие в Тингвелле – естественном углублении за пологим холмом, вершину которого венчало кольцо поставленных стоймя камней, древнее капище Крома, известное также как Холм Закона. По преданию, в середине кольца Кром похоронил Йокки, первого законоговорителя, чье подобие, изображенное на мамонтовой шкуре, до сих пор хранилось в подземелье под холмом. Каменная скамья Йокки стояла с края углубления. Ее сиденье за века было вытерто до блеска задами сменявших друг друга законоговорителей. Сварт Каменное Слово занимал место на скамье на шестидесяти семи тингах в тридцать четыре года своего законоговорительства, но старец не пережил последнего зимнего солнцестояния. С весны, его заменой был Роал Суровый, знаменитый тем, что принес закон в венедские земли в глубине материка.

– Роал против Сварта – все равно что холодный чердынский сапожник против Гвездослава из Волына, – пожаловался Соти Маленький. – Где тебе седая борода ниже пояса? Где тебе чернокаменная скрижаль?

– Что-что ты там про Гвездослава? – начал Каппи.

– Пустое, Соти! Борода короче, зато Роал не улетит, если дунешь, – перебил того Снари. – И в поединке неплох, наш молодой ярл сам видел.

Дружинники невольно взглянули в сторону переносной деревянной скамьи, где сидели Хёрдакнут, Горм, Тира, Хельги, Анкти, и Тайма. Старший ярл, его сыновья, и их жены выглядели, почти как будто снизошли в круг земной кто из Альвхейма, кто из Идаволля. Перед скамьей сидели две огромных белых собаки.

– Добрая парочка, – одобрительно сказал Ламби.

– Да, Хёрдакнут уже Горму посоветовал их случить под следующую зиму, – согласился Ньолл.

Ловчий в ужасе посмотрел на старого ватажника:

– Так они ж обе девочки!

Ответное выражение того было исполнено удивления:

– Как девочки? Где ты видел девочку с такой мотней?

– Ты, старый, совсем с глузда съехал? Стой, ты про какую парочку?

– Ясно про какую, про Хана с Йи Ха! Мне щеночка бы, хоть не с первого помета…

– Животновод… Я про ту парочку, что себе Хельги оторвал, – наконец внес ясность Ламби.

– Наша лучше, – тут же встрял Каппи. – Порода древняя, сразу видно! Сама выше, а ступня на полвершка у́же!

– А отчего вообще женщины тингом верховодят? – возмутился стоявший за Ньоллом незнакомый старик. – Сказано: «Один муж, один голос.»

– Винландские девы – свидетельницы и переводчицы, – слегка снисходительно объяснил ловчий. – А Тира – владычица Этлавагра, последняя в своем роду.

– Все равно непорядок. Она же за Гормом замужем, стало быть, он владыка Этлавагра! – возразил старец.

– Вот ты ей это и скажи, – предложил Ламби.

Вместо того, чтобы последовать совету, незнакомец отодвинулся вглубь толпы, недовольно бурча себе под нос.

– Слушай, а что Тира тебе перед тингом говорила? – спросил ловчий у сапожника.

– Скоро узнаешь, – ответил тот.

Народ продолжал прибывать, и свободного места внутри Тингвелля уже почти не осталось. Роал взгянул вверх на Сунну и что-то спросил у стоявшего недалеко от него Щени. Жрец, прищурясь, смерил положение светила в небе относительно камней Кромова капища и кивнул.

– Полдень скоро? – спросил Соти.

– Тише вы, начинают, – Ньолл указал в сторону скамьи Йокки.

Там, Роал махнул рукой в направлении капища. По склону начал свой спуск Рери, жрец Крома и носитель древнего звания «го́ди,» что-то рассказывая ведшим его под руки ученикам. Дуновение ветерка донес обрывок до собравшихся в Тингвелле:

– …Но и мясо глазоедца-рыбы не спасло память его от пламени, и ныне лишь брусника и мед служат ему пищей.[184]

Наконец, ветхий го́ди, на чьей голове во все стороны торчал седой пух, шевелимый даже самым слабым движением воздуха, достиг подножия Холма Закона. За левым плечом Рери торчала рукоять огромного железного меча. Старец потянул к ней правую руку, ученики поспешно раздались в стороны. Ярлы, их жены, и законоговоритель почтительно встали. Плавно вытащив преувеличенно большое черное лезвие (единственное оружие на тинге), жрец воздел его к небу и надтреснутым, но довольно сильным голосом возгласил:

– Небесный свод четыре столба несут,

Опора престола – лишь правый суд.

Когда пристрастье судит, близка невзгода,

Закон – владыки гордость и мир народа.[185]

Старец уверенным движением, помогая себе левой рукой, отправил меч обратно в ножны, висевшие за спиной, и остановился в легком замешательстве, пока ученики вновь не взяли его под локти: Рери был слеп, как крот.

– Так сказал Йокки, кто знал Крома, – голос Роала был низким и хриплым. – Тинг открыт. Нужно ли кому объявить об убийстве, похищении, или другом преступлении, как требует закон?

Законоговоритель обвел толпу взглядом. Тира встала, держа в руках веленевый свиток.

– Тира Осфосдоттир, говори.

– Это письмо от Адальфлейд, хранительницы Меркланда, она просила меня обратиться к тингу с объявлением об убийстве.

– Защищает ли хранительницу Меркланда наш закон, и есть ли у нее поручитель на тинге? – спросил Роал.

– Я поручитель Адальфлейд, – Хёрдакнут поднялся, опершись на посох. – Она мне родня через Сигвартову жену. Да и убийца многим тут знаком.

Роал кивнул.

– Есть ли другие необъявленные убийства? Нет? Читай, Тира Осфосдоттир!

Анасса развернула начало свитка и начала:

– «Го́ди, законоговорителю, ярлам, и бондам Танемарка, приветствия от Адальфлейд, хранительницы Меркланда.»

– Тира помогла ей с письмом? – шепнул Хёрдакнут Горму.

– А ты как думаешь? – ответил тот.

– «Я призываю благословение богов на Танемарк, землю друзей моих и родичей. Да родится ячмень в изобилии в ваших полях, да будут сети полны рыбой, и да ловится дичь в лесах.»

Бонды одобрительно зашумели.

– «Я призываю вас в свидетели того, что я обвиняю Фьольнира, сына Ингвефрея из Хроарскильде, в том, что он преступил закон и вместе со своими дружинниками напал на моего лендманна Ро, сына Ринка, нанес ему раны мозга, внутренностей, и костей, которые оказались смертельными и от которых Ро умер. Я объявляю о шести свидетелях этого убийства…»

– Фьольнир наш, оказывается? – удивился Энгуль.

– Мальчишкой послан в Эстра Арос в учение, – подтвердил Ньолл.

– Выучился, – злобно сказал Снари.

– Был бы не наш. Что б с ним. Делать нашему тингу, – заключил Ингимунд.

– Тише вы, слушать мешаете, – одернул кто-то сзади.

– Список энгульсейских имен. Очень занимательно слушать, – чуть потише пробурчал Энгуль.

– «Также я обвиняю Фьольнира, сына Ингвефрея из Хроарскильде, в том, что он преступил закон и вместе со своими дружинниками напал на Тобритана, сына Вульфа, старосту деревни Гримсторп, и повесил его за шею, отчего Тобритан задохнулся и умер. Я объявляю имена шести…»

– Много еще там убитых? – перебил Роал.

– Сто тридцать мужчин, пятьдесят девять женщин, и девятнадцать детей. Горм, помоги мне, – анасса перехватила свиток, крепко держа его верх в правой руке.

Ярл поднялся, взялся за деревянные рукоятки и потянул, шагая назад, отчего свиток развернулся перед законоговорителем на всю пятисаженную длину. Хан вздохнул и опустил голову на лапы.

– Каждое убийство засвидетельствовано перед законом, – сказала Тира. – Свидетели принесли клятвы. Кроме того, дружинники Фьольнира нанесли тяжкие и еще не излеченные раны мозга, внутренностей, или костей еще девяносто двум мужчинам, двадцати женщинам…

– Долго будет продолжаться это занудство? – шепнул Соти своему приятелю Али. – И так вроде все знают про Фьольнировы набеги?

– Молчи. Закон. Требует расстановки, – осадил молодого дружинника, вернувшегося из Винланда, Ингимунд.

Сунна, даром что только что повернула колесницу на зиму, пригревала почти по-летнему, но с севера стал задувать прохладный ветер. Йи Ха свернулась в клубок рядом с Ханом.

– Они еще похитили двести одиннадцать женщин, тридцать пять девочек, и восемнадцать мальчиков, – продолжала Тира.

– Погоди про похищения, сперва с убийствами разберемся, – прохрипел Роал.

– Мы здесь надолго, – сказал Ньолл и, закряхтев, сел на траву.

Глава 91

«Когда Рало спросил, есть ли еще обвинения в похищениях, воины Хелиго, младшего брата Корумо, вывели под руки мужа дикой внешности, свойственной жителям западного материка, до крайности истощенного, и говорившего на языке, оказавшемся понятным одной из жен Хелиго. История этого мужа, звавшегося Хониахако, как собравшимся удалось выяснить после долгих расспросов, была такова.»

Кирко покрутил ус на пальце, вспоминая подробности запутанного тройным переводом – со слов изможденного дикаря через Анкти, Тайму, и Хельги – и сбивчивого рассказа.

«Хониахако охотник жил на берегу западного материка, примерно в ста долихосах южнее поселения танов. Вместе с еще девятнадцатью соплеменниками, он был захвачен в плен, перевезен через море, и продан на рынке рабов Адрамето. Все его собратья по несчастью таинственным образом скончались от болезней, обычно не считающихся смертельными – от простуды до ветряной оспы. Хониахако показал шрамы от многочисленных избиений. Анкти, жена архона запада Хелиго, признала в нем дальнего родича. Корабль же, захвативший его в плен, управлялся жрецами бога тьмы, чье имя не будет упомянуто в этой хронике. Судя по времени, когда несчастный попал в неволю, этот корабль отправился на запад вскоре после того, как вести о путешествии Хелиго и Оскуо достигли берегов Пурпурного моря.»

«Архон Хелиго сказал, что Хониахако, по родству с Анкти, должен был находиться под его защитой. Возник спор о том, был ли Хониахако стратиотом Хелиго во время его похищения, и попадал ли он таким образом под охрану закона, вершимого собранием. Архон запада заметил, что дело не столько в похищении этого стратиота, сколько в том, что его земли богаты и беззащитны против новых набегов жрецов тьмы, подстрекаемых Филонейро. Жены архона горестно воззвали к собравшимся о спасении…»

Схоласта отвлек вопль ликования, донесшийся через полузакрытые створки окна, так что кусочки слюды задрожали в переплете. Кирко отложил стилос, поднялся, и растворил окно. Внизу Кнур и несколько учеников устроили кучу-малу у горелки, в верхней части которой из бронзовых пастей двенадцати морских змеев вырывались устойчивые конусы синего пламени. Все устройство лишь отдаленно напоминало сифон, бывший его прародителем. К ликованию кузнецов вскоре примкнули и псы, которых непонимание причины веселья никак не останавливало от участия в нем. Вислоусый историограф вновь полуприкрыл окно, вернулся к столу, и принялся писать дальше.

«…обняв друг друга и проливая горькие слезы. Это зрелище было способно смягчить и сердце сурового воина.»

«На четвертый день собрания, именуемого тингом, варвары…» Стилос Кирко остановился, не дописав слово. «Таны наконец приняли решение собрать войско. На это повлияла и их давняя неприязнь, обращенная против Филонейро и его приспешников, и угроза, им представляемая, и то, о чем напомнил собранию архон Ортокануто: сокровища Эрманореко и дань, собранная его именем, находились на одном из кораблей, похищенных Филонейро. Обуянные гневом и жаждой золота, таны решили отправить воинов и корабли на помощь Аталасфеле, хранительнице Притеники, и архону Аталасфено, ее племяннику. Последний, хоть и был неумерен в еде и питье, уже сыскал славу в битве. Ведомое мудростью Тиры анассы, собрание решило назначить, как это ведется на севере, в единоличные предводители войска тирана, именуемого конунгом.»

Кирко задумался, стоило ли уточнять, что Тира заранее сказала Родульфу, Каппи, и нескольким другим сообразительным и громкоголосым воинам, когда и что именно кричать. Истории, конечно, любопытны такие подробности, но если писать все подряд, на прочтение хроники уйдет столько же времени, сколько заняли события, в ней описанные. Схоласт отложил очередной лист бумаги в сторону и вновь взялся за стилос.

«Поднялся крик в поддержку архона Ортокануто, старейшего и наиболее уважаемого правителя. Ортокануто поднялся со своего места и сказал: “Я слишком стар и немощен, чтобы вести войско. Выберите лучше моего сына, победившего Эрманореко.” С этими словами, он указал на Корумо, супруга и защитника Тиры анассы, вдохновляемого Четырнадцатью. Вновь поднялся великий крик, и так Корумо был избран тираном и военным предводителем.»

– В стороны, в стороны ее растяните! – донеслось из-за створок.

Вновь отвлекшись, историограф выглянул наружу. Там подручные Кнура держали над горелкой оболочку из тонкого льна, к которому была подклеена совсем тончайшая кожица, использовавшаяся златокузнецами для отбивки сусального золота. Оболочка начала наполняться раскаленным воздухом, но один из учеников кузнеца-схоласта поднес край материи слишком близко к огненным конусам. Ткань мгновенно вспыхнула, пламя с пугающей скоростью распространилось, ученики отпустили руки, плод многонедельного труда кожевенников и ткачей взмыл ввысь, пылая, и рассыпался пеплом. Среди падающих сверху, переливаясь последними искрами и распадаясь, черных ошметков стоял Кнур с трагически опущенными руками.

Глава 92

Донакка сын Аодагана опасливо обернулся. В ночном небе высоко стояла луна, освещая редкий лес, где на ветвях некоторых дубов еще чернели последние листья. Вереница воинов шла по тропе за Маэелем сыном Мурхада, предводителем всего Лейгана, ехавшим, как подобает вождю, верхом на коне. За ним на лосях следовали Нидуд Дроттар и Дуннал из Уи Лаоги. Вместе с звуками подкованных железом конских и некованных лосиных копыт, слышались мягкие шаги нескольких сотен пар ног, позвякивание кольчуг немногих ратников побогаче, изредка хруст ветки. Несколько успокоившись, воин продолжил негромкий разговор с соседом по строю:

– Не произноси имен фоморцев[186], Фаолан, даже в шутку. Никогда не знаешь, когда они могут услышать, особенно ночью.

– Не услышат, нас защищает волшебство Фьольнира-чудотворца и его бога Одина, – отмахнулся тот.

– Подозрителен мне этот Один, – Донакка безуспешно попытался отогнать ночной морозец, кутаясь в драный шерстяной плащ. – Одноглазый, как Балар. Тьфу, тьфу, тьфу, не будь помянут…

– Смотри куда плюешь! – недовольно сказал Бьяг из Дейси, шедший чуть позади.

Фаолан, усмехнувшись тому, что его суеверный товарищ сам вызвал по имени зловещего фоморского вождя, по преданию сраженного собственным внуком, тем не менее остерег его:

– Про древних великанов из-под моря будешь говорить, может, не сойдет с рук, может, сойдет… А вот если про Одина не то ляпнешь, и Нидуд услышит, или того хуже Дуннал, плясать тебе в петле!

– Все равно нам волков да воронов кормить, – жизнерадостно предрек Бьяг. – Всех нас Мурхад положит.

– Не без защиты на битву идем. Сразу видно, не видел ты Фьольнировой силы, – возразил Фаолан. – Он через ворона с Одином разговаривает, его волей молнии мечет, одним словом может быка на алтаре убить!

Бьяг ехидно хихикнул.

– Я своими глазами видел! – настоял молодой ратник из Уи Дега.

– Так-то оно так, – кивнул Донакка. – Простым воинам против Фьольнира и других колдунов погибель. Только и нам не с простыми воинами сражаться. Думаете, почему ночью через лес идем?

– Потому что из Лейгана к Ат Клиату не можем на крыльях, как крапивники или сипухи, перелететь? – съязвил Бьяг.

– Смейся, смейся. Сам помнишь, сперва к морю нас повели?

– Точно, – вдруг согласился язвительный воин на год постарше Донакки. – Я думал, на корабли посадят.

– Так и должно было быть, только с кораблями вот что вышло. Стояли они в устье Руирфеха. Какие-то из них северяне готовили берег защищать, другие за нами на юг идти, третьи еще за подмогой, только ночью проплыла по воде огромная выдра, а за ней два тюленя, да не простых тюленя, а с руками, как у нас, и со стеклянными мордами. К каждому кораблю подплыли, а только отплывут, корабль начинает снизу, от воды, синим огнем гореть!

– Врешь, не может у тюленя быть стеклянная морда! – возмутился Фаолан.

– Я сам слышал, что гонец Маэлю рассказал, – настоял на своем Донакка сын Аодагана. – Сожгли корабли, волшебством сожгли, морды стеклянные.

Воины вышли из леса на край луга, на дальнем конце которого возвышался холм. На его верхушке стояли два покосившихся камня, в незапамятные времена перекрытые поверху третьим. Звезды поздней осени светили сквозь разверстый проем этих ворот в никуда. Раздался гулкий стук копыт, не такой, как от размеренного шага лошадки Маэля и лосей Дуннала и Нидуда, а громовой, словно огромный конь летел наметом навстречу дружине, но этому звуку не соответствовала никакая видимость движения, пока топот не стих. Одновременно, звезды между камнями заслонила великанская тень всадника. По обе стороны от стоячих камней снаружи проема стояло по здоровенному лохматому волку, с лунным светом, отблескивавшим на оскаленных клыках и красноватым мерцанием игравшим в глазах зверей. Донакка в оцепенении смотрел, как голова в древнем шлеме повернулась прямо к нему, пронзая багровым свечением единственного ока, не освещавшего лица. Гулко, как из-под земли, наваждение сказало ужасающие слова:

– Псицею Фьольнир

Ста йотунам был.

Десять недель

Он их семя носил.

После родил

Девять волчат.

Имя девятого —

Маэль Мурхад!

Всадник с одним светящимся глазом поднял коня на дыбы и исчез, словно провалился, волки за ним. Вновь раздался, затихая, гром копыт. Войско остановилось на лугу в замешательстве.

– Это он и был, – тихо-тихо причитал сын Одагана. – Балар Огненный Глаз.

– Тогда почему волки? И конь о восьми ногах? – Фаолан тоже был основательно напуган. – Перестук копыт слышал? Это Один! Но если он явился и сказал хулу на Фьольнира и Маэля…

– Всем нам стервятников да воронов кормить, – заключил Бьяг из Дейси.

За холмом, дальний от леса склон которого был намного круче, чем ближний, Горм, отъехавший о-двуконь на достаточное расстояние, спрятал раструб в седельную суму, задул привешенную к шлему стеклянную лампадку с серебряным отражателем, и спрыгнул на землю. Хан и Йи Ха тут же бросились к нему лизаться. Потрепав их по шеям, почесав за ушами, и дав каждому псу по кусочку сушеной утятины, конунг разломил яблоко, скормил половинки коням, и принялся обвязывать копыта послушно стоявших перед ним в надежде на повторение угощения Готи и Кольгриммы ветошью. Серый жеребец, в прошлом принадлежавший Йормунреку, заодно воспользовался возможностью, чтобы ласково провести губами по шее вороной кобылы, вообще-то подаренной Хёрдакнутом Тире.

Глава 93

– Таких воинов, как ты, немного в этом свете сыщется, – прогудел Камог из-под клобука.

Ньолл рассмеялся.

– Таких как он, – таинственный исполин в плаще взглянул в сторону Боривоя. – Один. Ты и другие добрые воины сражаетесь, как можете, а он – как захочет.

– А таких, как ты? – спросил лысый.

– А таких, как я, вовсе нет, – загадочно сказал исполин.

Единственной видимой частью его тела были руки, но и на те были надеты боевые рукавицы, с завидным искусством сработанные из цельных ушкуевых лап вместе с когтями, укрепленных стальными пластинами. Все остальное скрывал желтовато-белый лохматый плащ из валянной верблюжьей шерсти. Камог стоял, опираясь на полуторасаженный посох, окованный железом, с края боевого построения венедов, примкнувших к Гормову войску.

С подначки Бушуихи, вече в Альдейгье недолго обсуждало, не нужен ли конунг и городу у озера. Было решено, что земля устричей богата и обильна, порядка же в ней не было, нет, и не надо. Тем не менее, Альдейгья, Наволок, и Зверин прислали отряды в помощь походу на Свартильборг и окрестные земли, включавшие большую часть Лейгана, откуда Фьольнир угрожал набегами не только Энгульсею, но Трегорланду и даже Винланду. На том же вече в Альдейгье, Былята напомнил собранию про Фьольнирово сожжение свитков, а Святогор – про осквернение Сварогова капища, после чего охочих с ним поквитаться набралось столько, что все в ладьи не влезли. К рати с востока примкнули ушкуйники, с которыми увязался Камог, а когда венедские ладьи шли мимо Зверина, Боривой выпросил у Мстивоя несколько кораблей, чтобы тоже принять участие «в веселье.»

Вследствие этого, под началом Горма оказалась, помимо танемаркской дружины и энгульсейских бондов с тисовыми луками, примерно тысяча венедов. Хакон прислал сотню самострельщиков – это было всё, чем могла поделиться разоренная Йормунрековыми злодействами Свитья. Помимо того, на поле на северном берегу реки Руирхеф из леса вышло войско старого Брианна из Туад Хумайна. Правда, судя по их виду, эти ратники опоздали к разборке на несколько сотен лет. Не считая самого конунга и пары дюжин его ярлов (или карлов, кто их разберет?), снаряженных более-менее обычно, «войско» состояло из полуголых дикарей в шкурах, то ли синих от холода, то ли намеренно покрашенных в этот цвет, с дубинами, бронзовыми мечами, и охотничьими луками. Тем не менее, Горм был рад и этому пополнению.

– Боевые хитрости, хорошие гонцы, разведка, – перечислял он внимательно слушавшему Кирко, выезжая из леса на Готи, Хан у левого стремени. – Все это в возрастающем порядке может повлиять на исход боя. Но чаще всего, когда два войска сходятся в поле, тупо побеждает то, в котором больше воинов, они лучше кормлены, и с лучшей справой. Так говорят хроники?

– Если речь идет о войне внутри гегемонии, так. Но и небольшой отряд кливанофоров не раз побеждал во много раз превосходившую силу варваров…

– Как ты можешь заметить, у нас есть некоторые трудности с кливанофорами, хотя…

Горм бросил взгляд в сторону левого крыла, где завтракали у костров двести восемьдесят отборных воинов Хёрдакнута, слегка разбавленных энгульсейскими лендманнами. Из-за нехватки места на кораблях, только восьмидесяти из танов предстояло биться верхом, но каждый был с ног до головы закован в сталь и снаряжен мечом или топором, сработанным по последнему слову оружейного искусства. У некоторых были и сделанные по Святогоровым образцам йеллингские ручницы.[187]

– В любом случае, с Брианновыми пятью сотнями, у нас теперь больше воинов, чем у Фьольнира с Бродиром и Мурхадом, – закончил конунг Танемарка, одобрительно оглядывая строй.

Перед мостом через Руирхеф стояли три сотни под началом Хельги, за ними – самострельщики из Свитьи и энгульсейские лучники. В их задачу входило ввязаться в бой, когда Фьольнирова сила, вышедшая из Свартильборга, ступит на северный берег. Затем хейдабирские дружинники и те, кто стрелял поверх их голов, должны были начать отступать, пока все Фьольнирово войско не оказалось бы за рекой, после чего их отрезала бы от моста Хёрдакнутова конница, а вышедшие из-за леса на возвышении с северо-запада венеды завершили бы окружение. Рассчитывать на что-либо осмысленное от синерожей толпы в шкурах не приходилось, но, просто останься они на том месте, где стояли – между Хельги и Боривоем – туземцы по крайней мере оттянули бы на себя достаточную часть мечей и стрел.

– Горм конунг, нам с тобой или здесь оставаться? – Хлифхунд, у которого только-только начал ломаться голос, старался говорить низко, но примерно на «или» перешел на писк.

Проезжая мимо, Горм оглядел подразделение, собранное Карли лендманном из йеллингских и хейдабирских псарей и волкодавов и им же обученное ранее невиданным приемам боя. Конунгу отчаянно хотелось, чтоб хоть кто-то из подростков и пёсиков дожил до конца дня.

– Стойте с венедами в засаде, – Горм тронул пятками бока Готи. – Без слова от Карли или Кирко, ни с места. Вы наше тайное оружие, чтобы решить исход битвы.

Жеребец перешел с шага на рысь, приближаясь к небольшому скоплению воинов у наполнявшегося горячим воздухом шара, лежавшего на боку. Кнур и Тира стояли у горелки, направленной не торчком, а под пологим углом. После неприятности с самой большой оболочкой, времени соткать, сшить, и проклеить новую не было, и горелка была привешена к оболочке поменьше, под которой уже летал Хани в плетеном коробе из ивовых прутьев.

– А где корзина-то? – спросил конунг, остановив коня.

– Подъемной силы не хватит на нее, горелку, и наблюдателя одновременно, – объяснила анасса, снаряженная в древние серебристые доспехи, чудом сохраненные Плагго, увенчанная крылатым шлемом, и в красном плаще на плечах. – Придется обойтись без корзины.

Горм с сожалением подавил желание спрыгнуть с коня и заключить воительницу в объятия – больно много лязга. Вместо этого, старший Хёрдакнутссон спросил:

– И куда же летуна?

Вместо ответа, Кнур указал на небольшой кусок кожи в переплетении веревок, присоединенных к шару и горелке. Оболочка заскрипела. Кузнец крикнул:

– Отпускайте помалу!

Воины, державшие концы веревок, пошли в направлении шара, который начал отрываться от земли. Одновременно, Кнур и присланный ему в учение из Альдейгьи отрок, почему-то в полушубке из заячьих шкур поверх овечьего кожуха, повернули пламя вверх. Шар окончательно округлился и потянул за веревочную сеть, сходившуюся к железному обручу вокруг бронзового котла с мертвой водой, над которым пламя из двух дюжин трубок с гулом грело воздух. Котел повис на веревках. Хан с недоверием уставился на сооружение, слегка опустив хвост.

– Лезь, Тёха, – сказал Кнур ученику.

Тот довольно неуклюже, чуть не зацепившись за одну из веревок болтавшейся на шее зрительной трубой, примостился на кожаном прямоугольнике, оказавшемся чем-то вроде седла, и заболтал ногами в воздухе, прямо перед рычагами и поворотными колесами, управлявшими горелкой.

– Травите, – кузнец, сунув Тёхе в руки рупор и продолговатую кожаную суму, махнул воинам.

Таща за собой три подозрительно тонких каната, шар с барахтавшимся, стараясь ничего не уронить, учеником взмыл в бледно-голубое небо.

– На сколько он сможет подняться? – спросил Горм.

– Саженей на двести, – ответил Кнур. – Чем выше, тем канат длиннее, и каждый вершок вниз тянет.

«Как бы обойтись без веревок,» – подумал конунг, вслух сказав:

– Ниже ста пятидесяти летать опасно – стрела достанет. Дай все двести.

– Из крепости рать идет! – закричал наблюдатель в рупор.

– Сколько их? – проорал без помощи каких-либо устройств Кнур.

Тёха, едва не отправив раструб в полет, пристроил его в ячейке сети, взял трубу, и уставился в южном направлении.

– Странный у тебя наблюдатель, – заметил Горм.

Вновь взяв в руки рупор, отрок перегнулся вниз, чуть не сверзившись с седла, и крикнул:

– Пятьсот двадцать пеших! Шестнадцать верховых! Восемь дроттаров! Два крытых возка!

– Может раз взглядом войско окинуть и всех ратников счесть, – гордо пояснил Кнур. – Лучший Святогоров ученик!

– Что-то тут не так, – вслух усомнился конунг. – С Мурхадовой дружиной их в Свартильборге больше двух тысяч.

– И что в крытых возках? – добавила Тира. – Кнур, удержат ли шар два каната?

– Если ветер не поднимется…

Кузнец с некоторым сомнением взглянул вверх, потом крикнул:

– Тихомысл, отвязывай правый канат! Правый, недобайка!

Канат полетел вниз, долбанув концом по шлему одного из воинов внизу. Тот погрозил шару кулаком.

– Лучший Святогоров ученик, говоришь? – с сомнением повторил Горм.

Тихомысл, поднявшийся на такую высоту, что на вид он был не больше полевки, вперился в трубу, глядя на восток. Одновременно он закричал что-то, тонко и неразборчиво из-за дальности и ветра.

– Повтори! – крикнул Горм, воспользовавшись своим рупором.

После непродолжительной, но выглядевшей весьма нелепо возни (ни дать, ни взять мышонок на жердочке), Тёха, вновь завладев раструбом, повторно воспроизвел, на этот раз звуча, как тот же мышонок, пищащий со дна медного таза для варки варенья:

– Корабли! Пятнадцать драккаров! Одиннадцать снеккаров!

– Кром! – конунг гулко треснул себя по лбу рупором. – Если в каждый драккар напихать вдвое воинов против обычного…

Значительную часть бывшего Йормунрекова флота сожгли на рейде Саппивок и Неррет, включая почти все пароходы. Бродир успел оттащить Кормильца Воронов на мель и потушить пожар, но на восстановление полузатонувшего корабля потребовались бы недели. Тем не менее, оставшихся гребных и парусных судов вполне могло хватить, чтобы переправить тысячу четыреста воинов по тихой воде в устье на северный берег реки – и в точности туда, где их присутствие было совершенно нежелательно. Горм опустил рупор в суму и потянул руку к поводьям, но Тира остановила его движением руки:

– Будь с шаром, я предупрежу Хёрдакнута! Следи за дроттарами!

Горм вообще-то собирался именно это сказать Тире, но поскольку та уже взмыла в седло Кольгриммы, подведенной Горо, и поскакала на восток, с красным плащом, былинно (или эпически?) полощущимся за спиной, ему ничего более не оставалось, как последовать данному совету. Сказать по правде, предводителю войска имело больше смысла отдавать приказы из середины войска, нежели с края.

– Хорошие гонцы, разведка, – повторил Кирко. – Что мне сказать венедам?

– Пусть пока стоят, где стоят, и из-за леса не показываются ни на юг, ни на восток.

Глядя в спину удалявшемуся схоласту, конунг оценил новое расположение сил. Хёрдакнутовы сотни стояли слишком далеко от берега, чтобы встретить прибывших на кораблях у кромки прибоя, но слово от Тиры должно было достичь их вовремя, чтобы успеть развернуть стену щитов, таким образом защищая левое крыло войска. Хельги и самострельщикам тоже стоило бы обратить строй к западу, но приближавшиеся с юга крытые возки с охраной представляли неизвестную угрозу.

– Горо, что они могут свезти в двух телегах? – спросил Горм.

– Ты лучше меня знаешь, на что Фьольнир горазд, – ботаник развел руками. – Если это точно Фьольнир.

– Тихомысл! – старший Хёрдакнутссон обратил рупор кверху. – Дроттар с вороном! Видишь его?

– Вижу! – через непродолжительное время отозвался наблюдатель. – На первом возке!

В голове конунга начал прокручиваться список возможных нежданных дроттарских пакостей. Камнемет и йотунские бочки занимали почетное первое место, далее следовал тяжелый самострел и болты с наконечниками, снаряженными той же дрянью, затем этлавагрский сифон, поднятый с затонувшего на мелком месте келандиона. Селитра для громовой смеси была у Йормунрека на исходе уже после взятия Бирки, когда Хакон взорвал хёрдаландские селитряницы. Горм не знал толком, что именно происходило внутри зловонных куч, в которых навоз смешивался с известью, прослойками соломы, и золой, но получение селитры требовало времени, и вряд ли у дроттаров набралось достаточно новой йотунской смеси (или Гуннбьорнова пороха), чтобы существенно изменить исход битвы. Огнемет же был страшен в ближнем бою на кораблях, но практически лишен смысла в поле, где ничто не препятствовало воинам держаться от сопла на десять саженей. С другой стороны, все эти гадости не были по-настоящему нежданными, а самому Фьольниру ограниченность их применимости была ведома лучше, чем Горму.

Взгляд Хёрдакнутссона на задачу с третьей стороны почему-то представлял собой двойственное и неприятное видение, колебавшееся между упавшим замертво, пропахав клыками землю, гутанским боевым слоном и смертоносным темным облачком, плывущим в лицо Тире в пиршественном покое Боргена. Хёрдакнутссон послюнявил палец и поднял его вверх, чтобы определить направление ветра – на север. Конунг развернул коня в направлении знамени Хельги и ударил пятками в бока. Готи рванулся на юг, Хан за ним.

Глава 94

Бродир с Ваннена стоял, преклонив колено, пока карлы укладывали его длинные, ниже поясницы, волосы в пучок, чтобы одеть шлем. Они едва успели закончить работу, когда форштевень Жеребца Весел зашуршал по дну. До берега странным образом оставалось еще с сотню саженей – не иначе, подводная коса.

– Идите по мелкому, а не напрямую! – предостерег ярл, затягивая ремешок под подбородком.

Когда все дружинники наконец выбрались на берег из двадцати шести перегруженных кораблей, их встретили пустота и крики морских птиц. Внимание Бродира на миг привлек странный круглый предмет в небе к западу, но поскольку на вид он казался не больше тыквы, предводитель правого крыла войска Фьольнира перевел взгляд на поросшие пожелтевшей травой пологие холмы, поднимавшиеся на несколько саженей за полосой крупного темного песка. Было похоже, что воины Танемарка и Энгульсея не заметили угрозы их войску с востока. Только ярл задумался о том, почему глупыши и бакланы кружат в воздухе, не садясь на землю, на холмах сверкнули наконечники копий – танов все-таки не удалось застать врасплох, хотя защитников было немного – от силы три сотни.

Бродир выхватил меч и с криком «Гластин!» уверенно пошел вперед. В свой черед призвав коня-оборотня, одного из духов-покровителей острова Ваннен, вокруг него веером развернулись домовые карлы. На других участках берега, воины так же двигались вглубь земли, кто взывая к Одину, кто к Лугу, а кто и к Балару. Когда до строя танов осталось саженей пятьдесят, ярл перешел на бег. Ему навстречу из-за раздавшейся на миг стены щитов устремился воин с развевавшейся седой бородой, в клетчатом альбингском плаще поверх доспехов. Сталь с лязгом и скрежетом ударилась о сталь, и битва началась, как подобает.

Энгульсеец или альбинг был вооружен длинным и тяжелым мечом, его левое предплечье прикрывал небольшой круглый щит. Меч Бродира был существенно короче, и ему пришлось изрядно поработать ногами, уворачиваясь от ударов соперника. Тяжесть оружия того вскоре дала себя знать, движения его правой руки несколько замедлились, и после одного из них, ярлу удалось полоснуть врага поперек горла, окрасив седины кровью.

– Бродир! – закричали несколько карлов. – Бродир и Гластин!

Ярл узнал голоса Миана и Лиутульва-знаменосца, несшего знак с тремя ногами Маннана, первого правителя Ваннена. Пока энгульсеец, упав на колени, хрипел и пускал кровавые пузыри, Бродир огляделся по сторонам. Его правому крылу удалось основательно потеснить танов, но те отступали, пятясь по склону холма и сохраняя порядок в стене щитов. На левом крыле, наступавшим вверх по скользкому от растаявшей изморози склону воинам приходилось сильно труднее, и с пару дюжин Фьольнировых ратников уже скатились вниз к воде, кто убитый, кто раненый, кто просто сделавший неверный шаг и оступившийся. Ярл махнул рукой ванненским воинам, чтобы те выстроились за ним в клин, и пошел на стену щитов, уворачиваясь от летящих в него дротиков. Кто-то попытался достать Бродира длинным копьем в бедро, но он высоко подпрыгнул, одновременно уворачиваясь от удара и ногой выбивая древко из неприятельских рук. Приземлившись, ярл прокатился по земле, уворачиваясь от удара топора, и, оказавшись прямо у щита, ударил снизу вверх, не выпрямляясь. Стон и дрогнувший щит свидетельствовали, что нападение достигло цели. Бродир встал в полный рост и ударил сверху, выбив воина из строя.

– Прикройте! – без особой надобности крикнул он Ошину и Миану, следовавшим непосредственно за ним, и левым плечом вперед внедрился в гущу врагов, разя их короткими уколами меча.

– Бродир! – рявкнул смутно знакомый голос слева.

Там, окруженные со всех сторон лейганскими ратниками, как пара вепрей охотничьими псами, над битвой возвышались Родульф, скальд Горма, и Кривой, его ручной тролль.

– Говорят, ты заговорен, и не суждено тебе пасть от руки мужа! Давно я хотел… – скальд прервался, чтобы ударить шипом щита в лицо слишком близко подобравшегося лейганца.

В воздух полетели капли крови, зубы, и кусок щеки.

– С тобой померяться! – закончил великан, взмахом сжимаемой в правой ручище секиры, сошедшей бы и за двуручную, опрокидывая троих сразу.

Вызов следовало принять.

Глава 95

– Ты что? Дыра в строю! – возмутился Хельги.

– Верь! – Горм взглянул брату в глаза, развернул коня, и поскакал в направлении шатра Брианна. Рядом с ним иноходью бежал Хан, на пару вершков вывесив наружу язык.

Сын Рагнхильд пожал плечами и трижды протрубил в рог, призывая воинов к вниманию. Он направил своего жеребца Нордри, сына Альсвартура, влево. Призывать хейдабирскую дружину к отступлению, даже будь Гормова догадка правильной, вряд ли было разумно, особенно учитывая, что впереди через мост уже валили пешие Фьольнировы воины. К счастью, у желательного действия имелось и второе, не менее правдивое, объяснение.

– Хёрдакнуту нужна помощь! – закричал ярл.

Все три ряда меченосцев и копейщиков повернулись на восток.

– Не сейчас, ждите слова! Колдовство, надо так! – уточнил Хельги.

Доскакав до конца рядов, где на здоровенном местном лосе его ждал Ламби, он подъехал к ловчему и негромко сказал:

– Скажи то же самое лучникам и самострельщикам! На восток, но только по моему слову!

Ламби кивнул и чуть тронул левый повод, поворачивая сохатого к северу.

Хельги бросил обеспокоенный взгляд на запад. Там, спешенный Горм о чем-то спорил со старцем в доспехах и с непокрытой головой, узнаваемым как Брианн конунг. Брианн зачем-то потянул руку к Хановой морде, пес тут же подставил шею. Древний конунг почесал пса, что почему-то воодушевило старика на непонятный клич, подхваченный полудикой дружиной Канкараборга (а по-местному, Коннахта). Пес залаял, что вызвало дополнительный прилив воодушевления у коннахтцев, потянувшихся к западу и вверх по склону холма. Средний Хёрдакнутссон облегченно вздохнул и, повернув Нордри легким движением правого бедра, оценил положение у моста. Там, тяжело вооруженные воины расступались по обе стороны от крытых возков, каждый из которых был запряжен двумя парами… по Хёрдакнутовой оценке, назвать этих животных конями было бы нельзя из-за кривоногости, низкорослости и общей задрюченности, но они как-то перетянули возки через грубо сложенный из серых валунов мост с четырьмя пролетами.

Спустившись на берег, дроттары-возницы развернулись и остановились рядом. Стало заметно, что из одного возка шел дымок Жрецы в черном сорвали с ивовых дуг полотно, блеснула бронза нескольких котлов, к одному из которых примостился попеременно наполнявшийся и опадавший паровой мех наподобие кузнечного. Дроттары потянули укрепленные металлом кожаные рукава от котла к котлу.

– Прав был братец, – пробормотал Хельги, разглядывая происходившее в зрительную трубу.

Главный жрец с вороном на плече откинул клобук, обнажая бритый череп со свежевырезанными на коже багровыми рядами кровоточивших рун. Он взялся за рукояти, управлявшие соплом, подобным тем, с которыми возились Кнур и этлавагрские грамотники, но в несколько раз шире, и направил его прямо на Хельги. Раскинув руки в стороны, дроттар произнес заклятие, каким-то образом разнесшееся по всему полю боя (может, ветер с юга чуточку помог):

– Соткана ткань

Большая, как туча,

Чтоб возвестить

Воинам гибель.

Окропим ее кровью.

Накрепко ткань,

Стальную от копий,

Кровавым утком

Битвы свирепой

Ткать мы должны.[188]

С этими словами, дроттар вновь вцепился в рукояти и наступил ногой на рычаг. С шипением, сопло исторгло темное облако, клубящимися волнами покрывшее землю, как скатерть, кинутая поверх стола. Ярл Хейдабира и Фрамиборга снова протрубил в рог и крикнул:

– На восток! На восток! Бегом!

Хейдабирскую дружину не надо было упрашивать, энгульсейцы и северяне тоже потянулись влево. У сил Брианна вышла заминка с таким же уходом на запад – большинство послушало приказ старого конунга, но сотни полторы побежали навстречу воинам, перешедшим мост. Потянуло странным запахом, горько-орехово-горелым. Танские ратники в хвосте рядов, находившиеся ближе всего к ползшей на север туче, стали шататься и хватать ртами воздух. Их поддержали товарищи, но тьма полностью накрыла коннахтцев, ослушавшихся Брианнова слова, и ратники в шкурах попадали на землю, трясясь в судорогах.

– Стой мы, где стояли, всех нас колдовство взяло б! – крикнул Хельги Энгуль, бежавший в голове вереницы копейщиков, перекинув щит за спину.

Впереди свинцово блеснуло море. На прибрежных холмах шла ожесточенная битва. Воины Мурхада и Бродира основательно потеснили Хёрдакнутовых, особенно на левом крыле, где стена йеллингских щитов отступила почти до леса. Правое крыло, закрепившееся на возвышенности, где реял над копьями и щитами Хёрдакнутов змей, пока держалось. Более того, южнее холма, у воды, бок Бродирова строя был открыт для нападения.

– Вниз! – ярл Хейдабира вытащил меч из ножен и пустил Нордри в намёт.

Глава 96

– К следующей битве, сделаю шар, чтоб тебя поднял, – пообещал Кнур, пытаясь высвободить молоток, застрявший в черепе дроттара. – Ты уж голос сорвал, Тёхе орать.

– Постараюсь, чтоб у тебя было на это, – Горм отклонился в седле, давая Готи возможность подняться на дыбы, чтобы передними копытами добить воина со свежеотрубленной рукой, – лет пятьдесят. И этот одноглазый?

Кузнец уставился на то, что оставалось от лица его поверженного врага.

– Верно! Поди, нарочно таких отбирают?

– Харр, – возмутился Хан, с приподнятой в воздух левой лапой стоявший над кучей из трех или четырех трупов (в силу их изрубленного и погрызенного состояния, доподлинно сказать было трудно, да и в общем-то уже и ни к чему).

– Всё? – Кнур огляделся по сторонам.

– Какое там всё, – конунг потрепал коня по холке и указал на юг. – Скоро еще подвалят, Фьольнир нас в покое не оставит.

– Хоть бы у него больше яда не осталось. Может, пора засадному полку знак дать? – предложил кузнец.

– Пока хоть как-то держимся, еще нет, – Горм повернул коня, глянув в сторону берега моря, потом задрал голову вверх и приставил ко рту рупор. – Сколько до йеллингских сотен?

– Триста десять саженей, – отозвался с небольшой задержкой Тёха.

– Тиру и Хёрдакнута видишь?

– Вижу! На том же месте, под змеем, у коней!

– Говорил ты ей, чтоб не лезла в самое пекло? – вполголоса спросил Кнур.

– Говорил, – Горм вздохнул.

– И что же? – кузнец, видно, не постиг всей тяжести вздоха товарища.

– Куда скачет трехпудовая анасса? – вопросом на вопрос ответил тот.

– Куда захочет, туда и скачет, – сочувственно-обеспокоенно заключил Горо, промывавший мертвой водой рану от копья одному из ратников, защищавших шар.

– Тёха! – вновь крикнул вверх Горм. – А Хельги где?

– Его сотни у берега, знамя видно, а самого не разглядеть!

Немного успокоенный, конунг попробовал беспристрастно оценить положение. Внезапное нападение Бродира и Маэля с запада не совсем удалось, как и новая Фьольнирова йотунская шутка. Последняя, правда, стоила жизни паре сотен воинов, пришедших с Брианном из Туад Хумайна. Дроттарские пакости могли бы оказаться куда губительнее, не сработай Кнур со схоластами воздушный шар, способный поднять и продержать в воздухе наблюдателя. Благодаря Тихомыслову верному взгляду, Горму было ведомо и то, что стена йеллингских и хейдабирских щитов продолжала медленно поворачиваться противосолонь вокруг серебряного змея на двухсаженном шесте в руках Йокуля – на юге, силы Хельги теснили очарованных Фьольнировыми мороками лейганцев, на севере, численное преимущество ванненских и раумарикских карлов вынуждало спешенных танов отступать от берега в направлении леса. Хёрдакнут намеренно не пускал конницу в бой, скорее всего, дожидаясь того же, чего и Горм. Теперь исход дня решало в основном, как конунг уже обсудил со схоластом, у кого больше воинов, в лучшей справе, и более выносливых.

Наиболее слабым местом был юг, где меченосцы, сопровождавшие Фьольнира, углубились в пустое пространство, возникшее, когда Хельги пошел на восток, а Брианн отступил на северо-запад, частично (но, как недавно выяснилось, недостаточно плотно) прикрывая плосковерхий холмик с воздушным шаром. Скорее всего, старикашка вообще не внял бы никаким увещаниям и доводам и бросился вместе со всеми своими полудикими воинами прямо под ядовитую дроттарскую тучу, если б не Хан. По коннахтскому поверью, огромный черный пес предвещал всякие неприятности. Как решил от обратного конунг Туад Хумайна, огромный белый пес должен был принести удачу и благоволение богов, и только поэтому несуразному младенческому лепету его хозяина можно было кое в чем внять.

– Сколько от йеллингских сотен до леса? – снова крикнул конунг.

– Триста саженей!

– Не поверите, кого я встретил, – показался Щеня, обтирая доли шестопера неровно отхваченным рукавом чьей-то богато расшитой туники.

– Кого? – спросил кузнец.

– Ардо из Йубавейха! В гутанском походе он все на спину жаловался после долгой езды, я ему никак помочь не мог. Все, больше не жалуется, – знахарь заткнул шестопер за пояс.

– Так ты его убил, – Кнур был даже несколько разочарован. – За что же?

– По-твоему, может, и, за мелочь, – сказал Крутов ученик, – он хотел отрубить мне ногу.

Глава 97

Волчок, Ньолл, и другие, кутаясь в шубы (Боривой запретил жечь костры), слушали горестный рассказ Камога о том, как подаренный ему ездовой слон («слонятка,» по словам странного существа, скрытого плащом) одной холодной зимой простыл и умер, несмотря на войлочную попону с рукавом для хобота и свалянные нарочно на слоновий размер «валеночки.»

– Тут мы его и съели, – заключил таинственный великан.

– Как съели? – ужаснулся Волуй, дюжий воин родом из Альдейгьи, прибившийся к ватаге ушкуйников.

– По кусочку, – печально прогудел Камог.

– Кнуру бы рассказать, – заметила Всемила, почему-то улыбнувшись.

Волчок, успев слегка привыкнуть к двойной несуразности (дева-кузнец на бранном поле), невольно залюбовался румянцем, игравшим на ее высоких скулах.

– Красный плат! – закричал Кирко, наблюдавший за воздушным шаром в зрительную трубу. – Красный плат и синий плат! Синий наполовину свернут!

– Что бы это значило, – Боривой сбросил подаренную Беркутом и Смеяной шубу из росомашьего меха и с легким позвякиванием потянулся. – Красный – нападать на запад, синий – на юг…

– По моему разумению, – Ньолл поднялся с бревна и поднял прислоненную к стволу секиру. – Горм хочет, чтобы мы послали основную силу на запад, а где-то треть на юг.

– Не любо мне это, – бодрич нахмурился. – Засадный полк потому так и называется, что в нужный миг может в одно место засадить. А тут нас сразу в две дырки суют… Волчок, пойдешь на юг?

– Что ж не пойти, – Лютов сотник скользнул в пластинчатый доспех, достаточно большой, чтобы носить его поверх зимнего подкольчужника, крытого волчьей шкурой.

– Я с вами, – схоласт опустился на одно колено, распутывая ремешок, стреноживавший его коня.

– Только Камога нам оставьте, – добавил Боривой.

– А это еще по какому по беличьему велению? – возмутился было Волчок.

– Пойду с Боривоем, – неожиданно согласился великан.

– Меняю этого в желтом клобуке на один возок Свароговых подарков! – предложил сотник. – Хоть на Всемилин, что поменьше!

– Будь по-твоему! – определил Мстивоев младший брат. – Всемила и Волчкова ватага на юг, остальные на запад! – Коня мне! Огненные умельцы, готовы?

– Дай возки ближе к краю леса подогнать, – отозвался Реккимер.

– Начинайте! – Боривой вспрыгнул в седло, по обыкновению не прибегая к помощи стремян.

Без видимого понукания, его конь сам пошел в западном направлении, куда уже ехали по слегка припорошенной снегом подмерзшей земле возки со смертоносным грузом из Альдейгьи. За молодым вождем отправился и верховой знаменосец. На несомом им шесте, снизу упертом в правое стремя, одно над другим полоскались два полотнища – верхнее черное с вышитым серебром Яросветовым знаком, нижнее красное с изображением сломанной волынки. Знамя было придумано Мстивоем после того, как Горм привез остатки волынки, некогда принадлежавшей Корилу, и под сопровождение клятв мести положил на алтарь в дубраве, посвященной Святовиту. Волчок, Ског, Никовуша, Волуй, Щур, и прочие ушкуйники пустились на юг обманчиво размеренной трусцой. За ними застучала высокими колесами тележка. Немногословный Ренвард из Динас Малора сидел на облучке у поводьев длинногривой лошадки. Румяная и сероглазая Всемила Пустиловна возилась в кузове с чем-то донельзя таинственным, продолговатым, и скорее всего священным для последователей Сварога.

– Зачем деву-то послали? – неодобрительно скосился на тележку Ског. – Нешто мужей в Альдейгье недостало?

– Сама сирота напросилась, – объяснил Волуй. – Святогор ее слушает.

Деревья остались позади, открыв вид на небольшое возвышение, справа от которого коннахтцы в шкурах рубились с воинами, вышедшими из захваченного Фьольниром Свартильборга. Те же воины теснили защитников воздушного шара. Одна из веревок, удерживавших Кнурово изобретение, волочилась по земле, сам изобретатель отступал, молотом и топором отбиваясь от двух здоровенных сноргов. Волчок прибавил хода.

Сам конунг, сопровождаемый всегдашней белой собакой, знаком благоволения новых танских и венедских богов, скакал по склону на юг с ручницей наперевес и дымящимся фитилем в держале, сжимаемом в зубах. Его путь лежал навстречу толкаемой ратниками и дроттарами телеге, в которой верховный жрец возился со зловеще пыхтевшим сооружением из кожи и бронзы.

– Фьюка! – раздался замогильный призыв.

Ворон, сорвавшись с плеча Фьольнира, устремился всаднику в лицо. Тот пригнулся, птица повернула, еще прибавив скорости. В высоком прыжке, лохматый белый пес в кольчужном хауберке бросился наперерез и хрустко сомкнул мощные челюсти вокруг головы и шеи наводившего страх пернатого.

– Пнунг! – сопло, за которым стоял дроттар, исторгло сгусток тьмы.

Горм отпустил поводья. Конь продолжал скакать на дроттара. Конунг упер приклад в грудь и ткнул фитилем в основание бронзового ствола. С сухим треском, оружие выстрелило.

– Сварог защити, ну кто ж на полном ска… – начала возмущаться успевшая спрыгнуть с возка Всемила, упирая в землю конец ясеневого шеста.

Пуля пролетела в нескольких аршинах от головы дроттара. Конунг отбросил ручницу и, отклонясь назад, взял в каждую руку по метательному копью.

– Поворачивай, задохнешься! – закричал Кнур.

– Вот тебе, чернец, за матушку! – Всемила чиркнула кремнем по кресалу.

Сноп искр зажег пропитанную селитрой конопляную веревку, по ней пламя побежало вдоль шеста к пороховой стреле, та зашипела и сорвалась вперед и вверх, оставляя за собой искрящийся дымный след, пронзивший черные клубы, продолжавшие литься из сопла. Ядовитая туча побагровела изнутри и схлопнулась в ослепительный шар, с громовым гулом разметавшийся дождем огненных языков. Черная туника Фьольнира, отброшенного на бронзовый котел, вспыхнула. Из недр котла побежали струйки жидкости, вскоре достигшей печи под паровым мехом. Последовал еще один взрыв. То ли он был действительно тише первого, то ли оглушенным предшествовавшим громом ушкуйникам, вступившим в бой на холме, так показалось.

– Выходит, если отраву смешать в определенной доле с воздухом… – Кнур, своевременной помощью Никовуши избавленный от одного из противников и сам прикончивший второго, опустил топор, с иззубренного лезвия которого капала кровь, и задумался.

Последний из нападавших бросился было в бегство. Его остановил пущенный Волчком плашмя (трудный бросок) топор, воткнувшийся в спину чуть повыше поясницы. Ушкуйники бросились обнимать Всемилу, а рыжий Щеня, Гормов знахарь, почему-то преклонил перед ней колени и поцеловал деве черные от пороховой копоти руки. «Больно шустёр,» – решил Волчок.

– Альдейгья, бей! – заорал Волуй. – Яросве-е-ет!

– За Динас Малор! – поддержал Ренвард.

– Так тьма пожирает всех, кто ей служит, – молитвенно заключил этлавагрский травник, несмотря на холод, являвший свету Сунны голые волосатые ноги над стальными поножами и под краем длинной кольчуги.

Горм, едва удержавшийся в седле, пустил Готи рысью обратно по склону, там и сям утыканному кусками бронзы, дерева, и верховного жреца Одина. За ним бежал пес, в нескольких местах подпаленный, но чрезвычайно довольный на вид, сжимая в зубах внушительного размера комок черных перьев, все еще вяло подергивавшийся.

– Всадники! Всадники с моста! – закричал наблюдатель. – Сто сорок девять!

– Ну что они к нам привязались! – несколько громче, чем надо бы, посетовал Горм, видимо, оглушенный взрывами. – Кнур, ставь волкомейку! Это не просто всадники, это Маэль Мурхад!

Точно, за головным всадником скакал знаменосец, с белым львом на красном полотне. Вернее, там полагалось быть льву, но с тем же успехом это могла быть белая торфяная собака или даже белый завечерский смрадень наподобие тех, о которых рассказывал совершенно неправдоподобные байки Лютов зять. Всадники были отменно снаряжены и скакали споро, на свежих конях.

– Кром! – конунг подобрал с земли копье, уроненное им после взрыва, и поскакал им наперерез.

Его пес с сожалением положил обслюнявленного ворона на землю и отправился в том же направлении. К удивлению Волчка и других ратников на плосковерхом холме, Маэль, знаменосец, и еще дюжины три конных резко повернули к западу и врубились в гущу воинов Коннахта, все еще занятых обменом ударами с пешими дружинниками, ранее перешедшими через мост. Горм описал дугу и подъехал к тому месту, где ушкуйники помогали Кнуру и Всемиле взгромоздить на рогулину, торчавшую из заднего борта тележки, тяжеленную бронзовую болванку, которой при отливке было придано крайне приблизительное сходство с волком, разинувшим пасть и поджавшим лапы.

– Маэлю ненависть к Брианнову роду взор заволокла, – объяснил конунг. – Говорят, он несколько лет назад в Одинову веру перешел за одно Йормунреково обещание помочь с его кровной местью. Может, неспроста Йормунреков отравитель Бард Кетильссон и Йоарра с ватагой извел.

Большая часть этой речи пролетела мимо ушей ушкуйников, следивших за боем на соседнем холме. Выехавшие из Свартильборга врубились в скопление Брианновых воинов и без особых трудностей преодолели две трети расстояния до шатра старого конунга Туад Хумайна, над которым сиял золотой солнечный лик. Дальше их дела пошли туже. Куча полуголых коннахтцев с раскрашенными лицами насела на знаменосца, стащила его с коня, и с дикими воплями и хрустом забила дубинами. Самого Маэля встретил старый конунг, метнув в того копье с несуразно длинным наконечником, больше похожее на совню. Оружие воткнулось конунгу Лейгана в щит и застряло, волочась по земле. Маэль Мурхад отбросил щит и пустил коня навстречу Брианну, конный против пешего, занося длинный тонкий меч и вопя что-то вроде: «Вальдр галга а бу! Фои Мьоре а бу! Балар мак Буарайне!»

– По-каковски это он? – некстати спросил Никовуша. – «Вальдр галга» я еще понимаю, «хозяин виселиц,» а остальное…

Его вопрос остался без ответа. Брианн с непокрытой головой, на которой ветер с юга развевал седые космы, обеими руками раскручивал в воздухе меч еще длиннее, чем Маэлев, с отблескивавшей на солнце золотой гардой. Еще миг, и конунги, о смертельной вражде чьих родов была сложена не одна песня, должны были схлестнуться в битве…

Рука Маэля дернулась вверх, его конь попытался замедлиться, присев на задние ноги и оставляя копытами борозды в почве, поросшей травой, на берегах Руирхефа даже зимой сохранявшей оттенок зеленого. Конунг Лейгана мешком выпал из седла с кривой и плохо оперенной стрелой, торчащей из правой глазницы.

– На самом жгучем месте! – Волчок в досаде хлопнул правой рукой по верхнему краю щита.

Глава 98

Лес, до времени скрывший силу, неожиданно пришедшую на помощь теснимому левому крылу танов, издали казался густым. Вблизи оказалось, что подлесок в помине не дает достаточно прикрытия, чтобы избавиться от целеустремленной погони. Впрочем, было похоже на то, что за Бродиром с Ваннена никто не гнался. Это только довершало его унижение.

Накануне боя, ярлу приснился мрачный сон. Коннахтская невольница, делившая с ним ложе в Свартильборге, то и дело принималась плакать, мешая спать, и Бродир наконец изгнал ее. Уже хорошо за полночь, он наконец забылся, но вместо спокойного восстанавливающего отдыха, кто-то ниспослал ему наваждение, крадущее уверенность и силы.

В видении, над кораблем Бродира раздался гром[189], и пошел дождь из кипящей крови. Ватажники прикрылись щитами, но все же многие получили ожоги и погибли. Со следующим раскатом грома, сложенные в кучи мечи выскочили из ножен, а секиры и копья взлетели в воздух и начали сражаться. Воинам вновь пришлось прикрываться щитами, и все же многие были ранены и убиты. С третьим громовым раскатом, на последних оставшихся в живых налетело воронье, и казалось, что клювы и когти у птиц железные. Когда смертоносное нападение пернатых закончилось, на залитом кровью и заваленном мертвыми телами дне драккара остался стоять один Бродир. Парус, с которого продолжала капать кровь, висел тряпкой, но корабль ускорялся навстречу низко стлавшимся над морем сгусткам тумана, над которыми поднималась тень с одним светившимся в полутьме багровым глазом.

Лицо Родульфа с толстыми щеками и парой маленьких круглых глазок никак не походило на смутно различимые черты ночного морока, разве что кустистая борода тревожно с чем-то перекликалась, но когда великан навис над ярлом, незваное воспоминание о видении достигло такой силы, что замедлило движения Бродира, словно кровь застыла в жилах. После обмена четырьмя ударами, скальд-сквернослов разнес в щепки Бродиров щит, и следующим взмахом секиры смял пластины его доспеха и сбил с ног. Хуже того, Гормов великан не удосужился даже добить поверженного соперника, рассмеявшись и сказав: «Беги, Бродир. Убью тебя, засмеют еще, что я не муж…» После этого, Родульф повернулся спиной и пошел, раскидывая воинов влево и вправо, на помощь углубившемуся в гущу неприятелей и оторвавшемуся от стены щитов троллю с боевым молотом.

Чтобы не быть втоптанным в кровавую грязь на склоне холма, ярлу и точно пришлось обратиться в бегство, и его позор видела вся дружина. Некоторое время после этого, бой все равно шел достаточно удачно, даже после того, как левому крылу Бродировой силы досталось от нападения с юга. На севере, таны отступили почти до леса, их щиты начали опускаться под ударами, и части воинов из войска, собранного Фьольниром, удалось обогнуть Хёрдакнутовых дружинников справа. Тут из-за деревьев раздались вой боевых волынок и дикие крики, а по склону навстречу пошедшим в обход стены щитов покатились огненные колеса, сбивая ратников с ног, с грохотом взрываясь, и сея смерть в граде осколков дерева и железа.

Рать Одина встретила потери стойко, собравшись в оборонительный строй, где каждый воин защищал сперва товарища справа, потом себя, под натиском поваливших на подмогу танам венедов. Тут середину первого ряда Хёрдакнутовых дружинников, стоявших под серебряным драконом, озарили вспышки. Послышался раскатистый треск, слева и справа от Бродира, дружинники пали наземь, обливаясь кровью, словно сраженные невидимыми стрелами. Из клубов дыма, заволокшего танов, тяжелой поступью вышел огромный вороной конь в укрепленной сталью попоне и цельнокованном налобнике, на спине которого в высоком седле сидел старый ярл. Положив правую руку в блестящей серебром перчатке ему на плечо, рядом на еще одном вороном держался юный воин с лицом слегка неправдоподобной красоты под сияющим крылатым шлемом.

– Нуада Аргетлам! – закричал кто-то из лейганцев.

Копья на левом краю Бродирова войска, где стояли преимущественно местные воины, дрогнули. И тут через раскрывшийся в танской стене щитов проход, сотрясая землю могучей поступью исполинских коней, устремились верховые. Бродир готов был поклясться, что их было не меньше трехсот, хотя на холме вокруг серебряного змея с трудом уместились бы и сто.

– Кром! Кром и Йеллинг! – возгласил старый ярл, справа присоединяясь к натиску и опуская копье с длинным стальным наконечником.

– Беалтайне на сеирб'исиг' Ф'ои Мьоре бас! – серебряным колокольчиком отозвался незнакомец, оставшийся у стены щитов.

Наречие было достаточно похоже на язык, еще бывший в ходу у ванненских старцев, чтобы Бродир понял, что клич призывал проклятия на приспешников древних и чудовищных богов, по преданию, правивших Туад Хумайном и Лейганом во время зимы великанов, и ведомых Баларом Красный Глаз. Именно второй клич поверг левое крыло в смятение, и именно туда направили свой неостановимый ход всадники в броне. Бродиру вспомнилась тень в тумане, дренгрскапр оставил его, и ярл бросился бежать.

Предводитель Ваннена не помнил, каким именно образом добрался до леса. Обнадеживало, что Ошин и Фарагер не оставили его даже в течение постыдного отрезка времени, отмеченного слабостью духа и безумием. Скорее всего, битва была уже проиграна, но в ней еще можно было с честью погибнуть. В поисках достойной цели, ярл и верные карлы крались сквозь опустевший лес, через некоторое время достигнув его южного края.

Шар, в начале битвы показавшийся Бродиру с тыкву, оказался размером не меньше, чем изрядный корабль, хотя он нес только одного моряка – закутанного в шкуры мальчишку. Летучее (явно силой волшебства) сооружение медленно опускалось к земле, заваленной телами и кусками тел.

– Мертвая вода кончилась! – по-венедски крикнул летучий ученик чародея, разом подтверждая все подозрения о колдовстве.

– Кладите горелку на бок по ветру и складывайте оболочку! – крикнул с ног до головы перемазанный в крови пеший воин с топором и странно маленьким боевым молотом, заткнутыми за пояс.

По голосу и молотку, Бродир узнал Кнура кузнеца.

– Сколько тебе нужно воинов? – спросил его верховой.

Он был обращен к лесу спиной, но только один воин мог ездить на коне Йормунрека в сопровождении огромного пса в кольчуге. «Вот и достойная смерть,» – решил притаившийся за поваленным дубовым стволом ярл.

– Оставь дюжину и Всемилин возок, – отозвался Кнур.

– Пёса, ты ничего не забыл? – конунг Танемарка, вынув одну ногу из стремени и перекинув ее через луку седла, подобрал что-то черное с земли и, вернувшись в сидячее положение, положил это в седельную суму. – Волчок, Всемила! Помогите Кнуру! Тёха! Прыгай за мной, заслужил!

С третьей или четвертой попытки, летун, на редкость неуклюжий на земле, подобно буревестнику или качурке, наконец взгромоздился на коня. Горм легко тронул бока Готи пятками, жеребец поскакал легкой рысью на запад, за ним волчьей иноходью побежал пёс, а вслед потянулась часть воинов, оставив на плоской верхушке холма колдовское летательное устройство, медленно сдувавшееся по мере рассеяния чар, возок с впряженной длинногривой лошадкой, возницу, Кнура, еще одного кузнеца, и отряд венедов в стали и мехах. Последние могли обеспечить смерть, но вряд ли такую, о которой скальды упомянут больше чем одной висой.

Бродир сделал знак рукой Ошину и Фарагеру и, пригибаясь и прячась за деревьями, направился на запад, где на соседней возвышенности виднелся богатого вида шатер. Там тоже в изобилии валялись трупы. Ярлу удалось незамеченным приблизиться к дубу, росшему саженях в пяти от шатра, и спрятаться за стволом.

– Оставьте меня ненадолго, сыны, – донеслось изнутри. – Идите на запад с Гормом конунгом, Тадг и я простимся с Муррагом и поедем за вами.

– Да будет так, отец, – сказал голос помоложе.

– Прощай, брат мой Мурраг, – добавил еще кто-то.

Из шатра вышло с дюжину воинов, разновозрастных, но отличавшихся явным семейным сходством. Отвязав от коновязи лошадей, маленьких и нескладных в сравнении с Хёрдакнутовыми чудовищами или Готи, они сели в седла (у некоторых ноги болтались чуть не до земли) и вереницей поехали в направлении моря, откуда еще доносился шум битвы, последний с чьей-то головой, насаженной на копье. У шатра осталось три конька, седло и спина одного были залиты кровью. Бродир взглянул на срединный шест шатра – его венчал золотой солнечный знак Туад Хумайна – и переглянулся с карлами. Оба кивнули.

Все трое мечами разрубили полотно, с криком «Гластин!» ворвавшись в шатер. Внутри, старец в богатых доспехах преклонял колена у изрубленного тела воина. В изголовье убитого стоял отрок. Ни старому, ни малому не потребовалось много времени, чтобы выхватить оружие, но огромное лезвие в руках старца зацепило столб шатра. Юнец едва успел поднять руку с мечом, прикрывая старика, как страшный удар Бродира рассек предплечье первого и глубоко вонзился в шею второго. Конунг пал, опрокидывая носилки с телом сына. Надрубленное его неудачным взмахом дерево опасно заскрипело. Бродир, Ошин, и Фарагер выбежали наружу. Раздался треск, солнце Туад Хумайна качнулось, и шатер рухнул. Ярл бросил взгляд на коновязь – с возрождением чести, воскресла и надежда. Прыгнув в седло, он направил коня на восток, где склон был не так крут, и меньше опасность, что копыта оскользнутся на трупах. Большинство воинов уже покинуло плосковерхий холмик к востоку, оставив на нем только второго кузнеца и доверху нагруженную колдовскими принадлежностями тележку с коньком и возницей. Неплохо было бы добавить и Кнуровых присных к счету, чтобы сполна расплатиться за изведанное от руки Родульфа Сквернослова унижение.

– Пусть пойдет из уст в уста, что Бродир убил Брианна! – закричал ярл, перебросив поводья в левую руку и вытаскивая из-за пояса меч, на котором еще не запеклась кровь старого конунга.

Ошин и Фарагер поскакали за ним, вторя: «Бродир убил Бриана!» Над тележкой блеснул металл – что-то бронзовое повернулось на запад. Подручный Кнура поднял дымящийся фитиль. По очертаниям стана и выбившимся из-под шлема косам, Бродир вдруг понял, что второй кузнец – женщина. Дева покачала головой и опустила фитиль на продолговатый предмет из бронзы. Сверкнула вспышка. Почти одновременно, прогремел гром, и кто-то словно ударил Бродира в живот. Его конь начал оседать, с жутким хрипом пытаясь втянуть в воздух легкие через внезапно укороченную на две трети морду. Ярл едва успел выпрыгнуть из седла, споткнувшись обо чье-то обезглавленное тело. Ослепленная лошадь Ошина, горестно крича и обливаясь кровью, понеслась вниз к реке, волоча выбитого из седла ездока с ногой, запутавшейся в стремени. Конь Фарагера, поскакавший за ней, видимо не пострадал, но сам карл безжизненно качался в седле, пока не выпал.

Бродир побежал к лесу. Почему-то у него стало темнеть в глазах, по нижней части тела начало разливаться нехорошее тепло. Он взглянул вниз и увидел, что из раны в его животе торчат внутренности. В глазах продолжало темнеть. Бродир споткнулся. Ему показалось, что кто-то наступил на упавшие на землю кишки, пригвождая его к земле. Он попытался подняться, пополз, обернулся – день внезапно сменился сумерками, стало холодать, на небе зажглись звезды, и в их безразличном свете к нему протянул руку исполин с одним багровым глазом. Ярл взглянул ему в лицо, и Бродира с Ваннена поглотила стылая мгла.

Глава 99

– Пить, – продолжал стонать Бьяг.

Донакка оценил состояние меча – одна из зазубрин на лезвии переходила в трещину, распространявшуюся до дола. Он глянул вниз. В тех немногих местах, где почва еще была видна, в следах сапог стояла кровь. Под еще двумя телами левым боком вверх лежал Дуннал, племенной вождь Уи Лаоги, насаженный на сломанное танское копье от плеча до паха, почти как ягненок на вертел. Из-под трупов виднелась рукоять его клинка, как говорили, скованного самим Бельданом из-за моря. Сын Аодагана встал на четвереньки, опустившись на коленях и локтях в кровавую жижу, пытаясь высвободить оружие. С востока послышались шаги – конь и несколько пеших. Донакка привалился боком к Дунналу, полуприкрыв веки и прикинувшись мертвым. Это получилось у него очень убедительно.

Впереди ехал воин в черном с серебром пластинчатом доспехе и шлеме с такой же отделкой, верхом на большущем сером коне. За ним на крупе примостился, как взъерошенный совенок, мальчишка в нескольких слоях мехов, рассказывая что-то на незнакомом языке. Всадник направил коня вдоль края прибрежных холмов на север, откуда еще доносились крики и лязг оружия. Руки Донакки коснулось что-то влажное. Он скосил взгляд, насколько мог, не двигая головы. Ему в лицо смотрели большие карие глаза, с золотистыми огоньками вокруг зрачков. Длинную морду покрывала белая шерсть, испачканная кровью и грязью. Взор собаки-воина был проницательно-оценивающим – может быть, зверь пытался решить, представляет ли притворяющийся мертвым лейганец угрозу.

– Пёса, что за дрянь ты там нюхаешь, – по-тански бросил всадник на сером коне. – Пошли!

Собака вдруг лизнула Донакку в нос и размашисто побежала на север.

– Пи-и-ить, – снова застонал Бьяг из Дейси.

Над ним склонился один из пеших, следовавших за верховым, в длинных изгвазданных кровью бурых одеждах поверх доспехов. За широкий пояс была заткнута железная палица.

– Пей. Дрянной у тебя выдался день, сосед, удача по дороге прошла, а ты как назло на выпасе, – странным образом, и по бледному веснушчатому лицу, и по говору, пришельца скорее можно было принять за жителя Лоута или Коннахта, чем за чужеземца.

Он протянул умирающему оплетенную полосками кожи баклагу. Тот схватил ее обеими руками и принялся жадно глотать, не замечая, что вода, смешанная с кровью, выливалась из дыры под ребрами. Воин с палицей за поясом протянул руку к голенищу сапога. Коротко блеснула сталь, он принял баклагу из уже мертвых пальцев и пробормотал на непонятном языке: «Прости и прими отрока, мати сыра земля.» Очертив на груди только что нашедшего покой покойника странный знак, пришелец вытер нож об Бьяговы шкуры, сунул обратно за голенище, и пошел вслед за всадником. Проследовало еще с десяток или больше воинов, эти явно издалека, огромного роста, в стали и богатых мехах.

Когда они отдалились, Донакка вновь полез за Дунналовым мечом. Для того, чтобы высвободить лезвие, он откатил одного из полуголых мертвецов, лежавших поверх тела вождя, перевернув его лицом вверх. Это оказался Фаолан, с перерубленной ключицей, серый от грязи и потери крови.

– Слушай меня, сын Аодагана, – вдруг прошептал мертвый.

Донакка не подпрыгнул и не закричал – не потому что не хотел бы, а просто не было сил.

– Ты был прав, – Фаолан схватил его за руку. – Они думают, что служат Одину. Один мертв. Они служат Балару.

– Так Балар ведь тоже мертв? – Донакка поддержал голову товарища, из чьего рта потекла по уже запекшемуся следу свежая струйка крови.

– Балар никогда и жив-то не был. Что вечно бдит, да не живет, смерть самой смерти переждет. Он хочет вернуться, чтоб снова прикончить Нуаду.

– Спокойнее, спокойнее, последнюю кровь растеряешь.

– Неважно, меня уже ждут на островах вечно молодых. Слушай, важно, – лихорадочно шептал Фаолан, по-прежнему вцепившись Донакке в руку. – Эта битва – западня фоморцев. Балар, Тетра, Бадб… Они хотят, чтоб дверь открылась. Хотят вернуться.

– Дверь?

– Маэль сын Мурхада говорил… «Всех пленных принести в жертву Одину. Так велел Фьольнир.»

Фаолан закашлялся.

– Так если Маэль и Фьольнир победят, они принесут жертву и откроют дверь? – задал наводящий вопрос сын Аодагана.

– Неважно, кто победит. Если одиннадцать раз по тринадцать раз по семнадцать воинов погибнут, их крики призовут…

Глаза лейганца закатились, он тонко захрипел, хватка его руки на запястье Донакки ослабла.

Глава 100

«Ну и что, что лязгнет,» – наконец решил Горм, заключил Тиру в объятия, и поцеловал под одобрительные вопли всадников сгрудившейся вокруг Хёрдакнутовой тяжелой конницы. У серебряного змея стояли сам Хёрдакнут верхом на Альсвартуре и Хельги с каким-то незнакомым коньком поменьше в поводу. Хан поставил лапы на бок Кольгримме и лизнул Тирину руку.

– Кого мы недосчитываемся? – наконец спросил конунг.

Один из сыновей Брианна (все полтора десятка воинов Туад Хумайна в приличном снаряжении, похоже, были его сыновьями), тот, на чье копье была насажена голова Маэля, сказал:

– Мурраг пал. И отец что-то задерживается. Тадг, младший брат, с ним.

– Родульф с дюжиной ноннебакских ратников пошел на запад за старым конунгом, – пояснил Йокуль.

– Карли, – сказал Хельги. – Подъехал ко мне рассказать, что разгадал предсказание Тадодахо…

– Какое предсказание?

– Винландский шаман ему предрек, что он найдет свою любовь, когда собаки сани по траве повезут быстрее, чем по снегу, а Сунна четыре раза с горы скатится. Он сказал, энгульсейские колесные нарты – первая часть предсказания, а венедские огненные колеса – вторая. Такой был веселый, – средний Хёрдакнутссон повесил голову. – Десяти шагов не отъехал, ванненцы вперед пошли. Подо мной коня убили, а ему копье под мышку. Любовь…

– Еще сколько народу потеряли? – Горм оглядел ряды воинов.

– Сотни две аконтистов, пятьдесят кливанофоров, и четырех катафрактов, – ответил щедро покрытый подтеками неприятельской крови Кирко, мешая танский с этлавагрским.

– Коннахтцы почти все полегли, едва полста осталось. А у этих? – конунг протянул зрительную трубу сидевшему за ним отроку. – Тихомысл?

Тот долго оглядывал выстроившуюся у моря стену щитов, потом сказал:

– Они друг друга закрывают, но не больше тысячи трехсот пятидесяти.

– Достойные воины. Всех вождей потеряли, а как строй держат, – сказал Хёрдакнут.

– Не всех, Нидуд дроттар жив еще, но досадно будет их пустить на прокорм чайкам да лисам, – Горм задумался, кинув взгляд в сторону стены вражеских щитов под знаменем с вороном. – Не побегут, хоть корабли за ними, и путь открыт. И своих сколько еще положим, да за уже решенное дело… Говорить пробовали?

– Не вышел разговор. Нидуд гонца посохом забил, – прогудел Камог.

– Выходит, естественным образом их сдвинуть с места нельзя, – конунг взглянул на брата. – Стало быть, надо попробовать сверхъестественный. Хельги, напомни мне про твою задумку с осадой свартильборгского замка.

– Аксуда мне дал запас смеси для вызова злых духов. Дурман-трава, кшате, какие-то сушеные грибы, и странное игольчатое растение с запада. Я думал, застань мы Фьольнира в замке, зажгли бы под стеной нежаркий костер, а над ним на решётах повесили бы смесь…

– Стой, так как она работает?

– Просто. Кто ее вдохнет, видит злых духов.

– Винландских или еще каких?

– Я знаю?

Тира пояснила:

– Обычно под воздействием таких средств каждый видит то, чего больше всего боится. Видения наслаиваются на восприятие действительных событий.

Горо в согласии закивал.

– Хельги, эта отрава у тебя с собой?

– Да, в лесу с обозом осталась.

– Пошли-ка за ней, да за дровишками для костра. Надо бы еще подумать, какие действительные события им подкинуть, чтоб видения вышли пострашнее, так?

– Сам поеду, – сказал Хельги, ставя ногу в стремя. – Заодно дам псарям знать, как их учитель погиб.

– А не проще всех перебить? – спросил Кирко. – Это вроде не против вашего закона?

– Это по закону, – прогнусил Ингимунд. – И по обычаю.

– По закону, и по обычаю, да не по совести, – Щеня приблизился к серебряному змею, на ходу поддерживая свежевыкупанного в крови и грязи лейганца или коннахтца, настолько мелкого и тощего, что на вид ему можно было дать лет двенадцать. – Я пару раз останавливался раненым помочь, и вот кого ко мне Яросвет с вестью послал.

Знахарь поставил мальчонку перед Хёрдакнутовым конем. Недомерку все-таки должно было быть больше, чем двенадцать лет – иначе кто бы доверил ему на этих диких островах отличный энгульсейский меч?

– Рассказывай! – сказал знахарь.

Лейганец отвесил низкий поклон старому ярлу, еще более низкий и опасливый – Тире, и заговорил. Его речь явно произвела впечатление на сыновей Брианна, но оставила многих других слушателей в недоумении.

– Переведите кто-нибудь этот скулёж? – предложил Хёрдакнут.

– Донакка мак Аодаган, арис мар ан кеанна са танм'айргис, – ободряюще сказал Щеня.

– А ты откуда знаешь? – удивился Горм.

– Потом, – отмахнулся знахарь.

Мальчишка с мечом исподлобья уставился на Тиру.

– Абайр, буахайл! – обратилась к нему анасса, чья способность на лету схватывать любой иноплеменный говор продолжала вызывать у конунга умиление.

– Твой враг, Нуада! – уже понятнее пискнул «Донакка мак Аодаган.» – Смерть! Фои Мьоре!

На этом, его танский, видимо, кончился полностью, так как недокормленный отрок начал оседать на колени, и был своевременно подхвачен Щеней.

– Очень исчерпывающе, – решил Горм. – Тебе-то он что сказал?

– Он сказал, что на это поле наложены чары. Если здесь погибнет больше, чем одиннадцать раз по тринадцать раз по семнадцать воинов, из-под моря полезут фоморцы, и начнется новая зима великанов.

– Фоморцы? – переспросил Хёрдакнут.

– По-вашему йотуны, – объяснил один из сыновей Брианна.

– Хтонические силы, – шепнула Горму Тира. – Они знакомы и нашим мистикам.

– Примерно две тысячи четыреста, – сказал конунг. – А тысяча с лишним здесь уже полегла.

– И ты в это веришь? – с сомнением спросил Кнур не то у Горма, не то у Щени.

– Есть те, кто черпает силу в страданиях смертных, – подтвердил знахарь.

– Тихомысл мне по дороге рассказал, не он один в небе летал, – поделился конунг.

– Как это? – кузнец опешил.

– Челн с крылами, а в нем три собаки! – выпалил Святогоров ученик, неуклюже сползший с крупа Готи. – Мне лапками помахали!

– Похоже, это просто ниссе любопытничают, но нам это напоминание: есть многое в этом круге, что мало какому мудрецу и приснилось бы[190], – Горм оглядел товарищей. – Да и не только в том дело. Мы здесь, чтобы положить конец Йормунрековой с Фьольниром заразе, так?

– Так, – согласились воины.

– Значит, надо все сделать не по-Йормунрекову, а наоборот?

Ярлы и карлы вновь загудели в согласии.

– Что бы сделал Йормунрек на нашем месте?

– Всех, кто может сражаться, перебил бы, а из голов сложил бы башню, – предположил Кнур. – Давно хотел.

– Потом, кто умирает с оружием в руках и с именем Одина на устах, и после смерти ему служит, – добавил Горм.

Он то ли на самом деле почувствовал, то ли ему примерещилось, холодное дуновение в странном направлении… не совсем из яви. Нахмурившись, ярл закончил:

– Ветер дует на северо-восток. Разожжем костры, спалим винландскую траву, скатим огненные снаряды из Альдейгьи, что остались…

– Все вышли, – сказал Боривой, единственный из участников битвы, кто каким-то образом выглядел в новом чешуйчатом доспехе свежо и блестяще, как свежевыловленная поморянская селедка.

– И пустим псов, – закончил конунг. – Побегут, пути отрезать не будем.

– А не побегут? – спросил Кнур.

Старший Хёрдакнутссон развел руками, потом похлопал правой по рукояти меча.

С востока заскрипели колеса. Из-за выгнутого дугой края леса показался Родульф, по неоднократному обыкновению с чьей-то головой на копье, за ним Ренвард вел в поводу лошадку, тащившую окруженный ратниками возок Всемилы, в котором поверх сложенной оболочки воздушного шара лежали три тела. Руки среднего были перекрещены поверх рукояти огромного меча с золотой гардой.

– Отец? Тадг? Мурраг? – старший из сыновей Брианна бросил копье с головой Маэля и побежал к возку, его братья за ним.

– Тадг еще в этом круге, – крикнул Родульф. – Конунга сразил Бродир с Ваннена!

Скальд указал на свое копье. Грива черных волос на его украшении не оставляла особого сомнения в том, где Бродир ярл окончательно потерял голову.

Часть осиротевших братьев обступили возок, кто в голос плача, кто протягивая руки к телу отца, кто обнимая еле живого младшего брата с туго перевязанным обрубком правой руки. Другие направились к Родульфу. Старший обнял его, еще один плюнул в лицо Бродира.

– Скажи слова! – крикнул кто-то.

Сквернослов передал свое копье одному из молодых коннахтских ярлов и обратил обе руки ко Всемиле:

– Я здесь ни при чем, я только тело нашел!

– Скажи слова! – закричало несколько сотен голосов.

Родульф развел руками:

– Был бы я рад

Сказать слова в склад,

Да Бродир не мною убит —

Дочка Пустила

Его завалила,

Она пускай говорит!

– И Фьольнира, и Бродира? – восхитился Волчок. – Не иначе, сам Сварог-молотобоец за тобой сегодня приглядывал, Всемила свет Пустиловна! Скажи слово!

– Слово! Слово! – закричали таны и венеды.

– Плохую смерть нашел Бродир, – сказала дева, когда крики поутихли. – Пуля из волкомейки ему живот разорвала, собственными кишками за дубовую ветку зацепился, так вокруг ползал да на дуб их мотал, пока не умер.

Этот рассказ вызвал взрыв – некоторое время Горм мысленно искал правильный оборот, который, увы, пришлось позаимствовать из этлавагрского – варварского ликования. Тем временем, из леса повалили воины Хельги с вязанками хвороста, сваливая ноши в полосу саженях в двадцати от стены вражеских щитов. В их направлении полетело с пару десятков стрел, больше у поборников Одина, видно, не оставалось.

– Щеня, зажигай, – Хельги протянул рыжему факел. – Чтоб они видели, что жрец это делает. Да скажи им что пострашнее.

– Ничего страшнее правды я им не скажу, – пробормотал знахарь.

Подпалив костер, он крутанул факел, описав в воздухе огненный круг, и перечеркнул его крест-накрест, заорав что-то про «Фои Мьоре.» Ответом ему было мрачное молчание.

– Стодхросс, Соти, Энгуль! Ставьте решёта, – ярл Фрамиборга махнул рукой.

Один из дружинников, бросившихся выполнять приказание, выделялся кожей цвета меди, слегка раскосыми темными глазами, и странным украшением на груди поверх кольчуги, сделанным из игл винландского ёжесвина.

– Это тот, кто настоял, чтоб ему дали танское имя? – спросил Горм.

Хельги объяснил:

– По-настоящему, не имя, а прозвище, так что он теперь Госа-Дес Стодхросс, сын Онхеда. С мечом управляется так себе, а топор мечет отменно, и лучник очень неплохой, почти ровня братьям Торкелю с Хемингом.

Ветер понес белые клубы волшебного дыма в направлении воинов Фьольнира, угрюмо сплоченных в щитовую стену.

– Теперь что? – спросил Кнур.

– Что, что. Жди, Кнурище, – ответил Щеня.

– Надо было. Не заморскую смесь, – несколько запоздало предложил Ингимунд. – А нашу коноплю жечь. Они бы посмеялись. А потом ушли бы. Искать что поесть.

– С лолландца станется, своей травой все беды пользовать, – сказал кто-то.

– Конопля не трава, – обиженно прогнусил Ингимунд. – А дерево. Ему вырасти не дают.

Горо хотел было возразить, но остановился, прислушиваясь к воплю, раздавшемуся из вражеских рядов:

– Морские драугры! Из воды лезут! Бежим! Бе…

Крик был прерван ударом и хрустом.

– Так будет с каждым, чей дух слаб! – изрек неприятный голос. – Стоять до последнего! Назад не оглядываться!

Еще несколько воинов или дроттаров завели:

– Хьяртримуль, Хильд,

Саннгрид и Свипуль,

Мечи обнажив,

Начали ткать.

Сломятся копья,

Треснут щиты,

Если псы шлема

Вцепятся в них.

Мы ткем, мы ткем

Стяг боевой.[191]

– Дожили, у них уже валькирии ткут вместо Норн, – презрительно заметил Торкель лучник.

– Ты что, Норны не ткут, а прядут, – поправил брата Хеминг.

– Неважно, валькириям ни ткать, ни прясть… – нимало не смутясь, начал было тот.

Горм однократно протрубил в рог и крикнул:

– Лучники и самострельщики, будьте наготове! По моему взмаху!

Конунг вновь поднес рог к губам, на этот раз издав два протяжных звука – заранее сговоренный знак последней оставшейся в лесу части засадного полка. Вновь завыли волынки, загудели колесные лиры, раздался многоголосый лай, и из-за деревьев повалили волкодавы. Каждая пара псов тянула на сворке особую колесную нарту, придуманную Карли лендманном, что нашел на зеленом берегу Руирхефа вместо предсказанной ему любви смерть. Вся нарта сводилась к одной укрепленной проклееенным льном доске, к которой впереди и сзади упруго крепились турьими жилами оси двух пар железных колесиков. Ездоки, вооруженные метательными копьями или топорами, каким-то труднопостижимым образом удерживались стоймя на этих крайне неустойчиво выглядевших сооружениях.

– За Карли! – Хлифхунд присел на корточки, чтобы не слететь со скакавшей вверх-вниз доски. – Бруси, Грамуль, вперед!

– Дикая охота! – закричал кто-то в рядах последних приверженцев Одина.

Трудно сказать, что именно увидели одурманенные «смесью для вызова злых духов» воины, но воздействие нападения хейдабирских псарей и нескольких десятков их дротиков и топориков, пусть даже и ладно брошенных, было несоизмеримо с действительным уроном. Кое-где щиты дрогнули, наконечники копий неуверенно опустились. Едва волкодавы и влекомые ими отроки унеслись обратно в лес, Горм махнул рукой.

Стрелы и самострельные болты роем рассекли воздух и посыпались на головы врагам. Кое-где, сраженные упали и строй сомкнулся над ними, в паре мест, в ряду щитов появились прорехи. Горм троекратно протрубил в рог и пустил Готи шагом, крикнув:

– Волынщики, играйте «Путь на Дюпплинн каменист!» Родульф, Кривой, Камог – вперед! Все за ними!

Тролль закрутил молот в воздухе, шагая вперед. В сажени от неприятелей, он повернул плоскость вращения своего оружия. Затрещали, ломаясь, как тростинки, ясеневые древки в руку толщиной, и раумарикские дружинники, завоеватели Килея, Гуталанда, и Этлавагра, вынужденно шагнули назад.

– Помогите, ушкуйнички, – прогудел Камог. – Вы шестеро вставайте здесь на четвереньки, вы шестеро на колени, а вы просто пригнитесь, и все держитесь друг за друга!

– Чего это ты? – удивился Никовуша.

– Слушай хиусова[192] хозяина! – Волчок преклонил колени и, переплетя локти с соседями слева и справа, сомкнул руки замком на груди.

– Держитесь! – Великан опустился на четвереньки, не выпуская посоха из правой руки.

Оказалось, что за счет очень длинного туловища, Камоговы ноги и руки были примерно одинаковой длины. Коротко разбежавшись, он взмыл вверх по ступеням живой лестницы, и перелетел через копья и щиты, поворачиваясь в воздухе. Луч послеполуденного солнца на миг осветил голову под клобуком, так что перед Гормом мелькнула личина шлема, на редкость правдоподобно сработанная из кожи, меха и металла в виде морды белого медведя, с оскаленной пастью и злобно наморщенным носом. Камог рухнул посреди скопления меченосцев, раздавая удары и посохом, и левой рукой в когтистой боевой рукавице, и, кажется, даже ногами.

– Распролейганцы удовы, разъетые до требухи, гниды мёрской мотни, удоглоты ванненские, совсем без Бродира оробели? – проревел Родульф. – А вот и он!

С этими словами, скальд ударил ногой по голове ярла Ваннена, сброшенной с копья одним из сыновей Брианна. В обрамлении длинных черных волос, снаряд просвистел над головами ванненских дружинников, некоторые из которых отвлеклись, отслеживая остекленевшими от шаманской смеси глазами движение мертвой головы. Горм и Хёрдакнут воспользовались этим, оттеснив копья панцирями коней, и врубились в стену щитов. Хан вонзил клыки в руку копейщика, попытавшегося ударить Готи снизу. Передний ряд врагов отступил, задние не подались назад, в возникшей давке, некоторые ратники не могли даже высвободить руку для удара. Слева от Горма, Боривой подпрыгнул и, каким-то трудно постижимым образом оттолкнувшись ногами от двух копий, направленных в то место, где он только что был, побежал прямо по головам и плечам врагов, рубя сверху вниз изогнутым мечом альвской работы, лезвию которого стальные доспехи не оказывали заметного сопротивления. Продолжая вовсю использовать давку в середине вражеского строя, бодрич отрубил Нидуду дроттару руку вместе с плечом и посохом, оказавшись прямо перед знаменем ворона. Капли крови скатывались с его оружия, не смачивая блестящей поверхности.

– Лавада кайтеар се ту амах! – звонко крикнула из-под серебряного змея Тира, указывая на Боривоя.

Многие ванненцы, чей дух уже изрядно пошатнуло «возвращение» Бродира, понимали древний островной язык. Они-то и пустились в бегство первыми.

– Держите вы сами вашу ворону! – завопил знаменосец и, оставив знамя, устремился к воде.

Древко, на перекладине которого развевалось белое полотно с черной птицей, сжимавшей в когтях три сцепленных круга, зашаталось и шмякнулось. По полотну тут же пробежали десятки ног, с чавканьем втаптывая его в грязь.

– Рассказы Гармангахис о мифах Лейгана оказались очень полезны, – удовлетворенно заметила Тира стоявшему рядом, держась за ее стремя, Горо. – Бельдан и Тридвульф не понимают, что миф – не просто сказка. Миф – это сон народа.

Под натиском Камога, Родульфа, Кривого, и, судя по крикам, большого количества сверхъестественных врагов, включавших Крома, Скади[193], Нуаду, ниссе, варульвов, каттакинов[194] с Ленгикоттом во главе (эти-то откуда взялись?), альвов, драугров, и йотунов, за ванненцами, бросая мечи и копья в морские волны, устремились и лейганцы, за теми нуиты, а вскоре – и большинство сноргов, не считая десятков пяти, что остались угрюмо стоять до последнего у поверженного знамени, пока их не стоптали Хёрдакнутовы конники. Примерно четверть искавших спасения у кораблей забыла про песчаную косу, отправившись по воде напрямую, и скрылась под волнами, остальные гуртами мокрых крыс лезли через борта драккаров и снеккаров.

– Как мы их, а, пёса? – Горм повернулся в седле, ища взглядом Хана. – Пёса?

Глава 101

– Я ему и говорю: «Что-что ты сожрал?» А он мне в ответ: «Солененькие, кругленькие, и так забавно на зубах чпокают, да!» Оказалось, что правду рассказывали – с недавних пор, жрецы Одина при посвящении повадились сами себе вырывать левый глаз. Их засолили для сохранности, а троллище решил, что это закуска. Копье мне… Что за город Дюпплин, или Свартильборг, никуда без задержки не проедешь!

– Это не Дюпплинн.

– Погоди, дочка, – Хёрдакнут огляделся по сторонам. – Если это не Свартильборг, то что?

– Это Свартильборг, но не Дюпплинн, – объяснила Тира. – Дюпплинном называется только свартильборгский замок, а посад – это Ат Клиат. Дорога от моста – Слиге Мидлуахра, а та, что поперек – Слиге М'ор.

– Нарочно все запутали, морды синие! По крайности, через перекресток нам прямо.

Ярл неодобрительно посмотрел на стадо гусей, временно перекрывшее движение. При гусях вроде бы имелся пастушок с хворостиной, но вместо того, чтобы направлять их ход сзади, мальчонка зайцем скакал впереди, не особенно успешно пытаясь увернуться от трех или четырех гусаков, поочередно щипавших его босые ноги. Так или иначе, птицы скорее всего следовали к Черному Пруду, подпертому плотиной на южном берегу Руирхефа, и совершенно не торопились. Конечно, Альсвартура можно было пустить напрямую, но рассказ о том, что родственники богини Дану с востока стоптали конями стадо гусей, плохо вписался бы в местную…

– Тира, как по-этлавагрски называется весь свод местных суеверий? – спросил ярл.

– Мифология.

… В местную мифологию. Хёрдакнут поманил пальцем еще одного мальчонку, тащившего за собой по грязи закрытую корзину, в которой что-то злобно и гугниво мяукало. Ярл показал мальцу блестящий медный кружочек, чем полностью привлек его внимание.

– Прогонишь гусей, пока копейка летит, она твоя, – Хёрдакнут высоко подкинул кружочек в воздух.

Вместо того, чтобы бросаться за гусями, молодой дюпплиннец выволок корзину на перекресток и приоткрыл крышку. Оттуда высунулась серая в полоску вытянутая желтоглазая голова и гнусно заорала, что произвело весьма разительное воздействие на ряды пернатых – некоторые из них даже взмыли в воздух, спеша поскорее оказаться подальше от…

– Кто это у него в корзине? – вполголоса спросил ярл у спутницы.

– Похоже на желтогрудого иктиса, но я не сведуща в местной таксономии, – Тира пожала плечами.

– Зачем и спрашивал, – тень улыбки скользнула по лицу Хёрдакнута. – Поехали.

Мальчонка степенно прошествовал к месту падения копейки, подобрал ее, и удовлетворенно оглядел приобретение, на одной стороне которого Сварог сокрушал молотом голову змея, а на другой Селимир посадник сжимал копье, точнее, совню. Ярл, анасса, и полдюжины верховых карлов наконец проследовали на юг по Слиге Мидлуахра, чавкая по грязи копытами, и оставив гордого обладателя желтогрудого иктиса и гардарской копейки тащить корзину дальше.

– Так что за капище Щеня с друидами решили поставить на верху кургана? Сварогово? – ярл оглянулся назад через реку, где тела погибших были погребены в кургане, на отсыпку которого у победоносного войска и окрестных жителей должно было уйти еще полтора-два дня.

– Пантеическое, – ответила анасса, тут же перейдя на танский. – Там будут поминать всех богов и всякого бога, но при одном условии. Если сыщется божество, чьи служители утверждают, что их обряды единственно правильны, их туда не допустят.

– И поделом им, дроттарам, – Хёрдакнут кивнул.

На Слиге Дала, всадники повернули направо, к стенам замка, сложенным из известняка на каркасе из перекрещенных дубовых балок, торчавших из кладки. Последние саженей пятьдесят дороги были даже (по дюпплинским понятиям) замощены – в грязь кто-то накидал необтесанных разноразмерных камней, от голышей до небольших валунов. У раскрытых ворот стояли три телеги с мокрыми ларями, вытащенными с Кормильца Воронов. У ларей, Ньолл, Раскульф, и Йокуль ругались со знакомым Хёрдакнуту бодричем.

– С вас, доней, станется, из-под верхового коня украдете, – возмущался Миклот.

– Что у тебя за печаль? – без особого сочувствия справился ярл.

– Вон, – бодрич указал на одну из телег. – Наша доля!

– Так что не так? Пятнадцать ларей, три телеги, ваших пять.

– Но в ларях-то что? – Миклот откинул крышку.

– Как что? – Хёрдакнут подъехал поближе и пересыпал на ладони серебро.

Бодрич придирчиво оглядел его руку, словно проверяя, не прилип ли один из скиллингов к ладони, прежде чем продолжить:

– Где китежское сокровище-то, что они все эти годы на Кормильца грузили? Сам, что ли, на тинге про него не говорил?

Тира невзначай смерила Миклота взглядом, тот несколько убавил голос и добавил: «Хёрдакнут ярл.»

– Говорил, – подтвердил тот. – И грузили.

– Так где ж..?

– Все олово и серебро альвов на йотунскую смесь пошло, – объяснил Ньолл. – По трем морям в распыл.

– Правда, – подтвердили Раскульф и Йокуль.

– Так Йормунрек, головой крысанутый, все свое богатство сгубил? Нуит бешеный, хуже и доней вороватых! – Миклот сплюнул под ноги.

При словах про «нуита бешеного,» Раскульф положил руку на рукоять меча.

– Ну, если тебе серебро не по нраву, можешь его оставить, – предложил ярл.

– Я самому Мстивою жаловаться буду! И Драговиту, – добавил бодрич, своим телом прикрывая телегу.

– А Боривою? – спросила Тира.

– Бориво-о-ою, – неожиданно жалобно протянул Миклот. – Он-то что понимает! «Богатство через Калинов мост не перетащищь!» – говорит. «Только слава живет в веках!» – говорит! Ему-то легко рассуждать, Мстивоеву брату! Вот что, отдай мне Кормильца в счет недостачи?

– Кормилец не мой, чтоб его отдавать, – возразил ярл. – Саппивокова с Нерретом доля.

– Зачем такой корабль рыбоедам вонючим, с загогулинами по всей ко… – Миклот встретился глазами с подъехавшей к Хёрдакнуту анассой и осекся.

– Бродиров Жеребец Весел так на косе и остался, – вспомнил ярл. – Сможешь его стянуть с мели – забирай.

Морскому разбойнику не удалось скрыть огня жадности, загоревшегося в его глазах.

– Всё вы, дони, речами мягки да тихи, а в торгу злобны да лихи, – сказал он, перетягивая ранее открытый ларь кожаным ремнем поверх крышки. – Ну грабь меня, ярл, вдовьего сына, возьму твою подачку.

– Миклот не ведет себя, как подобало бы его положению, – сухо заметила Тира, когда кони отдалились от телег на достаточное расстояние

– Зато как торгуется, – с некоторым уважением признал ярл, – Сажальные ступени мне!

Ждавшие у коновязи в глубине замкового двора карлы раздвинули небольшую стремянку, до того прислоненную к стене, и вынесли ее вперед. Один взял Альсвартура под уздцы, другого конь попытался укусить – не со злобы, а скорее для порядка. Кряхтя, Хёрдакнут перекинул правую ногу через конский круп и поставил ее на верхнюю ступеньку.

– Что б ты, дочка, в жизни не делала, только не становись старым толстым ярлом, кого собственная спина не держит, – на всякий случай остерег он Тиру, спускаясь на камни.

Та вполголоса спрашивала карла, ловко увернувшегося от конского укушения:

– Так и не выходил из замка?

– Нет, дротнинг. Ни конунг, ни Щеня целитель.

Анасса перекинула поводья через голову Кольгриммы, спрыгнула на камни и, не дожидаясь Хёрдакнута, растворила одну из створок двери и вошла в замок. В первом от двери помещении, лежали раненые, которых было не так и много.

– Горм? – спросила Тира одного из венедских знахарей, придирчиво ощупывавшего неприятного вида шишку на голове ратника, лежавшего на скамье вниз лицом.

Тот, не поднимаясь полностью, изобразил полупоклон и мотнул головой в направлении проема, к которому вели три неровных ступени. За ступенями, резная дверь вела в покой поменьше, посветлее, и почище. На полу лежали наброшенные один на другой и, судя по всему, стащенные из разных палат ковры, поверх которых был развернут свежеотстиранный кусок белой парусной шерсти. На нем на боку лежал Хан.

Вид пса был плачевен. Дело было не в выбритой во многих местах шерсти и даже не в длинном шве на животе. Глаза собаки ввалились и смотрели на мир тускло и отрешенно, несмотря на то, что почти под Хановым носом стояло несколько серебряных мисок с вареной бараниной, полосками сырой баранины, перемешанными с творогом, какой-то птицей, морковью, водой, и даже вином и пивом. Рядом сидел Горм, медленными движениями пропуская пальцы сквозь невыстриженную шерсть собачьей гривы. Он был в тех же же подстеганных льном в несколько слоев кожаных рубахе и штанах, что надел под доспехи перед битвой.

Тира опустилась на колени рядом и погладила голову Хана. Тот едва ответил взглядом на ее ласку. Довольно долго, никто ничего не говорил.

– Что Щеня определил? – наконец спросила анасса.

– Сделал, все, что мог, – конунг моргнул красными (вероятно, от суток с чем-то без сна) глазами. – Промыл рану мертвой водой, кишку тоже, затолкал ее внутрь, снова промыл, зашил. Теперь ему надо есть и пить, чтобы раны зажили. А сил на это не осталось, слишком много крови потерял.

– Так ты с ним все это время просидел?

– Да. Два раза я его упросил попить, а мясо изо рта вываливается.

– Может, болтушку сделать и прямо в горло влить? – предложила Тира.

– Нельзя, может в легкие пойти, – сказал с порога Хёрдакнут. – Тогда точно псу колода. Сынок, может, поспишь пока?

– Нет, сейчас должен Кнур подойти, он как раз хотел трубку сделать, чтоб жидкую пищу Хану влить.

Через некоторое время показались Щеня с Агеном, в обеих руках несшим еще одну серебряную миску, из которой распространялся сильный, но не вполне приятный (по крайней мере, для носа Хёрдакнута) запах.

– Все, как ты велел. – Аген поставил миску рядом с другими. – Морковка, курица, все сварено, пестом растерто, и в варево вмешано.

– И то, что я тебе дал? – спросил Горм.

– И это, – Аген сложил руку в знак от сглаза.

Щеня встал на колени, проводя пальцами вдоль страшного шва на собачьем брюхе:

– Вроде не воспален.

– Вот, – в руках Кнура был деревянный поднос, а на нем – несколько тонкостенных серебряных трубок разной толщины, прямых и изогнутых, и раструб из того же металла. – Они все гнутся, а входные горловины я завернул, чтобы нутро ему не поцарапать. Щеня, какую вставлять будешь?

Знахарь потянулся к подносу, но конунг опередил его:

– Погоди.

Похоже, Горм, как и Тира, заметил, что ноздри Хана чуть расширились, когда Аген внес в покой варево. Конунг взял в руку прямую трубочку длиной примерно в полторы пяди, большим пальцем закрыл верхний конец, снова открыл, потом зачем-то опустил палец в миску с варевом, облизнул, наконец, опустил трубку в ту же плошку, снова закрыл верхнее отверстие, и поднял трубку. Из нее ничего не вылилось.

– Аген, Щеня, поверните его на живот. Тира, приоткрой Хану слегка рот.

Хёрдакнут внимательно наблюдал, как его сын положил нижний конец трубки псу в пасть и отпустил большой палец. По нездорово бледному языку растеклась лужица болтушки. Хан видимо собирался с силами, потом втянул язык и сглотнул.

– Еще разочек, пёсинька?

Горм по порядку повторил все действия. Пёс вновь проглотил капли болтушки, и его глаза даже начали отслеживать движение трубки. Тира без слов взяла ее у конунга и скормила Хану третью толику варева.

– Что еще он тебе дал сварить, кроме курицы и морковки? – шепнул ярл Агену.

– Фьольнирова во́рона, – ответил тот.

Глава 102

Ледоход на Большой Реке в основном закончился. Только отдельные кусочки льда, истаявшие до хрупкой прозрачности, доплывали до залива Белого Гуся. Птицы, в честь которых было дано название, недавно вернулись с юга. Более крупные гуси летали над берегами вместе с родней помельче – утками и казарками. Голоса последних, странно похожие на собачий лай, время от времени оглашали приятно прохладный воздух. По прибрежным отмелям, зябко поджимая лапки, ходили ржанки. Рассекаемая форштевнем Матери Выдры вода негромко журчала, льдинки время от времени жалобно тинькали о листы железной обшивки. Корабль сильно изменился перед отправкой за море – Хенгисткорабел и его товарищи не только восстановили сгоревшие части и нарастили борта, но и заменили всю неправильную воронью резьбу на бывшем Кормильце Воронов на согласованную с шаманами звериную. На парусе, сотканном из тонко расщипанной промасленной шерсти, были изображены два темнокрылых летящих духа в белых плащах, их лица таинственны, глаза раскосы. Саженях в сорока позади корабля, легко рассекавшего воду, поднимал волну большой приземистый плот, влекомый тремя канатами.

– Мельчает, – заметил Гирдшкипер, вглядываясь в волны. – Скоро надо бы лотового на лодке вперед послать.

– Нам осталось, – Защитник Выдр посмотрел на гору на северном берегу. – четыре-пять рёст. До водопада река глубокая.

– Вик, – поправил тан.

Генен стал снаряжаться в непромокаемую справу из тюленьих шкур. Кирхосхоласт подсказал умельцам Энгульсея-Притеники, как сработать личины из кожи и стекла, через которые под водой всё было видно совершенно отчетливо. Бека уже смазывал край одного из этих приспособлений, где оно должно было прилегать ко лбу и скулам Защитника Выдр, тюленьим жиром, чтобы соединение не пропускало воздух.

– У нас есть похожие птички, – сказал молодой Само, глядя через борт на ржанок, рядком стоявших на песчаной косе. – Зимуют на юге, а лето проводят в высокой тундре.

– Как их зовут? – спросил Гирдшкипер.

– Глупыми сивками. Они охотников совсем не боятся, близко подпускают. Но глупого в этом ничего нет, наши охотники в высокой тундре их не стреляют. Повернись затылком, учитель моего учителя, – Бека приготовил личину.

Когда шаман встал, как велено, Само приладил приспособление к верхней части его лица, сомкнул сзади два ремешка пряжками из моржовой кости, поднял поверх клобук из нерпичьей шкуры, и стянул ровдужный ремешок по его прошитому в два слоя краю, так что только закрытые стеклом глаза и нос генена торчали наружу. Защитник Выдр потянул шкуру вниз, чтобы высвободить и губы. Рядом, Авагиса помогала снарядиться Подымающему Уусик. От старшего шамана не ускользнуло, что, закончив свое дело, дева из Ологита по-хозяйски похлопала его бывшего ученика по заду.

Знакомый берег бежал перед глазами генена, шум водопада звучал все громче и громче, пока не показалась невысокая скала и свободное от деревьев плоское место за ней, где когда-то стоял его чум. Два шамана прыгнули в ледяную воду и поплыли к плоту. Из кучи дерева раздался радостный многоголосый писк. Навстречу Защитнику Выдр в реку скользнул Длинный Хвост, а с ним – еще четыре самки и два полуподросших детеныша исполинской выдры, ранее живших у подножия белых утесов рядом с южной оконечностью Притеники. Путешествие через море начинали девять морских зверей, но один пропал по пути, а еще одного сожрал морской змей, подплывший к Матери Выдре одним утром, когда корабль дрейфовал, давая обитателям плота возможность поплавать вокруг и погонять рыбу.

Генен перевернулся на спину в воде, Длинный Хвост подплыл поближе и устроился у него на животе, точь в точь как выдренок у матери. Шаман принялся расчесывать густую рыже-бурую шерсть у него на голове и шее, не когтями, как это сделала бы мать, съеденная косаткой, а костяным гребнем. Достаточно приласканный, Длинный Хвост направился к скале, самочки и детеныши за ним. Три зверя обследовали подножия камней, вышли на берег, и устроили возню. Длинный Хвост на некоторое время скрылся под водой. Он вынырнул, лапами прижимая к пушистому животу крупную двустворчатую раковину и круглый камень. Пристроив и то, и другое поудобнее, зверь сгреб первое правой лапой, взял второе в левую, и принялся бить по раковине, пока одна из створок не раскололась[195]. Уронив камень в воду, Длинный Хвост с явным наслаждением вылизал содержимое из таким образом открытой раковины и вновь погрузился в реку. Детеныши, плававшие рядом и внимательно наблюдавшие, нырнули следом.

– Похоже, они здесь прокормятся, – заключил Подымающий Уусик, выйдя на темный песок.

– Так что, где на якорь встаем? – прокричал кто-то с корабля.

– Покажешь им подход к ледовой кромке с юга, на выходе из залива? – спросил Защитник Выдр.

– А ты, учитель?

– Останусь здесь на несколько дней. Мне надо спросить совета у защитницы табу.

– Почему? Атшенов ведь растерзали другие духи на зеленом острове?

– Совет не про это.

– А про что?

– Как Инну остаться Инну, когда лед отступает, как поддержать заклинания, чтобы Тугныгак не вырвался на волю. Я много про это думал, хочу, чтоб защитница подсказала, верно ли. Мало нас. В одной танской деревне народа живет больше, чем во всех стойбищах отсюда до Изогнутого Острова. Они сюда придут, со своими обрядами, своим волшебством, как нам наши чары сохранить?

– Их табу научить? Я уже начал, – гордо поделился Подымающий Уусик.

– Это, – согласился старший генен. – И не только это. Сила волшебства багряной гегемонии, танов, и венедов – в письменах. Я думаю, надо будет записать все наши рассказы, все табу, и все заклинания, и научить всех детей, чтобы они могли их и прочитать, и переписать. Тогда, даже если весь лед растает, слова останутся, Инну себя не забудут, и Тугныгак не разорвет пут.

Глава 103

– Про слона, который не мог остановиться, ты мне уже рассказывал, – Тира перегнулась через край челна и взглянула вниз.

Танемарк был на редкость красив сверху. Солнце отражалось в ручьях, озерах, и фьордах, леса и луга отсвечивали разными оттенками зеленого, скалы чернели, валуны серели. Знаки того, что земля обитаема, были на диво малозаметны – здесь ниточка дороги, там челны у пристани на синеве фьорда. По берегу моря на восток, бакштагом шли три повозки под парусами – торговый поезд в Зверин.

– Ощущение как раз такое же, как полет на воздушном шаре – тебя куда-то тащит, а повернуть не можешь, – продолжил Горм. – На слоне вдобавок и качает. Корабль может идти против ветра галсами, повозка, вроде тех внизу, вполветра, не круче, а шар – куда ветер дует, туда и летит, ни привестись, ни увалиться. С другой стороны, куда ни прилетим, все хорошо. К бодричам, так к бодричам, через проливы к Хакону с Нидбьорг – тоже неплохо. С третьей стороны, если дует совсем не туда, можно поменять высоту или приземлиться.

– Как бы как раз над проливами не заштилеть и не остаться без топлива, – обеспокоилась Тира. – Тебе, может, нравится грести, но эта забава не для меня.

– В любом случае, у нас только одна пара весел. Нет, на воду постараемся не садиться, слишком большая опасность утопить оболочку. Вот что еще мне приятно в этом путешествии на воздушном шаре, так что хоть красоты земного круга простираются во все стороны на десятки рёст, но самое в нем красивое я могу обхватить руками, – конунг заключил анассу в объятия. Поскольку их лица сблизились, последовал поцелуй.

– Ты колючка! – возмутился Горм, переводя дух и указывая на вычурную заколку из желтого золота с финифтью на красном плаще Тиры.

Его спутница расстегнула плащ и кинула на скамью челна. Туда же вмиг полетело и корзно конунга, сработанное в Альдейгье, но отороченное по низу мехом ильки[196], привезенным из Фрамиборга.

– Помоги, – сказала анасса, подняв волосы вверх обеими руками.

Горм не сразу занялся крючками на спине плотно облегавшего самый красивый в земном круге стан, сперва отвлекшись на трогательно тонкую шейку с ниспадающими на нее с затылка прядками темных волос, вьющихся колечками, потом вдруг засмеявшись.

– Что ты у меня там нашел смешного? – удивилась Тира.

– Не у тебя… Кром, верно, пытался решить: «Как победить чудовищ тьмы?» Йокки не спал ночами: «Как восстановить закон?» А есть еще один вопрос, что искони не дает мужам покоя: «Как это расстегивается?»

Анасса только рукой махнула.

Некоторое время спустя, уютно свернувшись вместе с Тирой в гнезде из плащей и другой одежды, Горм, созерцательно отслеживая взглядом золотой узор, бежавший по умилительно высунувшемуся из мехов и тканей плечику его спутницы в воздушном путешествии, задумался вслух:

– Первые ли мы из смертных, кто достиг в воздухе единства плоти?

– Вряд ли, – анасса повернулась к конунгу лицом, представляя его взору еще более прельстительные виды. – До Кеймаэона, у гегемонии были птеродромоны и аэронаосы. На потолке во дворце в Лимен Мойридио даже есть мозаика с двумя любовниками, несомыми над землей.

– Куда же все делось? Саппивок говорил, он с Нерретом в Винланде видел остатки летающей машины, каркас, как у огромной лодки, но тонкий-тонкий, и весь из альвского олова…

– По описанию похоже на аэронаос. Тайна их строительства была частью мистерии шафранного дракона. Эта мистерия охранялась крепче других и была потеряна первой.

– А Ноготь Йорра? Тоже ваша работа?

– Нет. По нашему мифу, это не ноготь, а огромный драгоценный камень, преломляющий свет – Светоч Арогонауто. Правда, по тому же мифу, таких камней было сработано три…

– Может оказаться, что так оно и есть, – Горм высунулся из-под плаща, чтобы проверить манометр и уровень мертвой воды в нижнем котле. – Не то что до Зверина, до Волына хватит. Над Винландом тоже есть неподвижный светоч в небе, и его видно далеко на северо-западе, где Ноготь за окоем прячется. Ушкуй записал его имя на языке скрелингов, что в степях живут. Таям… Таямнисинте, если я правильно помню, «один из трех родичей,» похоже, не случайно[197]. А кто их сработал?

– Брадиэфеки, вернее, какой-то их предок.

– В тебе есть толика их крови, верно?

– По мифу, да. И у Алазона, и у Кудиопартено.

– Алазон, так зовут и красного конунга в Трех Воинствах?

– Конечно! А черный гегемон и его колдунья – Бделугмо и Рагия. Бделугмо был слугой Малеро и врагом Алазона.

– А почему тогда красная колдунья – не Кудиопартено, а Агенокора?

– Агенокора Фейностефано действительно помогала воинам Алазона, а Кудиопартено и колдовать не умела.

– То есть все, что она сделала, это вышла за Алазона замуж?

– Ну да, примерно как я за тебя, – Тира серебристо засмеялась.

– Как же, пол-Свитьи уверено, что ты на Йормунрека послала проклятие золотой богини Килея.

– А другая половина?

– Другая половина уверена, что ты и есть та богиня. Только гадают, Нотт или Скади. У Родульфа ты в складе про свартильборгскую битву заклинания так и мечешь…

Былого колдовства

Заветные слова

Сказала, руку простирая

В перчатке из серебра.

Пред ней раздалась тьма,

Свет просиял с холма,

Фоморских призраков карая

И вспять направив ветра́.

– Всего-то колдовства – одну латную перчатку снять, одну оставить, да сказать пару слов, что Гармангахис научила. Это мне напомнило другой миф, – анасса тряхнула кудрями. – Когда Алазон слушал песню, сложенную о его поединке с глашатаем Малеро лет тридцать после битвы, он зарыдал. Рапсод возликовал, думая, что тронул сердце гегемона. Гегемон объяснил, что плачет не от этого, а потому что не может узнать в песне ни битву, ни себя самого. И мне плакать надо бы.

Горм развел руками:

– Все, деваться некуда, теперь в веках ты будешь прославлена как волшебница и ровня самой Агенокоре. Погоди, так если она Алазону колдовала, что ж он на ней-то не женился?

– Колдунья уже была замужем. Потом, Кудиопартено его любила, а не Агенокора. Так любила, что после смерти гегемона, ее душа не отправилась в чертоги запада, а осталась вечно скитаться по кругу земному.

– Странно, – конунг задумался, через борт челна глядя на медленно плывущие вдали дюны, поросшие соснами, и море за ними.

– Что странно?

– У нас то же самое рассказывают про Бейру, спутницу Крома. По преданию, она так и скитается по лесам и дорогам, черная пелена поверх черного платья. Кому повстречается, может что умное сказать. Или по крайней мере, умно-звучащее…

Умелый не числом берет,

Отринь же заблуждения.

Когда нужды пора придет,

Найдешь меня вблизи.

– Это откуда?

– Кенвал скальд, лет сто сорок тому назад. Смотри, смотри!

Завернувшись в один плащ на двоих, Горм и Тира проводили взглядом обращенные к четырем ветрам четыре золотых лика Сварожича. Чуть в отдалении, у подножия Преславовой горы теснились здания Зверина.

– Полетели лучше в Руян, – предложила анасса. – Свинко не лучший собеседник.

– Полетели, только холодно что-то стало, надо принять меры, чтоб согреться, – подозрительно охотно согласился конунг.

Тира потянулась было к вспомогательной горелке, струю горячего воздуха от которой можно было направить вниз, потом отдернула руку, обратила на своего спутника бесхитростно-изумрудный взгляд, и провела пальцами по его груди:

– Надо согреться, но топливо надо беречь, правильно?

– Знаешь, лада, если б я уже не был в тебя влюблен, от такого взгляда точно влюбился бы. А так только могу влюбиться еще больше.

– А когда ты понял, что в меня влюбился? В Скиллитионе?

– Нет, в Кефалодионе, – выпалил Горм и тут же осекся.

– Погоди, так мы никогда…

– Только обещай не смеяться. По изображению на серебряном зеркале в сокровищнице у Бейнира.

– Работа Йигино художника? Никому не рассказывай, особенно Родульфу или, того хуже, Сотко из Альдейгьи, иначе, не приведи Четырнадцать, опять что-нибудь сложат.

– Главное, – принялся говорить конунг, под тканью и мехом склонившись над простертым перед ним, узенькая спинка на скрытой под багрецом скамье, станом Тиры, но решил, что его языку найдется более достойное применение.

– Ты вспомнил про что-то главное, – напомнила спустя довольно продолжительный промежуток анасса.

Ее оливково-золотая кожа и глаза блестели. Горм ткнулся лицом в край корзна, чтобы промокнуть испарину, и сказал:

– Главное главное все равно словами не выразить. А про что я начал… Главное, чтоб склад не вышел, как у Йоккара про его любовь.

– Ты мне никогда этот склад не рассказывал! – Тира нырнула в синюю тунику из тончайшего льна с еле заметной растительной вышивкой нитями из красного и желтого золота и села на скамье, опустив на настил челна узкие ступни в уютных наволокских шерстяных копытцах, желтовато-белых с синими же полосками.

Горм обернул вокруг бедер росомашью шкуру, в равной степени для согрева и для того, чтобы почувствовать себя ближе к древнему мудрецу из диких времен. Обратив взгляд к полосе моря, стальным ободом схватывавшей окоем на севере, он начал рассказ:

– Это мне приснилось за пару ночей перед Биркой. Примостился старый Йоккар на валуне, справа от него по реке льдины плывут, на берегу народ моржа свежует, а старик смотрит, как Сунна садится, и говорит:

“Только имя одно я успел прошептать

За звездой, что скатилася в море,

Пожелать не успел, да и поздно желать:

Все минуло – и счастье, и горе.[198]”

Я почувствовал, что он хочет меня предупредить, чтоб и с нами так не вышло. Может, я в том и нуждался. Так ли, нет, утром пошел к тебе и отдал матушкино кольцо. А позже тем же утром, помнишь, как Щеня пристал?

– «Давайте я вас поженю?» И такие привел светлые доводы в пользу своего предложения. Я к нему вроде уже привыкла, все равно удивил. «Нам жить осталось дни, если не часы. Всех нас навий сын изведет. Сам помирать буду, хоть надеждой утешусь, что вы за Калиновым мостом вместе, как Бейнир с Беляной.» Кстати, Ипомусаро пишет из Скиллитиона, что Скегги и Гуннлауд построили на развалинах дворца Кубо храм в честь Беляны.

– У кузнецов Волунд и Сварог, у знахарей Яросвет, у мореходов Эгир и Йорр, пусть и у повитух своя богиня будет. Правду сказать, она это заслужила. Словно вправду проклятие Мары со всего нашего народа сняла, а всего-то дела и было бабкам воду кипятить да руки с мылом мыть. Что ж, тебя тем утром Щеня удивил, а меня ты.

– Чем, что согласилась? – Тира ткнула Горма кулачком в бок.

– Больше тем, кого выбрала в посаженные отцы. Я был уверен, что Плагго.

– В этом тоже была бы логика, но Горо с Неттой меня в общем-то вырастили. Я решила – хоть чем-то их успею порадовать. Я знала, что если брать в расчет долгий срок и укрепление нашей династии, лучше было бы выбрать кого-то еще, например, Ионно, но у меня были большие сомнения, что этот кто-то еще успеет приехать на наше приглашение, пока Йормунрек нас обоих не прикончил.

– Что ж, любовь моя, когда тебя могут сегодня-завтра убить, мало кто берет в расчет долгий срок. Твоя правда, надо бы о нем думать почаще, как, к примеру, Виги. В сто с чем-то лет дубравы сажал, чтоб нашим правнукам было из чего корабли строить. Кстати, о детях, до Руяна еще добрый час лёта, – Горм прикинул положение Сунны на небе и вопросительно поднял бровь.

– Сначала слегка подкрепимся, – анасса извлекла из-под скамьи сперва корзинку с медовыми лепешками, потом два оплетенных соломой кувшина – один с килийским, другой с настоянной на сушеных цветах ирги водой, чтобы разбавлять вино. – А потом можно и снова о наследнике порадеть.

– Или о наследнице, – Хёрдакнутссон улыбнулся.

– Что снова улыбаешься?

– Рагнхильд ходила на сносях с Асой, спросила у Хельги, кого ему родить – братца или сестрицу. Он и говорит: «Лучше роди мне ма-а-аленького такого ручного медвежоночка!»

Глава 104

Эцур пошуровал жучаврой[199], пытаясь выловить плававшие на поверхности воды в колодце листья, занесенные ветром. Их появление свидетельствовало о приближении осени. На миг оторвавшись от своей работы и наблюдая за не вполне успешными усилиями подручного, Асмунд продолжил:

– Что тебе сам конунг сломал нос на хольмганге, это, конечно, честь. Но мне он, между прочим, в скиллеборгском бою руку вывихнул, когда с коня сбросил. Рука – это ж поглавнее носа.

– Как сказать, – не сдавался Большеротый. – Рук у тебя две, а нос у меня один, и к тому же, он посередине лица.

– Больше работай, меньше болтай, скорее выкупишься, жаба работорговая, – на бегу бросил Хани.

Молодой псарь с охапкой свежевыстиранных льняных полотенец удалился в направлении наполовину построенного нового здания йеллингской усадьбы. Стены были сложены по большей части из местных серых валунов, обтесанных до приблизительной прямоугольности, но по углам и вокруг оконных и дверных проемов кладку разнообразил светлый камень откуда-то с востока.

– Раньше туда с кухни Дрифа с Кромхаллой и горячую воду потащили, – Асмунд из Ситуна проводил Хани взглядом. – Неуж рожает кто? Эйбьорг вроде еще месяц как не пора.

– А ты откуда знаешь? – удивился Эцур

– Моя Дрифа теперь в ученицах у Прибыславы, – похвастался его собеседник, вгоняя новую доску на место треснувшей. – А у той на всех беременных список заведен. Смотри, кто еще в новую усадьбу пошел!

У ворот треллеборга, двое мальчишек вели под уздцы к конюшне Готи, третий по пути расслаблял подпругу. Спрыгнувший с коня Горм уже преодолел половину расстояния до южного входа, по обе стороны от которого два резных столба поддерживали висячее крыльцо.

– Думаешь, он отец? – спросил Эцур.

– Вякнешь тоже. Был бы ты женат на украшении всего Танемарка, разве ходил бы на сторону?

– Ходил бы, – нимало не сомневаясь, ответил Большеротый. – Эх, был бы я конунг…

– Видно, потому-то он как раз конунг, а ты невольник, – Асмунд повертел кадку в руках. – Это ж надо было додуматься – во Фрамиборг повести рабов на продажу!

– Я же не знал, что Хельги Рубитель Оков объявил в Винланде рабство вне закона, – приунывший Эцур вытащил сачок из колодца. – Да еще в наказание велел работорговцев самих на семь лет в неволю отдавать. Как догадаться-то? Как раз думал, им на новом месте рабочие руки нужны. Слу-у-шай, а может он отец?

Последнее относилось к Хёрдакнуту, в сопровождении еще одного псаря вышедшего из старой усадьбы, закинув посох на плечо. Старый ярл пребывал в чрезвычайно жизнерадостном настроении и даже напевал себе под нос, скорее громко, чем благозвучно:

– Я вчера поймал козла,

Завязал на три узла.

– Вот это запросто, – согласился Асмунд, заглядывая в колодец. – Лошадей поить сойдет.

С этими словами, бывший Йормунреков дружинник, чей хутор под Ситуном оказался разорен набегом из Эстра Арос в последние дни усобиц, предшествовавших созыву тинга в Вестфолде и провозглашению Хакона Хаконссона конунгом, потянул за веревку, обхватывавшую верхнюю часть журавля, с плеском опуская починенную дубовую кадку в воду, стоявшую на саженной с малым глубине. Когда кадка наполнилась, Асмунд прошел вдоль журавля и слегка налег на противовес. Эцур потянул кадушку, показавшуюся из колодца, к себе, и опрокинул ее в корыто у коновязи.

– Теперь пошли на летнюю кухню, матушка Рикве говорила, дымоход что-то искрить стал, как бы сажа гореть не начала, – напомнил карл невольнику. – Да не волоки жучавру по земле-то!

Двое прошли мимо наполовину построенной башни, на верху которой каменщики помогали кузнецам вгонять в оставленные в кладке пустые места витые железные стержни, через ворота в стене, и вышли к небольшому лугу, где упражнялись лучники и самострельщики. Присматривавший за ними вполглаза Родульф сидел под яблоней с колесной лирой на коленях, извлекая из устройства глухие и слегка заунывные звуки и сетуя:

– Сплеча секира рубит… Дальше-то… Браги с Бояном, как же волкомейку-то в дротткветт уложить? А, пусть будет ручница. Внастил ручница лупит. С этим еще можно жить. И дятл падалежрущий… Падалежрущий, ети мя мушиным удом да под ножные ногти, совсем со склада сбили с этой волкомейкой… И коршун черноперый… И аист смрадногузый… И кобчик мозгоудый… На лету всяку птаху без подмаху… И ястреб… Нет, ворон мрачнее. О!

Колесная лира загудела в огромных руках, скальд запел:

– И ворон большекрылый

Над битвою кружит.

А пуля знает точно,

Кого она не любит.

Кого она не любит,

В земле сырой лежит.[200]

Дьо-Йа-Гак, это ж самострел, а не охотничий лук, упри ложе! Да не в мотню себе упри, стыдопугалище ты пустоиздроченное! Стодхросс, покажи ему!

За лугом, посреди яблоневой рощицы, показалась летняя кухня. Завидев Эцура, кухонные мальчишки и девчонки разбежались.

– Работорговец им что тролль, – без нужды пояснила Рикве, поочередно снимая с вделанных в очаг крюков мешалки и котелки. – Нет, хуже тролля. С троллем они в бабки и в хромую лису играли.

– Что-то я Кривого с неделю как не видел, где он? – Асмунд задумался.

– Да, где мой тролль? – встрял Эцур.

– С ушкуйниками на север ушел, – ответила стряпуха. – Я ему на дорогу пирог с луком и печенкой испекла. Оказывается, тролль не просто так к тебе, Большеротый, прибился. Посмотри ларь, петля вот-вот отлетит.

– А что ж так? – Асмунд подергал петлю.

– В сказках всегда тролли тролльчат на детей подменивают, так? Что стоишь, рот разинув? Бери метлу, лезь на крышу! Оказалось, тоже неспроста. Они хотели про нас разузнать. Только ни украденные детишки, ни подменыши их не научили ничему. Детки, кого скрали, выросли тролли троллями, только что помельче. – Рикве с подозрением проводила взглядом Эцура, начавшего приставлять лестницу к дымоходу. – Подменыши обратно к троллям не вернулись, остались жить у бондов, кто их вырастил. Тогда Рифвадер и послал молодого тролля, своего племянника, в Свитью, выведать три вещи. Тот тролль на свою беду да по простоте с большеротым-то хапуном и повязался, пока молодой конунг его не выручил.

– А какие ж три вещи? – спросил Асмунд.

У стряпухи был готов ответ, но из-за стены треллеборга раздались радостные вопли. Слов нельзя было разобрать.

– Вы на башне, повторите! – рявкнул Родульф.

Один из каменщиков выполнил его просьбу. До летней кухни донеслось: «Семерых… четырех беленьких.» Стодхросс, Дьо-Йа-Гак, и еще два винландца на лугу обняли друг друга за плечи и принялись плясать и петь что-то непонятное.

– Семерых, – с оторопью повторил Асмунд. – Кто ж родил-то?

Рикве только усмехнулась:

– Заморская собака, от конунгова вещего пса!

Глава 105

Вечерний туман спустился на реку Мухекунетук, разделявшую Ошнаге Менатеи и Фрамиборг, что на Мохнатин-острове. Последние челны с гостями еще рассекали волны, а в стеклянных окнах под высокой сланцевой крышей фрамиборгского замка ярко горели питаемые китовым жиром огни светильников, освещая уже начинавшееся внутри веселье. Под сопровождение дудок, гудков, колесных лир, и бубнов, Тира учила винландцев одному из танских плясов.

– Разбились на пары, взялись за руки, – анасса показала Челодрыгу и Оньоде, как. – Слушайте бубны. Ум-па, ум-па, раз-два, раз-два. На «раз», правая нога вперед, выпрямили колено. На «два,» остановились. На «раз,» поднесли правую ногу носком к левой. На «два,» остановились. На «раз,» шаг вперед с правой ноги…

– Трудное дело, – пожаловался Ксамехеле Асе. – С руками понятно, а куда теперь левую ногу девать?

– Так в честь чего эта пляска? – вполголоса спросил у робко жавшегося к стене рядом с игрецами Хаддинга Аксуда.

Тот непонимающе посмотрел на шамана с бубном.

– Всякая пляска в длинном доме приятна тому или иному духу, – объяснил тот собеседнику, продолжая мягко ударять в турью кожу то закрытой, то открытой рукой. – Есть пляс луны, есть пляс солнца, птиц, кленового сока, и так далее. Был еще боевой пляс, но его не играют с тех пор, как ка нам пришел тот, чье слово поворачивало реки вспять. Плясы рыбаков, кроличий пляс, и круговая вереница – те больше для всеобщего веселья, чем для духов, но они в длинном доме и не поместятся.

– Это тоже для всеобщего веселья. Ну, может быть, еще немножко в честь Одина.

– Один – это жестокий дух с одним глазом, требующий жертв?

– Нет, то был Балар, йотун, что прикинулся Одином, – объяснил жрец. – Один – наполовину добрый старец, наполовину древесный дух, с замшелыми корнями вместо бороды. Каждый зимний солнцеворот он навещает своих сыновей, Бальдера, Хёда, Видара, и Вали, в санях, запряженных летучим конем Слейпниром. Он пролетает над Гардаром, Свитьей, и Танемарком. Дети вешают у очагов сапожки или носки с морковкой или яблоками для коня, а взамен, старец оставляет им орехи, сваренные в меду, коврижки, или венедские пряники.

– Так что ж ты стоишь? Такого духа надо почтить. Дайаснове-дье, От-гве-да, Ниха-йа до-де, – последнее Аксуда обратил к только что вошедшей в пиршественный покой деве с черными косами, спускавшимися ниже пояса.

Та улыбнулась и, взяв Хаддинга за руку, повела его в пространство между столами, где Тира как раз заканчивала разучивать с празднично наряженными парами последовательность коленец пляса. Языковая преграда делала сопротивление бессмысленным. Анасса, украшение Танемарка, поманила Горма конунга. Тот отдал вопросительно смотревшему на него снизу Хану турью кость, вытер руки пористой лепешкой, кинул ее Йи Ха, вышел из-за стола, и возглавил вереницу пар, встав рядом с Тирой. «Веди,» – шепнул он, касаясь ее пальцев.

Оставшийся за столом Кнур жаловался Хану и Йи Ха:

– Набрался я наконец смелости, пришел к ней в кузню, а она мне и говорит: «Кнур? Как к спеху! Я как раз тебе грамоту писать хотела, чтоб приехал к нам с Волчком в Наволок на свадьбу.» Эх…

Бубны забили громче, затрубили рожки, наконец, Родульф крутанул рукоять колесной лиры и заревел медведем. Таны, народ холмов, венеды, Инну, и представители менее многочисленных племен пустились в пляс, а с ними тени на обшитых резным деревом и завешенных шкурами и плетеными циновками стенах.

В углу у огня, Челодрыг, сидя на полу, рассказывал нескольким зачарованно слушавшим его детям:

– Тут страшный ветер задул костер и повалил мой шалаш. Я открыл глаза и увидел, что в воздухе висят два комара, каждый с большого кабана, а вместо хоботов трубчатые клювы. Тут один и говорит…

Шаман сложил губы трубочкой и продолжил:

– «Здесь его будем жрать, или на болото потащим?»

Запоздавший к началу веселья Фьори пристроился рядом с трубкой и кружкой подогретого пива. Он спросил Челодрыга:

– Где Оньода?

Тот по-прежнему комариным голосом ответил:

– За рекой, своей матушке внучку показывает.

– Дальше! – один из детенышей дернул шамана за рукав расшитой бисером и украшенной раковинами и серебряными бляшками праздничной замшевой рубахи.

Тот с явным удовольствием вернулся к сказу:

– А другой ему и отвечает: «На болото нельзя, взрослые комарищи отнимут!»

Хан положил голову на колени кузнецу, продолжавшему сетовать:

– И что за прозванок еще у меня такой дурной? Потому, поди, и девам не люб? Я построил воротную башню в Скиллеборге и новую усадьбу в Йеллинге – почему меня не зовут по этлавагрскому образцу «Кнур архитектон?» Я на воздушном шаре собственной работы перелетел через Слиен, а потом и через само Янтарное море – и никто меня не зовет «Кнур воздухоплаватель.» Но стоит один раз…

Глава 106

– Насколько вероятно, чтобы у старого Хёрдакнута было семь внучек, и ни единого внука? – вестница осторожно отодвинула в сторону пушистый хвост котка и положила письмо Кирко на стол.

– Старого? Он нам с тобой в сыновья годится, – ответил Плагго, возившийся в свете трехфитильной жировой лампы с подаренным Бельданом прототипом эолипила, вывернутого наизнанку, так что струя пара вращала ось с часто насаженными на нее лопастями. – Что ж, мальчишки родятся чуть чаще, чем девчонки. Стало быть, такое может приключиться не больше, чем один раз из ста двадцати восьми. Хотена у Найдены, Умита и Шу-ман у первой жены Хельги, Тейя у второй жены Хельги, Оск у Нидбьорг с Хаконом Добрым, Соми-Оната у Асы и Ксамехеле Сильного, и теперь вот Гуннхильд у Тиры с Гормом. Что еще удивительнее, ни одна малютка не умерла.

– Это как раз теперь неудивительно. Вот о чем еще я думаю, – Звана взглянула на стопку листов со списком первой части «Упадка и падения багряной гегемонии,» присланной новым йеллингским грамотником с предыдущим кораблем. – Твой ученик все время пишет, как то или иное действие повернуло ход истории. Например, когда Бейнир женился на Беляне. Или когда Адальстейн приютил Хакона. Но у него все эти действия непременно предпринимаются владыками.

– Хёрдакнут, когда приезжал с подарками для Найдены и Хотены, все хвастался, как его тяжелая конница доконала сперва Гнупу, а потом и Фьольнирово войско. Скорее историю все-таки направляют не владыки прямиком, а всякие нововведения. Конница, порох, паровые машины.

Плагго удовлетворенно прислушался к повышающемуся гудению маленькой паровой турбины.

– И в этом есть истина, – согласилась вестница. – Но, сдается мне, не вся. Есть вещи, что меняют круг земной не так нарочито, но бесповоротнее. Например, мыло, или бумага из слонового помета. Беляна как раз повернула историю, но не столько тем, что вышла за Бейнира, сколько тем, что научила Щеню с Гуннлауд принимать роды с мылом и кипяченой водой. Теперь гораздо больше народа родится и выживет, и всех нужно будет как-то прокормить.

– Что ж, в земном круге много свободного места. А даже если и кончится… – мистагог медленно поднялся, помогая себе посохом из черного дерева Нотэпейро, и сделал шаг к окну.

Сквозь неровную поверхность стекла, над тенями высоких хором и башен в полуночном небе ярко горело подвижное светило, называемое танами Драйгенстьярной. Плагго растворил створки, впуская в покой прохладный вечерний воздух.

– Лада, помоги.

– Что у тебя на уме?

Бывший пресбеус багряной гегемонии указал на громоздкую, старого образца, зрительную трубу на треноге, служившую вешалкой для шапок в дальнем углу покоя. Вдвоем, Плагго и Звана пристроили устройство у окна. После долгой и довольно мучительной возни, старец, сев на пол, наконец поймал Драйгенстьярну в поле зрения, и удовлетворенно сказал, вглядываясь в перевернутое и слегка подрагивающее изображение:

– Все, как Тихомысл говорил. Когда он ногу сломал после того полета со стены на крыльях, полторы луны не мог ходить, и зрительной трубой развлекался. Путное вышло из его развлечения. Смотри!

Мудрец отодвинулся в сторону. Мертвая вода, приводившая в действие турбину, подходила к концу, и ее гудение стало понижаться. Звана некоторое время возилась с резкостью, потом оторвалась от стекла и взглянула на Плагго.

– Свентана, светлая невеста, – увиденное настолько впечатлило Звану, что из ее уст вырвалась совершенно неподобающая вестнице божба. – Горы и льды? Это не светило вовсе, а круг земной, подобный нашему?

– Посуше и похолоднее, сдается мне, но и там, возможно, удастся прожить. Конечно, надо сперва придумать, как туда добраться, но здесь у меня есть некоторая надежда на Тихомысла.

– Может, он что-нибудь и сообразит, – Звана снова прильнула к стеклу. – Если сперва не угробится. А не он, так Лисенька.

– Жалко, окна на юг нет, а то я бы тебе еще звезду Йорра показал. Это вовсе не звезда, и уж тем более не ноготь. Может, завтрашней ночью. Хоть времени у нас с тобой осталось и не так много, зато каждый день – наш, а то, что под носом все расплывается – невелика беда, если окоем виден четче.

Сидевшие на полу у направленной вверх зрительной трубы мистагог и вестница взялись за руки.

Глава 107

– Что ж я раньше сюда не вернулся? – Кнур в унынии сидел на корточках у небольшой горки разноцветной пыли – это было всё, что осталось от машины, делавшей свет. – Годами десятью раньше, может, еще цела была бы…

Горм, склонившийся и внесенных в полый холм носилок с Ханом, поправил лежащему на боку псу ухо с выкушенным винландским лютым волком треугольником, и ответил:

– Не пеняй, что было, то было. Потом, это не только машина. Весь курган состарился, как будто не двадцать два года прошло, а две тысячи.

Действительно, от покойника в домовине с хрустальной крышкой остался только скелет в истлевшей справе, таинственный металл потемнел и покрылся выемками с крошившимися краями, кладка в подземном ходе полностью обвалилась, да и крыша начала проседать. Хан слегка повернул голову и лизнул руку конунга. Тот погладил по-прежнему роскошную гриву и вздохнул.

– Может, попьешь, пёса? Я все вспоминаю, что мне рассказывал Хакон, а ему – ниссе, как альвы поплыли поперек реки времени, и оттого сделалось, что они не просто пропали из круга земного, а что их как никогда и не было. Похоже, что и этот полый холм мы едва застали по дороге в никогда не было. Еще лет через двадцать, только куча камней останется.

– Кстати, ниссе тоже пропали куда-то, – Кнур запустил руку в пыль. – Помнишь, в Винланде в степях трое у нашего костра посидели, а потом падучая звезда наоборот пролетела, и как отрезало? Ни одного.

– Отец, мы со Станигостом и Камбуром пяток зайцев настреляли, – из верхней части полуобрушивегося проема внутрь полого холма заглянул Харальд.

Камбур, разительно похожий на приходившегося ему дедом Хана в молодости, тоже просунул было морду внутрь, но вдруг попятился и издал несоразмерный своему росту жалобный писк.

– Пожарьте, я попробую его с рук покормить, – предложил конунг. – Только прежде передай мне лопату.

– Все в порядке? – старший сын Горма протянул просимое вниз.

– А что?

– Да ты как-то странно на меня посмотрел.

– Нет, сынок, все в порядке.

Хёрдакнутссон вонзил штык лопаты в землю, думая о том, как получилось, что его с Тирой дети выглядели, словно сошли с замечательно подробных и сохранных древних мозаик, недавно раскопанных Кирко грамотником в развалинах на полпути между Самкушем и Пиматолумой. «Может, что-то от альвов и осталось,» – пробормотал он себе под нос, выкидывая землю наружу.

– Это ты зачем? – спросил Кнур, просеивая пыль между пальцами.

В его ладони остался белый обломок с письменами, возможно, от часовой доски. Воздухоплаватель осторожно завернул найденное в кусочек замши и положил в бебень.

– Если Хану вдруг до ветру надо будет. Помнишь, он даже с располосованным копьем животом под себя не прудил.

Пес поднял голову с носилок, принюхиваясь к запахам, доносившимся снаружи. За двадцать с чем-то лет, подземный ручей пробился на поверхность. Болото, куда мамонт проваливался по брюхо, теперь кони перешли, едва испачкав пясти. Льды отступили еще дальше к Мегорским горам, высота трав вокруг полого холма поубавилась, зато из занесенных ветром семян проросли и стали тянуться кверху молодые клены и ясени. Их было бы недостаточно для хорошего огня, да и жаль переводить, так что костер, на котором Харальд Гормссон и Станигост Мстивоевич собирались жарить зайцев, был скорее всего сложен в основном из слоновьего кизяка. Хан подобрал лапы под себя и попытался встать, увы, без особого успеха.

– Погоди, пёсинька, – Горм достал из сумы полосу конопляной ткани. – Сейчас тебе поставим припарочку, чтобы ломоту отпустило. Эй, Станигостюшко! Мертвая вода у тебя есть, припарку развести?

– А что в припарке? – спросил Кнур.

– Дряква с лабазником. Я не уверен, что больше помогает – травы или просто тепло.

После наложения припарки, Хан и впрямь смог подняться и выйти по расчищенному Гормом пути наружу из холма, где не только сделал свои дела, но и подошел к костру, пускавшему искры в закатное небо, и съел несколько полосок зайчатины, сидя у огня, так что языки пламени отражались в его глазах янтарным мерцанием. Вернувшись в холм, пес пренебрег шерстяной подстилкой носилок, улегшись прямо на каменном полу у изголовья домовины с прозрачной крышкой.

– Может, его еще и отпустит, – предположил Горм, ненадолго присев у костра, вокруг которого собирались на ночлег молодые дружинники. – Сегодня он гораздо лучше – сам поел, погулял. Вернемся в Йеллинг, то-то все удивятся. А Тира как рада будет…

– Отец, надейся, да не льстись, – не по летам рассудительно сказал Харальд, кладя рядом с лежавшим на земле седлом сложенную вдвое попону. – Собачий век – от силы лет двадцать, а ты Хана здесь уже взрослым псом нашел.

– Так столько простому псу отведено, а Хан – пес не простой, – возразил Горм. – Ладно, пойду к нему.

Он одобрительно оглядел распряженных, расчесанных, накормленных, и стреноженных коней, часового, сидевшего рядом с Камбуром в некотором отдалении спиной к костру, взял в руку ячменную лепешку, завернул в нее пару снаружи обугленных, внутри полусырых кусков зайца, и поднялся.

– Что ж, так в кургане спать и будешь, конунг? – с некоторой опаской спросил Станигост.

– Да, вдруг песику надо чем помочь.

– А не боишься вместе со всем полым холмом… даже не знаю, как сказать-то правильно, – Кнур задумался. – Из времени выпасть, как альвы?

Конунг только хмыкнул, скрываясь в темном проеме.

Пение птиц и шелест трав, шевелимых легким ветром, встретили рассвет. Как раз когда Харальд повел коня к ручью мимо холма, изнутри показался Горм. Сын и отец обменялись долгим взглядом.

– Так у домовины и лежит, – наконец проронил конунг. – Уже остывать начал.

Он вышел на солнце и расправил плечи.

– Затворяйте курган, – велел Хёрдакнутссон дружинникам, возившимся у кострища. Потом Горм повернулся к прямоугольнику входа в полый холм и тихо, так что только Харальд расслышал, сказал:

– Мы выполнили наши клятвы.

Кода историографа

Конунг Горм Старый стоит у начала танемаркской истории. Хотя ему и предшествует череда полумифических правителей, Горм был первым, кто оставил о себе неизгладимую память в письменной форме – камень на вершине йеллингского погребального холма с четырьмя рядами рун, по преданию, высеченных самим Гормом в память о его жене Тире Осфосдоттир. Рядом с этим рунным камнем стоит еще один, поставленный Харальдом и Гуннхильд Матерью Конунгов в честь самого Горма, а чуть поодаль – гранитное изваяние, вытесанное гросс с небольшим лет позже. Скульптура изображает длиннобородого старца, спящего в кресле с открытой книгой в руках, молодую женщину, ласково смотрящую на старика сверху через спинку кресла, и большую собаку, свернувшуюся у его ног.

Этот образ начинает внушительных размеров иконографию, посвященную Горму Старому – коленопреклоненный Горм, на морском песке оплакивающий смерть своего младшего сына Кнута, Горм, кладущий венок полевых цветов к подножию рунного камня Тиры, Горм, под зимний солнцеворот дарящий внукам пряники (автор последней картины, похоже, слегка сомневался, изображает он Горма, Одина, или Погоду), и так далее. Живопись и скульптура в согласии показывают благородного старца, обычно в сопровождении огромного лохматого пса. К его непременным атрибутам также можно отнести меч и книгу. С Гормом нередко присутствуют Тира, обычно выглядящая на несколько десятков лет моложе супруга, Гуннхильд (следует заметить, что памятник на холме изображает с Гормом именно Гуннхильд, а не Тиру, как часто думают), Хельги Освободитель, Харальд, Кнут, Тихомысл Зоркий, Кирко Хронист, или Кнур Дурная Слава.

Довольно легко заметить, что среди всех этих изображений нет ни одного прижизненного, что неудивительно, если учесть время, когда жил Горм, когда портреты даже популярных фигур были большой редкостью. Даже на скиллингах, чеканившихся в Танемарке в то время, на одной стороне изображался пес, а на другой – руны с именами законоговорителя (Горм, кстати, пережил трех) и конунга.

Здесь следует сделать некоторое отступление. В немногих уцелевших под натиском ледников фрагментах предшествующих эр, нас часто удивляют отдельные черты сходства с позднейшей эпохой[201]. Очарование Кудиопартено, спрыгивающей с коня в объятия Алазона на одном из пиматолумских рельефов, конечно, усиливается дюжинами веков, отделяющими нас от влюбленных. Штурвал аэронаоса, разбившегося в дебрях Нотэпейро вскоре после прихода льдов, вряд ли привлек бы столько внимания, если бы речь шла об одном из первых воздухолетов Альдейгьи.

Что же касается сравнительно недавних времен – веков после отступления льда, тут мы, наоборот, чаще представляем прошедшее более «современным», чем это было на самом деле: ведь участники тогдашних событий от нас всего в дюжине с небольшим поколений.

И тем важнее в менее давнем прошлом вдруг заметить нечто особенно неожиданное, непривычное.

В Танемарке времен Хёрдакнута, отца Горма, вероятность того, что новорожденный младенец не доживет до двух лет, была около одной трети. Высшим достижением техники был примитивный паровой водомет, запаса топлива для которого хватало на то, чтобы приводить корабль в движение в лучшем случае несколько дней. Бумага была неизвестна за пределами багряной гегемонии, и саги изустно передавались сказителями. Да что там, когда внука Горма и правнука Хёрдакнута Свейна за год пригласила на свою свадьбу Рин, владетельница замка Целой Бяпли на Изогнутом Острове, выяснилось, что представления просвещенной госпожи кипарисового трона о размерах круга земного были настолько приблизительными, что к моменту торжества, Свейн с поездом только начал пересечение Великой Степи. Сегодня его путешествие заняло бы примерно три часа – час на ванскипе от Йеллинга до космодрома Уседом, час на суборбитальном челноке до космодрома Китсилано, и час оттуда на гидроптере. Кстати, в Гормовы времена, время мало где велось по часам – у большинства бондов, ложившихся с темнотой и поднимавшихся с рассветом, ни солнечных, ни тем более механических часов не было и в помине. В тех же немногих городах, где были башенные часы, знали только свое время: в самом деле, как согласовать стрелки во Фрамиборге, в Глевагарде, и в Альдейгье – не по радио же? Да и зачем? Во времена Горма земной круг казался больше и медленнее нынешнего в сотни раз, и час нередко был пренебрежительно малой единицей для измерения времени, не говоря уже о меньших его составляющих.

Хоть часть приведенных здесь примеров не очень важна, она приближает удаленного на века исследователя к его главной, по сути, цели: пониманию, «общему языку» с прошлым; напоминает об осторожности, осмотрительности даже в сравнительно недалеком историческом путешествии.

Поэтому можно сказать, что совершенно современная на вид и потрясающая своим реализмом картина времен законоговорительства Сварта на серебряном зеркале работы Йигино, считающаяся (с некоторой исторической обоснованностью) изображением супруги Горма Тиры, скорее представляет исключение, чем правило. Ясный взгляд ее зеленых глаз пронзает густую пелену: в прошлом, даже не отделенном от нас темной эрой оледенения, многое туманно. Так, несмотря на то, что Горм был первым правителем, объединившим Танемарк и через лендманнов и епархов контролировавшим значительные территории на юге, сохранилось на удивление мало достоверных исторических документов о первом конунге Танемарка. Ему приписывается авторство нескольких поэтических фрагментов, передававшихся несколько веков в устной традиции и впервые записанных фольклористами, уже когда колонисты Хейма заселяли Драйген. Он несколько раз упоминается в Первой Островской Летописи, в Саге об Эгиле, и в Коннахтском Свитке. Единственный первоисточник, где жизнь Горма изложена более или менее подробно, это Закат Гегемонии Кирко Хрониста, но достоверность событий в изложении Кирко ставилась более поздними историками под сомнение как в связи с активным участием в событиях духов и говорящих животных, так и в связи с его предвзятостью, действительной или кажущейся.

То, что достоверно (не из фольклора) известно, это что в последние годы законоговорительства Сварта Каменное Слово, Горм захватил Слисторп (затем переименованный в Хейдабир), таким образом объединив Танемарк. Он участвовал в набегах Йормунрека Хаконссона на Килей, Гуталанд, и Лимен Мойридио (правда, источники расходятся в описании его роли). В конце концов, Йормунрек был убит Гормом в поединке за право жениться на Тире анассе (здесь источники еще резче расходятся: и Первая Островская Летопись, и Закат Гегемонии вообще дают существенно более отрицательную оценку правления Йормунрека конунга). После смерти Йормунрека, его брат Хакон Добрый стал конунгом Свитьи, женившись на одной из сестер Горма, брат Горма Хельги и его сестра Аса возглавили Фрамиборг и Совет Семи Племен в Винланде соответственно, а остатки войска Йормунрека бежали в Лейган, где были разбиты Брианном из Коннахта и Гормом, провозглашенным конунгом на тинге Хроарскильде в первый год законоговорительства Роала Сурового. Затем Горм был конунгом Танемарка восемьдесят три года, до самой своей смерти, после которой его сменил Харальд Диковина в Ухе, к тому времени уже очень немолодой, кто вскоре просил тинг передать правление своему сыну Свейну Вилы. В течение этих восьмидесяти с лишним лет, очень мало известно о том, чем занимался Горм. Он вновь упоминается в летописях и свитках уже по достижении глубокой старости. Подобно патриарху Туле Эгилю, Горм пережил одного из своих сыновей, Кнута, погибшего при испытании подводной лодки. Трогательно оплакав его смерть, Горм вскоре похоронил и Тиру, украшение Танемарка. Согласно Первой Островской Летописи, сам Горм умер спустя один год и один день после Тиры, закончив вытесывать ее рунный камень, и был погребен Харальдом, Гуннхильд, и Свейном, рядом с супругой, в соседнем погребальном покое от Хёрдакнута и его двух жен.

Таким образом, как о жене и детях Горма, так и о многих его родичах, современниках, и друзьях, начиная с Эгиля Скальда и заканчивая Всемилой Посадницей, источники сообщают гораздо больше, чем о самом конунге, хотя он был не только первым признанным владыкой всего Танемарка, но и конунгом, облеченным тингом властью на самый долгий срок в истории, не говоря уже о богатой фольклорной традиции, окружающей Горма и Тиру. Ранние историки, начиная с Сакси Долговязого, не делали большой разницы между хроникой и фольклором, и в их работах Горм предстает идеализированным образцовым властителем, воином и поэтом, щедрым к друзьям, милостивым к побежденным, справедливым судьей на тинге, и ревнителем прав бондов. Ему же (и в равной степени Тире) в заслугу ставили начало объединения земель севера, северо-востока, и Мидхафа в союз. В значительной степени, такое представление было навеяно не только народными балладами и Закатом Гегемонии, но и желанием самих историков поставить Горма в пример современным им ярлам, например, как это сделал Сьеффри О'Финве в Истории Конунгов Севера, чтобы устыдить Адальреда Неготового.

В более поздних работах, авторы которых уже понимали разницу между хроникой и сказанием, встречается и более скептическое отношение к Горму. Одним из обоснований для такой переоценки как раз и служит то, что восемь десятков лет его правления так небогаты упоминаниями о делах конунга. Кстати, у начала такого толкования стоит сам Сакси Долговязый, с упоением рассказывающий о ранних походах Горма и ставящий ему в упрек полное неучастие в набегах в последовавшие десятилетия скучного, с точки зрения Сакси, мира. Форсвар Хестр обходится с Гормом еще суровее, доходя даже до того, что называет его не Гормом Старым, а Гормом Ленивым. Форсвар же, а за ним и Пард Сын Вдовы существенно пересматривают отношение предшествовавших историков к Йормунреку Хаконссону, в основном питавшееся описаниями его злодейств в Первой Островской Летописи, в Закате Гегемонии, и в Горьких Слезах, Проливаемых над Камнями Фергуни Хайлаг. С точки зрения Парда, Йормунрек был носителем нового, объединившим своими завоеваниями значительную часть круга земного и тем ответственный за последовавший взрыв в развитии науки, а его жестокость была обусловлена необходимостью преодолеть сопротивление нововведениям. Таким образом выходит, что Горм, убив Йормунрека, как раз вернул Танемарк к более размеренному и архаичному укладу. Другие историки упрекают Горма и за недостаточную прогрессивность по сравнению с его младшим братом Хельги, объявившим рабовладение в Винланде вне закона и начавшим нещадную охоту за кораблями работорговцев, пересекавшими Завечернее море.

Хронист Кальмота Палача Вёрд Анкас, заодно с описанием Горма как лентяя и подкаблучника, идущего у жены на поводу, заявил, что политические и управленческие методы Йормунрека, афористически сформулированные в его высказываниях, по-настоящему опередили свое время. Заодно Вёрд попытался и приуменьшить Йормунрековы зверства, обвиняя гардарских летописцев и хронистов Гуталанда и багряной гегемонии в предвзятости. Согласно Вёрду, Йормунрек был не более жесток, чем та же Тира, незадолго до падения Лимен Мойридио безжалостно подавившая бунт в городе.

Иронически, от такого толкования истории предостерегал современников уже Тихомысл Зоркий в Отповеди Фафыжникам. «На переправе через Фрёсён-реку, дожидаясь парома, говорил один нуитский рядович другому: “Вот при Йормунреке, при нем порядок был, и паром не опаздывал.” Эйстейн же старец, услышав эти слова, возразил так: “Помню я те времена. Верно, паром не опаздывал, потому что Йормунрекова дружина его потопила, а паромщика повесила.”»

Дело даже не в том, что жестокость Йормунрека была бессмысленной, хоть ему и впрямь удалось объединить значительную часть северного материка – преимущественно в страхе перед собой и ненависти к себе. Первой и главной ошибкой, в конечном счете оказавшейся для него смертельной, было то, что он не желал и не умел хозяйствовать, считать, и рассчитывать. Пока его войско продолжало завоевывать новые города, захватывая их богатства, это сходило конунгу с рук, но одной задержки с завоеванием Энгульсея хватило, чтобы пустить в действие цепь последующих необратимых событий, начиная с восстания Хакона, приведших к закономерному (я употребляю это слово неспроста) концу в Боргене в предпоследний год законоговорительства Сварта Каменное Слово. Там, если следовать описанию, приведенному в Закате Гегемонии, Йормунрек допустил свою вторую ошибку, в присутствии своих дружинников противопоставив закон, бывший на стороне Горма (пусть и схитрившего), своему произволу. Это противостояние происходило не впервые – конунг уже разогнал не один тинг, но на этот раз оно оказалось роковым, и не случайно, что на стороне закона выступили (и оказались победоносны) именно Горм и Тира.

В этом смысле правы историки, утверждающие, что Горм был традиционалистом. Он действительно следовал традиции – традиции закона и народовластия Севера. Но слова тех же историков, касающиеся бездействия Горма на протяжении последующих десятилетий, не совсем верны. Вспомним, что творилось в то время в Танемарке и вокруг. Произошел взрыв рождаемости, вследствие чего за время правления Горма Старого численность танов удвоилась. Сельскохозяйственное производство начало переходить на интенсивную основу. В Хейдабире и Хроарскильде было налажено поточное производство кузнечных изделий. Началось воздухоплавание. Чуть дальше, в Альдейгье, расцветала астрономия с использованием зрительных труб. В Энгульсее было изобретено книгопечатание с наборным металлическим шрифтом. Ушкуйники совершили кругосветное плавание.

Мир, в котором жил Горм, стремительно преображался, вступая в эру открытий и изобретений, путь в которую открыли воздушный шар Кнура Дурная Слава, зрительная труба Тихомысла Зоркого, стилос Кирко Хрониста, и прокипяченный скальпель Щени Мудрого. Отнюдь не случайно, четыре этих имени связаны с именем Горма Старого, как и имена Родульфа Сквернослова, Ингимунда Рассудительного, Саппивока Защитника Выдр, Хельги Освободителя, Асы Хранительницы, и, конечно, Тиры, Красы Танемарка. Заслуга Горма Хёрдакнутссона перед историей заключается как раз в том, скольким талантам он помог развиться.

Иронически, со временем, имена и дела друзей и ближайшего окружения конунга полностью затмили его самого. Миф прав в том, что Горм был, судя по всему, храбрым воином, но не таким, как Боривой Руянский, неплохим поэтом, но куда менее изобретательным и плодовитым, чем Эгиль Сын Лысого или Родульф Сквернослов, и отличным руководителем – но тут ему трудно тягаться уже с блеском Тиры. Конунг прожил долгую жизнь, насыщенную событиями – разбором тяжб бондов на тинге, строительством, дипломатическими усилиями, направленными на поддержание мира, разведением собак и лошадей, поездками в Винланд и на Килей, и так далее. Но как этим повседневным делам сравниться на суде времен, например, с перелетом Кнура из Трегорланда в Глевагард на паровом аэрокеркуросе, или с путешествием, вдогонку которому было написано «Хождение за пять морей Ушкуя Овсяниковича и Букана Ушкуевича Мохнатинских, с рассуждением о разнообразии тварей и его причинах?»

Один из примеров деятельности Горма, забытой летописцами, изустно, а затем и в форме лубка, передавался лютичами. По их преданию, Горм был приглашен Домославом Лютичским, чтобы рассудить его тяжбу с Годником из Шапок. При этом, так как гордый Годник наотрез отказывался признавать не поморянина в качестве судьи, роль конунга в переговорах была сведена к переводу. «Зачем переводить с венедского на венедский?» – спросит читатель. Лютичский и поморянский варианты языка и вправду были взаимно понятны во времена законоговорительства Роала Сурового, хотя некоторые слова значили по-лютичски вещи, противоположные их поморянским значениям, например – «запомнить» – «забыть,» или «поправить» – «казнить.» Хуже того, стук на одном языке соответствовал пуку на другом, а карман и вовсе оказывался задницей. Так или иначе, Горм сидел за столом вместе с Домославом и Годником, осыпавшими друг друга бранью, и смиренно ее «переводил.» «Псицы сын!» – кричал Домослав. «Ты неправ,» – говорил Горм. «Ты псицы сын, псицы муж, и псицы брат!» – отвечал Годник. «Но ты более неправ,» – переводил обратно конунг. Через некоторое время, сторонам удалось выяснить, что бывший предметом распри заливной луг ушел под воду, после чего лютичи с поморянами помирились (на крайне непродолжительное время), а на месте луга в устье Нисы был сброшен рунный камень. Казалось бы, просто народное сказание, и в нем с тем же успехом могли бы упоминаться не Горм, Домослав, и Годник, а Йокки, Радигост, и Дагомир. Так думали, пока при строительстве сухого дока драга не вытащила на берег плоский кусок гранита с одинаковой надписью на каждой стороне (надо полагать, на старолютичском и старопоморянском): «Домослав и Годник утопили здесь ссору. Горм из доней переводил. Славомир резал руны.»

Таким образом, неожиданно подтвердился один из мифов. Другому известному полумифическому событию, бою Горма с Берси Берсерком, дает возможное объяснение история медицины. Согласно Былине о Куруме Богатыре, знаменитый Берси, победитель пяти дюжин и трех хольмгангов, не проигравший ни одной схватки, вызвал Горма ярла на поединок вскоре после встречи Йормунрека с винландским флотом. Поводом послужило якобы то, что ярл не приносил жертв Одину. Ситунская книжица Бои Хольмганга Берси, относимая уже к законоговорительству Ингимунда, утверждает, что старого поединщика «поблазнили» на вызов жрецы Одина. Так или иначе, бой начался на песчаной косе у моря в присутствии большого количества зрителей. Берси вначале был настроен очень решительно, и заранее посвятил свою победу Одину. После обмена десятком ударов, Берси расколол мечом Гормов щит. Взяв новый щит, Горм сказал: «Покажи-ка мне этот удар снова, дядюшка Берси.» После этого, соперники обменялись еще парой дюжин ударов, дружелюбно беседуя, Берси расколол Горму второй щит, Горм ответил тем же, после чего Берси неожиданно потребовал пива, вместе с Гормом распил бочонок, и расстался с ярлом в самых дружеских отношениях. Это был последний бой Берси, спустя несколько лет так и умершего непобежденным.

История на первый взгляд неправдоподобна. Объяснение Былины о Куруме Богатыре (бойцов помирил Яросвет, чтобы умалить Чернобога), как и объяснение в Боях Хольмганга Берси (бойцов помирил Кром в пику Балару, чтоб тому неповадно было прикидываться Одином), вряд ли доподлинно соответствует действительности. Так что же, рассказ вымышлен? В недавно воссозданном из палимпсеста фрагменте Наставления Знахарю написано следующее: «А у воина, много раз в бою битого по голове, хоть и не так, чтоб череп расколоть, память пропадает, особливо на недавнее, рука со стороны противу той, куда чаще бит, трясется, и язык заплетается.» Это точное описание симптомов посттравматической энцефалопатии, возникающей вследствие многократных сотрясений мозга. Здесь следует вспомнить, что предполагаемым автором Наставления Знахарю является Щеня Мудрый, верховный жрец Яросвета, а в молодости спутник Горма и, по некоторым преданиям, его кровный брат, прижитый от Хёрдакнута коннахтской рабыней в Острове. Согласно Былине о Куруме Богатыре, Щеня присутствовал при поединке, перед его началом осенив Горма знамением Яросвета. Таким образом, он мог распознать у Берси симптомы посттравматической энцефалопатии и сообщить об этом Горму, а тот – найти способ закончить поединок без ущерба как для славы Берси, так и для своего дренгрскапра.

Рассказ о бое Горма и Берси вкупе с современным объяснением как раз подчеркивает основную черту Горма, в описании которой сходятся и фольклорные, и летописные источники – конунг всё старался сделать по чести. В этом он не опередил свое время, он просто был достойным его представителем, и тем дал потомкам возможность направить ход истории по круто восходящей спирали.

В этом контексте и любопытна книга, послесловием к которой служит мое рассуждение. Подобно Сакси Долговязому, ее писатель свел воедино летописные и фольклорные источники, а также попытался найти правдоподобные объяснения таинственным событиям, описанным во второй части Заката Гегемонии. Насколько это удалось, судить читателю, но идея о том, что Горм мифический гораздо ближе к Горму историческому, чем можно предположить из многих трудов, заслуживает внимательного рассмотрения.

Я, Тафи Неспешный, записал эти слова в две дюжины и второй год законоговорительства Радегонды «Расписной Черепахи» Воятичны перед вече в Альдейгье.

Хейм и Сунна.

Астрономия.

Хейм – небольшая, но массивная планета. Его средняя плотность – примерно 7 г/см3 (у Земли 5.5), за счет обилия радиоактивных элементов, железа, и меди. При этом ускорение свободного падения на поверхности примерно равно земному – 9.6 м/с2. Поэтому средний радиус Хейма – примерно 4910 км, около 77% земного, а масса – 3.47×1024 кг, или 58% земной. День Хейма примерно равен земному. У Хейма есть четыре спутника. Один из них – луна (несколько больше земной), с периодом обращения вокруг Хейма каждые 36 дней и средним радиусом орбиты 384500 км. Три других находятся на стационарной экваториальной орбите, на средней высоте 30270 км над поверхностью планеты. В областях, примыкающих к полюсам, они не видны. За пределами этих областей, видны один или два из трех. Наиболее известный из трех стационарных спутников называется «Ноготь Йорра.» Угол наклона оси вращения Хейма к орбитальной плоскости – 65 градусов (примерно как у Земли).

Хейм обращается вокруг звезды Сунны. Сунна – это оранжевый карлик (спектральный класс К) с температурой фотосферы примерно 5100 К и массой и светимостью примерно 70% и 44% от солнечных соответственно. Среднее расстояние между Хеймом и Сунной – 100 миллионов километров. У орбиты Хейма есть заметный эксцентриситет, за счет чего зима в северном полушарии особенно сурова. В году Хейма 241.2 дня, продолжительность суток чуть короче земных. Вместе с Хеймом, вокруг Сунны вращаются еще три планеты земного типа – Дагстьярна (внутренняя по отношению к Хейму, радиус орбиты 70 млн км), Драйгенстьярна (внешняя, радиус орбиты 155 млн км), и Раудастьярна (внешняя, радиус орбиты 270 млн км). Планета-гигант Аудумла с двумя спутниками, видимыми с Хейма невооруженным глазом («телятами»), вращается вокруг Сунны по орбите с радиусом 512 млн км.

Из неподвижных звезд, следует отметить Лейдарстьярну – полярную звезду северного полушария Хейма. Россыпь звезд в направлении галактического центра называется Стьорнувегр.

Календарь Хейма.

Здесь описывается календарь, используемый в основном народами, живущими по берегам Янтарного моря в северном полушарии Хейма. В году неполных семь месяцев (лун). В месяце 36 дней, или шесть недель по шесть дней. Дни недели для удобства называются современными русскими названиями, но субботы нет, а для воскресенья используется его исконное имя «неделя.» Год начинается осенью, его начало приходится на день осеннего равноденствия. Счет месяцев ведется с первой полной луны после нового года, интервал между первым месяцем с именем и началом года называется «ломаной луной.» Также называется время, которое может возникнуть между концом последнего месяца с именем и началом следующего года. Таким образом, в каждом году может быть от двадцати пяти до тридцати пяти дней «ломаной луны.» Раз в пять лет к ним добавляют високосный день. В году два сезона: зима (с осеннего до весеннего равноденствия) и лето (с весеннего равноденствия до следующего осеннего.) Месяцы (начиная с осени) называются Илир, Мерсугур, Торри, Харпа, Скерпла, и Хейаннир. В Гардаре также используются имена Листопад, Просинец, Березень, Травень, Липень, и Серпень. Счет недель с начала года важнее для сельского хозяйства, чем счет месяцев, варьирующий в зависимости от фаз луны, поэтому земледельцы как правило меряют время в неделях с начала осени или весны (двадцать недель в каждом сезоне и маленький довесок в день или в два осенью). Для мореходов и охотников фазы луны важнее, и они больше пользуются именами месяцев. Счет лет ведется на западе и востоке Янтарного моря по-разному: по законоговорителям в Хроарскильде и по посадникам в Альдейгье. Таким образом, «седьмой год, когда законоговорителем был Игульфаст Колкий» может соответствовать «второму году посадничества Тишилы Мычаловича.» Сутки разделяются на двадцать четыре часа, но понятие часа не имеет всеобщего употребления.

Флора и фауна.

И то, и другое более или менее соответствует земным во времена плейстоцена. Таким образом, по просторам северного полушария Хейма разгуливают мамонты, шерстистые носороги, и саблезубые кошки. Некоторым вымершим на Земле животным для удобства даны разговорные названия (например, гигантский ленивец известен как неспешун, а эласмотерий – как панцирный единорог). Имеются и виды, не встречавшиеся на Земле – панцирный слон, морской змей, дятл. Последние отдаленно похожи на земных дятлов, но летают стаями и задалбывают насмерть представителей мегафауны.

Денежные единицы и меры длины.

Основной мерой богатства на берегах Янтарного моря является марка серебра (примерно 228 г). В марке восемь эйриров, или пятьдесят три с небольшим золотника. В некоторых городах чеканятся монеты. Наиболее распространенной из них является скиллинг. Шестнадцать полновесных серебряных скиллингов составляют одну марку, какой-либо разницы между номинальной и нарицательной стоимостью скиллинга нет, то есть все скиллинги весят одинаково (примерно 14 г), а чеканка на скиллинге свидетельствует главным образом о том, где и когда он был выпущен. Золото считается примерно в шестьдесят раз дороже на вес, чем серебро.

Широко используются следующие меры длины. Вершок – 4,5 см, пядь – 18 см, шаг – 70 см, сажень – 217 см. В одной сажени примерно 48 вершков или 12 пядей. Для измерения больших расстояний используются рёсты (в Танемарке, примерно полтора километра) или поприща (в Гардаре, около 700 метров, тысяча шагов). Рёсты отличаются тем, что их длина зависит от трудности пути, то есть рёста в гору короче, чем рёста под гору. Дальность морских переходов измеряется в виках (полтора километра), их длина стандартизирована, а счет вик ведется на дюжины.

Географические названия.

Названия отсортированы в алфавитном порядке. Во многих случаях, один и тот же город или остров называется по-разному на разных языках. В таких случаях, основная ссылка дается на чаще употребляемое название (например, для венедских городов – венедское), после которого названия на других языках приводятся в скобках. Названия на других языках также имеют отдельные ссылки, отсылающие к основной.

Аанмо – Река в Гардаре, текущая с юга на север, на берегу которой стоит Альдейгья.

Адрамето (Драмбю) – Колония багряной гегемонии на материке Нотэпейро.

Адранон – Название Гадранбира на языке багряной гегемонии.

Акрага – Порт на южном берегу Килея, центр торговли с южным материком.

Альба – Остров к северу от Энгульсея.

Альдейгья – Крупнейший город Гардара.

Амбракия – Город к северу от Лимен Мойридио

Артиасто – Колония багряной гегемонии в Нотэпейро.

Ат Клиат – Посад Свартильборга.

Атли – Остров в Завечернем море, недалеко от хёрдаландского берега.

Белоостров – Покрытый льдом остров в Студеном море на запад от Туле.

Белоярские горы – Горная цепь на юго-восток от Гардара.

Белуха – Гора за степями к юго-востоку от Гардара, высочайшая вершина Белоярских гор.

Бирка – Большой торговый город в Свитье.

Бифьорд – Фьорд на берегу Хёрдаланда.

Бларлёкр – Приток Лабы.

Большая Река – Текущая на восток река в северном Винланде.

Бьярмаланд – Танское название Чердыни.

Вайна – Река, впадающая с востока в Янтарное море.

Ваннен – Остров между Альбой и Туад Хумайном.

Вейлефьорд – Залив в Танемарке.

Вёрдрагнефа – Танское название Ипсипургомагдола.

Вестфолд – Провинция Свитьи.

Винланд – Западный материк за Завечерним морем.

Висбю – Город в Свитье, центр оптического производства.

Витбир – Город и порт на восточном берегу Энгульсея.

Водопад Мускусной Крысы – Водопад на Большой Реке в северном Винланде. Ниже по течению, Большая Река судоходна.

Гадранбир (Адранон) – Остров на восточном берегу Килея, центр торговли с багряной гегемонией.

Гафлудиборг (Кефалодион, Гафлудин) – Самый большой город на острове Килей. Расположен на берегу бухты в северо-западной части острова. Местонахождение Кубо, дворца конунгов Килея.

Гафлудин – Венедское название Гафлудиборга.

Глевагард – Древний город в южном Энгульсее.

Грейс – Река в Танемарке, впадающая в Вейлефьорд.

Гридья Вежа – Венедское название Ипсипургомагдола.

Гримсбю – Порт в Энгульсее, недалеко от Йорвика.

Гримсфьорд – Залив на восточном берегу Энгульсея.

Грумант – Архипелаг в Студеном море.

Гуталанд – Страна на северном берегу Пурпурного моря.

Гьофавагр – Мифический остров в Завечернем море рядом с Ут-Рёстом.

Даутавига – Река в Гуталанде.

Дейси – Порт на восточном берегу Лейгана.

Динас Малор – Порт на западном берегу Энгульсея.

Динланд – Земля далеко на юге.

Дони – Венедское название Танемарка.

Драмбю – Танское название Адрамето.

Дюпплинн – Лейганское название Свартильборга.

Завечернее море – Большое море к востоку от Винланда.

Залив Белого Гуся – Залив на северо-восточном берегу Винланда, куда впадает Большая Река.

Зверин (Зверингард) – Город бодричей на южном берегу Янтарного моря, к юго-западу от Танемарка.

Зверингард – Танское название Зверина.

Изогнутый Остров – Большой остров на западном берегу Винланда.

Ипсипургомагдол (Вёрдрагнефа, Гридья Вежа) – Полумифический древний город, по некоторым сведениям, столица багряной гегемонии в предшествовавшем эоне. Точное местонахождение неизвестно.

Йеллинг – Маленький город или большая деревня в Танемарке.

Йорвик – Город в Энгульсее, столица Меркланда.

Йубавейх (Эубавеко) – Второй по величине город Гуталанда

Квенмарк – Малонаселенная земля к северо-востоку от Свитьи.

Кенселайг – Порт на восточном берегу Лейгана.

Кефалодион – Название Гафлудиборга на языке багряной гегемонии.

Килей (Килия) – Большой остров в Пурпурном море.

Килия – Название Килея на языке багряной гегемонии.

Коннахт – Самый большой город Туад Хумайна.

Кордингард – Танское название Корьдно.

Короцк – Самый южный город северного Гардара.

Корьдно (Кордингард) – Город на западе Гардара, разоренный набегами танов и бодричей и пришедший в упадок.

Кромсхавн – Остров и порт к северу от Энгульсея.

Крония – Название Свитьи на языке Лимен Мойридио.

Куврат – Город на границе южного Гардара со степью.

Лаба – Река, впадающая с юга в Янтарное море.

Лейган – Остров к юго-западу от Энгульсея. Соединен перемычкой с Туад Хумайном.

Лещин – Остров на озере к северо-западу от Альдейгьи.

Лимен Мойридио (Этлавагр) – Древний город на восточном берегу Пурпурного моря, столица багряной гегемонии.

Лолланд – Остров в Янтарном море, к юго-западу от Танемарка.

Лоут – Город на западном берегу Туад Хумайна.

Маан – Река в Хёрдаланде.

Мамонт-остров – Остров в Студеном море на восток от Туле.

Мегорская гряда – Покрытый ледниками горный хребет, разделяющий Гардар на северную и южную части.

Меларизо – Река, текущая на северо-восток и впадающая в Пурпурное море.

Мёр – Земля к западу от Свитьи.

Меркланд – Земля в центральной части Энгульсея.

Мидхаф – Танское название Пурпурного моря.

Мосфель – Маленький город в Свитье.

Мохнатин (Остров Многих Утесов) – Остров в устье реки Мухекунетук на восточном побережье Винланда, на котором был построен Фрамиборг.

Мухекунетук – Река в Винланде, впадающая в Завечернее море.

Мьяллеборг – Город в Ямталанде, место сбора Ямтамота.

Наволок (Хольмгард) – Самый северный город Гардара, находится на берегу незамерзающей части Студеного моря.

Ноннебакке – Большая деревня в Танемарке.

Нотэпейро – Название южного материка на языке багряной гегемонии.

Оверхогдаль – Хутор в Ямталанде.

Огигио – Небольшой остров в Пурпурном море.

Ологит – Город на южном побережье Гуталанда.

Остров (Эйландгард) – Большой город в Гардаре, к югу от Альдейгьи, на торговом пути в Лимен Мойридио.

Пена – Река, впадающая с юга в Янтарное море.

Пиматолума – Город и порт на восточном берегу Пурпурного моря.

Повенец – Гардарский город.

Порг – Венедский город на реке Бларлёкр.

Преславова гора – Холм в Зверине, на котором стоит замок.

Притеника – Название Энгульсея на языке багряной гегемонии.

Пудога – Деревня на запад от Альдейгьи, известна каменоломнями.

Пурпурное море (Мидхаф) – Море, разделяющее северный и южный материки. На северном берегу находится Гуталанд, на западном и южном – земли багряной гегемонии.

Раумарики – Земля между Мёром, Ямталандом, и Свитьей.

Рерик – Венедский город, разоренный танами и ушедший под воду.

Роскильда – Венедское название Хроарскильде.

Руирхеф – Река, на южном берегу которой стоит Свартильборг.

Руян – Город бодричей на южном берегу Янтарного моря.

Салино – Архипелаг в Пурпурном море.

Самкуш (Хермонасса) – Город в южном Гардаре на берегу реки Танаквиль, на торговом пути из Альдейгьи в Лимен Мойридио.

Сандфлёс – Мифический остров в Завечернем море рядом с Ут-Рёстом.

Саути – Небольшой остров в Завечернем море по соседству с островом Атли.

Свартильборг (Дюпплинн) – Большой торговый город на перемычке между Лейганом и Туад Хумайном, на южном берегу реки Руирхеф.

Светлояр – Венедское название Ут-Рёста.

Свитья (Крония) – Страна на материке и нескольких островах на севере Янтарного моря.

Серкланд – Танское название южной части багряной гегемонии.

Ситун – Большой город в Свитье.

Скане – Город в Свитье.

Скеггьяр – Остров в Завечернем море.

Скиллеборг (Скиллитион) – Килейский город и порт в северо-восточной части острова, второй по величине на Килее, центр торговли с Гуталандом.

Скиллитион – Название Скиллеборга на языке багряной гегемонии.

Скулистофт – Хутор в Танемарке.

Слиен – Фьорд в южном Танемарке, на берегу которого стоит Хейдабир.

Слисторп – Старое название Хейдабира.

Старгард – Танское название Старграда.

Старград (Старгард) – Венедский город на южном берегу Янтарного моря, по легенде, самое старое поселение на этом берегу.

Студеное море – Приполярное море, частично скованное льдами.

Танаквиль – Река в южном Гардаре, впадающая в Пурпурное море.

Танемарк (дони) – Страна на полуострове и нескольких островах в юго-западной части Янтарного моря.

Тегара – Река в Гуталанде, впадающая в Пурпурное море.

Толаборг (Толаборо) – Главный город Гуталанда

Толаборо – Название Толаборга на языке багряной гегемонии.

Трегорланд – Земля к юго-западу от Танемарка.

Туад Хумайн – Остров к северо-западу от Энгульсея. Соединен перемычкой с Лейганом.

Туле – Большой остров к северу от Энгульсея.

Уи Дег – Деревня в Лейгане.

Уи Лаога. – Деревня в Лейгане.

Ут-Рёст (Светлояр) – Мифический остров в Завечернем море.

Фергуни Хайлаг – Гора в Гуталанде, место обитания отшельников.

Фрамиборг – Город в Винланде, на острове Мохнатин.

Фрёсён – Река, текущая с севера на юг, из Ямталанда в Свитью и в Янтарное море.

Хафрен – Энгульсейская река, текущая с севера на юг.

Хейдабир – Город и замок в Танемарке (старое название – Слисторп).

Хёрдаланд – Земля к северу от Мёра и Свитьи.

Хёрдла – Небольшой остров к западу от Хёрдаланда.

Хермонасса – Название Самкуша на языке багряной гегемонии.

Хольмгард – Танское название Наволока.

Хроарскильде (Роскильда) – Торговый город, самый большой в Танемарке. Место сбора танемаркского тинга.

Цынарёва Лука – Гардарская деревня.

Чегара – Древнее венедское поселение рядом с северной границей Трегорланда.

Чердынь (Бьярмаланд) – Земля на дальнем северо-востоке, к востоку от Гардара, на берегу Студеного моря.

Шкурина гора – Возвышенность к югу от Альдейгьи.

Эйландгард – Танское название Острова.

Энгульсей (Притеника) – Большой остров с умеренным климатом, отделенный узким проливом от Трегорланда.

Эрекайо – Небольшой остров в Пурпурном море.

Эстра Арос – Город в Свитье, центр культа Одина.

Этлавагр – Танское название Лимен Мойридио.

Этнедаль – Долина в Раумарики, предположительно населенная троллями.

Эубавеко – Название Йубавейха на языке багряной гегемонии.

Ямталанд – Земля к северу от Свитьи.

Янтарное море – Внутреннее море, на берегах которого лежат Танемарк (с юго-запада), Гардар (с востока), и Свитья (с юга).

Собственные имена

Здесь перечислены в алфавитном порядке имена как непосредственных действующих лиц (и морд), так и персонажей, только упоминаемых в книге (не включая послесловие), за вычетом имен существ нарочито мифических. Таким образом, Кром или Атремо в списке не значатся.

Аббе Сверкерссон – йеллингский ватажник, первоначально из Свитьи

Аген – мальчишка при скиллеборгской псарне

Адальстейн – молодой конунг Энгульсея

Адальфлейд – правительница Энгульсея

Айан'ватха – легендарный законодатель шести племен Винланда

Айпо – вожак банды Зеленых Обухов в Лимен Мойридио, казнен Тирой

Аквеллен – воин энгульсейской береговой стражи

Аки – килейский беглый раб

Алазон – мифический основатель багряной династии

Алекторидео – брахилогос багряной гегемонии

Али – тан, гребец на Губителе Нарвалов, участник похода в Винланд

Алиэто – моряк багряной гегемонии, в мирное время рыбак

Алкимо – стародавний багряный гегемон

Альвир – друг скальда Эгиля

Альсвартур – вороной конь Хёрдакнута

Амалафрида – жена Реккареда Плачущего, покончила с собой

Анкти – жена Хельги

Ардогу – танский ярл Йубавейха, открыл ворота Йормунреку

Аркилло – предводитель дворцовой стражи

Арнгрим Белый – йеллингский ватажник, гребец на Змее, убит при падении Скиллеборга

Арнгрим Рыжий – йеллингский ватажник, гребец на Змее, убит в битве при Гафлудиборге

Арнгунн – мать йеллингского ватажника Стира

Аса – младшая дочь йеллингского ярла Хёрдакнута

Асгерд – жена скальда Эгиля

Асмунд – дружинник Йормунрека

Асфрид – жена Гнупы, ярла Слисторпа

Ауд – жительница Скиллеборга, любовница Снари Эгильссона

Ахарно – моряк багряной гегемонии

Аэко – древний тиран Амбракии, двоюродный брат Алкимо

Бард Кетильссон – приспешник Йормунрека, убит Эгилем Сыном Лысого

Барсук – гардарский корчмарь, убит Эцуром Большеротым

Бегущий Быстрей Оленя (Ксамехеле) – вождь клана медведя в Винланде

Безнос – стражник из Альдейгьи

Бейнир сын Дрого “Хромой” – конунг Килея

Белый Ястреб – Инну, охотник из одного стойбища с Защитником Выдр

Бельдан Золото – староста йорвикского цеха кузнецов

Беляна Премудрая – жрица Свентаны из Альдейгьи, проданная в рабство Йормунреком

Берг-Энунд – ярл из Хёрдаланда, сподвижник Йормунрека, свояк Эгиля

Бергтора – старшая повариха в Скиллеборге

Бергтун – плотник с корабля Йоарра, съеден товарищами

Беркут Лютович – брат Птахи

Бермонд сын Тразимонда – гутан, побежденный Гормом в бою

Бестла – жительница Килея, сестра Орма, замучена Йормунреком

Биргир – палач Йормунрека

Бирь – древний венедский прорицатель

Благута – теща Снари

Блестящая Рыба – Инну из южного стойбища на берегу залива, жена Мерзлых Соплей

Бобырь – ушкуйник с Прямого

Бойден – тролль

Бойко – воспитанник Ушкуя с Мамонт-острова

Большой Кривой – тролль

Борислав – бодрич, дружинник Годлава

Брат Косатки – Инну, старый шаман

Бреси из Скиллеборга – килеец, ученик Щени

Бродир – ярл острова Ваннен

Бруси – хейдабирский волкодав

Букан Ушкуевич – сын Ушкуя и Птахи

Бушуиха – бабушка Горма по матери, вдова Бушуя

Бушуй – брат Векша, дед Горма по матери

Былята Прилукович – жрец Яросвета, хранитель свитков

Быстрый – упряжной пес Защитника Выдр

Бьорн – воин скиллеборгской стражи, погиб при взятии Скиллеборга

Бьорн Маленький – друг скальда Эгиля

Бьяг из Дейси – воин Маэля Мурхада

Бьярне (Брианн) – конунг, властитель Коннахта

Вагн – йеллингский ватажник, участник взятия Слисторпа и похода в Винланд

Вегард – кузнец и дружинник из Скиллеборга

Векшв – торой старый посадник Альдейгьи, двоюродный дед Горма, убит при Йормунрековом набеге

Виги – грамотник Хёрдакнута

Видная Птица – уважаемая женщина племени холмов из клана черепахи в Винланде

Водима – ушкуйник с Прямого

Волуй (Огнеслав) – сын Безноса

Всемила – Дева-кузнец из Альдейгьи

Гаилавира – гутанская принцесса (или кто ее разберет)

Галео – моряк багряной гегемонии

Гармангахис – энгульсейская провидица

Гарсенди – Жена Реккареда Плачущего, покончила с собой

Гаук – гребец на Змее

Гаука – карл Гнупы, участник налета на Ноннебакке, убит Асой

Гвездослав – сапожник из Волына

Гейр – карл из Ноннебакке, убит при отражении набега Гнупы

Гизур – охотник из Ноннебакке

Гирд – йеллингский ватажник, участник взятия Слисторпа

Глум – знахарь Прямого

Гмур – торговец из Гардара

Гнупа – ярл Слисторпа

Годлав – вождь руянских бодричей

Горм Хёрдакнутссон – старший сын ярла Йеллинга

Горо – ботаник из Лимен Мойридио, муж Нетты

Госа-Дес (Стодхросс) – охотник клана медведя в Винланде

Готи – серый жеребец, первоначально принадлежавший Йормунреку

Грамуль – хейдабирский волкодав

Грейп – молодой воин из Йеллинга, шкотовый на Губителе Нарвалов

Грим Лысый – старец из Туле, отец Эгиля и Торольва

Гримульф – воин скиллеборгской стражи, погиб при взятии Скиллеборга

Грубби – старый знахарь при дворе Бейнира

Гудбранд Белый – ярл в подчинении Йормунрека

Гундисальв – городской голова Ологита

Гуннбьорн Гудредссон – кузнец из Альдейгьи

Гуннлауг Змеиный Язык – ватажник Хёрдакнута, изгнанный из ватаги

Гуннлауд (Гейрлауг) – знахарка и повитуха, ученица Беляны

Гуннхильд – дочь Горма и Тиры

Гутасвента – гутанская принцесса, затем наложница Йормунрека

Гутфаст – ноннебакский ватажник

Гьюки – впередсмотрящий, погиб в битве при Гафлудиборге

Дамонико Телестико – диэксагог (наместник), регент багряной гегемонии

Дедило Рыхович – старый ушкуйник с Прямого

Длинный Хвост – самец исполинской выдры

Домослав – рыбак, предводитель черезпенянских лютичей

Донакка сын Аодагана – воин Маэля Мурхада

Драговит Волынский – вождь волынских венедов

Драное Ухо – упряжной пес Брата Косатки, вожак упряжки

Дрифа – женщина из Свитьи, жена Асмунда

Дрожко – воспитатель и раб Хёрдакнута

Дубрава – жена Снари Эгильссона

Дункер – тролль

Дуннал – лейганский ярл

Ждана – жрица Свентаны, выкуплена Гормом из неволи, вернулась в Альдейгью

Желтые Ушки – дух, спутник Защитника Выдр

Живорад – ушкуйник с Прямого, кулачный боец

Защитник Выдр (Саппивок) – Инну, молодой шаман, до инициации – Утопил Гарпун

Звана Починковна – вестница Свентаны

Ивар конунг – брат Сигварта Драконьего Глаза, убийца Элы конунга

Игрок в Шашки – Инну, китобой

Идущий в Собственной Тени (Адавейю Аксуда) – шаман клана медведя

Имдр – мамонтиха, подруга Таннгриснта

Ингимунд Хунд – ватажник Йормунрека, спутник Эцура, впоследствии морской разбойник, перешедший в ватагу Горма

Ингун – повариха в Скиллеборге

Ионно Скопец – вожак банды Синих Лезвий в Лимен Мойридио, впоследствии епарх

Ипомусаро – торговец и шпион

Йеро – схоласт мистерии гранатового дракона

Йоарр Матгамайнсон, прозванный Карлсон – шкипер пропавшего энгульсейского кнорра

Йоккар Вырей – полумифический грамотник

Йокки Законоговоритель – полумифический законодатель

Йокуль – старый йеллингский дружинник

Йормунрек – конунг Свитьи и других земель

Йорунд – ярл в западном Гардаре, враг Отрыга

Камог – трудно сказать

Каппи – йеллингский сапожник, гребец на Змее

Капро – последний хранитель мистерии оливкового дракона

Кари – жена Рунвида

Карли Гейнродссон – гаевщик, впоследствии разведчик

Кафли – страж во дворце Кубо

Кеттиль – жрец Одина

Кимбид – ружинник Йормунрека

Кинифрид из Кромсхавна – кузнец, изобретатель водомета

Кирко – схоласт мистерии гранатового дракона

Кнур Ратиборович – сын кузнеца

Кнут Маленький – гребец на Олене, убит в стычке с морскими разбойниками

Колла Искусница – изобретательница очков

Кольгримма – Вороная кобыла, подарок Хёрдакнута Тире

Корако – посол багряного престола в Килии

Корило – гребец на Змее, волынщик, убит в битве за Гафлудиборг

Краки Кракиссон Младший – Молодой танский воин, сын Краки Стрекала

Краки Кракиссон старший “Стрекало” – Йеллингский корнак, отец Краки Младшего

Кривой из Этнедаля – тролль

Кромхалла – кухарка в Йеллинге

Кромхильд – жена Эйстейна

Круто Борович – знахарь, жрец Яросвета

Крысодавец Четвертый – поморянский пёсик Хёрдакнута

Кудиопартено – мифическая основательница багряной династии

Кукарня Пакоблудовнажрица Свентаны

Кьюли – молодой килейский рыбак и ныряльщик

Кьяллак – грабитель, убит Роалом Суровым, убийство приписано Горму

Кьяр Гейрмундссон – кормчий Губителя Нарвалов и Тюленя Фьордов, погиб в битве при Гафлудиборге

Ламби – ловчий Хёрдакнута

Ленгикотт – злейший враг Токигнела

Леонтоде – картопатриос, предводитель войск багряной гегемонии

Лесан – мореход, земляк Кнура

Лисеня – ученица при чертоге Свентаны

Лиува – жена Реккареда Плачущего, покончила с собой

Льот – дроттар, бывший кузнец

Лют Волкович – наволокский воевода, отец Птахи

Матгамайн – старший брат Бьярне конунга

Маэль Мурхад – вождь Лейгана

Медвежонок – упряжной пес Защитника Выдр, вожак упряжки

Мено – епарх Адрамето

Мерзлые Сопли – Инну из южного стойбища на берегу залива, муж Блестящей Рыбы

Мечислав – лютич, убит при взятии Слисторпа

Мики – карл из Ноннебакке, лучник, участник похода в Винланд

Миклот – бодрич, друг Годлава

Мстивой Витодрагович – бодрич, племянник Годлава

Мурраг – сын Брианна конунга

Найдена – воспитанница Барсука, сирота

Нафни – племянник Кьяра

Недотепа – упряжной пес Брата Косатки

Некрыс – стародавний эйландгардский тысяцкий, любитель слонов

Нетта – дворцовая повариха Лимен Мойридио, жена травника Горо

Нидбьорг – дочь мельничихи Унн и Хёрдакнута

Нидуд – дроттар

Новожея – нянька Букана

Нордри – конь Хельги

Ньолл – старый йеллингский дружинник

Объелся Кеты (Неррет) – Инну, ученик Защитника Выдр

Овахес'де Джидеа (Белая Мышь) – женщина клана медведя

Овсяник Ломакович – рыбак, отец Ушкуя, пропал в море

Огневеда – жрица Свентаны

Оквахо – шаман клана волка

Окса – воин энгульсейской береговой стражи

Омунд – жрец Одина

Они Гунвальдссон – меркландский гонец

Оньода – женщина племени холмов, дочь Тадодахо, жена Челодрыга

Орибор – ревнитель старых богов

Орм – беглый раб на Килее

Ормхильд – жительница Скиллеборга, любовница Снари Эгильссона

Оск – дочь Хакона Хаконссона и Нидбьорг Хёрдакнутсдоттир

Оскадис – старая кобыла грамотника Виги

Открываает Глаза, Как Нерпа – Инну, жена Брата Косатки, умерла от старости

Отрыг – ярл в западном Гардаре, враг Йорунда

Оттар Хемингссон – гребец на Змее, убит в стычке с морскими разбойниками

Пенда – меркландский лендманн

Плагго – пресбеус и хранитель мистерии гранатового дракона

Плоскиня Волегостич – тысяцкий Альдейгьи, убит в Йормунрековом набеге

Полада – купчиха из Альдейгьи

Птаха Лютовна – жена Ушкуя

Птуо – внук Мено, сын Реккареда

Рагнар Меховые Штаны – прадед Хёрдакнута

Рагнар Сигвартссон – дед Горма, отец Хёрдакнута

Рагнфрёд – предводитель дружинников Йормунрека в Ямталанде, убит Эйстейном

Рагнхильд – вторая жена Хёрдакнута, мать Асы и Хельги

Рандвер сын Радбара – посол Бейнира

Раскульф – йеллингский ватажник, участник взятия Слисторпа, предводитель всадников

Раудар (Верная Рука) – шкипер пропавшего энгульсейского кнорра, один из предводителей похода на запад

Реккаред Плачущий – вождь гутанов

Ренвард – энгульсейский возница

Реннир – гребец на Змее, убит в битве за Гафлудиборг

Рефиль – ручной медведь Адальфлейд

Рикберт из Йорвика – стародавний кузнец, изобретатель парового насоса

Рифвадер – конунг троллей

Роал Суровый – законоговоритель Порга

Родульф – морской разбойник

Ртищ – воин из стражи Альдейгьи

Рунви – двоин скиллеборгской стражи, погиб при взятии Скиллеборга

Рыбий Глаз (Виктрид) – знахарь с пропавшего энгульсейского кнорра, впоследствии шаман Инну

Сакси – ватажник Йормунрека, спутник Эцура

Сакси Инкельссон – йеллингский ватажник, первоначально из Свитьи

Сандр – гребец на Змее, погиб в битве за Гафлудиборг

Сатерио – корабельный плотник в Лимен Мойридио

Саур – корабельный пес Раудара

Свафа – бывший корчмарь, казнен Биргиром

Свигецлейф – ярл, перед которым впервые обгадился Гнупа

Свинко – вождь зверинских бодричей, победитель Торольва Вшивой Бороды

Святогор Вепревич – старшина цеха кузнецов Альдейгьи

Седьмуша – жрица Свентаны, выкуплена Гормом из неволи, вернулась в Альдейгью

Селимир Радилович – старый посадник Альдейгьи

Сигварт Драконий Глаз – дед Хёрдакнута, прадед Горма

Сиггтригг Гнупассон – сын Гнупы и Асфрид

Сигур – йеллингский ватажник, участник взятия Слисторпа

Сигфус из Мосфеля – один из шкиперов Йормунрека, погиб в битве за Гафлудиборг

Сильная Лосиха – Инну, учительница Брата Косатки

Сильфраскалли – предводитель наемников на службе у Гнупы, убит Хёрдакнутом

Синдред – жрец и советник Реккареда

Скап Полтора Уха – первый соперник, убитый Гормом на хольмганге

Скари – гребец на Губителе Нарвалов, участник похода в Винланд

Скегги Радбаррсонс – киллеборгский лучник, младший брат Рандвера по отцу

Скенненрахави – легендарный великий миротворец шести племен

Скофти Новости – дядя Йормунрека с материнской стороны, им убит

Скьеф – мифический конунг-найденыш

Слоди Безногий – йеллингский ватажник, гребец на Змее, убит в битве при Гафлудиборге

Смеется Невпопад – Инну, китобой

Смеяна – внучка Селимира, исчезла после набега Йормунрека на Альдейгью

Сминта – этлавагрская старуха

Снари Эгильссон – ноннебакский ватажник, кормчий Осла Отлива

Собеслав – рыбак, черезпенянский лютич, освобожден из рабства Хельги

Соми-Оната – дочь Ксамехеле и Асы

Соти – мельник, муж Унн, убит во время набега на Ноннебакке

Соти Маленький – гребец на Губителе Нарвалов, участник похода в Винланд

Сотко Сытинич – пошлый купец из Альдейгьи

Стейнрод – старый килейский рыбак

Стир – гребец на Змее, убит в стычке с морскими разбойниками

Сторульф Берсерк – знаток боя на мечах, учитель Хёрдакнута

Стуго – внук Мено, сын Реккареда

Суни – йеллингский ватажник, участник взятия Слисторпа

Тадг – сын Брианна конунга

Тадодахо – шаман клана черепахи

Тайма – жена Хельги

Таннгриснт – мамонт

Тейя – дочь Хельги и Таймы

Тетеря – казначей черезпенянских лютичей

Тинд – карл Гнупы, участник налета на Ноннебакке

Тира – наследница багряной гегемонии

Тихомысл – ученик в кузнечном цеху Альдейгьи

Токи – йеллингский мясник, участник перехода в Винланд

Токигнел – злейший враг Ленгикотта

Толмо – молодой страж загородного дворца багряных гегемонов

Томило – посадник Альдейгьи, убит при Йормунрековом набеге

Торбранд – карл Гнупы, убит Гирдом

Торир Финссон – староста домовых карлов Скиллеборга

Торкель – ватажник Йормунрека, спутник Эцура

Торкель, брат Хеминга – йеллингский лучник, участник взятия Слисторпа и похода в Винланд

Торкель из Уппланда – ярл в подчинении Йормунрека

Торлейв Мудрый – кораблестроитель, приемный отец Йормунрека

Торольв Вшивая Борода – морской разбойник, проведший несколько лет в плену у бодричей

Торольв Гримссон – старший брат скальда Эгиля

Торстейн Красноносый – дроттар

Торфи из Гадранбира – страж и гонец Бейнира, погиб при взятии Скиллеборга

Торфид Суровый – друг скальда Эгиля

Тофа – жительница Скиллеборга, любовница Снари Эгильссона

Тридвульф – грамотник, учитель Адальстейна

Тролио – предводитель васмулонов

Трондур Рыжий – правитель Скеггьяра

Тьодимер – гутан-предатель

Удди – гребец на Змее, погиб в битве за Гафлудиборг

Ульфберт – кузнец, ученик Бельдана

Ульфрун – горничная во дворце Кубо

Умита – дочь Хельги и Анкти

Унн – мельничиха из Ноннебакке, мать Нидбьорг, бывшая любовница Хёрдакнута

Ускучея – степняк

Утопил Гарпун – Инну, ученик шамана (впоследствии Защитник Выдр)

Ушкуй Овсяникович – шкипер Прямого

Фаолан – воин Маэля Мурхада

Фене – схоласт мистерии гранатового дракона, загадочно исчезнувший

Фероико – огнеметчик

Фракки – шкотовый на Губителе Нарвалов

Фьольнир Ингвефрейссон – верховный дроттар

Фьори – кормчий Губителя Нарвалов после Кьяра

Хаддинг – жрец Одина, приставленный к Горму

Хакон – отец Йормунрека

Хакон Хаконссон – последний брат Йормунрека, оставшийся в живых

Хальвдан Лысый – стародавний законоговоритель

Хан – пёс Горма, найденный в полом холме

Хани – мальчишка при скиллеборгской псарне, сирота

Хаскульдр Дурь – ярл в южном Гардаре лет за двадцать до начала событий в книге

Хельги – средний Хёрдакнутссон

Хеминг – брат Торкеля-лучника

Хенгист – корабел из Гримсбю

Хёрдакнут Рагнарссон – ярл Йеллинга, отец Горма, Хельги, Асы, Найдены, и Нидбьорг.

Хиррокин – мамонтиха, подруга Таннгриснта

Хлифхунд – мальчишка при скиллеборгской псарне

Хомун – ученик в кузнечном цеху Альдейгьи

Хониахако – винландец, соплеменник Анкти, похищенный дроттарами

Хопп – волкодав

Хотена – Дочь Гуннбьорна и Найдены

Храфн – карл Гнупы, убит Гормом

Храфси – жрец Одина

Хрейдмар – староста домовых карлов Скиллеборга во времена Дрого конунга

Хродмар – гребец на Змее, убит в стычке с морскими разбойниками

Хьордиса дочь Эйлима – привидение

Чаруша – жрица Свентаны, проданная в рабство Йормунреком и покончившая с собой

Челодрыг – молодой бодрич из дружины Годлава

Черный Медведь – Инну, китобой

Чурило – плотник из Альдейгьи

Шу-Ман – дочь Хельги и Анкти

Щеня – знахарь, жрец Яросвета

Эгиль Сын Лысого – поэт и дуэлист

Эгфрид – ватажник Йоарра

Эйбьорг – женщина из Йеллинга

Эйнар – йеллингский ватажник, участник взятия Слисторпа и похода в Винланд

Эйольв – скальд Йормунрека

Эйольф Хемингссон – карл из Ноннебакке, лучник

Эйстейн – беглец из Ямталанда

Эйфура – жительница Скиллеборга, любовница Снари Эгильссона

Эла конунг – стародавний властитель Энгульсея, убит Иваром

Энгуль – гребец на Губителе Нарвалов, участник похода в Винланд

Эцур Эсмундссон – ватажник Йормунрека, работорговец, побежден Гормом на “Большеротый”хольмганге

Оглавление

Для удобства читателя, главы пронумерованы как в десятеричной системе, так и в двенадцатеричной, потаенными рунами ушкуйников. К оглавлению присовокуплены музыкальные рекомендации для каждой главы. В электронной версии этого текста, при возможности приводятся прямые ссылки[202] на музыку или видео. Попытка точно соотнести содержание композиций с соответствующими главами как правило не делалась, скорее, выбор основан на известном анекдоте… «…Музыка навеяла.»

Примечания

1

По вступлению к «Кругу Земному» Снорри Стурлуссона.

2

Рассказ о Рагнарёке и предшествующих Рагнарёку богах в основном следует версии «Старшей Эдды».

3

Сварог – древнеславянский бог огня, покровитель кузнецов.

4

Мюлинги в скандинавском фольклоре – духи мертвых младенцев. Натуралист Ян Линдблад утверждает, что в безобразиях, приписываемых мюлингам, на самом деле виновны барсучата.

5

Эти два имени (и кое-какая мифология) заимствованы из «Розы Мира» Л. Андреева.

6

Кром был первоначально введен Робертом Говардом как один из богов Киммерии.

7

Парафраз Н. Лескова.

8

А. Крученых.

9

Беспокойный покойник в скандинавском фольклоре.

10

Дух. Рассказ о мифологии и магии жителей крайнего севера западного материка в основных чертах следует мифологическим воззрениям эскимосов северной Канады.

11

Злой шаман.

12

Полярный медведь.

13

Добрый шаман. Термин заимствован у эскимосов племени Ахтна.

14

«Женская лодка» у эскимосов – большая открытая лодка.

15

Здесь и в нескольких других местах использованы легенды эскимосов, скорее всего навеянные памятью о пропавшей экспедиции Франклина и Крозиера.

16

Волшебный остров в скандинавских легендах.

17

В истории Йормунрека здесь и далее использованы элементы жизни четырех исторических персонажей с созвучными именами – Эйрика сына Хакона, Эйрика сына Харальда, остроготского короля Эрманарика, и Харека. с Тьотты.

18

Так назывался основной тип древнескандинавской ладьи, длина в среднем 25 м, максимальная ширина 5 м, могла ходить на веслах или под парусом.

19

Так назывались древнескандинавские суда поменьше, возможно, со съемной мачтой.

20

Здесь используются элементы рассказа патриарха Фотия о налете викингов и славян на Константинополь в 860 году.

21

В этой главе и нескольких последующих используются имена, топонимика, и терминология с псевдовизантийским налетом.

22

Большой корабль с огнеметом.

23

Византийский панцирь.

24

Парафраз А.В. Суворова.

25

Мера длины, действительно существовавшая у древних скандинавов – примерно полтора километра, или меньше, если идти тяжело. Честное слово.

26

Генеалогия Горма более или менее соответствует полулегендарной генеалогии исторического Горма Старого.

27

Кузнец по имени Ингельри, делавший именные клинки, действительно существовал примерно в девятом веке, так что грех было его не приплести.

28

Дуэль.

29

Здесь намек на довольно известную историю из романа одного французского писателя.

30

Этот обмен репликами – знак признательности автора П. Бляхину, Э. Кеосаяну, и С. Ермолинскому.

31

А. Хвостенко.

32

Сажень – примерно 217 см.

33

Щегла – мачта.

34

Заслуживает внимания, что в нескольких исторических викингских курганах XI—XII веков действительно находили оптические линзы очень неплохого качества.

35

Румпель. Кнорр Хёрдакнута основательно модернизирован по сравнению с историческими судами этого типа.

36

Реально существовавшее славянское племя, занимавшееся, в частности, пиратством.

37

Принцесса.

38

Караван.

39

В описании административного устройства Альдейгьи используется историческая терминология Новгородской республики.

40

Укрепленное поселение за круглой стеной.

41

Водитель слона (или мамонта).

42

Здесь частично используются традиционные инуитские воззрения о загробном мире и татуировках. Некоторые исследователи (Л. Крутак) утверждают, что инуиты использовали татуировку как в декоративных, так и в лечебных целях, сродни акупунктуре.

43

Бесчестный злодей, древнескандинавское оскорбление с формальным значением – если оскорбленный в ответ не вызывал оскорбителя на поединок, он лишался не только статуса, но и защиты закона.

44

Водяные часы.

45

Учитель мистерий.

46

Примитивная паровая турбина. Описана Героном Александрийским.

47

Старшая Эдда, Речи Высокого. Пер. А. Корсуна.

48

Отдельный высокий сруб, где обычно размещается пиршественный покой.

49

Вид примитивной кожаной обуви.

50

Вольный перевод автора с троллиного – из текста песни Trollhammaren группы Finntroll.

51

Древковое оружие, упоминается в Первой Новгородской Летописи.

52

Язык основан на финском.

53

Жрец.

54

Древнегреческие мифологические монстры.

55

Древнегреческая порода собак.

56

Труд древнегреческого историка IV в. до н. э. Ктезия «Индика» действительно рассказывает о племени собакоглавцев, живущих в Индии.

57

А. Хомяков.

58

Длинный плащ.

59

Древнеславянская мера длины, тысяча шагов, примерно 700 метров.

60

Г. Сапгир.

61

В. Хлебников.

62

Ф. Бэкон.

63

Тонкий лед, намерзший на поверхности промоины.

64

В мифологии эскимосов Лабрадора, дух, защищающий табу охоты, особенно запрет против охоты на зверей с детенышами, зовется Вентшукумишитеу. Так как неизвестно, как он выглядит, его внешний вид заимствован у тилакосмила – вымершего сумчатого саблезубого хищника, водившегося на южноамериканском континенте несколько миллионов лет назад.

65

Короткая накидка или плащ.

66

Короткое древнескандинавское стихотворение (отдельная виса), обычно сымпровизированное. Исторический Эгиль Скаллагримссон («сын Грима Лысого»), знаменитый поэт и задира, был мастером этой стихотворной формы.

67

Хулительное древнескандинавское стихотворение. Также могло быть магическим проклятием.

68

Форма скандинавской поэзии.

69

Намек на йомсвикингов – полумифический орден викингов-наемников.

70

Честь, смелость, и презрение к смерти.

71

Черезпеняне, допенчане, и хижане – исторические названия участников племенного союза лютичей.

72

Боевой топор с узким лезвием.

73

Нид (омоним нида как хулительного стихотворения) – бесчестие, лживость, трусость, противоположность дренгрскапра, характеристика нитингов.

74

Кеннинг – метафора скальдической поэзии, обычно бравшаяся из стандартного, но достаточно большого набора.

75

Ауканек – в инуитской мифологии дух, связанный с китами.

76

Гренландского кита действительно можно убить таким способом (М. Кадуто и Дж. Бручак).

77

Вика – древнескандинавская морская миля, примерно полтора километра.

78

Авторство текста принадлежит то ли Р. Костину, то ли не ему.

79

Эгиль Скаллагримссон, пер. А. Корсуна.

80

Эгиль Скаллагримссон, пер. С. Петрова.

81

Древнескандинавский волк-оборотень. По легенде, более цивилизован, чем древнеславянский аналог (волколак). В частности, очень не дурак выпить пива.

82

Пер. А. Корсуна.

83

Буквально – обожествление, прославление, возвеличение.

84

Чикалка или красный волк – реально существующее животное, изредка встречающееся, например, на Алтае.

85

Так был построен «Фрам» Фритьофа Нансена.

86

В.В. Иванов.

87

А.С. Пушкин и теперь уже точно Р. Костин.

88

В «языке» жителей длинных домов используются слова и фразы из реальных языков Онондага, Онейда, и Кайюга, а также из ныне по большей части мертвого делаварского языка.

89

Здесь используются некоторые мифы федерации шести племен (Ходеносони, «жители длинных домов»).

90

Вольный пересказ событий, первоначально описанных в исландской «Саге об Эгиле.»

91

Навеяно одним русским переводом К. Саймака. Оригинал в сравнении сильно проигрывает.

92

Эгиль Скаллаггримссон, пер. А. Корсуна.

93

Тайра – пушистое светло-коричневое животное, живущее преимущественно в Центральной Америке, родственник куницы.

94

Изобретение хейросифона приписывается византийскому императору Льву VI Мудрому в начале X века.

95

Одежда для верховой езды, вообще-то заимствованная византийцами у персов.

96

Здесь и далее – авторский вольный перевод действительно существовавших византийских протокольных форм, задокументированных в царствие Константина VII Багрянородного в трактате De Cerimoniis Aulae Byzantinae.

97

Зеугарион – примерно треть гектара, мера площади, использовавшаяся византийцами.

98

Древнегреческая метательная машина, прототип римской катапульты.

99

Копье общей длиной до трех с половиной метров, которым вооружались византийские пехотинцы. Введено в широкое применение Константином VII Багрянородным.

100

Тетартерон и номисма – золотые византийские монеты, первая несколько полегче весом.

101

Интересно, что в Северной Америке примерно 8000 лет назад водились стада диких лошадей.

102

Настронд – берег мертвецов в скандинавской мифологии, где живет змей Нидхогг, высасывающий соки из мертвецов.

103

Торос у берега, севший на мель.

104

Королева.

105

Смычковый инструмент.

106

«Прорицание вёльвы,» пер. А Корсуна.

107

И. Бродский.

108

С. Иванов.

109

Здесь и далее в речах Йормунрека используются парафразы из книги Николо Макиавелли «Государь.»

110

Долихос – примерно 4.8 км, византийская мера длины.

111

Нет, чтоб сказать «плотник…»

112

Футляр для лука и стрел, использовавшийся, в частности, скифами.

113

Тоже, между прочим, А.С. Пушкин.

114

Древнегреческая посудина для вина.

115

В древнерусском сказании о Китеже, Светлояром называлось озеро.

116

Древнеславянское название гиен.

117

Слово используется в «Старшей Эдде,» смысл его не до конца ясен. Здесь используется для обозначения гутанских жрецов.

118

«Речи Высокого,» перевод А. Корсуна.

119

«Битва при Брунанбурге,» пер. В.Г. Тихомирова.

120

Т-образная виселица.

121

Навеяно Фрэнком Гербертом.

122

Старое название талька.

123

В Константинополе бунты регулярно затевались Синими и Зелеными – двумя бандами болельщиков, любителей гонок колесниц. В этой главе некоторые детали заимствованы из описания наиболее знаменитого из этих бунтов, происшедшего в шестом веке.

124

Одежда византийских императоров.

125

В сходных обстоятельствах, эта фраза была произнесена императрицей Феодорой. Последняя тоже была умницей и красавицей.

126

Высокая дуга впереди нарты.

127

Старое название одного из видов горного хрусталя.

128

Висмут.

129

С. Иванов.

130

Камень под названием «тирон» упоминается в некоторых древнерусских источниках.

131

Торд Кольбейнссон, пер. С.В. Петрова.

132

Здесь используется латвийская легенда. про Юрате – дочь Перкунаса (Перуна).

133

Осляк – старое название мула.

134

Текст К. Адамса и Э. Элдрича, вольный перевод автора.

135

По-моему, это заклинание вновь введено в употребление Стивеном Кингом.

136

Древнескандинавская настольная игра.

137

Фраза приписывается князю Яреме Вишневецкому (тот еще был деятель).

138

Шерстяная ткань грубого плетения, также одеяние из нее.

139

Д. Андреев, «Лесная кровь.»

140

Троллиный язык похож на ломаный норвежский.

141

Эгиль Скаллагримссон, пер. А. Корсуна.

142

Эгиль Скаллагримссон, пер. А. Корсуна.

143

«Речи Высокого,» пер. А. Корсуна.

144

«Речи Высокого,» пер. А. Корсуна.

145

Страшный зверь (Б. Заходер).

146

«Речи Высокого,» пер. А. Корсуна.

147

Об этом уже что-то писал А.С. Пушкин, а вслед за ним, А.К. Толстой.

148

Рифмованный скальдический размер.

149

Именные рунные мечи из мастерской Ульфберта хорошо известны археологам и историкам.

150

Так называлось собрание жителей древнего Ямталанда на границе современных Швеции и Норвегии. Теперь Йемтланд входит в состав Швеции, но с оговоркой о его особенном статусе как «Республика Йемтланд,» официально признанной на 51% серьезной. Честное слово.

151

Здесь используются фрагменты написанной в десятом веке «Истории» Льва Диакона в переводе М.М. Копыленко.

152

Первоначально слово обозначало художника или ремесленника, преуспевшего в своем искусстве.

153

Более или менее правдоподобное византийское военное звание.

154

Автоматическое оружие времен поздней античности, способное стрелять очередями болтов, подобных арбалетным.

155

Форштевень.

156

Монолатрист – поклонник одного бога.

157

Прямая цитата из Льва Диакона (пер. М.М. Копыленко).

158

Отсебятина, так как доподлинно неизвестно, какое именно заклятие сказал исторический Эгиль, проклиная конунга Норвегии.

159

«Прорицание вёльвы,» пер. А Корсуна.

160

Готское подворье действительно существовало в раннесредневековом Новгороде.

161

Древнерусское название полярных сияний.

162

Древнегреческий бордель.

163

Этот фрагмент и далее в этой главе – из «Речей Высокого,» пер. А. Корсуна.

164

Древнерусский парадный женский головной убор.

165

Наемные торговцы, работающие по «ряду» – договору.

166

Исторически, «черной сотней» называлась одна из низших гильдий купечества.

167

Грязь, ил.

168

Свод знаний о приготовлении лекарств.

169

Носки без пяток.

170

С. Стурлуссон приписывает эту хитрость княгине Ольге.

171

В.С. Соловьев.

172

Марк Твен.

173

Так назывались пушечки на исторических запорожских чайках.

174

Подобное безобразие учинили османские турки, например, в сербском городе Ниш в 1809 году.

175

Р. Габриадзе и Г. Данелия.

176

Здесь и далее – фрагменты «Выкупа головы,» сочиненного Эгилем Скаллагримссоном в качестве выкупа за свою голову. Пер. С. Петрова.

177

Пламя воды – скальдический кеннинг золота.

178

Парафраз Мамору Ошии.

179

Из Старшей Эдды, пер. С. Свириденко.

180

Предмет охоты адских белок.

181

Йормунрек собирается устроить Хакону примерно такую же расправу, как венгерские феодалы устроили в 1514 году предводителю восставших крестьян Дьердю Доже, но несколько гуманнее.

182

«Речи Высокого,» пер. С. Свириденко.

183

Чукчи и эскимосы действительно делали солнечные «очки» из серебряных монет.

184

К. Асмолов.

185

Э. Тегнер, пер. Б. Айхенвальда и А. Смирницкого.

186

Древнеирландские хтонические боги.

187

Дульнозарядное гладкоствольное огнестрельное оружие. Упоминается в русских источниках XIV—XV века. Один из экземпляров в наилучшей сохранности был скорее всего сделан в Дании.

188

Из «Саги о Ньяле,» пер. А. Корсуна.

189

По «Саге о Ньяле.»

190

Не совсем Шекспир.

191

Из «Саги о Ньяле,» пер. А. Корсуна.

192

Очень холодный северный ветер.

193

Древнескандинавская богиня охоты.

194

Коты-оборотни в скандинавских сказках.

195

Выдры действительно умеют пользоваться камнями, как орудиями.

196

Крупная куница, живущая преимущественно в Северной Америке.

197

Название Сириуса на языке племени Лакота.

198

В.С. Соловьев.

199

Сачок на длинной ручке.

200

Б. Окуджава.

201

Эта глава – дань автора Н. Эйдельману, и использует вкрапления из его работ.

202

Отдавалось предпочтение ссылкам на бесплатные (и по возможности легитимные) источники, поэтому качество местами так себе.

Content

Петр Воробьев
Горм, сын Хёрдакнута

Замычания автора

Горм, сын Хёрдакнута

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Кода историографа

Хейм и Сунна.

Географические названия.

Собственные имена

Оглавление

Примечания