Николай Плахотный

Великая смута

ОТ АВТОРА

Отойдя от оперативной журналистики, я предпринял попытку системного анализа развала СССР и последующих затем событий. Но не с высшего, так сказать, не с кремлевского уровня, а на основе фактического материала о жизни людей, их переживаний и даже трагедий многих из них по причине разрушенных связей и отношений. Это доступно, не закамуфлировано.

И главное — достоверность материала, подтверждаемая живыми еще свидетелями и участниками той великой смуты.

ВЕЛИКАЯ СМУТА

Какой же смысл в движенье этом?

Зачем вся эта трата сил?

Федор Тютчев

МОНОЛОГ БЕЖЕНКИ

(Расшифровка с аудиокассеты)

— Вы не представляете, из какого ада вырвались мы.

Слезы градом брызнули из глаз моей собеседницы. Я тоже почувствовал неладное. К горлу подкатил горячий комок: не проглотить, не выдохнуть. Какое уж тут, извините, интервью. Позабыл о диктофоне. Не перебивая, слушал одиссею семьи Саркисян, оказавшейся меж двух, точней меж трех огней.

— Жили мы среди гор, в печально известном Карабахе, на родине мужа. Селение называется Ленинаван. Работали в совхозе. Имели свое хозяйство: дом, кусочек земли, огород с виноградником. Трудились в поте лица. Тихо радовались жизни.

В одну ночь все рухнуло.

Проснулись от страшного грохота. Полуголые выскочили на улицу. Никто ничего не поймет. Может, конец света? Или землетрясение? Мужчина в военной форме шепнул Серго: «Со стороны Азербайджана движутся войска». Война! С чего бы? Зла мы никому не причинили. Жили тихо. Даже слишком тихо. Возможно, это и дало кому-то повод для нашествия.

Военный оказался прав. На рассвете пришли танки. Над головами с диким ревом носились самолеты и похожие на драконов вертлявые вертолеты. На выезде из села возникли блокпосты. Свободными оставались лишь тропинки. Когда стемнело, люди потянулись в горы. Накануне страшные морозы ударили. Счастливчикам достались пещеры. Остальные как звери забивались в сугробы. Костры боялись разводить, чтобы себя не обнаружить.

Больные, слабые не выдерживали — коченели, погибали. Их тела присыпали снегом, с боков подваливали камни. Оставшиеся в живых думали: наступившая ночь и для них будет последней.

С группой смельчаков стали выбираться из окружения. Трое суток как архары карабкались по скальным тропам, по глубокому снегу. Ночью нас подкараулила волчья стая. Если б не смоляные факелы, звери нас растерзали бы. В ту ночь я и поседела.

Под вечер запахло человеческим жильем. Внизу виднелись домики осетинского аула. От волнения силы окончательно иссякли, ноги онемели. У одного товарища был дробовик. Выстрел услышали. Нас на руках вынесли из снежного плена. Обогрели, накормили. Только потом осторожно спросили: кто мы? откуда? куда путь держим?

В чабанской семье у Сулико прожили несколько дней. Хозяева уговаривали: «Оставайтесь здесь до весны». Не хотелось чужим людям в тягость быть, злоупотреблять гостеприимством. Тогда всю нашу группу (шестнадцать человек) они одарили продуктами, дали кое-какую одежонку. Помогли спуститься в долину. Дальше мы двигались сами, на свой страх и риск. Часть ушла в Карачарово. Мы же решили вообще покинуть Кавказ.

Семья наша интернациональная. Муж мой Серго — армянин, я — гагаузка. Моя родина Молдавия. В Вулканештах остались мои родители. К ним и поехали. Все, какие имели деньги, потратили на билеты, сами жили на подаяние. Две недели тянулось путешествие, а казалось, что всю жизнь так, на колесах.

С грехом пополам добрались до своих. Не успели дух перевести, в Молдове началась своя заварушка. Их премьер по фамилии Друк огнем и мечом приводил в чувство непокорных гагаузов, которые с дури возмечтали о суверенитете. Бывало, ночью глаз от стрельбы не сомкнешь. Хотелось одного: тишины, тишины.

Как нас родители не отговаривали, решили сменить местожительство. За ориентир взяли Калужскую область. Почему? Дело в том, что после учебы в Тимирязевской сельхозакадемии Серго получил направление на работу в село Середнинское. Тут мы и познакомились. Судьбе, видно, угодно было, чтобы мы возвратились туда, где зародилась наша любовь.

Никто нас здесь не ждал, но встретили словно родных. Заново пришлось обзаводиться домашним хозяйством — с чашек, с плошек, с кастрюль. О комфорте пока и не мечтаем. У крестьян поговорка есть: «Были б кости, а мясо нарастет». У меня и Серго работа по специальности. Он инженер в совхозе, я работаю медсестрой на станции «Скорой помощи». Осталось детей поставить на ноги и дожидаться внуков.

Никогда не забыть день второго пришествия на калужскую землю. Привезли нас на станцию Балабаново, на попутке добрались до Середнинского. Выгрузили у ворот наши жалкие пожитки. Но почему-то не торопилась я их разбирать. Захотелось одной побыть, среди природы. Через несколько минут оказалась в лесу. Шагаю извилистой тропинкой, слушаю птичью симфонию. И так мне было на сердце спокойно. Вдруг среди высокой травы заметила голубой огонек. Что еще за чудо? Оказалось, незабудочка. Я уж и позабыла, что существует такой удивительный цвет. На юге почему-то он не растет. Можно сказать, это символ России. Я не сентиментальная, а тут на меня оторопь нашла. Опустилась перед стебельком на колени и поцеловала голубой букетик. Сразу ж будто камень с души свалился. Домой вернулась веселыми ногами.

Пока мы беседовали, слезы на лице Федоры высохли. Глаза светились лучистой голубизной. Хозяйка проводила меня до поворота. Пожелала доброго пути. А я ей счастья на новом месте.

КРЕСТ НЕУДОБОНОСИМЫЙ

Точной нет статистики. Приблизительно известно: по России бродят от 12 до 15 миллионов неприкаянных наших соотечественников. Власти фарисействуют, клянутся народу в любви, лепечут о каких-то гражданских правах и обретенных свободах. Горемык же год от года прибавляется. Бездомные, обездоленные устраиваются кто как может. Редко — у родных и близких. Чаще — в приспособленных для жилья концентрационных лагерях, в полевых вагончиках, просто в палатках. И это считается еще за благо. Ведь масса таких, которые гнездятся в готовящихся к сносу зданиях, подвалах, кладбищенских склепах, в канализационных люках, а то просто под открытым небом, на скамьях парков культуры и отдыха.

По казенной табели беженцы подразделяются на две основные группы. Подавляющее число — нелегалы, дикий контингент, всякая нечисть. Не приведи Господь оказаться в этой буче. Ибо снимаются с места под страхом преследования, опасаясь за свою жизнь. Уходят семьями, бегут в одиночку. Ведь часто и минуты нет, чтобы заранее побеспокоиться о подорожных документах. Вырвавшись из огня, бедняги попадают в полымя. Наша родная милиция (ФСБ) встречает беглецов взглядом исподлобья. Не подымая шума, их отлавливают, манежат в «обезьянниках», выпытывают нужные сведения, после чего этапным порядком высылают туда, откуда явились. Второй разряд — вынужденные переселенцы, коим посчастливилось раздобыть филькины грамоты. Наспех состряпанные «справки» тоже не гарантируют их обладателям достойной жизни на новом месте. И все же какое ни на есть, но прикрытие.

Взбаламученное мирское море издали кажется спокойным. Его неистово бурунит на погранично-таможенных перекатах; оно вскипает словами и слезами в приемных переселенческих контор. Иногда встречаются омуты с зеркальной поверхностью. Но сказано: в тихой воде черти водятся.

Человеческие потоки в России исстари центростремительные. На подступах к Москве гонимые ударяются о полосатый шлагбаум, именуемый 101-й километр. Магическую черту пересекают избранные: у кого тугой кошелек или есть надежный покровитель. Менее удачливые оседают в дальнем Подмосковье. Остальные поворачивают — кто на север, кто на восток или запад.

Марию Кузьминичну Фомину и ее домочадцев занесло в старинный Боровск из Прибалтики, когда с обретением иллюзорной свободы там начались гонения на русских.

— Сколько лет уже, со счета сбились, живем как на вокзале. Прибытие нашего поезда все почему-то откладывается, — с горькой иронией говорила дочь ее Валентина Федоровна, врач-стоматолог.

Чувствовалось, разговор ей неприятен да и на работу торопилась. Оставила нас с матушкой наедине — копаться в их семейной истории.

Можно сказать, Латвия — их вторая родина. Для Валентины Федоровны — просто родина. В городке Огре она родилась, выросла, обзавелась семьей. Отец же во время Великой Отечественной на этой земле кровь свою пролил. Здесь были ожесточенные бои, их рота потеряла треть личного состава.

День Победы комбат Фомин встретил в Берлине. В июле демобилизовался. Бравый офицер уже заказал билет в Ленинград, где его ждала молодая жена, пережившая блокаду. Планы спутал случай. Благодарные жители Огры разыскали своего освободителя и направили в его дивизию официальное письмо: «Согласно решению горсовета, мы уполномочены вручить вам, почетному гражданину города, ордер на квартиру, плюс подъемные для оплаты дорожных расходов вашей семьи из любой точки Советского Союза». Так-то даже в трудную пору у нас дела делались.

Более сорока лет прожили Фомины на латвийской земле. Накануне великой смуты, в 1989-м ушел из жизни почетный гражданин Огры. Вдова его была уверена, что и свой смертный час встретит под крышей родного города. Но судьба распорядилась иначе.

Тактично коснулась Мария Кузьминична «наболевшей болячки», как из оседлых граждан превратилась в кочевников.

— Мы жили исключительно семейными интересами. Политикой не увлекались. И все же когда в девяностом году по всей Прибалтике началось непонятное (!) брожение, мы проявили солидарность — стали на сторону недовольного властью народа. Ходили на митинги, держались за руки в известной «живой цепочке». Короче, вели себя гражданственно. Но едва угар от победного салюта рассеялся, для русских наступило горькое похмелье. Отношение резко переменилось. «Оккупанты» — не самое бранное слово, которое нам сперва бросали в спины, затем и в лицо. Русским угрожали, выкуривали с работы, не брали даже в пожарники. Как странно, однако, все перевернулось. С ближнего и дальнего зарубежья на нас подули злые ветра.

Собеседница зябко повела плечами, хотя в комнатушке было жарко и душно.

— Мы потеряли все, — продолжала Мария Кузьминична. — Но не столько жаль нажитого, как утраченную веру в добропорядочность и справедливость. Достигнув желаемого, новые хозяева Латвии сразу же переменили лозунги и штандарты. Благодарю Бога, что муж не дожил до позора. У дочери сразу же возникли проблемы с работой. Зятю (кузнец-художник) фирма прислала открытку: «Уведомляем, что в ваших услугах больше не нуждаемся». Все на западный манер: вежливо, но убийственно. Чего еще оставалось нам ждать? Выстрелов? Голодной смерти? Мы оставили злым правителям все. Сами перекочевали в Россию. Видно, таков уж наш крест.

Следом поведала библейскую притчу. Судьи вынесли смертный приговор христианину за его неотступную верность Христу. Заодно выдали крест, который он должен был нести на себе к месту казни. Путь был в гору, по солнцепеку. Намучился несчастный. На остановке испросил у стражника разрешение заменить «неудобную ношу». Благо, на обочине валялось много бесхозных крестовин. Стал примерять, но все не по плечу. Наконец один нашелся, будто по заказу сбитый. Страдалец взгромоздил махину на спину и вприпрыжку побежал догонять свою колонну. Конвойный, наблюдавший сцену со стороны, грустно улыбнулся. Ведь бедняга вновь выбрал прежний свой крест, к которому уже успел привыкнуть, притерпеться.

Да, каждый должен нести свой крест до конца. В том есть своя мудрость. И житейский расчет.

БЕДА БЕДУ БЕДОЙ ПОКРЫВАЕТ

С точки зрения беженцев, в России немало хлебных мест. Калужская губерния в первом ряду, хотя злачной ее не назовешь.

С начала смуты в этот край прибыло более двадцати пяти тысяч незваных новоселов — официально зарегистрированных. Неучтенных в пять-шесть раз больше. В результате плотность населения в этом регионе (на один квадратный километр) увеличилась на 7,4 человека. Прирост небывалый за всю историю. И это на фоне увеличивающейся смертности среди постоянно проживающего населения.

Многие возвращаются на свою историческую родину, которую некогда покинули, погнавшись за длинным рублем или же исполняя служебный долг. В общем, современный вариант старинного сюжета о блудных сынах и дочерях.

А вот как объяснил притягательность своей земли руководитель миграционной службы Калужской области С. Астахов:

— Сказывается склонность русских к коллективизму, к соборности. Оглянитесь-ка назад. В роковые моменты истории, когда над Отечеством нависала угроза целостности, народ инстинктивно стекался к стогнам «белокаменной». Как те цыплята. Едва в небе появится коршун, бегут под материнское крыло.

Исторические обстоятельства, народные традиции, конечно, много значат. Но не следует сбрасывать со счета и личностный фактор. От беженцев-лишенцев я слышал немало добрых слов в адрес Астахова. Станиславу Евдокимовичу пригодился не только прошлый опыт партаппаратчика, но и собственная горькая судьба. Был он пленником вермахта. В 1941 году, когда Астахов под стол пешком ходил, многодетную семью ушедшего на фронт солдата оккупанты вырвали из родной почвы с корнем и угнали в Германию. Три года с лишком ишачили русские рабы на барона фон Бауха. Все, что пережил крошка-узник на неметчине, переплавилось в душе и стало сущностью его характера, натуры. Главная черта — душевность, доброта без расчета на благодарность и компенсацию. Человеческое горе неразборчиво, от него не застрахованы ни белые, ни красные, ни зеленые… Уже на склоне лет Астахов понял: историю творить легче, чем дать кров или приютить бездомного, ублаготворить страждущего.

По служебной надобности несколько дней провел я в переселенческой конторе. Побывал в местах сосредоточения мигрантов — в общежитиях, таборах. Видел и поселки с коттеджами, в которых получили прописку вчерашние беженцы.

На задах сельца Русиново вырисовалась целая улочка новостроек. Домами их пока не назовешь. На одном горбатились стропила, на соседнем дело дальше фундамента не пошло. А кто-то был близок уже к новоселью.

Из неостекленной веранды на крыльцо вышел хозяин. По виду человек городской, хотя в рабочей спецовке Андрей Васильевич Чернопазов переменил на старости лет не только образ жизни, но и профессию. Стал строителем собственного дома. Хотя три года назад являлся профессором в одном престижном вузе Алма-Аты, где верой и правдой служил 35 лет. Жизнь пришлось начать с нуля.

— Ничего, выдюжим! — проговорил мой сверстник с твердостью. — Жаль тех, кто не по своей воле там задержался. Но националисты их все равно выкурят. Такая там теперь государственная политика. Лично мне, к примеру, в вину ставилось то, что курс физики твердых тел я преподавал по русской методике. Смешно? Русское у них там ассоциируется с советским. До таких силлогизмов не дошли даже обскуранты средневековья.

С языка сорвался логичный вопрос: «Зачем нужно было ехать так далеко? Рядом же Омская область, Алтай».

Был ответ:

— А вы уверены, что суверенитетная лихоманка на том рубеже и закончится? Близок черед распада России.

Мрачный прогноз. Но пора б стать нам уже реалистами. Все очень напоминает то, что случилось с Советским Союзом. Ведь держава и тогда казалась нерушимой до последнего момента. Да вдруг рвануло. Те, кто в Беловежской пуще под хмельком, играючи включили адскую машину, теперь на людях придуриваются, разводят руки: «Да мы что! Да мы ничего! Союз же сам распался. Мы только „констатировали“ свершившийся факт».

Ста-а-арая песенка. Бывало, певали ее наши бабушки и дедушки. Речь, помнится, шла о прохиндее, попавшемся на воровстве, с поличным. Но жулик, бия себя в грудь, клялся-божился: «И я — не я! И лошадь не моя! И извозчик не я!» Нынешние государственные преступники всячески открещиваются от содеянного: юлят, изворачиваются, прикидываются простачками. Все это до поры, до времени. Будет суд. И спрос будет строгий. Каждому воздастся по делам.

Оглянемся назад без гнева, без пристрастия. Ведь все затевалось ради счастья и благоденствия россиян, якобы настрадавшихся и натерпевшихся от советской власти. Перспективы были радужно-голубые. Стратеги перестройки обещали народу индивидуальные, едва ль не царские чертоги и райские кущи. И все это должно было свершиться через два-три года. Называлась даже точная цифра: 500 дней и ночей. Самое же главное: переход из царства мрака и нищеты в новую жизнь должен быть тихим, мирным, бескровным. На последний тезис обращалось особое внимание. Был провозглашен лозунг ясный и однозначный: «Конец тоталитаризму!». Тогда же подчас безо всякого повода и резона политиканы цитировали по несколько раз на дню Ф. М. Достоевского: дескать, социальные потрясения не стоят и одной слезинки ребенка. А тут, как на грех, при странных обстоятельствах погибли трое защитников Белого дома — Владимир Усов, Дмитрий Комарь, Илья Кричевский. Их имена занесли в стомиллионный список жертв сталинского режима. Борис Ельцин со слезами во взоре испросил у убитых горем родителей прощение, что не смог защитить, уберечь их сыновей. По всему выходило: о чем мечталось, сбывается.

Старое вытеснялось новым. Развалу Союза предшествовали незначительные, на первый взгляд, вздорные выходки хулиганствующих элементов. Чекистам ничего не стоило ногтем раздавить зудящих паразитов. Когда же те в порядке собственной инициативы вознамерились было призвать шушеру к порядку, как из центра последовал грозный окрик: «Не замай!» И никаких по сему комментарий или разъяснений. Туманно намекалось: такова вроде бы особенность исторического момента.

Помню, начальник Тульского УВД Николай Васильевич Панарин, по прозвищу «Волкодав», разоткровенничался у себя в кабинете:

— Не пойму, откуда ветер дует Того не бери, того вообще не трогай, а этого сегодня же выпусти.

— Кто ж эти неприкасаемые? Наверно, чадушки родные больших начальников?

Старый служака нехотя приоткрыл завесу:

— Золотую молодежь мы и прежде не трогали, даже оберегали. Теперь же вообще цацкаемся с урками, с прожженными бандюками. Что явно не спроста. Какую-то школу они замышляют.

С полковником знакомы мы были давно. Я спросил напрямик, кого имеет он в виду. Хозяин кабинета рубанул с плеча:

— Да вон тех, которые сидят за спиной Ленина.

Так туляки называли ранее работников обкома КПСС, здание которого стояло позади памятника вождю мирового пролетариата. Вскоре сюда водворилась администрация Тульской области. Глава ее (некто Севрюгин) первым в постсоветское время провозгласил себя губернатором. И очень своим самозванством гордился.

Разговор в управлении внутренних дел послужил толчком для серьезного журналистского расследования. К делу подключилась когорта из местной пишущей братии, собкор газеты «Труд» Владимир Городецкий. Общими силами раскопали криминальный гадюшник, который опекал сам губернатор.

Меня заинтересовала не столько финансовая сторона, а человеческий фактор: как в действительности происходило перерождение личности. Для начала пошел в Тульский госархив, куда перекочевали личные дела номенклатурных партаппаратчиков, хранившиеся в сейфах за семью печатями. Нашлись единомышленники-бессеребряники. Щелкнул секретный код — двери распахнулись. Я с головой погрузился в бумажную пучину.

По мере распутывания вырисовывались черты карьериста — двурушника. Шел он к намеченной цели, словно тяжелый танк по головам.

В захудалом совхозе работал заурядный зоотехник. Однажды судьба дала ему шанс: на безрыбье организовал Н. для областного начальства великолепную уху. Заурядная пьянка на бережку положила начало политической карьеры.

Через полгода коммунисты избирают Н. секретарем парткома. Дальше покатило будто по накатанной колее: второй, затем и первый секретарь уже райкома! Круг знакомств день ото дня расширялся, ответственность соответственно возрастала. Теперь уж тов. Севрюгин устраивал рыбалки и охоту с возлияниями вкупе с банкетом, со стриптизом (в специально для того построенной резиденции) не только для местного начальства. В укромный уголок на психологическую разрядку везли важных «птиц» из Москвы. Хозяин ни разу не ударил в грязь лицом. Пьянки-гулянки удавались одна лучше другой.

Районный кокон стал для Севрюгина тесен. Обком партии забирает его в Тулу, сажает в кресло начальника управления сельским хозяйством. Обласканный выдвиженец три года правил отраслью и довел ее до ручки. Область с 19 стабильных центнеров сбора зерновых с гектара скатилась до позорного уровня — восемь с половиной. Тогдашний партийный босс Юнак принародно оценил деятельность банкетных дел мастера в двух словах: «Полный провал!»

Листал я пожелтевшие и свежие страницы личного дела и диву давался. Карьера Севрюгина — цепь беспрерывных — явных! — неудач на хозяйственной ниве. Куда бы ни направляла его партия, он блестяще губил дело. И то еще полбеды. Едва появлялся он на новом месте, коллектив (территорию) начинало изнутри трясти, лихорадить. Чиновный аппарат раздирали склоки, обуревали интриги. Людям было не до работы. Да и прозвище у него было подстать — Змей Горыныч. Однажды мелькнула нелепая догадка: не нарочно ли подрывал он народное хозяйство? Стране, народу тайно и хитро вредил. Я поделился догадкой с коллегами — все, как один, согласились.

В начале 1980-х Севрюгин стал терять высоту. Под белы руки — на вицах — переводят проштрафившегося в образцовый Ленинский район. Сажают в уготованное кресло председателя райисполкома. Это временный отстойник, по армейским понятиям, штабной резерв, откуда проштрафившихся, после некоторой выдержки, пускают в новый оборот. Этот же случай вообще был из ряда вон.

Через год преуспевающий район было не узнать. Поля оскудели. Резко пала продуктивность ферм. Жизнь хирела. Упадок сопровождался грызней, склоками на всех уровнях. Люди, что называется, собачились. В разные инстанции стаями летели жалобы, кляузы, разоблачительные анонимки. Одна комиссия сменяла другую, результат же нулевой. Главное — нельзя было понять, откуда дует злобный ветер. Подозревали, что гонит волну сам Севрюгин. Однако явных улик не было. Тем более что поговаривали: у Николая Васильевича в Москве сильная рука, потому с ним лучше не связываться. Для острастки все же еще разок понизили в должности: отдали в управление (на растерзание!) богатейший пригородный совхоз «Саженец». Тут Севрюгин и застал августовский путч. На третьи сутки Николай Васильевич самопровозгласил себя губернатором.

Фискалы донесли своему господину: столичный журналист копается в его архиве. Меня подняли на ноги среди ночи и чуть свет привезли в губернаторскую резиденцию. Разговор был с глазу на глаз, почти приятельский. Беседовали о разных разностях, в том числе о моих склонностях, пристрастиях. И вдруг — будто боксерский апперкот — вопрос: какое у меня впечатление от прочтения его личного дела?

В моей папке находился заранее включенный диктофон. От начала до конца наш кабинетный диалог был зафиксирован на пленке. А через несколько дней перекочевал в газетную статью. Так что дальше я цитирую сам себя:

«— И какой же она (биография) вам показалась?

— Противоречивое оставила впечатление.

— Честно скажу: только теперь познал я вкус к руководящей работе. А до того, — последовала короткая пауза. — До того без вдохновения тянул служебную лямку.

— Догадываюсь. Вы не хотели сотрудничать с советской властью? Вам это было противно?

— Можно сказать, да. Я давно понял: это лишняя трата сил.

— При всем этом оставались командующим. Вели за собой массы. Люди вам доверялись, верили. Вы же их, мягко говоря, вводили в заблуждение. Вот это и есть то самое противоречие. По-моему, в этом есть что-то.

Севрюгин заерзал в кресле, сильно хлопнул ладонью по столу.

— Вы мне политику шьете. Не надо! Вот уже где она у меня, политика! — и ребром ладони провел по горлу. (Газета «Труд», 24 октября 1992 г.)»

После выхода в свет статьи «Пар из тульского самовара» Севрюгин три дня не появлялся на работе из-за «медвежьей болезни». Ждал реакции Кремля. Позвонил помощник Ельцина и успокоил: «Продолжайте работать».

Но пресса тогда еще имела убойную силу. Кресло под самозванцем закачалось. Последовал арест. Затем долго, с перерывами тянулся нудный суд. Приговор: пять лет (условно!), учитывая прошлые заслуги имярек перед Отечеством и народом.

ЖИВЕМ, КАК В ТУМАНЕ

Теперь это уже не гипотеза, а аксиома. Преступные элементы разных мастей и рангов способствовали прямо или косвенно политической дестабилизации общества. Иначе говоря, расшатывали его основы. Как ни странно, все это было на руку рвущейся к власти терпеливой оппозиции.

Многое уже поистерлось в памяти, потускнело, исказилось в масштабе и последовательности событий. Первыми жертвами «нового курса», помнится, были турки-месхетинцы. Не оказав местным головорезам решительного сопротивления, они без боя уступили свои дома, квартиры, имущество, рабочие места и «организованно» подались в Россию. Осели в глубинке.

Немного погодя зачадило в Сумгаите, где тоже было пролито много крови. В основном невинной. Жертвами уголовников на сей раз стали исключительно русские. Многие калужские предприятия были связаны хозяйственными узами с трудовыми коллективами Азербайджана, поэтому охотно предоставили изгнанникам кров и пристанище.

Еще живы были советские нравы, которые вскоре освистали на все лады. А тогда беженцев встретили бравурной музыкой. Прямо с вокзала повезли в старинный Воротынск. В один день население городка увеличилось на 56 семей. Пришельцев разместили в гостинице, пансионатах и пионерлагере. Трудоспособных с ходу трудоустроили. Большинство получило работу по специальности на машиностроительном заводе. Нашлись также места учителям, медикам и культработникам.

К азиатскому и кавказскому ЧП народ наш отнесся как к странному недоразумению. В каком-то смысле чернобыльский вариант. Все были уверены: власть во всем досконально разберется и примерно покарает виновных. После чего изгнанники со спокойной душой вернутся к своим очагам.

Вопреки ожиданиям, «меры» не были приняты. Бесчинства по окраинам Союза продолжались. Мордобои, поножовщина, стрельба, разборки, грабежи средь бела дня стали обычными в нашей жизни. К ним привыкали. Они же плавно (и планово) перерастали в вооруженные конфликты. Причем, уже с характерными военными признаками: разрушение городов и сел, общая неразбериха, гибель людей, главным образом мирного населения. Вторая составляющая любой войны — беженцы. Их поток год от года все мощнее. В основной массе он состоит из братьев-славян. Появились основания для вывода: это отнюдь не спонтанные каверзы неуживчивых аборигенов, а управляемая издали стратегия мировой канцелярии. Чего ее боссы и смазливые клерки от нас хотят, чего, собственно, добиваются? Разумеется, любви. Хи-хи!

Проблема весьма скользкая. Непопулярная. Политики, равно как и служители богини Клио, всячески обходят ее стороной. Приподымем же хоть уголок завесы.

У русофобии давнишняя предыстория. Исчисляется она веками, а не октябрем 1917-го года датируется, как это хитро нынче пытаются втемяшить в разжиженные обывательские мозги пиарщики нового мышления. Власть норовит искоренить из народной памяти социалистические привычки, вышибить из сознания советский дух, дабы приобщить вчерашних «совков» к западной цивилизации, к капиталистическим порядкам. Промеж обтекаемых слов протаскивается гнусная мыслишка: за ради лучезарного завтра стоит-де народишку еще потерпеть, малость пострадать, кое-чем пожертвовать. Пошлый, до боли знакомый мотив.

Скоро двадцать лет уже тянется содомская круговерть под кодовым названием «перестройка». Разжиревшие на «месячинах» и взятках чиновники новой формации, прошедшие переподготовку на спецкурсах за океаном — экранно, эфирно, печатно, — изо дня в день убеждают свою паству: по статистике, жизненный уровень народа имеет-де тенденцию к росту. Типун на язык.

Живем, как в тумане. Сместились ориентиры, перепутались идеалы и человеческие ценности. В головах сумбур, в душах неразбериха. Парализована воля. В мышцах оцепенение. Бредем бездорожьем, без цели, в унынии, подхлестываемые скачущим курсом иноземных дензнаков. Порой мне кажется, вижу Россию не в образе летящей гоголевской птицы-тройки, а в виде курицы-рябы, которой с налета ударил в зад шквалистый ветер. Распушившийся веером хвост превратился в неуправляемый парус. Со стороны забавно и смешно. Бедняге птице, право, не до шуток. Воздушный поток несет ее словно мусор, будто ветошку.

Нынешнее положение нашей, в недавнем прошлом великой державы как бы не хуже куриного. Не прибавляет россиянам ни куража, ни национальной гордости даже двуглавый орел, взятый напрокат у царской династии Романовых. Несмотря на залихватский вид и наличие в распростертых лапах величественных символов самодержавия, общее впечатление, согласитесь, карикатурное, искусственное. По современной фольклорной версии, это цыпленок табака после соответствующей термической обработки.

Таков ходячий анекдот. Народ шутит, значит дела его действительно уже плохи.

Косоглазые хитрованы уверяют нас в том, что обрушившиеся на головы россиян «реформы» чуть ли не небесного происхождения. Краснобаи, горазды врать-то! Еще Макиавелли предупреждал «электорат»: дорвавшиеся до трона самозванцы во все горло кричат, будто посланы богом.

Бога-то хоть оставьте в покое. О какой тут судьбоносности речь. Глянем на вещи здраво, без мистики. Пресс-формы скрижалей, на коих второпях нацарапан план «перестройки» всего уклада жизни русского общества, был, как теперь выясняется, даже не российского происхождения. Чекан далеко — за горами, за морями. В тех тайных скрытях есть, наверняка, и кое-что похлеще. Рано или поздно злые ковы вылезут наружу непременно.

С незапамятных пор на Западе витает отрицательный образ России. Истоки неприязни лежат в толщах средневековья, совпали с великими географическими открытиями. Недруги косились на Русь. Под разными предлогами они пытались ее оккупировать, в основном, по их заявлениям, из гуманных соображений. Добра нам хотели.

Перекинем назад листки календаря. Что видим? Точнее — кого? Четко вырисовывается фигура Наполеона Бонапарта. Как просвещенный гуманист ставил он задачу великую и великолепную. То была попытка приобщения «полудиких славян» к цивилизованному европейству. Сам выходец из Корсики, он сквозь толщу времени предвидел: Россия может стать родиной большевизма, чего он, как император, ни умом, ни сердцем не желал. Ну и принял предупредительные меры. Номер, как говорят коверные клоуны, не прошел. Теперь натовские генералы с досады кусают ногти.

Да ведь и Гитлер, предпринимая роковой поход на восток, в принципе, хотел того же. Несколько скромней были намерения у его соотечественника Вильгельма, затеявшего в четырнадцатом году великую бойню, с применением газов. Цель та же: освободить темный русский народ от погрязшего в грехах и скверне царя. За одно уж помочь россиянам переменить веру, перейти в лоно римско-католической церкви. После чего в мире наступит вечное благоденствие и взаимопонимание.

А перед тем (пару столетий назад) к России неудержимо льнули рыцари-добродеи. Еще раньше желали осчастливить Московию своим присутствием поляки вкупе с литовцами. О том же помышляли некогда и турки. Были и другие охотники поживиться насчет русских земель. Завоевателям казалось: Россия-де плохо лежит. Стоит лишь руку протянуть и…

Ежели отбросить частности, Европу сильно раздражала «русская идея», о чем без обиняков, во всеуслышанье сказал Федор Михайлович Достоевский. В чистом виде она такова: община в сочетании с библейскими постулатами коммунизма. Православную схему общественного мироустройства западные иерархи и ихние менеджеры в принципе не признают. Она якобы не гарантирует свободы и широких гражданских прав цивилизованным людям.

Все это не более как лабуда, а научно — демагогия. Перевоспитать русских на жесткий европейский СТАНДАРТ, все равно, что пытаться сделать (по украинской поговорке) «из карася порося». Да и к чему, зачем менять нам свой характер, душу свою в угоду мировому сообществу? Коль на то пошло, мы могли бы кому-то выставить встречные предложения на счет того же, скажем, мен-та-ли-те-та. Тем более что спор о правах человека не имеет границ. Это как космос, как галактика — они не токмо бескрайние, но и постоянно расширяются. Потому регламентировать что-то в вопросах пресловутых гражданских прав даже «мировому правительству» не подручно и не подсудно. Сие выше его компетенции. Вообще, лежит за пределами человеческих возможностей. Короче, дело божеское.

В соблазн же легко впасть. Да сгоряча таких дров наломать, что потомки потом долго будут золу разгребать, пока докопаются до истины. Тому примеров тьма. Недавно святой отец католиков Павел Иоанн II испросил у мусульман прощение за великие «крестовые походы», предпринятые, как когда-то толковали, ради благой цели — отнять у неверных гроб с телом Господа нашего Иисуса Христа. Под это «правое дело» много разных мерзостей и глупостей было наворочено. И вот девять столетий спустя талмудисты Ватикана пришли к сакраментальной мысли: то была, дескать, историческая ошибочка. Немного погодя формулировку уточнили: действо известное было спровоцировано самим дьяволом. И довольные умыли руки! А чего оно, то действо стоило? Сколько кровушки человеческой на земле святой было пролито, — одному лишь Богу ведомо. И тут самое время вспомнить великий завет русского философа-гуманиста: «Социальные потрясения не стоят одной-единственной слезинки ребенка».

На фоне сказанного, как воспринимать злодейства военщины в Югославии и недавнее кровопролитие в Ираке. Теперь же выясняется, что и формального повода для операции «Шок и трепет» у США не было. Страхи и последующая за тем истерика, будто Саддам владел ядерным и химическим оружием, — не более чем миф. Коварная выдумка Буша и Тони. Хотя честные политики не сомневались зачем американские авианосцы взяли курс в акваторию Персидского залива.

И вот прекрасная страна повержена, лежит в руинах. Зачинщики великой авантюры в свое оправдание бормочут нечто невнятное. «Нас неточно информировали, нас подставили, ввели в заблуждение». Как обычно, стрелочник виноват!

По кодексу чести джентльмены в подобных случаях обязаны, как минимум, открыто признать свою ошибку, принести миру извинения и уйти в отставку. А что мы видим, что слышим? Детский лепет: «Иракский диктатор бяка. Людям в его стране плохо жилось. И вообще у них нарушались права человека».

Агрессор нынче нагл как никогда. Прет напролом. Ничто его не сдерживает, не настораживает, ибо мир стал однополярным. Не на кого оглядываться. Советский Союз сошел с международной арены. Америка, по сути, одна правит миром. Произвол же, учит история, до добра не доводит, нет. Тому есть уже тревожные симптомы. Причем не только по кодексу международного права. Сильные мира сего ставят себя превыше общечеловеческих законов: гневят небо, а сатану тешат. Да что закон! Ради корысти первое лицо государства способно нарушить обет, даже совершить клятвопреступление. До сих пор стоит перед глазами сцена, достойная пера Шекспира: Билл Клинтон клянется в конгрессе США, обвинявшего своего президента в порочной связи «канцелярским способом» с Моникой Левински. И то была наглая ложь, которую святой не назовешь. Целый год политическая жизнь Америки вертелась вокруг мужского достоинства хозяина Белого дома. В конце же фарисеи-краснобаи до такого неслыханного цинизма договорились: ради блага Америки разок-другой можно и солгать.

Невольно напрашивается аналогия. Кабы этак опростоволосился кто-либо из первых (или даже вторых) лиц нашего государства за все годы существования СССР. Можно не сомневаться: этого «факта» хватило бы на сто лет улюлюканья и свистопляски по всем каналам СМИ, во всех форматах. Ведь сколько грязных сплетен о Ленине, Сталине и их соратниках пущено в оборот бессовестными борзописцами. И по сей день смакуют политическую жвачку, захлебываясь слюной: шустеры, Черкизовы, бабицкие и иже с ними «властители дум».

Дожив до седых волос, я только теперь понял: с демагогами и талмудистами спорить бесполезно, бессмысленно. Убаюкают, опутают, заморочат лживыми словами.

Недавно в открытом эфире два теолога вскользь коснулись затасканной темы. Они убеждали друг друга: сатанинские походы на святую землю были исторически оправданы, ибо способствовали распространению цивилизации. И вывод: все, что переживает теперь Россия, пойдет стране и народу на пользу.

Сказано было без обиняков. Политологи из разношерстного лагеря демократов ту же самую мысль выражают витиевато, впрочем, с глубоким подтекстом. Да, Россия велика, богата, прекрасна, однако недостаточно ци-ви-ли-зо-ван-на. Потому россиянам много чего надо перенять у Запада. Таким образом подкорректировать (читай: облагородить) свой корявый менталитет. Особенно по части гражданских прав. С чем у нас (после семнадцатого года) неблагополучно.

Воззрения, мнения, вкусы у людей разные. Русский ведь как рассуждает: «Одному нравится поп, другому — попадья, а мне — попова дочка». Или еще того же разбора: «Кому-то по душе жареные огурцы, иному же соленые яйца». Коль уж на то пошло, по части свобод дадим мы сто очков вперед любому правозащитнику европейского, тем более американского пошиба. А ежели кто вознамерится ставить вопрос ребром или выступать с позиций силы, то мира и согласия меж вольными людьми никогда не будет.

Почувствовав нашу слабину, «доброжелатели» России подняли вверх указующий перст и учат нас правилам хорошего тона и азам человеческого общежития. Сильно напоминает это известный сюжет крыловской басни. Ягненок нарушил права кровожадного хищника: взбаламутил «своим нечистым рылом» питье в ручье. Последовал жесткий ультиматум, хотя по всем предъявленным обвинениям Ягненок был прав. Спор у ручья грозил затянуться до бесконечности. Господину Волку надоела пустопорожняя дискуссия и была произнесена сакраментальная фраза: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!» И от слов перешел к делу. В темный лес Ягненка уволок.

Я обращаюсь не к господам, а к товарищам: «Вам эта ситуация о чем-то говорит? Что-то напоминает?»

В вопросах гражданского права нам перед «цивилизованным Западом» ни во век не сравняться и не оправдаться. Особенно в нынешнем нашем ягнячьем положении. В конечном счете, дело не в правилах и не в этикете. Вопрос в другом: как великая держава дошла до нынешнего своего убогого состояния? Когда-нибудь историки во всем досконально разберутся и вынесут вердикт. Ну так поможем ученым мужам по мере возможности, пока мы, свидетели и очевидцы, топаем еще по родной земле. Пусть каждый станет в своей келье Пименом на общественных началах. Многие из нас ведь были если не свидетелями, то соучастниками рукотворного катаклизма. Наши показания пригодятся не только ученым, но и слугам Фемиды, когда они вместе явятся на честный суд народов. Возможно, он опять состоится в Нюрнберге. Впрочем, не исключено и любое другое место на планете. Предположительно: Страсбург, Огре, Тирасполь, Беловежье, Богучар, Крыжопль, Белград. Хочется верить, что случится это до наступления Страшного Суда. Итак, за работу, господа, друзья, товарищи.

ЛИТУРГИЯ С КУЛАКАМИ И КАЙЛАМИ

Я видел изнутри, как закипала «великая Молдавская революция».

После долгого отсутствия посетил край, где прошла юность и первая молодость. Была долгосрочная командировка от «Труда». Собственный корреспондент по Молдавии Петр Рашков в связи со сложной болезнью взял долгосрочный отпуск. Я прибыл на подмену.

Как обычно, на новенького косяком повалили ходоки, кляузники, жалобщики, правдоискатели. Пришлось распутывать заскорузлые житейские узлы и закруты. Участвовал я и в политической жизни республики. По ходу дела восстановил старые связи, завел новых знакомцев. Даже друга нашел в лице настоятеля храма св. Прасковьи Петри Бубуруза. Поразила меня в нем глубокая, до фанатизма религиозность в сочетании со светскостью. Что, собственно, и подвигло малоизвестного священнослужителя на политическую борьбу. В итоге, достался мандат депутата Верховного Совета СССР образца 1989 года.

Встречались или у меня в гостинице, или неподалеку в храме, что стоит наискосок от площади Котовского. В рассуждениях о делах мирских и божественном промысле коротали вечерние часы. Однажды только расположились в пределе (комнатушка обочь алтаря), не успели откупорить заветную бутылку «Негру де пуркарь», в дверях появился послушник. Отвел благочинного в сторонку, что-то на ухо прошептал.

— В кафедральном соборе вот-вот начнется служба! — воскликнул о. Петря. — Это неспроста.

За считанные минуты домчали мы до центра. И попали, что называется, из храма в храм.

Молдову захлестнули политические страсти. Сходки, митинги, крикливые собрания были обычным элементом столичной жизни и захолустных уголков. Народ бурлил, гневался, спорил, думал, молился.

Кафедральный собор до последнего времени выполнял роль музея. Теперь в экстренном порядке шла его реконструкция. Каменная громада и снаружи, и изнутри была в строительных лесах. И кому-то же пришло в голову использовать не готовый для богослужения храм для религиозного действа да еще с политической подкладкой.

День же был достопамятный: круглая дата присоединения Бессарабии к СССР. Событие традиционно считалось великим и радостным. Теперь историческое значение сего факта перечеркнули, переиначили. На улицу просочились слухи: в Верховном Совете Молдовы при закрытых дверях, без доступа прессы несколько часов кряду дебатировался скользкий вопрос: как трактовать дату 28 июня? Дошло до мордобоя и рукоприкладства. Перед заходом солнца чаша весов качнулась вправо. Тут-то и явилось «эпохальное» (кто-то назвал его «нахальным») заключение: акты царского правительства (1812 года) и советской власти (1940 года) представляют собой аннексию Бессарабии Россией. Потому 28 июня объявили днем национальной скорби. В пожарном порядке и собрали печальную литургию. Неубранный (в строительных лесах) храм сиял от множества свечей метровой длины и миниатюрных огарков. Своды содрогались от великолепного хора. «Боже, прости нас, грешных. Наставь на праведный путь заблудших», — доносилось с горных высот.

Вдруг я почувствовал у локтя чье-то прикосновенье. Незнакомец с поклоном протягивал стакан розового вина. В другой руке была салфетка с порцией кутьи, по-молдавски «колида».

— Пофтим, драгэ мя. Фиць сэнэтош![1]

— Спасибо. А за что пьем?

— За страждущих.

После причастия раздавали церковные дары. Ароматный, увесистый, кило на три калач (да к тому же еще с горящей свечой) достался и мне. Я не знал, что с ним делать. На паперти встретил о. Петрю: от его ковриги самая малость осталась. Я же боялся красоту нарушить. Хотя, по заповеди, хлеб насущный дается человеку не только для собственного пропитания, а и для того, чтобы делиться с ближними. Я погасил свечу, положил в боковой карман. Калач же стал ломать на куски и раздавать налево и направо. Мои дары принимали учтиво, с поклонами. Было приятно.

Ритуальным шагом пересекли соборную площадь. Возле арки Победы стоял наш автомобиль. Шагов пятьдесят осталось. Вдруг послышались крики, раздался топот, грохот. Пока мы пробивались сквозь толпу, выяснились кое-какие подробности. Во время богослужения к беломраморному сооружению (монумент был воздвигнут в 1846 году) подкатил микроавтобус. Из него вывалилась дюжина молодчиков, вооруженных зубилами, кайлами, молотками. Откуда-то взялась складная лестница. На глазах многочисленных зевак «неизвестные парни» с ловкостью акробатов взобрались на верхотуру и принялись крушить белоснежные плиты с текстами приказов главнокомандующего по случаю освобождения столицы Молдавии от немецко-фашистских захватчиков.

Могучий монумент в считанные минуты оброс грудами битого камня. Кто-то попытался было помешать вандалам. Я тоже рванулся защищать национальную святыню. Но меня опередили. Отец Петря визуально вычислил их командира и, размахивая широченными рукавами подрясника, бросился на громилу, аки воробей на вепря. Поначалу бой складывался в нашу пользу. Однако силы были слишком неравные. Вокруг протоиерея образовалось плотное кольцо боевиков, и друг мой правильно сделал, что ретировался. А в это время за неравной схваткой спокойно наблюдали блюстители порядка.

— Их тут целая шайка, — задыхаясь, говорил о. Петря. — А главное, эта безумная акция, как я понимаю, согласована с руководством Народного фронта. Возможно, что ими и инспирирована, — добавил он с горечью. — Позор на всю Европу!

От вынесенного из храма благодатного настроения не осталось и следа. Мне тоже подумалось: кто-то нарочно решил совместить божественное и сатанинское.

На память об «эпизоде» выбрал я из кучи щебня небольшой осколок. Он теперь у меня всегда на рабочем столе, перед глазами. Сохранилась и свеча о той политлитургии. Зажигаю ее всякий раз, когда сажусь писать эти заметки.

ЦВЕТОЧНАЯ ПОЛИТЭКОНОМИЯ

Разлука обостряет чувства. Всякая мелочь бросается в глаза и дает пищу для размышлений.

На общем фоне уже ставшей привычной дороговизны, в Кишиневе тем летом были баснословно дешевы цветы. За трояк купил я букетище пурпурных роз метровой длины. Когда же поделился рыночными впечатлениями со своей школьной учительницей Анной Никитичной Поповой, наставница, со свойственной ей рассудительностью заметила:

— Радостей в жизни мало. Потому и спрос на цветы упал.

Еще поразила такая деталь: с лица южного города исчезла улыбка. Кишиневцы по натуре своей общительны, добродушны, склонны к юмору, как и их соседи — одесситы. Это всегда помогало моим землякам превозмогать невзгоды, побеждать зло. Еще у молдаван есть дар от Бога: искусство обретения друзей. Во все века земля эта была притягательна не только для супостатов, но и для обездоленных, гонимых. Всем хватало места. С полуслова, с одного взгляда люди понимали друг друга. Улыбка опережала приветствие. Каково же теперь было видеть Молдову угрюмой, насупленной.

В одну из встреч о. Петря поведал мне притчу о вавилонском столпотворении. В Библии я, как и многие мои сверстники, был неискушен. И вот каким предстал один ее сюжет в изложении священнослужителя.

Жители сказочно богатого Вавилона, обуянные гордыней, задумали удивить мир: построить башню до небес — таким образом сравняться с Богом в могуществе. Поначалу дело спорилось, что было неугодно и неприятно Всевышнему. Но он не стал тратить силы на разрушение уже порядком взметнувшегося в высь объекта, а просто взял и смешал языки зодчим, тем самым лишил их средства общения. Люди перестали понимать друг друга. Работа застопорилась. Строители разбрелись кто куда. Ну а башня в конце концов сама разрушилась. Следа от нее не осталось.

— Кабы чаще люди заглядывали в Священное писание, жили бы проще и были бы счастливы, — сделал вывод святой отец.

Спустя тысячелетия, нечто подобное случилось и в благословенной Молдове.

За два года до описываемых событий в Кишиневе в филологической и писательской среде, а вскоре на городских митингах стали поговаривать о необходимости проведения языковой реформы. Вопрос стоял радикально: пора-де отказаться от затрудняющей общение славянской азбуки (кириллицы) и переходить на искорененную административно милую латиницу. Следом возникла дворово-уличная дискуссия о том, что государственный герб и флаг тоже не соответствует менталитету нации. Подвергалась критике и топонимика. Невесть откуда взявшиеся умники требовали переменить названия улиц, поселков, городов и целых регионов. Власти будто того и ждали: поднялась волна переименований. Сбились с ног почтовики. По сему поводу даже ЮНЕСКО выразило озабоченность. При всем при том никто не мог взять в толк: зачем все это надо?

На митинге возле Вечного огня на площади Победы слово попросил забредший в столицу колхозник. Типичный молдаванин: в бараньей кучме, в овчинной телогрейке, перепоясанный красным кушаком. И по сути то была не речь, а крик души:

— Чего вы тут, ребята, распушились, как молодые петухи. Что-то вы не того! Что-то у вас тут не так. Кричите сильно и много, а что-то не договариваете. Причем тут лымба (язык)? Зачем вам триколор потребовался? Не морочьте, ребята, нам головы. Прямо скажите: чего хотите?

Оратору не дали высказаться. Какие-то молодцы столкнули селянина с трибуны. У микрофона возникла потасовка, которая переросла в национальную борьбу — трымбу.

Простые люди кожей, как говорится, чувствовали: с ним поступают как со стадом. Под шумок куда-то загоняют, откуда уже не будет выхода. Из Молдавии в Москву — в редакции газет, журналов, на ТВ — сплошным потоком шли слезные жалобы, гневные письма с единственной просьбой: принять меры и навести, пока не поздно, порядок.

В сознании растревоженного народа жила блаженная мысль: верхи не знают, что делается в низах. Как бывало в старь (от царя-батюшки), так и теперь (от генсека) гады чиновники скрывают правду-матку.

Из кричащего потока писем взял я одно, адресованное М. Горбачеву. В редакцию газеты «Труд» его спешно доставил фельдкурьер из Кремля, с резолюцией члена президентского совета Г. Ревенко. То было не письмо, а форменная петиция, ее подписали 829 человек. Письмо сохранилось в моем архиве. Оно длинное, привожу всего две странички.

«Многие из нас прибыли в республику в послевоенное время в качестве учителей, преподавателей вузов, техникумов. Было также много медиков, специалистов-аграрников, сотрудников госучреждений. Молдавия приняла нас радушно, по-братски. И то была едва ль не лучшая награда за все трудности и невзгоды.

В то время, в силу известных причин, своих кадров, на уровне современных требований, в республике было мало, буквально единицы. Потому и делопроизводство велось в основном на русском языке. Молдавским больше пользовались в быту. И никто нам это не ставил в вину, в упрек. Прошли десятилетия. Изменилось общественное сознание. За это время республика крепко встала на ноги. Стала цветущей не только в стихах и песнях. Соседняя, через реку Прут, страна Румыния ни в какое сравнение не шла с Молдавией. Мы своими глазами видели тамошнюю жизнь. Румыны к нам ездили отъедаться и одеваться! Но последнее время у нас в республике чувствуется «нестроение», беспокойство. Словно нехорошая муха укусила. Выпер и стал чуть не главным вопрос о суверенитете. Можно подумать, что, став независимыми, мы разбогатеем и станем здоровее.

И все же русскоязычные граждане с пониманием восприняли новые веяния, в том числе и в специфических вопросах лингвистики. На языковой почве в Молдавии возник большой шум, он разрастается, разрастается. На некоторых предприятиях развернулась оголтелая политическая кампания: не говоришь по-молдавски — освобождай место! Вокруг этого болезненного вопроса плетут интриги, идет подсиживание. Кое-кто откровенно дурит. У некоторых со дна поднялась всякая муть, всплыли старые обиды. Стало модно делать карьеру на так называемой «пятой графе». Запахло жареным. Русские, украинцы, евреи бегут из Молдавии куда глаза глядят.

Особенно неспокойно русским. Нас можно безнаказанно оскорблять, унижать прилюдно, в присутствии детей. Не приведи Бог ответить! Провокации на каждом шагу. На дверях наших квартир и почтовых ящиках начертаны знаки «Али Бабы». Открыто говорят о готовящемся истреблении русских. Ведется подлая работа, направленная на разрушение смешанных браков. Считаются неполноценными, даже позорными те семьи, где муж и жена не единой крови. Местные националисты жонглируют словом «оккупант» как хотят — даже в печати, на радио, ТВ.

Товарищ Горбачев! Возможно, наша мысль покажется вам странной, но мы, живущие у западной границы Советского Союза, видим: дело движется к расколу великой державы. Для того захватчикам и не надо вторгаться в наши пределы. Достаточно перессорить меж собой советских людей в национальном вопросе. Потом можно одну шестую часть мира брать голыми руками. Признаком неблагополучия в стране стали беженцы. Многим гражданам уже не дорога судьба Отечества. Люди бегут вон. Всяк спасает свою шкуру.

Михаил Сергеевич, страна в опасности!» Подписи.

ИСПОВЕДЬ «ОККУПАНТА»

Главный редактор «Труда» А. С. Потапов перед поездкой в Кишинев напутствовал меня:

— Разберись-ка там. И для газеты черкни что-нибудь вкусненькое. Ведь ты, как нам известно, немного молдаванин.

Не совсем так. Однако Молдавия для меня не пустой звук.

Родители мои переехали на жительство в Молдавию в 1948 году. Не карьеры ради и не в погоне за длинным рублем. Было специальное постановление СНК (Совет народных комиссаров), призывавшее специалистов народного хозяйства помочь наладить жизнь в освобожденных районах.

Не знаю, по какому принципу шел отбор кандидатур среди ветеринаров, помню только, однажды отец пришел домой возбужденный. Мама была категорически против переезда. Жили мы по тому времени неплохо в тихом городке Богучаре, что в Воронежской области. Имели свой домишко, небольшую усадьбу при нем. Корову держали. Мечтали о садике. Он был уже посажен, готовился плодоносить. О том было много разговоров.

Новый сад посадили в Комрате.

После среднерусского пейзажа полупустынный вид Буджака наводил уныние, тоску. В речушке Ялпуг вода соленая, негодная для полива. Искупаться и то негде. Зной ослепительный. Пыль пронзительная. Мама тайком плакала. На людях же подтрунивала над отцом: такой бесхарактерный! Не мог противостоять начальству.

Мало-помалу обвыкли, притерпелись, приспособились. Потом пришла пора открытия красот, постижения радостей. Оказалось, здешняя земля чутко реагирует на прикосновение человеческих рук. Небольшой клочок земли давал нам основное пропитание; мы имели с него все, кроме хлеба. Когда же вошли в силу сад и два десятка виноградных лоз, вовсе перестали ходить на базар. Научились делать свое домашнее вино. Я не знал дела лучше, чем копаться в огороде.

По окончании рабочего дня отец занимался иногда частной практикой. Ездил по вызовам в индивидуальный сектор. В таких случаях требовался подручный. Отец брал меня с собой в качестве ассистента.

Запомнилась поездка в Дезгинжу. У тамошнего крестьянина бодливая корова распорола бок его буренке. Рана загноилась, зачервивела. Животное уже не подымалось. Вопрос стоял так: сразу прирезать или немного подождать.

Засучив рукава, по всем хирургическим правилам мы обработали рану. Сделали прививку, ввели полуторную дозу редкого тогда пенициллина. Когда опасность миновала, и мы собрались в обратный путь, подошел хозяин. Переминаясь с ноги на ногу, промямлил:

— Простите, товарищ доктор, мне нечем отблагодарить вас, — почесал затылок и добавил: — Могу предложить свою дружбу.

Отец сказал: плату ни с кого не берет, только у государства. Что касается дружбы, принимает с великим удовольствием.

Об отцовской частной практике узнало начальство. Начались вызовы, дознания, очные ставки. И до меня добрались. На ученическом совете обсуждался вопрос: «О потере Н. П. политической бдительности». За меня заступилась классный руководитель Анна Никитична Попова.

Трудно сказать, чем бы дело кончилось, кабы не выборы в Верховный Совет СССР. В связи с избирательной кампанией в Комрат прибыл известный молдавский поэт Емелиан Буков. Между прочим, он занимал в республике видный пост, был заместителем председателя Совета министров.

В городке гостиницы не было, и Емелиан Нестерович остановился в доме первого секретаря райкома партии, то есть у Поповых. Ради такого случая хозяйка устроила званый обед, на который и меня пригласили как начинающего стихоплета.

До стихов, к счастью, дело не дошло, зато меня втянули в разговор. Я поведал знатному гостю о случае в Дезгинже. Буков хохотал до слез. Успокоившись, пообещал разобраться. И не позабыл. Нашу семью оставили в покое. Но случившееся странным образом отразилось на судьбе единоличника по фамилии Костанжогло. Узнав о неприятностях отца, он в знак солидарности подал заявление о вступлении в только что образовавшийся колхоз.

Я не питаю иллюзий, будто коллективизация в Молдавии являла собой триумфальное шествие. Даже мы, подростки, тоже кое-что понимали. Была и разверстка, было и соревнование за широкий охват, и превышение власти, и слезы, и стенания. Административная машина прокатилась по молдавским селам тяжелым катком. Но справедливо ль теперь всю вину — да задним числом — валить на головы пришлых Добродеев из России? Многие из них сами оказались меж жерновами. Положа руку на сердце, скажу: не стремились наши «оккупанты» в Молдавию, как иные колонизаторы в Эльдорадо.

ПАЧЕ ЧАЯНИЯ

Неуютно было и моим коллегам в Молдавии. На журналистов из Москвы поглядывали с опаской. На прием к вельможам не пробиться. Без протекции не попасть.

Во время богослужения в кафедральном соборе Петря Бубуруз познакомил меня с председателем Народного фронта Молдовы Ионом Ходыркэ. Меня осенило:

— На днях у вас съезд. Как бы поприсутствовать и уловить настроение народа.

Шеф переглянулся с молодым человеком из свиты и кивнул:

— Будет вам пропуск.

Так, паче чаяния, я оказался единственным представителем центральных СМИ на съезде уже поднявшейся в полный рост оппозиции советской власти. Без аллегорий и намеков докладчик Ходыркэ торжественно провозгласил: «Перемена письменности и государственной символики — только начало борьбы „перестроечных сил“ долговременной программы». И добавил: «Лед, господа, тронулся! Но расслабляться нельзя. Впереди задачи посложнее». Конкретизировать, однако, не стал.

За него это сделали другие. Крикливо, истерично говорилось о великой миссии Народного фронта, который уже готов вести массы туда, куда надо. Походя поносили тех, кто не приемлет схемы переустройства Великой Молдовы. На первом этапе республика должна во что бы то ни стало воссоединиться со своими кровными братьями по ту сторону Прута. А ведь всего лишь год назад крикливая братия мечтала «всего лишь» о родной латинице, о триколоре, о свободном хозяйствовании на своем рынке. Теперь же аппетиты аж вон как разыгрались.

Это была уже не только новая фразеология, а совершенно иное мышление. Местные (аккредитованные) журналисты были ошарашены такими «тезисами». Республиканские и центральные СМИ ограничились маловыразительными информациями. Отличилась газета «Труд». Над моей сорокастрочной заметулькой стоял многозначительный заголовок «Туман рассеивается». Эту фразу тут же подхватили на Би-би-си.

Туман, действительно, начал рассеиваться. Отчетливо проступили контуры новых политических конструкций явно атлантического типа. Уже не таились, вышли из тени и из-за кулис монтажники и их дипломированные конструкторы. В этом театре абсурда режиссировали штабисты Народного фронта Молдовы.

Родившись на волнах демократических настроений, НФМ был поначалу окружен романтическим флером. Помните горбачевский лозунг: «Социализм с человеческим лицом!» Так вот молдавские революционеры носились с ним как с писаной торбой. И вдруг из-под улыбающейся маски простака блеснул хищный оскал. Что за метаморфоза! Да никаких чудес не было и нет. Просто господа «актеры» сбросили художественную личину, за ней открылась собственная кожа и бандитская рожа.

Даже бывалые газетные «киты» не могли распознать: где игра, а где чистая натура. Да и не было никакой чистоты. Похожее нынче часто практикуется в футболе: противоборствующие команды заранее договариваются за кулисами о результатах «принципиального» матча. Но это цветочки в сравнении с тем, что творят политики. Не раз бывало, когда в соответствии со сценарием, после потрясающих воображение публики на каком-то митинге, после захватывающих сцен борьбы перед телевизионными камерами и драчек в парламенте, «противники» через час-другой оказывались за «круглым столом» охотничьего домика, где подмигивая, отмечали удачно проведенное публичное «мероприятие» за бокалом крепкого «чая». Что было, то было.

В Кишиневе открыто рассказывали, будто бывший первый секретарь ЦК компартии Молдовы Петр Лучинский и его кровный супротивник Мирча Снегур, сидя в салоне одной милицейской машины, с интересом наблюдали за ходом скандалезного митинга на площади Стефана Великого. Спокойно, со знанием дела комментировали и обсуждали происходящее на их глазах политическое действо.

Впрочем, есть и документальное свидетельство. Находясь под впечатлением только что закончившегося съезда НФМ, член координационного совета молодежных организаций республики С. Букэтару сказал корреспонденту «Молдова-пресс»: «У меня, как и у многих участников этого шумного мероприятия, такое впечатление, будто присутствуешь на партийном форуме лучших застойных лет. Было бы неудивительно кое-кого из них увидеть на сцене, в президиуме наших вчерашних кумиров. Возможно, кое-кто и был в это время за кулисами».

Своей программой народный фронт вызвал замешательство среди всех слоев общества. Посему первый президент республики счел необходимым выступить по телевидению и заявить, что решения НФМ чреваты взрывоопасными последствиями. Да тут же и подсластил пилюлю, добавив: идеи лидеров народного фронта, возможно, опережают уровень мышления большинства рядовых граждан. Эта «гибкость» в конце концов и подвела соглашателя. Мирча сам стал жертвой оборзевших политиканов в масках, они же его вскоре и столкнули с авансцены в оркестровую яму. Остался он в памяти народа как жалкий фигляр.

Но все это произошло позже. Пока же начальство из кожи вон лезло: делало вид, будто ничего особенного в республике не происходит, идет нормальный перестроечный процесс. И поминутно твердили: не стоит-де драматизировать ситуацию, ибо стоящие у руля целиком контролируют положение и в любой момент способны выровнять крен корабля. Выходило даже так: этот «крен» предусмотрен, он необходим. Ну а курс, он остался, дескать, прежний: социалистическая направленность в составе Советского Союза. Но по выражению лица, по косящим во все стороны глазам, по движению рук чувствовалось, что «товарищи» блефуют, лгут, изгаляются.

Интересно было узнать, что же все-таки на уме у первых лиц. Я предпринял несколько попыток к сближению — пустыми были хлопоты. Пришлось пустить в ход старые связи.

Во властных структурах большим авторитетом пользовался мой однокашник, писатель Георгий Маларчук. Много лет он работал собственным корреспондентом «Литгазеты». Узнав, что я в Кишиневе, Георгий Павлович сам предложил:

— Не стесняйся, чем смогу — помогу. Чиновник ведь нынче не только хитер, но и сильно труслив.

Протекция подействовала, как волшебное «сим-сим». То я домогался чиновников, а тут они стали охотиться за мной.

Утром в гостиничном номере раздался телефонный звонок:

— Это из приемной господина Пушкаша. Виктор Степанович хочет с вами познакомиться в удобное для вас время.

Пушкаш был заместителем председателя Верховного Совета республики, правая рука Снегура. Общение с деятелем такого уровня помогло бы мне распрямить много вопросов. Когда же я вышел из кабинета этого чиновника, где провел более двух часов, вспомнил поговорку древних: «Язык дан нам для того, чтобы скрывать свои мысли».

Встреча была обставлена наилучшим образом. Мы сидели в комнате отдыха — боковушка, расположенная позади служебного кабинета. Низенький банкетный столик ломился от бутылок, среди которых царственно выделялась пузатая бутылка с коньяком «Дойна». Деликатно было сказано, чтобы я не пользовался диктофоном, дабы не затруднять откровенному обмену мнениями. Блокнот — это, пожалуйста!

Передо мной приоткрыли завесу. Дали возможность заглянуть в преисподнюю жреца, где происходят невидимые для посторонних (верующих) таинства. Поразила не столько сама аппаратура, как объяснение механизма взаимодействия приводных ремней, кое-каких пружин, винтиков.

Вот что удалось занести в блокнот.

Маленькая Молдова находится отнюдь не в вакууме. Как ни грубо это звучит, она часть общей системы, придаток ее, но с важными функциями. Скажем так: гормональный придаток. Да, он мал, тем не менее играет важную роль в живом организме. При всем том Москва — как было прежде, так и теперь — продолжает управлять самосознанием маленького народа. Чтобы мысль не показалась схоластической, «тамада» ее несколько подкорректировал.

— Нас всегда угнетало, что природные ресурсы, экономический потенциал Молдовы неадекватно растранжиривался, в то же время сам народ бедствовал. Грубо попирались его гражданские права. Мы отстали от цивилизованных стран. Нам удалось наконец провозгласить самостоятельность предприятий. На повестке дня — установить независимость Советов, как органов народного самоуправления. Наш лозунг: «Государство — для человека».

Пушкаша несло. Мне никак не удавалось встрянуть в монолог с вопросом, который занозой сидел в башке. Но вот, кажется, момент пойман:

— Надо думать, центр и теперь не оставляет вас своим вниманием?

Виктор Степанович был упоен собственным красноречием, словно глухарь на току, собственной песней. Наконец поднял на меня затуманенный взор:

— Наше общение с Москвой развивается в плоскости согласования тактических действий. Без этого пока нельзя. Мы переживаем очень сложный этап. А уж потом размежуемся и будем жить как добрые соседи: душа в душу.

Неторопливо положил на губу край рюмки, втянул в себя содержимое.

— С москвичами постоянно общаемся. Перезваниваемся. Наведываемся друг к другу с взаимными визитами. Вчера только дважды разговаривал с Гавриилом Харитоновичем. Сейчас только, перед вашим приходом, на проводе был Бурбулис. Связь с Москвой постоянная, неразрывная, — закончил со значением.

— Контакты — хорошо. Значит, с пути не собьетесь. Ну а когда же придет время сбора плодов?

Вопрос Пушкашу определенно понравился. Он бросил на меня благодарный взгляд.

— Дайте хотя бы лет пять для разгона.

Я был щедр как начинающий пижон:

— Даю семь А то и все восемь.

Визави осклабился.

— Условия принимаются. Жду вас в Кишиневе в 1998 году.

Пари скрепили рукопожатием. Впрочем, оно не имело продолжения. В прошлом году я стал наводить справки: где теперь господин Пушкаш? Никто не мог дать определенного ответа. Для многих это имя вообще ничего не говорило. Вот так бесследно исчезают пламенные революционеры.

К числу памятных можно отнести и встречу с последним председателем Кишиневского горсовета Н. Х. Костиным.

На сей раз меня приняли без протекции, по первому же звонку. Обстановка в кабинете была камерная. Полупустая комната имела вид нежилой, когда жильцы уже съехали или уже готовятся к экстренному отъезду.

Не церемонясь, хозяин попросил убрать не только диктофон, но и блокнот. Да еще и со своей стороны принял меры предосторожности. Проверил, крепко ль прикрыта дверь. Вырубил связь. Для чего повернул телефонный диск и в гнездо вставил спичку. Тем самым исключил возможность подслушивания.

Сразу выяснилось: с Николаем Харитоновичем мы однокашники. Точнее, нас разделяли пять лет. Оказалось, что Костин знаком со мной по газетно-журнальным публикациям. Признаться, мне польстило, когда услышал от мэра Кишинева, что, читая мои статьи в журнале «Коммунист», готов был рядом с моей фамилией поставить и свою. Значит, встретились единомышленники. И я, не церемонясь, спросил напрямик:

— Куда же Молдова путь держит?

И услышал в ответ мнение человека здравомыслящего, лишенного всякой предвзятости:

— Молдавия никуда идти не хочет. Ей и так хорошо. Но ее тянут, как в той песне: «Дан приказ идти на Запад».

Хозяин кабинета на всякий случай скосил взгляд на телефон:

— Но ведь народ в ту сторону идти не хочет. Его мнения и не спросят. И никакого референдума не будет, хотя о нем кричат едва не на каждом шагу. Не будет, потому что как огня боятся.

Я повторюсь, но это необходимо. Именно интеллектуальной элите принадлежит западническая идея. О том же говорил и Костин, имея в виду столичных гуманитариев — поэтов, писателей, скурвившихся журналистов, юристов (особенно адвокатов), вузовскую профессуру, историков, философов, литературоведов. Если оставить в стороне высокую материю, митинговые лозунги и красивую (кафедральную) риторику, оказывается, что побудительным мотивом сближения этого края с Западом (читай: Румынией) служит всего лишь желание расширить круг профессионального и культурного общения местных интеллектуалов со своей братией за кордоном. Ну пусть! Но что взамен? Интеллигентным людям не пристало мелочиться. Да и вообще, какие могут быть счеты меж братьями. Впрочем, напрямую, открыто об этом не говорят.

Есть для этого случая подходящее слово: жеманство. Точно также рассуждали советские вожди сорок пять лет назад, когда по пьянке, ни за понюх табаку, отдали Крым своим собутыльникам по партии. Кус земли русской стал с тех пор неразменной собственностью суверенного государства. И теперь наши «браты» с кривою ухмылкою говорят: «Накось, выкуси!» Так что за удовольствия родителей всегда дети расплачиваются.

КУДА МОЛДАВАНИНУ ПОДАТЬСЯ?

Костин — юрист, его специальность государственное право. Поэтому хотелось вызнать мнение доки по поводу скандальных слухов о скором воссоединении территорий по обе стороны Прута. Вопрос будоражил мирян: им пугали, им играли, им засерали мозги.

В начале девяностых неопределенность будущего тревожила не только «русскоговорящих», но и коренное население. Особенно тех, кто помышлял или уже занимался предпринимательской деятельностью. Сказано: хозяйство вести — не штанами трясти. Людям от бизнеса важно наперед знать, с кем придется иметь дело: то ли со стабильным государством, готовым постоять за своих сограждан в любой точке земного шара, то ли быть гражданами второго сорта в стране, которая сама еще в раздумье — не знает куда идти.

Николаю Харитоновичу тоже не дает покоя эта занозистая проблема.

— Тут только два пути, — говорил Костин, потирая висок. — Первый — аннексия, отторжение. Второй — плебисцит по поводу добровольного слияния земель. Но я уже говорил и повторяю снова, — борясь с головной болью, молвил мэр, — этот вопрос не будет иметь в народе положительного мнения. Молдаване будут за свою независимость стоять насмерть.

Так рассуждают здравомыслящие. И, разумеется, те, кого всерьез беспокоит судьба родины, а не корысть и не рвачество. Всенародный опрос — реальный шанс сохранить целостность Молдовы, причем в первозданных границах. Опасение оказаться в стальных объятиях Румынии отпугивало, с одной стороны, гагаузов, с другой — жителей Приднестровья. Никто, даже самые оголтелые радикалы из стана НФМ не сомневались, что 87–90 процентов населения проголосует за полную независимость «царэ» (страны, царства), но отнюдь не в пользу лукавой идеи «всерумынского» союза. Вот чего боялась фронда, присвоившая себе титул «соль земли».

Известно намерение президента Снегура подтвердить независимость республики не большинством голосов скандального депутатского корпуса, а всем народом — поголовно. И потому умолял парламент «как можно скорее принять закон о референдуме». И таким образом определиться окончательно: жить ли Молдове самой по себе или же под протекторатом старшего брата, живущего на правой стороне Прута?

Впрочем, вопрос о старшинстве достаточно спорный. Стаж государственности Молдовы в несколько раз превосходит румынский показатель. Дело не только в примате первородства. У народа крепкая память. Старшее поколение молдаван еще не забыло довоенные годы, прошедшие под эгидой румынской короны. Тяжкое было времечко, не приведи Господи! Попрание гражданских прав, унижение человеческого достоинства было делом обыденным. Полномочными представителями «королевского двора» выступали жандармы всех чинов. Их аргументы стали даже достоянием фольклора. В народных песнях запечатлен бармалейский образ начальника (примаря), которого боялись даже бешеные собаки. Действительно, королевские назначенцы имели власть неограниченную и пользовались оною безотчетно, как заблагорассудится. Как правило, это обретало форму дикого самодурства. Палка, зуботычина, разорительный штраф, холодная камера и взятка, — вот символы румынской административной машины.

Коренной комратчанин (отец моего друга и соклассника Кости Пеева) бадя (дядя) Костакэ под настроением бывало рассказывал о том, как жилось при румынах. Уличным начальником был у них некто Избындэ — дуролом, солдафон. Он не выносил не только пререканий, но даже рассуждений из уст своих подопечных. Примарь требовал, чтобы жители околотка при встречах отдавали честь. А на любой вопрос отвечали по-армейски: «Так точно!» или «Никак нет!» К рассуждающим, а тем более к спорщикам Избындэ применял меры административного воздействия, вплоть до ареста или крупного денежного штрафа.

Вот так «по-братски» правили своей провинцией «братья» с правого берега Прута. Продолжалось это до сорок четвертого года включительно. Под сокрушительной мощью советских войск вся эта шушера вместе с гитлеровцами ретировалась на свою сторону. Но, похоже, наследникам примаря Избындэ неймется. В более поздние времена мне приходилось общаться с гражданами Румынии. У многих осталось представление о Молдове как о чем-то среднем: между сказочным Эльдорадо и страной дураков, где цивилизованным господам можно жить не только безбедно, но и от души потешаться (дурачиться) над туземцами.

А молдаване не так и просты. Старшее поколение не забыло старых обид. Колхозников помоложе беспокоит другое: не возвратятся ли в их край те, кто когда-то присвоили себе лучшие земли? Поговаривают, вроде бы те хозяева сохранили старые документы с королевскими символами, которые по сей день не утратили юридической силы. Тревожатся и горожане. Вызывает отвращение жизнь с ощущением гражданской второсортности.

Все это разговорчики на обывательском уровне. С высоких трибун об этом помалкивают. А в душе простолюдинов свербит: «Куда же молдаванину податься?» Ответ может дать только всеобщий плебисцит. Однако мнением народа — с кем и как жить? — никто не интересовался ни в 1918 (когда Бесарабию «подарили» Румынии), ни в 1940-м, когда произошла рокировка в обратную сторону. Все решали политики — не одна кучка, так другая. Между тем, уже летом девяностого года в воздухе носилось предчувствие надвигающей беды. И мой собеседник, ученый-юрист Н. Костин сказал на прощанье:

— Наши политики-невидимки скоро выйдут из подполья. И тогда при свете дня вы узрите многих своих знакомых.

Через день утром я ехал на работу в свой офис (в Доме профсоюзов) и услышал от уличного торговца газетами о гвоздевом материале свежего номера «Коммерсанта»:

— Наш Мирча Друк обещает молдаванам Ольстер и Карабах!

Я купил бульварное чтиво. Бросилось в глаза залихватское интервью премьер-министра. Читаю: «Наши русские братья напоминают мне аосовцев в Алжире или белое меньшинство в Южной Африке. Мой им совет: не играть с огнем! Эти люди должны считать за честь для себя здесь жить и работать, а не защищать такие символы, как „серп и молот“. Мы не хотим ливанизации Молдовы и бейрутизации Кишинева. Но молдаване готовы идти до последнего и не отступить. Если же наших объяснений не примут, тогда будет Ольстер или Карабах».

Так вот он, кто исподтишка подхлестывал страсти уличной толпы. От ультиматума к терроризму был один шаг. Сигнал прозвучал (после переговоров с Москвой, о которых говорил Пушкаш). И начались бурные кишиневские страсти.

Погожим майским утром определенного сорта молодежь — только-только тогда входило в обиход слово «боевик» — околачивалась около памятника господаря Молдовы Стефана Великого. Полупьяные, развязные хулиганы задирали прохожих. На площадь вышла из театра группа ребят. Они живо обсуждали спектакль, не подозревая, что своим поведением раздражают демократически настроенных бойцов. Особенно не понравился их компании Д. Матюшкин — рослый, симпатичный паренек, студент технологического техникума бытового обслуживания. На нем и решили молодчики испытать свою силу. Налетели, как коршуны. Били чем попало. Когда поняли, что жертва уже не шевелится, мгновенно исчезли. Несчастного подобрала военная «скорая помощь».

Дмитрий Матюшкин скончался в больнице. Убийц не нашли. Хотя на этом горячем пятачке милиция дежурит круглосуточно. А кого караулят и кого защищают? Горожане уже догадывались, что стражи порядка заодно с боевиками. Этот печальный случай у памятника был тому подтверждением.

Гибель невинного подростка всколыхнула стольный град. В трудовых коллективах, в микрорайонах, во дворах прошли стихийные митинги. Горожане гневно требовали от властей остановить вал преступности. Даже наивные люди понимали, что криминал имел национальную окраску и определенную политическую подоплеку. Об этом уже не шептались по углам и на кухнях, кричали во весь голос с импровизированных трибун. Но чиновники продолжали свою игру: изображали из себя непонятливых, делали вид, будто вокруг ничего особенного не происходит. Короче, придуривались, тянули резину. Тем самым давали подпольщикам, деструктивным силам время, чтобы организоваться и как следует вооружиться. Меньше чем через год «люди Друка» перешли от лозунгов и криков к делу: захватили командные высоты во властных структурах и прямо сходу обрушили боевую мощь на упрямое Приднестровье. Немного погодя пошли «крестовым походом» против ершистых гагаузов. Кровищи с обеих сторон пролито было немерено. А чего добились? Только народ ожесточили.

А казалось, никто не хотел воевать. Но неведомые силы сталкивали мирных людей лбами, и они начинали бычиться. В то же время по эфиру, в печати распространялась оголтелая деза (дезинформация): все зло исходит от «коммуняк». Они-де под сурдинку настраивают массы против демократов, которые хлопочут о благе народа.

В это время как раз и нагрянул в Вулканешты Федор Саркисян со своими присными. Бедолаги еле ноги унесли.

ЗА КУЛИСАМИ

Пока в Буджакской степи шла беспорядочная стрельба «на поражение», а у Днестра говорили пушки, лингвистическая кампания вошла в новую стадию. К делу подключились ретивые администраторы. И погнали по жанру социалистического соревнования. Это означало: в натуре должны быть передовики и отстающие.

Передавали как легенду из уст в уста: директор Орхейской ткацко-галантерейной фабрики Валентина Безменова, до последнего дня она не могла по-молдавски ни говорить, ни изъясняться, что называется — ни в зуб ногой!

Но Валентина Николаевна душой прониклась к новым веяниям, а потому решила наверстать упущенное. Во время отпуска наняла индивидуального репетитора и за месяц овладела румынским языком. Стала наизусть читать Эминеску. На этом же языке стала проводить производственные совещания и летучки. Тем самым подала полезный пример своим подчиненным. Теперь на передовом предприятии забыт русский.

Но были факты иного рода. Крупные неприятности на почве грамматики возникли у генерального директора Кишиневского завода телевизоров В. Трачевского.

Накануне Вадиму Сергеевичу позвонили из приемной Совета Министров, приглашали на экстренное заседание кабинета.

— Я приготовился к серьезному разговору, — делился Трачевский со мной впечатлениями о том визите. — Предполагал, что речь пойдет о вещах серьезных, об организационных и снабженческих неурядицах. Прихватил с собой нужные бумаги, документы. Сижу. Жду. Кабинет в полном составе. За маленькими столиками сидели, насторожив ушки, стенографистки. Меня подымают и, слова не дав сказать, начали распекать: почему на нашем заводе не изучают грамматику?

Мой собеседник достал тюбик с лекарством. Нервно принял сразу две таблетки.

— Я подумал: это розыгрыш. Сидят свои же мужики, но мелят сущую чепуху. Меня строго предупредили: если отношение на «Альфе» к румынскому языку не изменится. Словом, пригрозили увольнением.

Анекдотическая ситуация возникла и в парламенте. В июле девяностого года сюда, в составе сводной депутатской группы на плановое заседание пригласили председателя Комратского райсовета М. Кендигеляна. То были первые самостоятельные шаги гагаузской автономии.

Я знаю комратчан: народ деликатный, обходительный, немного церемонный, при всем том благоговейно относится к верховной власти. Это у них в крови. Тут же, в дворцовой обстановке, хозяева сразу же взяли тон резкий, грубый, недружелюбный, даже ультимативный. Причем, говорили по-молдавски, что для приглашенных было затруднительно. Кендигелян попросил председателя Мирчу Снегура изъясняться по-русски. Предложение с издевкой было отвергнуто. Тогда комратчане, нисколько не смущаясь, перешли на свой родной язык. Что началось! Протесты, ругань, возмущения. Гагаузы мои не дрогнули, настаивали на своем. Пришлось вызвать переводчиков. И тут начался форменный ералаш. В конце концов вопрос не только не распутали, только больше усложнили. Заседание было сорвано. Отношения гагаузов и центра окончательно зашли в тупик. И по сей день стоят друг против друга два миролюбивых народа, уставясь лбами в землю и глядя один на другого исподлобья.

Пока же верха выясняют отношения, простые люди бедствуют. Уже десятилетие с тих пор минуло. А что на весах истории? Пустое: интриги, заигрывания, огрызания, словоблудие, никчемная суета. Экономика в прошлом процветающей Молдавии теперь на мели. Дальше уже и некуда: предпоследнее место в мире. Идут ноздря в ноздрю с Нижней Вольтой. А за что боролись! Какие были радужные посулы! Все стало прахом.

Да и у «вольной Гагаузии» дела плохи. Одно слово — отрезанный ломоть. С южной окраиной солнечной республики во всю заигрывает и флиртует натовская Турция. Оказывает моим землякам гуманитарную помощь. Но эти жалкие куски в горле стоят.

Конечно, я не мог не навестить милый сердцу Комрат. Составить компанию собиралась и моя наставница Анна Никитична. Но в последний момент занемогла. Покатил я на юг один. И не прогадал. Здесь жили мои школьные и университетские друзья. Были застолья, не шумные, но душевные. Кого-то вспомнили, некоторых помянули. И в то же время в воздухе чувствовалось, что надвигается беда. Это особенно ощущалось в доме гагаузского поэта Мины Кёси, пишущего нежные и трогательные стихи для малышей.

Когда-то мы были с ним шапочно знакомы. Теперь же некая сила бросила нас в объятья друг друга. До потемок просидели мы в уютном крестьянском дворике. Говорили о вечных истинах, о высоких материях. И плавно вошли в атмосферу сегодняшних будней. Рассуждали о том, что происходит нынче на земле предков мудреца-поэта. Сегодняшняя боль оказалась сильней, чем спрессованная и осевшая в сердцах тысячелетняя горечь.

Друг юности сказал:

— Оставили б сильные мира мой народ в покое. И без того у нас за плечами вдосталь страданий, унижений, горя, слез. Мы заслужили право на мирную жизнь. И будем его отстаивать во всю меру сил. Да, нас немного, горстка, но мы, как ерши костистые. Нас просто так не проглотить.

Два месяца спустя гагаузы показали свой характер, дав достойный отпор вооруженному до зубов полчищу, ведомого Друком.

Дрались они как спартанцы. Удалось избежать большого кровопролития. И не только за счет военной хитрости и тактики воюющих сторон. Большую роль сыграла Москва. Сюда, в Буджак по воздуху была переброшена дивизия внутренних войск МВД (еще СССР) под руководством генерал-полковника Ю. Шаталина. Великий костер в Гагаузии не разгорелся. Головешки его, однако, тлеют по сей день.

Случайно в митингующей толпе я услышал слово «кашевары». Не стал ломать голову, обратился с вопросом к стоявшему рядом демонстранту, опершегося на древко со свернутым в трубочку красным флагом. Товарищ не прочь был пообщаться:

— Это которые кашу заварили. Молодчики из народного фронта. Они самые кашевары и есть.

Так народная молва гласит. А вот что о себе думают эти самые молодчики-боевики? Возникнув, вопросец не давал покоя. И я решил во что бы то ни стало пообщаться с этой братией не в митинговой буче, а в кабинетной тиши, за неторопливой беседой. По слухам, ядро НФМ составляли сливки общества, а не классические пролетарии с булыжниками. Нам было о чем порассуждать и поспорить.

Дотянуться до «кашеваров» оказалось непросто: они оказались сильно законспирированными. Пришлось изрядно попотеть, чтобы раздобыть их координаты.

По договоренности, в штаб-квартиру народного фронта (они базировались в старинном особняке на тихой улочке им. Жуковского, 5) явился я минута в минуту. Часа три слонялся по коридорам, пока передо мной открылась заветная дверь.

Кабинет был битком набит молодыми людьми в возрасте от 20 до 25 лет. Рассредоточены были по периметру. Так что едва переступив порог, я оказался как бы в окружении. Словно попал в засаду. Никого из присутствующих в лицо я не знал, потому прибег к стереотипу:

— Могу ль видеть товарища Рошку? (Именно с ним по телефону мы условились о встрече.)

Все сидельцы, как по команде, подняли на меня глаза. Иные при этом язвительно ухмыльнулись.

— Ну, допустим, я — Рошка, — с блатцою молвил сидевший с ногами на подоконнике. — А вы кто такой?

Я представился по форме.

— А-а-а, знаю, — небрежно обронил назвавшийся Рошкой. — Только нам с вами не о чем разговаривать.

— Но мы же условились.

Собеседник нехотя сполз с подоконника. Обвел взглядом свою «компашку». Проговорил, еле разжимая губы:

— Я передумал. Все. Больше вас не задерживаю.

И повернулся спиной. Как говорится, и за то спасибо.

Через пару деньков я оказался в доме старых приятелей. В этом кружке был некто Борис Б. За разговором выяснилось, что Б. член народного фронта. Более того — активист. Я не упустил случая и поделился впечатлениями о посещении известного особняка. И вот что услышал.

— Понимаешь, ты нарушил принятый этикет, заговорив в штаб-квартире по-русски. Кроме того, своим фамильярным обращением принизил статус председателя.

— А он уже председатель?

— Да, тогда же, на съезде.

— И ты хочешь сказать, что Рошку следовало назвать…

— Совершенно верно, — опередил меня Борис, — надо было назвать господином.

Вот такой урок этики преподали мне в старинном особняке. Долго после того носил я в душе неприятный осадок, словно ненароком втюрился в дерьмо. Ну и правда: товарища я искал, а нарвался на господина. На будущее наука!

НА БАЗАРЕ МУЗЫКА ИГРАЛА

О кишиневской буче напоминает мне беломраморный осколок от одной из колонн арки Победы. Многое (если не все!) оказалось тогда странным, фантасмагоричным. Говорили даже чуть ли не о божественном происхождении «гнева молдаван». О выходе Молдовы из состава Союза предрекал чуть ли не сам Нострадамус.

Рассказывали и о «христовых отроках», которые оставили свои монастырские кельи и образовали в миру боевой отряд безоружных бойцов. «Белые братья» и были вроде бы движущей силой молдавской революции, что придавало ей романтический ореол. Доверительно говорили: убийство Димы Матюшкина ритуальное.

Может, повторюсь, но скажу: разбой во всех видах стал частью нашей жизни. С запозданием мы начинаем понимать, что с падением советского строя все завоевания, ради которых наши отцы и деды кровь проливали, мы потеряли. Вернее, поменяли. А новое поколение о том и знать не знает. Двадцати-тридцатилетней давности события, участниками которых были их «предки», кажутся скучным и надуманным сериалом. Захотелось чего-то вкусненького, остренького. Как, бывало, говаривала моя мудрая бабушка Анастасия, наследникам Октября захотелось попробовать горячего мороженого. Ну и обожглись, дурачки.

Не выдержали нервы у главы республики. Мирча Снегур безо всякого политеса на открытом заседании парламента заявил: «Власть ведет страусиную политику, не дает решительного отпора экстремистским элементам, и за нее теперь всем приходится расплачиваться». И добавил: «До сих пор не выяснено, кто руководит юнцами, которые безобразничают на улицах столицы и других крупных городах».

Снегур был смелый и мужественный. Тем не менее попросил Верховный Совет обезопасить его жизнь. Заметив в конце: «Я дважды уже обращался по сему поводу в Комитет госбезопасности, не получил ответа». В таких случаях древние говорили: «Кто нами руководит: собака хвостом или хвост собакой?»

После жаркого лета 1991 года я в Молдове больше не был. Однако все эти годы внимательно следил и продолжаю следить за тем, что там происходит. Уточняющую информацию получаю от друзей, из печати, порой, и из молдавского радио. А тут как-то на досуге провел социологический опрос среди молдаван. Для того мне не пришлось ехать на Днестр.

В московском околотке, называемое Матвеевское, есть рынок, где базарят главным образом молдаване под присмотром зорких кавказцев. В погожий денек прошел я вдоль торговых рядов с хозяйственной сумкой на плече и с журналистским блокнотом в кармане. Своим респондентам задавал стереотипный вопрос: «Как в Молдове нынче живется?» Все, будто сговорившись, отвечали тоже стереотипно: «Ну май реут мулт» (в переводе: «Намного хуже»). Торговка Зина, безработная учительница из Теленешть, дала несколько развернутый ответ:

— Пусть раньше не так свободно было, зато беспечно жили.

Я уточнил:

— Что ж, теперь всем одинаково плохо?

— Да, пожалуй что, русским потруднее будет.

Нас окружили ее компаньонки. Шептались: «Чего ему (мне) надо? Чего он хочет?»

— Товарищ спрашивает, как в Молдове живут его русские друзья.

Переглянулись. Зашушукались. Проворней всех оказалась чернобровая молодка:

— Русские в Молдове кому-то сильно мешают.

— И вам тоже?

— Мне лично — нет. Сердят тех, кто возвысился. Политика! — и многозначительно переглянулись.

Подняла палец над головой:

— Да вы лучше нашу Катерину поспрашивайте. Она русачка, ее же больше касается.

И как невидимка растворилась в толпе. Мы с Катериной остались с глазу на глаз.

Завезли Катю в этот край, как и меня, родители.

— Мы не чувствовали здесь себя иностранцами. Через год я болтала на молдавском не хуже, чем на русском.

Биография стандартная: школа, техникум, замужество. Муж Захар из местных, потомственный крестьянин из Аннен. Работал в мелиоративном отряде экскаваторщиком. Многим полям вернул плодотворную силу. Через какое-то время их семье представилась возможность перебраться в столицу. При этом Катерине пришлось поменять профессию. Устроилась техническим контролером на телевизорном заводе «Альфа». Тут ее и застала, как она выразилась, заваруха.

Мне интересно было узнать мнение об известных событиях человека, далекого от политики. Мои-то впечатления о «заварухе» были, с одной стороны, уличные, а с другой — кабинетные. А что происходило внутри трудовых коллективов?

— Тогда всем головы закружили, — в сердцах молвила моя землячка. Похоже, по прошествии уже стольких лет она не может простить себе то ли оплошности, то ли прегрешения.

Одна из товарок подавала издали какие-то знаки. Досадливо отмахнувшись, она продолжала.

— Наша «Альфа» превратилась в барахолку. По цехам торговали тележками своего производства и телевизорами. Шел безудержный дележ товарного дефицита. Его получали за свою продукцию, обмениваясь с другими заводами и фабриками. Стоял жуткий галдеж. Все перегрызлись. Право на первоочередное приобретение вещей имели те, кто ходил на сходки народного фронта и участвовал в уличных беспорядках. А кто на приманку не поддавался, тех порочили, вычеркивали из списков очередников, охаивали, унижали. Просто выкуривали с предприятия.

Выяснилось, что гендиректор Трачевский был ярый противник разбазаривания заводской продукции. Ячейка народного фронта взялась Вадима Сергеевича приструнить. Ему в вину поставили анекдотическую нелепицу: он-де не имеет права руководить заводом «национального уровня», ибо плохо владеет молдавским языком. Совет трудового коллектива (СТК), наделенный законодательными полномочиями, вынес гнусное решение: превосходного организатора и талантливого инженера освободить от занимаемой должности.

После ухода Трачевского дела на заводе пошли через пень-колоду. Возникла междоусобица. Многие считали себя обиженными, обделенными. Работа не клеилась. По территории шныряли какие-то субчики с крутыми затылками и бегающими глазами. Говорили: боевики. Тут их было гнездовье.

Часто видели на «Альфе» предводителя народного фронта Иона Ходыркэ. О нем знали, что это поэт, да непростой — официозный, автор верноподданических виршей. На все лады эксплуатировал, между прочим, образ вождя мирового пролетариата. А стал главным антисоветчиком.

— Значит, притворялся, лгал, народ обманывал, — громким шепотом проговорила Катерина.

Из-за угла продовольственной палатки снова высунулась голова подружки.

— Ой, много лишнего я вам наговорила. Сама же о вас ничего не знаю.

Пришел черед моей исповеди. Наши биографии были схожи. После школы в Комрате — Кишиневский университет. Стал газетчиком. Работал в Каменке, Оргееве. Но потянуло все же в Россию. Однако до сих пор дышу неровно, когда слышу молдавскую речь.

Лицо Катерины впервые осветила ласковая улыбка.

— Хорошо вас понимаю. Только ваши впечатления, — запнулась в поисках подходящего слова, — не соответствуют теперешней жизни. Что было, то ушло. Нет уже в людях прежней душевности, беспечности, чистоты. Ходят задумчивые, угрюмые.

— Три года назад я не узнал Кишинев.

— Наши в Москве чувствуют себя свободнее. Скажу — не поверите Молдаване ездят в Россию не только ради коммерции, а чтобы чувствовать себя гражданами.

Как, однако, в жизни все противоречиво. Душа моя замирает при звуках молдавской речи, народных напевов. Хочется пуститься в пляс, когда удается поймать в эфире молдавский «жок» или «сырбу». Я хмелею от одного только вида взмывающего в высь белокрылого аиста с гроздью винограда в клюве. С другой стороны кому-то этот чудный край не мил. Молдова по числу мигрантов на тысячу душ населения занимает второе место среди союзных республик СССР. Прежде бегали, как говорят, от тоталитаризма, что можно понять. Но бегство продолжается.

— Лично я чувствую себя беженкой, — сказала Катерина, словно угадав мои мысли.

— С каких же пор?

Вопрос застал ее врасплох. Она умолкла, видимо, отдавшись течению подспудных дум. Судя по всему, тут были примешаны семейные обстоятельства.

— Изначально коллектив на «Альфе» был молодежный, дружный, отзывчивый. На любое общественное мероприятие не надо было уговаривать. Дружно выходили на субботники, воскресники. На уборку урожая в подшефный колхоз с песнями ездили. Коллективно ходили в театры, на концерты. Но и заводскую самодеятельность уважали.

Дух перевела и продолжала:

— Пусть жили небогато, но по-человечески. Не было терроризма, ничего не знали о заложниках. Зарплаты, пенсии получали регулярно, день в день. Учились, лечились задарма. Конечно, были бытовые проблемы. Не хватало жвачки, пепси-колы. Гонялись за заморскими сигаретами. Мечтали о джинсах. Но роковую роль, считаю сыграла все-таки водка.

Как истинный технарь, Катерина во всем ценила четкость, системность. Все в ее головке было разложено по ячейкам и клеточкам, словно в компьютере. Многие теперь задним числом хотят понять, что с нами произошло после восемьдесят пятого года? По крупицам, день за днем, с терпением и тщанием реставраторов восстанавливают событийную мозаику по цепочке сумасбродных лет. Но сбиваются. И полной ясности нет, потому что нарочно все перекручено, перемешано. Но кое-что все-таки приоткрывается. Вот и Катерина полагает, что первопричина всех бед была, между прочим, водка!

При советской власти потребление зелия известным образом худо-бедно регламентировалось. Оппозиция трактовала это как ущемление потребительской свободы и нарушение гражданских прав. Печать, радио, телевидение подхватили эту идейку — требовали свободную и неограниченную продажу алкоголя. За несколько дней до того, как стать «всенародно избранным президентом», Ельцин по ТВ витийствовал: «Начнется борьба за привлечение к суду руководителей всех уровней за ущерб, который они нанесли лично стране и народу. Могу, — продолжал алкаш в законе, — назвать одно из этих дел — об ущербе в результате антиалкогольной кампании». И тут же ошибку нехороших советов быстренько исправили. Открыли шлюзы и кингстоны, суррогатная водка, в том числе печально известный спирт «Рояль», хлынули через кордоны безо всяких пошлин. На этой хмельной волне легко было шельмовать и поносить коммуняк — от Ленина до Егора Кузьмича.

— Задурили людям мозги, — прервала мои подспудные мысли базарная торговка. — С пьяным-то народом что хочешь можно делать. И сделали. Жизнь до дна перебуровили. А что получили взамен? Безобразия, страдания, мытарства, кровь, слезы. И караваны беженцев.

В этом потоке и мы, несчастные мешочники-челночники. За полторы тысячи километров молдаванки волокут, как проклятые, на продажу кабачки, баклажаны, помидоры, перец, сливы, груши, орехи, яблоки, айву. Это называется бизнес. Да только черт ему рад.

С громкого шепота перешла на митинговый тон. Никого не смущаясь, по косточкам разбирала новейшую историю Отечества.

— А молдавское село вообще не узнаете. Оно похоже на поле, заждавшееся дождя. Его же нет и нет. Пусть был бы даже не тихий дождик, а с грозой и бурей. Да вот и Мария наша может подтвердить, что я не вру. Она натуральная колхозница. Эй, Мария, вине эн коаче репедэ!»[2] — крикнула в пространство.

— Марийка, ты ведь из Дондюшэнь?

В ответ — безгласый кивок.

— Это наш постоянный покупатель. Интересуется, как теперь живут колхозники в Молдове?

Только что смуглое личико дивчины было безучастное, постное. Но то была игровая маска, скрывающая сильный характер. В правом углу красиво очерченного рта вспыхнула загадочная полуулыбка. Чудное свечение продолжалось секунду-две. В следующее мгновенье на живом экране свет погас, лицо снова стало невыразительным, туповатым.

— А чего рассказывать? Поезжайте — глядите, если на то пошло. Потом только не жалеть, что потратили зря время. Интересного мало. Все хорошее пропало. Мой папа был трактористом, теперь дома, в огороде копается. Вечерами с бадей Аурелом Ленина читают. Тоже, как и вы, хотят понять, что с Молдовой произошло, что с молдаванами случилось.

Я не мог уловить, где шутка, а где полный серьез.

— И какой же они сделали вывод?

В уголке рта опять засветилась улыбочка Джоконды.

— Бадя Аурел говорит: «Надо начинать сначала». Хочет возродить советскую власть. Папа же считает, что можно ограничиться бригадным хозрасчетом. Но обязательно, чтобы в колхозе. У нас же в селе есть теневой кабинет. В общем, правление на случай будущей артели.

Боже, где я? Что со мной? Не во сне ли? Да вроде б наяву. Рядом многоголосо рынок гудит и музыка играет.

— А ваши отдают себе отчет, что из этого может выйти?

И опять — улыбка: полная, ясная.

— Так считают не только мужчины в селе, а и женщины тоже. Уверены: хуже, чем теперь, уже не будет.

Из разговора я понял, что и в Молдавии село в бедственном состоянии. Все, что за десятилетия было построено, сооружено и накоплено, растащили, разграбили, порушили.

Марийка, как ужаленная, сорвалась с места. Вернулась через минуту. В руках держала аккуратно сложенную газету «Молдавские ведомости».

— Хотите увидеть нашего дядю Аурела?

Подумал: наверное, напечатан портрет передовика, как это было принято в доброе старое время.

— Глядите.

На снимке был запечатлен момент полевых работ. Две лошадки еле волокли самодельную колымагу. На ней был установлен деревянный ящик, под ним торчали сошники от дисковой бороны. На козлах сидел дядька. Другой плелся сзади, следил за работой самодельного агрегата. Вот как теперь в Молдове землю пашут и хлебушек сеют.

— И который же из них дядя Аурел?

— Который в шляпе.

Да это же фотообвинение. Вот до чего довели крестьян демократы-реформаторы. Поневоле возьмешь в руки труды Маркса и Ленина.

Под снимком фоторепортера Валерия Кочмаря всего две строки: «Ни один из них (запечатленных на фото) не уверен в том, что сможет вырастить сельхозпродукцию и затем с выгодой для себя продать ее».

Хорошо понимаю Марийку Молдаване по характеру гордецы. Не любят выставлять напоказ свою бедность. На людях не прочь пофанфаронить. Красуются подчас больше, чем позволяют финансовые возможности. По сему поводу немало ходячих анекдотов.

В мою бытность в Орхейском районе, в селе Маловата жил некто Аннаний Попа. С ним была связана уйма забавных курьезов. В память врезался такой. По вечерам у клуба собирался праздный люд. Часто околачивался тут и Аннаний. Стоял обычно в сторонке, слушал умные речи, при этом меланхолично ковырялся в зубах спичкой. Изображал из себя сытого и довольного жизнью. В натуре же это была одна видимость. В Маловате знали наверняка, кто что ел в обед или чем ужинал. И все равно Попефанфарону хотелось чуточку порисоваться. Не велик грех. Впрочем, даже и не грех, своего рода блажь.

Вот так порой находит на нас стих откровения. Перед чужим человеком не стыдно душу вывернуть. Выговорился — и тяжесть с души снял. Тут же был особый случай. Милая молдаваночка выражала мысли и настроения многих тысяч своих земляков. К сказанному еще добавила:

— В селе у нас люди шутят: «Дошли мы до ручки». Что понимать надо так: дошли до ручки сохи.

И со знанием дела, толково разъяснила: в колхозах, совхозах сельхозтехника уже трижды выработала свой ресурс. Машины, агрегаты стоят латанные-перелатанные. Пора на переплавку. Крестьяне же, в порядке самодеятельности, клепают по дворам нечто такое, чего не сыщешь в технических каталогах. Клепают — и вслух на все лады клянут чертову власть.

— Вокруг пальца нашего брата обвели. И сестру тоже, — проговорила дева упавшим голосом.

И словно по заказу — как бы в подтверждение сказанного — из мощных колонок музыкальной палатки вырвался жартливый напев:

Ты ж мене пидманула, ты ж мене пидвела,

Ты ж мене, молодого, зума-розума звела

Сразу ж и дождичек заморосил. Я пошел проводить Марийку до ее торговой точки.

Прилавки ломились от даров молдавской земли. В глазах рябило от цветовой радуги: начиная с темно-фиолетовых тонов до бледно-розовых и телесно-бежевых. Диву даешься, как все эти плоды удалось сохранить в первозданном виде — через кордоны на перекладных. И сказано ведь было: волоком волокут и несут на женских в основном плечах.

Я готов был уже попрощаться с землячками, как Екатерина напоследок озадачила меня вопросом:

— Вы догадываетесь, о чем наши девчонки мечтают?

Известно, конечно. В основном о женихах. И все же на всякий случай поинтересовался:

— О чем же?

— Сами спросите.

Я переадресовал вопрос Марии. Дева опустила очи долу и тихо молвила:

— О двойном гражданстве.

Я опешил: как это понимать?

— Чтобы можно было свободно жить и в Молдове, и в России.

С языка невольно сорвалось:

— Но ведь прежде так и было.

— Было Да быльем поросло.

С рынка я ушел не с пустыми руками. Землячки одарили презентом: наложили целый пакет всякой всячины. Не хотелось в долгу оставаться. На всякий случай вручил Кате-Катерине визитную карточку с домашним адресом.

Недельки через две наведался на рынок, но никого из своих знакомцев не нашел. В преддверии зимних холодов молдаванки укатили на юг.

БЕРЕГ ПРАВЫЙ, БЕРЕГ ЛЕВЫЙ

В тот раз не мог я расстаться с Молдовой, не побывав на левом берегу Днестра. Дубоссарская трагедия буквально потрясла весь регион и, конечно, людские сердца.

Где-то должно было прорвать: к тому шло. Прорвало там, где меньше всего ожидалось, — в тихих Дубоссарах. Народ здесь, как бы поточнее выразиться, можно сказать, местечковый. То есть добродушный, наивный, но вместе с тем упрямый, малость и вздорный. Не захотел здешний люд «ни с того, ни с сего» поклоняться сине-желто-красному соцветию, скопированного с румынского флага-триколора.

По живой цепочке передавали присказку мош Некулая из Лунги. За стаканом молодого вина, сидя с кумом Мошнягой, обронил:

— Пускай они, — указал дед в сторону Кишинева, — сначала что-то хорошее сделают для нас. Только после этого мы еще подумаем: менять красный цвет на триколор или нет?

К сказанному добавил:

— С этими жуликами ты ухо востро держи.

Эта фраза затем перекочевала в резолюцию городского митинга, принявший окончательное решение: «Символ нашей власти оставить прежний — красное знамя».

Это взбесило Кишинев. В Дубоссары бросили военизированное милицейское подразделение. Штурмом овладели забаррикадированным мостом через Днестр и на плечах его защитников ворвались в ночной город, чтобы приструнить распоясавшихся жителей. И каков же итог той операции? Плачевный: три трупа и более десяти раненных граждан. Флаг же над дубоссарским горсоветом и поныне реет красный.

Дико, но факт: молдаване воевали против молдаван. И противостояние сохранилось, а неприязнь ушла вглубь. Да и неизвестно, когда и где (в каком боку) болячка выйдет наружу.

Медики знают, что чирей — не болезнь, а ее, так сказать, индикатор, сигнальная лампочка. А вот где скрывается сам очаг? И откуда взялась та болезнь? Вопросы для диагностиков. По-русски говоря, для следопытов. С одним из них мне довелось встретиться.

У меня есть привычка: на новом месте знакомиться со своими коллегами. Оказавшись в Тирасполе, я первым делом зашел в редакцию «Приднестровский правды». С редактором газеты Алексеем Печулом проговорили часа полтора. В какой-то момент я почувствовал: мой собрат сидит как на иголках. Оказалось, с номером запарка. И все же одного в город меня журналисты не пустили. Печул свел меня с председателем объединенного Совета трудовых коллективов Тирасполя (ОСТК) Владимиром Емельяновым. Это параллельная горсовету властная структура, образно говоря, якобинского пошиба.

Три дня жил я в мятежном городе, столице Приднестровья. Мы побывали на всех базовых предприятиях. Запомнились встречи на швейном объединении, на заводе «Точлитмаш», на номерном военном и на крупнейшем в Европе консервном комбинате им. Первого Мая. Наведались также в пединститут, школу, детский сад, в пригородный совхоз села Суклея. Меня всюду ветречали как полпреда России. К такому пиетету, признаться, я не привык.

На швейную фабрику № 3 мы угодили в разгар общего собрания. С ходу потащили в президиум, такой чести я удостоен был впервые. Огромный зал кипел и клокотал. На все лады (тон задавали женщины) бранили кишиневских «выскочек». Я сразу же включил диктофон. Вот что запечатлелось на пленке.

«Не желаем быть под властью триколора. Он не заслужил еще такой чести, чтобы ему поклоняться. Они там (взмах рукой в сторону Кишинева) все делают вопреки воли народа. Что у них на уме, только сатана знает» (А. Литвак).

«Не хотим быть невольниками двадцатого века. Если на то пошло, станем живой стеной, создадим свой, женский батальон» (М. Спринчан).

«Будем насмерть стоять. Мужиков, детей подымем. Лучше смерть на миру, чем жить на коленях» (С. Гольденберг).

К трибуне стояла длиннющая очередь. Зал гудел, требуя: «Слово — москвичу!» По совести говоря, я плохой оратор. Уверенней себя чувствую за письменным столом. Но коль народ требует — подчиняйся. Не стал я растекаться мыслью по древу. Доложил, с какой целью послала меня в неспокойный регион рабочая газета. Бегло перечислил впечатления об увиденном. Не удержался от соблазна: изложил свой творческий план, чем себе и навредил. Небесам не нравится, когда простые смертные лезут поперед батьки.

НЕЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Да уж, помыкался я потом в Москве со своими заметками из Молдавии. Первый кусок стоял на полосе, претерпев «конъюнктурную правку» дежурной службы. Резали по живому. Но я на все был согласен. Придя же на следующее утро в редакцию, не увидел в газете своего творения: на этом месте стояла чужая стряпня.

Я не стал базарить. Одним махом отстучал на машинке заявление об увольнении. Безо всякой мотивировки.

Главный редактор А. С. Потапов долго читал бумагу, словно то были шумерские письмена. Не вставая с кресла, молча открыл сейф и положил мою «писульку» в особое отделение. После чего изрек:

— Не горячись, ты уже не мальчик. Когда-нибудь мне спасибо скажешь.

Александр Серафимович имел вид загнанного коня. Было жаль шефа. Я внял его совету, и мы расстались дружески. Но передо мной стояла мучительная задача: куда бы пристроить свое скандальное дитя? Друзья подсказали: «Неси в „Известия“. Благо редакция под боком. К тому же заместитель главного редактора А. Друзенко не раз намекал о сотрудничестве.

И я позвонил соседу. В нескольких словах раскрыл тему. Анатолий Иванович устало спросил:

— Материал в каком виде?

— В набранном. Хоть сей момент в номер.

Коллега рассмеялся:

— Ну, тащи.

Притащил. Друзенко взвесил газетный лист на ладони:

— Тяжеловата. Ну да поглядим. Позвони завтра.

Люди пишущие знают, какая это мука ждать суда: да или нет? Потому и не люблю бегать по редакциям. Тут же не иначе, как лукавый подтолкнул.

Ночь провел без сна. Дождался условленного времени. Звоню. Длинные гудки. Чувствую — неладное. Весь день крутил телефонный диск. И на следующий тоже глухо! В голову лезли дурные мысли. Мильон терзаний. Наконец трубку подняли:

— Секретарь Друзенко слушает. Анатолий Иванович был очень занят. И теперь тоже. Он просил передать вам конверт. Он внизу, на вахте.

Как на эшафот поплелся в вестибюль. Вахтер вручил мне фирменный конверт. Чуть отойдя в сторонку, лихорадочно его вскрываю. Извлекаю рукопись. Она без единой помарки. И никакой записки. Хотя бы резолюция в уголке. Ни-че-го! Будто все приснилось.

Суматошная редакционная жизнь любую травму лечит. За это время я успел съездить в Рязань, в Белгород. Как-то забежал в редакцию на минутку. Раздался телефонный звонок:

— Говорит Марат Абдуллаев из газеты «Союз». Уже неделю охочусь за вами.

— Чем могу быть полезен?

— Краем уха слышал: у вас очерк на корню засыхает.

Через пять минут я был у соседей на четвертом этаже. Меня встретил молодой человек спортивного вида. Моя ладонь словно в тиски попала. Рассказали друг другу немного о себе. Марат — член редколлегии, редактор отдела межнациональных отношений. Вскользь коснулись событий последнего времени. Тогда всех взбудоражили слухи о предстоящем союзном договоре. Речь шла о суверенных правах союзных республик. Официоз заранее восторгался и бил в литавры: «Ах, как будет хорошо, симпатично и демократично!» Витала благая мысль: верха поделятся властью с низами — и так по всей вертикали.

— Триумфальное шествие суверенитетов — как красиво звучит, — хмурясь, проговорил мой коллега. — Применительно же к нашей действительности это будет трагифарс с кровопусканием. Политики страшно не любят пророчества, но так оно и будет.

Я продолжил мысль:

— Нынешние выскочки очень торопятся. Программа ведь у них примитивная, рассчитанная на простаков. Сперва вдохновляющая перспектива. Пока же народ разберется, что оно к чему, власть его уже успеет обработать.

— Вы пропустили важный момент, — перебил Абдуллаев. — Оппозиции надо еще успеть унизить и очернить пока еще стоящую у кормила власти ныне правящую команду. И теперь они огульно, без разбору, обвиняют через СМИ своих предшественников во всех смертных грехах. Хотя сами того же поля ягоды.

— Согласен, это прелюдия. А уж потом начнется браконьерская охота: станут завлекать массы в расставленные силки и сети. Через какое-то время выяснится, что «друзья народа» хватили лишка — их программа несбыточная. Для того, чтобы обещанное стало реальностью тыщу лет потребуется. Но и этот вариант у них предусмотрен. Чтобы народ не взбунтовался, начнут вносить поправки, будут говорить об «отдельных ошибках». Такое наворотят, что впору хоть все начинать сначала. У них ведь принцип пирацко-разбойный: поначалу ввязаться в драку, а там, что будет. Глядишь, и Запад кое-чем поможет.

— Это все из области ваших предположений, — хмурясь, заметил Абдуллаев. — Пока же давайте исходить из реальностей сегодняшнего дня.

— Дорогой Марат, время так быстро летит.

— Сегодня честных людей беспокоит триумфальное шествие суверенитетов, — собеседник мой сделал паузу и доверительным тоном сказал: — дело-то идет к расколу державы. Свои суверенитеты уже объявляют подъезды в домах. Сельсоветы отказываются выполнять распоряжения и директивы райисполкома. Горсоветы посылают к чертовой матери облсоветы. На дворе феодализм.

— А вот и иллюстрация к вашему тезису, — сказал я и положил на стол свою рукопись.

Через две недели очерк увидел свет.

Однако меня немного занесло и я отвлекся. Вернемся в Тирасполь. Тогда на митинговом собрании швейников я понял, что на левом берегу Днестра казенный Кишинев ждут большие проблемы. Причем движущей силой будут представительницы прекрасного пола.

Военные — люди приказные. Им легче пустить себе пулю в лоб, чем нарушить субординацию. В воздухе вокруг Тирасполя пахло порохом, земля тряслась от разрыва снарядов и мин, а служивые сидели, запершись в своих военных городках — соблюдали нейтралитет, несли служебное дежурство. Не могли взять в толк, на чью сторону стать. Тогда-то и взяли в свои руки инициативу женщины. Они явились к месту дислокации 14-й армии. Стали на колени перед штабом, умоляя о защите. И дрогнули суровые солдатские сердца. Командующий Юрий Неткачев дал приказ: держать круговую оборону. И десять лет уже держат.

Вооруженные силы Приднестровья более чем на треть составляют молдаване. Остальной контингент — опять же не «швейцарские стрелки», то есть не пришлые, а доморощенные парни: русские, украинцы, болгары, гагаузы. Эта земля для них — не просто место прохождения ратной службы, а настоящая «малая родина», за которую и жизнь не жалко положить.

Кстати сказать, здесь не принято делить людей по национальному признаку. Есть одно слово всех и вся объединяющее — «местные». И сразу понятно, что за человек. Приднестровье — такой перекресток планеты, который исстари притягивал к себе романтиков, обездоленных, личности со сломанными судьбами. Историк Соловьев сказал, что здешний люд — одного замеса. И это не образ, а суть.

Чем же порождено противостояние Приднестровья и Молдовы? Идеологи, сидящие на правом берегу, свою позицию формулируют туманно, в обтекаемой форме. Вот образчик: «Нас волнует больше всего целостность Молдовы, восстановление связи между правым и левым берегом» (М. Снегур).

«У нас с Молдовой есть идейные расхождения, вызванные тем, что Кишинев изначально провозгласил права нации, а Тирасполь — права человека» (В. Лицкай, госсекретарь НМР).

«Мне, немолодому человеку, почти 80 лет проведшему среди своего народа и отдавшему ему все силы и знания, горько слышать оскорбительные слова в адрес молдавского народа, смысл которых сводится к ниспровержению молдавской науки и ее государственности, к превращению в румынскую провинцию колониального типа, как было в 1918–1940 годах. При этом молдавские „иваны без родства и имени“ свои псевдонаучные идеи выдают за общенародную волю, провокаторски выступают не от своего имени, а от „имени молдавского народа“, который они упорно зовут за Прут» (А. Лазарев, академик Молдавской АН).[3]

Официальная точка зрения такова: конфликт между правым и левым берегом возник на почве идейного противостояния — истинно молдавскими демократами и ортодоксальными приднестровскими коммунистами. Сия хлипкая туфта рассчитана на наивных профанов. Но коль уж о том зашла речь, назовем не только главных действующих лиц, а их предтеч.

Как и везде, на территории левобережья действуют различные политические партии (в том числе и коммунистические), однако в правительстве НМР не было и нет партийных авторитетов от бывшей КПСС. Продолжим сравнительный анализ. Почему бывший директор завода, а позже избранный народом президент Приднестровской республики Игорь Смирнов, скажем так, более красный, чем бывший секретарь ЦК компартии Молдавии Мирча Снегур? Аналогию эту можно распространить и на его восприемника Петра Лучинского, который в застойные времена был если не правой, то левой рукой коммунистического идеолога товарища Суслова.

Такие вот парадоксы. Вместе с тем у Приднестровской республики действительно есть с Молдовой идейные расхождения. В Кишиневе изначально во главу угла поставлены права нации, тогда как в Тирасполе приоритетны права человека, независимо от того, какая в его жилах течет кровь — красная или голубая.

И еще. На правом берегу жизнь суетная, истеричная; публика то и дело впадает в эпатаж. Интеллигенция, как подметил о. Петря, настроена апокалипсически. (И все от собственной неправоты!) В самый разгар войны на приднестровском плацдарме столичная секция народного фронта учинила в центре Кишинева умопомрачительное шоу. Точнее, политическую свадьбу. Молдавская поэтесса (депутат Верховного Совета СССР) Леонида Лари, мать четверых детей, вступила в очередной «законный» брак.

Вышла замуж за памятник Штефану Великому, господаря Молдовы, жившего в XIV веке.

При огромном стечении зевак состоялся священный обряд венчания «пары». Невеста была облачена в ослепительно белое подвенечное платье. «Жених» — в известной царской мантии, отороченной мехом соболя, который в ту пору в изобилии водился в густолисных Кодрах. Новобрачных венчал православный священник, что опять же кощунственно и богомерзко. Странное дело, святые отцы строго судят малейшее отступление от церковных канонов, тут же сами сыграли шутовскую роль: потешая цезаря и сатану.

А как понять клир Кицканского монастыря, отдавший в «аренду» снайперам кишиневского ОПОНа колокольню святой обители, откуда велся прицельный огонь по инакомыслящим прихожанам. Сколько на счету злыдней-охотников загубленных человеческих жизней? О том ведомо только на небе.

КУДА ВЕДУТ СЛЕДЫ

На очерк «Страсти по-бессарабски» в редакцию газеты «Союз» пришел ворох читательских писем. В нем оказалась и тетрадка из Чернигова. Ее переслал нарочным некто Науменко. Послание, на мой взгляд, стоит того, чтобы привести его целиком.

«Привет с братской Украины! То, о чем хочу журналистам поведать, вроде бы не имеет прямого отношения к „солнечной Молдавии“. Хотя, это еще как поглядеть.

Пару строк о себе. Я учился в Кишиневском техучилище им. Федько. Это первоклассное учебное заведение, наподобие училища им. Баумана в Москве. В нашем общежитии жил один парень по фамилии Сандул. На два курса младше меня, а держался, как старик. В Кишинев он приехал откуда-то с севера. Был нагловат, хамоват. Ходил в фирмовых шмотках. Его часто видели около автовокзала, торгующим баксами, хотя тогда это было страшно рискованно, подсудно.

В 83-м окончил я училище, уехал на родину. А прошлой зимой явился в Молдову по печальной причине, на похороны тестя. Иду по Мунчештской улице и встречаю Сандула. Он первый меня окликнул. Через полчаса мы сидели в ресторане. Если честно, мы раньше были едва знакомы, тут же он называл меня то другом, то братом. Лез целоваться. Я догадывался: «другу» что-то от меня надо, потому держался настороже.

Под конец Сандул чуть-чуть приоткрылся. Сказал, что работает в Румынии, в Кишиневе по спецзаданию. Еще он дал понять, что он проходил подготовку в Южных Карпатах, под городом Тургужичу (или Тырноживо). Теперь он сам инструктор. Прибыл в Молдову, чтобы набрать крепких хлопцев в группу, которая после учебы на курсах будет работать по особой программе в Черновцах или в Тернополе. Это как раз там, где до армии прошло и мое детство. Для связи Сандул дал мне телефон (22-50-64), куда я должен был позвонить, сославшись на его рекомендацию.

Почему я решил написать в редакцию? Точнее, что подтолкнуло? Расхваставшись, этот хам сказал: «Арка Победы — дело рук моих ребят». А что у них теперь на уме?»

Отсюда сам собой напрашивался вывод: переворот в Молдове имеет глубокие корни. Гораздо глубже, чем нам теперь говорят.

По просьбе Абдуллаева, я сделал для «Союза» подборку читательских писем. Включил отклик и черниговского корреспондента. Но возникла редакционная заминка. А осенью 1993-го политическая обстановка в стране резко переменилась — не в пользу затронутых в очерке проблем. Вскоре от СССР как такового остались рожки да ножки. Да и еженедельник «Союз» приказал долго жить.

Но суд народов еще впереди. Потому опять хочу я вернуться в гудящий, словно улей, Тирасполь лета 1991 года.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

На следующий день мой Сусанин предложил с утра наведаться на его родной «Точлитмаш». Тогда это было предприятие закрытого типа. Чтобы переступить порог проходной, требовалось разрешение союзного министерства оборонной промышленности. Кадровики особого отдела на сей раз ответственность взяли на себя: через полчаса дали нам «добро».

— Как видите, все контролируется Москвой, — прокомментировал эпизод Емельянов. — Без нее, матушки, мы не можем ни охнуть, ни вздохнуть.

— Однако, несмотря на тоталитаризм, у вас тут царит вольница.

— Есть обходные пути, — с улыбкой молвил «чичероне».

У проходной нас ждал начальник конструкторского отдела Алексей Петрович Аникаев. Под его водительством мы и совершили экскурсию по механосборочному цеху.

На первый взгляд, ничего особенного. Профиль завода — изготовление машин и агрегатов точного литья. Очень нужная продукция для народного хозяйства. Мне туманно намекнули, что, между прочим, тут штампуют и боевые «игрушки». Позже, на площадке у выхода я заметил таинственно прикрытые брезентом цилиндрической формы островерхие штуковины, едва не касавшиеся потолочных перекрытий. Я не мог не выразить своего восхищения, что не прошло мимо внимания осторожного Емельянова. Он поднял вверх большой палец, что следовало понимать: дескать, знай наших! Знаем. На худой конец, догадываемся.

Из цеха, по узкой металлической лестнице поднялись в кабинет главного конструктора, где собрался творческий актив, по прозвищу «головастики». Разговор же сразу пошел не о деле, а о внутренней политике.

За длинным приставным столом сидело двенадцать человек. Среди «головастиков» затесался сварщик Иван Макарович Алексеев. Хозяин кабинета представил его оригинально:

— Наш доморощенный профессор. Двух инженеров стоит.

По всему чувствовалось, хорошая подобралась компания.

После взаимного знакомства на меня обрушился камнепад вопросов, на большинство которых я не знал ответов. Провинция все еще убеждена: человек из центра знает все! В действительности же все наоборот: народ в глубинке порой более информирован. Ну и вопросы же задавали, они поставили б в тупик любого члена Политбюро.

— Чего это там Москва затеяла?

— Зачем республики от себя отталкиваете?

— Вы там, в Кремле, ослепли: страна стоит у пропасти.

— Предатели Родину по кускам распродают.

— Придумали тоже: кон-цен-сус.

— И суве-рени-зацию! Настоящая лапша.

Мне нечем было крыть. Я не готов был отвечать перед лицом народа за Горби и его хитрованскую клику. И вообще, не мог вести дискуссию в таком духе. Нет, не из-за боязни выглядеть подстрекателем, а за недостатком в голове фактов и аргументов. Сидя в своей Москве, большинство обывателей — в том числе и журналисты — совершенно были уверены: «беспорядки» и «конфликты» в братских республиках поднялись, так сказать, на региональных дрожжах. И объяснялось, как неумелое руководство со стороны местных властей. Этой «похлебкой» и пичкали любопытных. Тут же предлагался и штампованный рецепт от недуг:

Москва во всем разберется и примет надлежащие меры. Так что работайте, товарищи, спокойно. Не отвлекайтесь и не поддавайтесь на провокации.

Народ наш по природе доверчивый. К тому же и лопоухий. Кстати сказать, не от этого ли слова образовалось буквосочетание ЛОХ и производное от него ЛОХОТРОН. Похоже, связь определенная есть. Да и управлял-то «союзным лохотроном» агитпроп ЦК КПСС, который возглавлял прохиндей Александр Яковлев. Слыл он за непримиримого марксиста, на самом же деле был тайным антисоветчиком и состоял на службе ЦРУ.

Все это открылось много позже. Тогда же, в кабинете главного «головастика» я, пожалуй, был похож на наивного Буратино, который по прихоти Карабаса Барабаса оказался в его же театре перед почтенной публикой. Исходя из объема и качества заключенной в моей башке информации (агитпроповского толка) изложил я собранию свое понимание происходящих событий. И закончил «доклад» достаточно оптимистично:

— Заверяю вас, дело так не оставят. Скоро поставят все точки над «и».

В кабинете стояла гнетущая тишина, будто, кроме меня, никого и не было. Я окинул взором собрание: технари сидели с низко опущенными головами. Как это понимать?

Первым подал голос «гегемон», сварщик Алексеев:

— Товарищ корреспондент, из какого леса вы к нам явились? Молдову уже во всю насилуют, вы же нам тут старинную сказочку про Красную Шапочку рассказываете.

Я выдержал удар, хотя готов был провалиться сквозь землю. Обстановка за столом переменилась. Теперь уже «головастики» глядели на меня во все глаза, я же свои от стыда опустил.

Правда, магнитофон продолжал работать. После долгой паузы пленка зафиксировала голос с сочувствующей ноткой:

— Фрателе (браток), успокойся, мы тебя не виним. Ты — человек с той стороны. На всякий случай имей в виду: беда на берег Днестра пришла из Москвы, откуда и ты сам. Можем дать и более точный адрес — Кремль. (Борис Васильевич Апосту.)

Версия эта, по моим понятиям, ни в какие ворота не лезла. Выходило, будто Горбачев одной рукой разжигал костер, другой заливал. Подобное, значит, происходило и в Прибалтике? Нет, это полнейший абсурд, нонсенс. По-русски, и нашим и вашим. Черт те что!

Да, мы тогда мыслили «однозначно». Только спустя лет пятьшесть мало-мальски прозрели. После того, как наши разведчики выволокли на свет божий из тайников ЦРУ и обнародовали секретные документы пятидесятилетней давности. Наконец-то тайное стало явным. Речь идет о стратегических планах американской разведки в отношении СССР, который только что вышел из мировой войны, увешанный лаврами победителя, хотя сам еле-еле держался на ногах. А в это самое время против русских замышлялись грандиозные ковы. Вот что гундосил параноик Аллеи Даллес на тайном заседании сената США в феврале 1945 года: «Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их (то бишь нас, советских людей) в эти фальшивые ценности поверить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России».

И они их, конечно, нашли. Тщательно плелась паутина предательства. Кропотливо выискивались недовольные советскими порядками и затаившиеся враги. Осторожно внедрялись в русскую почву агенты влияния, которые, в свою очередь, выискивали местных подонков, для коих идеи социализма были пустым звуком или, напротив, вызывали в душе ярость. Такие субчики за пару поношенных джинсов, за понюшку табаку «мальборы» готовы были не только Родину, но и мать продать родную. И продавали.

Невидимые для нашей разведки няньки долго, направленно растили в недрах социалистического государства противников режима. То был тщательно выверенный и всесторонне взвешенный процесс идеологического разоружения. Нас обрабатывали и коллективно, и индивидуально. И однажды пробил час «Ч». Из укрытий вышли «перестройщики». И обыватели, аки быдло за козлищами, потянулись нестройными рядами — стадом, за перевертышами, не ведая, что творят и что впереди их ожидает.

Уже теперь, перепечатывая свои заметки набело, заглянул я в словарь Владимира Даля. Среди многих смысловых значений, входящих в гнездо глагола «перестраивать», есть и такое, как «перестройщик». К ним причисляли на Руси человека, который что-либо разрушает, расстраивает. И тут же великий филолог уточняет: например, перестройщик свадьбы, ее тайный и корыстный расстройщик.

Ныне, двадцать лет спустя, как та кутерьма возникла, миллионы россиян, томящиеся по ту сторону границы «ближнего зарубежья», малость очухались. До сознания бедолаг наконец дошло: перестройщики сыграли с народом и страной злую шутку. Лишили всего, что мы имели: Отечество, гарантированные всем и каждому в отдельности, надежную защиту от внешних врагов, спокойное житие, без разбоя и посягательства на жизнь, нормальное (без излишеств) человеческое существование, гарантированное социальное обслуживание по широкому спектру — без обмана и срывов, за счет государства, на протяжении всей жизни, от рождения до последнего вздоха. В соответствии с Конституцией тогдашнее общество распределило добываемый общественный продукт так, чтобы всем доставалось более или менее поровну. Да, были рвачи, хапуги, воры, но ведь к ним и относились соответственно их статуса. Того же и Библия требовала: «Каждому воздается по делам его».

Негодяи были не только на обывательском уровне. Гнездились они и на высотах власти. Их выкорчевывали. Безжалостно выметали как нечисть из заулков и закоулков. Результаты часто не соответствовали затрачиваемым усилиям. Однако страх существовал.

После смерти Сталина шкурничество, рвачество, двурушничество в учрежденческой среде расцвело махровым цветом. К тому же прибавился и безудержный шпионаж, торговля государственными секретами. На черном рынке орудовали валютчики, торговцы наркотиками, порнографией и прочей мерзостью закордонного производства, как правило, с лейбой «Маде ин УСА». Вот так, в точном соответствии с программой Даллеса, на нас перла оголтелая зараза и гнусь.

Это было коварство в чисто американском духе.

Чтобы не быть голословными, снова обратимся к первоисточнику. Оккупация великой державы творилась строго по писанному, как того требовала известная директива заокеанского Главнокомандующего. Цитирую: «Окончится война, — рассуждал Даллес, — все как-то утрясется, устроится. И мы бросим все, что имеем, всю свою материальную мощь на оболванивание и одурачивание (русских) людей. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного (!) на земле народа, необратимого угасания его самосознания.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, национализм и вражду народов, прежде всего ненависть к русскому народу — все это будем мы ловко и незаметно культивировать».

И всячески культивировали. И продолжают культивировать без зазрения совести. Но мы со своей стороны им еще и помогали. А когда в августе 1991-го (под видом какого-то мифического путча) произошла известная катастрофа, и Советский Союз превратился в груду развалин, из-за кулис явился «добряк» дядя Сэм. Поигрывая тростью и пряча хитрованскую улыбку, предложил помощь оказавшимся в беде «симпатичным» россиянам. Нужны денежки? Пожалуйста. Не хватает хлебушка? Да жрите, то есть кушайте. Когда-нибудь рассчитаемся! Но только давайте договоримся сразу: делать все так, как мы вам посоветуем и прикажем. Мы же вам, милые союзнички, зла не желаем. На суверенитет российский не посягаем. Ни-ни! Нам будет приятно глядеть, как великая нация будет жить с протянутой рукой и процветать. Мы вам — вы нам! Будем жить по-свойски, по божеским заветам. О'кей!

ИНТЕРМЕДИЯ В СТИЛЕ РОНДО

Скоро семнадцать лет нашим страданиям и стенаниям. Стадия заигрывания (жениховства) Запада с попранной Россией далеко позади. Ей уже никто не строит глазки, не жеманничает, не шаркает ножкой по всем правилам дипломатического этикета. Как только Союз пал, церемонии кончились. Цивилизованный мир обращается с Россией как с последней потаскухой: не балует сластями, не осыпает кредитами. Вчерашние полюбовники ведут себя будто оборзевшие сутенеры.

Еще говорят, что русские сильны задним умом. Водится за нами такая слабость. Зато были всегда и есть в нашем Отечестве пророки. К сожалению, участь их обычно печальна.

В августе 1990-го под крышей Дома культуры швейного объединения собралось полтыщи Кассандр. И был такой момент: швеи встали со своих мест и стали дружно скандировать:

— Проживем без Кишинева! Проживем без Кишинева!

Стены дрожали. Казалось, потолок рухнет на наши головы. Сидевшего рядом со мной Емельянова бил колотун. Наклонившись, он прокричал мне в ухо:

— Вот как они сейчас пророчат, так и будет. Ведь чего желают женщины, того и Бог хочет.

На следующий день пророчествовали и представители сильного пола — на своем междусобойчике, в кабинете главного конструктора «Точлитмаша». Не знаю, чем руководствовался инженер Эдуард Владимирович Нечаев, но чувствовалось, что ему ведомо нечто сакраментальное. Обращаясь не ко мне лично, а ко всем присутствующим, седовласый «головастик» сказал:

— Москва без боя сдала Молдову НАТО. Но враги кочевряжатся: без левобережья даровая краюха им, понимаешь, горло дерет. И теперь, понимаешь, за нашей спиной идет торг нечестивых. Потому надо быть начеку и быть готовыми к любой провокации, — и обращаясь уже непосредственно ко мне, добавил: — Помяните мое слово, товарищ спецкор, эти господа-миротворцы не только нам, а и вам, россиянам, немало горя принесут. Я это сказал не с глазу на глаз, а при свидетелях, — и сделал широкий жест.

Расходились с понурыми головами, будто после поминок. Молча раскланились. Наконец с Емельяновым мы остались одни. За те три колготных дня мы не успели как следует друг с другом пообщаться. Все бегом да бегом. И хотя я торопился в Кишинев, друг-чичероне предложил устроить маленькое застолье на траве.

Место было божественное. С крутого обрыва просматривалась вся округа. Вдали, словно на старинной литографии, вырисовывалось со своими мельчайшими подробностями большое село Суклея: хорошо различались не только жилые постройки, но и человеческие фигурки. А рядом, чуть ли не под ногами, катил свои желтоватые воды непокорный Днестр. После Дубоссарской ГЭС река здесь снова обретала силу и мощь, отданные турбинам. И уже ничто до горловины Белгород-Днестровского лимана не сдерживало ее державного течения.

По извилистой тропе спустились мы к воде. Поблизости был деревянный мосток, узкий, но довольно длинный, метров 7–8. Балансируя, подошел я к самому краю, вспугнув по пути серебристую стайку плотвичек. Искупнуться бы! Но не стал искушать судьбу. Место незнакомое. Хотя бы умыться. Набрав пригоршню студеной влаги, плеснул в лицо. Следующая порция полетела за шиворот. Усталость словно рукой сняло. Почувствовал себя добрым молодцем, вынырнувшего из котла с кипящим кобыльем молоком. И готов был идти если не в поход, то на митинг.

Пока я прохлаждался, Емельянов время не терял. На травемураве был расстелен цветастый ковер, на нем красовались дары земли молдавской. Тут были представлены расхожие, дежурные блюда, которые выставляют в каждом крестьянском доме, когда порог переступает человек со стороны. Как солнце сияла покоящаяся на белоснежном рушнике кукурузная мамалыга, сохраняющая еще печное тепло. Рядом лежал брус овечьей брынзы, весь в сетчатых клеточках, что свидетельствовало о домашнем происхождении. Аромат распространяла вокруг деревенская свиная тушенка. Это фирменное блюдо молдаван. Вроде бы ничего особенного и не представляют: обжаренные кусочки свинины, залитые нутряным салом, вперемежку с огородными пряностями. Обычно едят это кушанье как бутерброд. А то просто кладут порцию на кусочек хлеба, всего на один укус. И затем повторяют так до бесконечности.

На сей раз рука моя потянулась не к мясному. На скатерти-самобранке заметил я пурпурную горку. То были помидоры сорта «бычье сердце». Уникальный овощ, особенно если взращен под солнцем Молдовы. Ни на вкус, ни на цвет не имеет равных в мире. Особенно в сочетании со своим собратом — перцем «гогошар». Они и внешне схожи, неискушенный не сразу отличит. Но это до первого укуса. Истинные знатоки убеждены: по калорийности и по вкусу «бычье сердце» никакому мясу не уступит. Да ежели сей овощ употреблять в сочетании с овечьей брынзой — на мясо и не глянешь.

И уж, конечно, никакое молдавское застолье не обходится без присутствия бочонка с вином. В данном случае его заменяла плетеная бутыль. Тоже неплохо! Главное же, в ней оказалась ординарная, значит, деревенского розлива несравненная «изабелла».

Употребив слово «несравненная», я не погрешил против истины. Мало на земле счастливчиков, кто пил вино, приготовленное из винограда данного сорта в чистом виде. То, что вырабатывается в промышленных условиях, по утвержденной ГОСТом технологии, и поступает в розничную продажу, сильно разбавленный «ерш». Пить чистую «изабеллу», говорят, непозволительная роскошь. Этого себе не позволяют даже ее творцы. Нет, отнюдь не из-за скаредности. Просто в том нет необходимости. Ведь даже в малой пропорции (один к десяти) смесь эта совершенно неотличима от стопроцентного концентрата. Да и сама технология такова, что как бы ни хотел, стопроцентность исключается. Концентрат потом разбавляют по ходу дела несколько раз. Идет купажирование другими винами — как бы для улучшения вкуса и запаха. Но это, поверьте, лукавство! В конце технологического процесса, на выходе, как говорят виноделы, получается вторичная «изабелла». А можно делать и третичную, и четвертичную, и потом, ради коммерции, выжимки заливают даже не чужеродным суслом, а просто (в лучшем случае) колодезной водой, добавляют сахарку, дрожжей. Смесь определенное время выдерживают и… И получается опять-таки обворожительное винцо. Его пьешь — и пить хочется!

В бытность свою в Молдавии я был дружен с главным виноделом «Молдвинпрома» Рафаилом Хачатуряном. Так вот, однажды друг мой, расслабившись, выдал профессиональный секрет:

— Запомни: стопроцентной «Изабеллы» не ищи, не трать время. Это все равно, что — он сделал длинную паузу, — все равно, что дышать одним кислородом.

На что я ответил:

— Да, это вредно, но так хорошо!

Двадцатилетней давности притчу я повторил своему новому другу. Емельянов лучисто улыбнулся:

— На сей раз вам, кажется, повезло.

— Неужели чистая?

— Чище быть не может. Мама делала для своих. На особый случай. На свадьбу внучки или на появление долгожданного младенца. Я сказал маме, куда еду. Она отлила из заветной бочки. Потому все вопросы к ней.

Едва пригубив пурпурного цвета влагу, я понял, что такое пить в жизни этой еще не приходилось. Истинно божественный нектар в сочетании с библейской амброзией. Долго держал во рту глоток, жаль было расставаться. И когда все же проглотил вспомнил афоризм Мишеля Монтеня: «Если вижу на тарелке что-то особенно вкусное, хочется иметь шею лебедя, чтобы продлить удовольствие процесса поглощения». Хотя и короткошеий, все равно испытал ни с чем несравнимое блаженство.

Когда пьют доброе вино, и разговор идет под него соответствующий. Не тот пьяный треп, о котором на следующее утро уже забываешь. Обычно помнится что? Сколько и чего было выпито. Да и то смутно.

Между чарками я узнал: родители Владимира — крестьяне кабы не в сотом поколении. Мама — молдаванка из села Копанки (на правом берегу), работала в знаменитом совхозе (одно название чего стоит!) «Фруктовый Донбасс». Отец трудился в садоводческой бригаде. В жилах Владимира перемешалась молдавскорусская кровь. Но ежели заглянуть в далекое прошлое, один прадед был хохол, другой белорус. В их роду была и полька, и литовка. Даже швед затесался. Не обошлось и без цыганки.

— Я чувствую себя ходячим интернационалом, — весело молвил виночерпий и снова потянулся к плетеной бутылке. — Так за что же пьем?

Требовался тост. Вспомнилась недавняя поездка на Черниговшину, в город Новгород— Северский. В ту осень здесь состоялось великое свято — открытие мемориала в честь героев «Слова о полку Игореве». Праздник удался на славу, несмотря на то, что в воздухе носился смертоносный угар от курящейся неподалеку Чернобыльской АЭС. Беда тогда была еще недостаточно осознанна, поэтому люди выражали свои патриотические чувства неподдельно искренне, с восторгом.

После торжественной части на вольном воздухе хозяева устроили для съехавшихся со всего Союза гостей широкое застолье. Как это на Украине умеют делать: шумно, с песнями, с танцами. В то же время звучали и речи, спитчи — возвышенные, глубокомысленные. Раздавались время от времени замысловатые и витиеватые тосты. Запали в душу слова, сказанные седовласым профессором истории Черниговского пединститута Михаилом Тимофеевичем Куцем. Он был уже в почтенном возрасте, обликом походил на классического запорожца. С годами не утратил ни живости ума, ни задора, ни хохлацкой жартливости. Словом, личность колоритная. И теперь Куц стоит у меня перед глазами, как живой. Держа на вытянутой руке чарку с горилкою, с пафосом тогда он молвил:

— У подножия памятника Игорю Святославовичу хочу, браты и сестры, вот что сказать. Чтобы наши дети и внуки грому б не боялись. И усю жизнь свою из украинской ковбасы сало украинское выковырювалы.

ДНЕСТРОВСКАЯ РАПСОДИЯ

В нашей маленькой компании повторил я профессорский тост.

Товарищ был в восторге:

— Ох, мудер же этот ваш Куц. Но и у меня, признаюсь, единоверец есть. Может, слыхали: Лазарев, тоже историк. Куца вашего повыше — академик. Между прочим, земляк, тираспольчанин. На ученых советах с Александром Александровичем я не сиживал, но как-то оказался в одной компании, как теперь с вами. Очень образованный товарищ: светило! Имел допуск к архивам германского рейха. В своих руках держал протоколы заседаний высших лиц немецкой военщины.

Я давно уже понял: Емельянов не только обаятельный товарищ, но и достаточно информированный. Люди разного интеллекта буквально к нему льнули, чувствуя личность незаурядную. Похоже, что и академик оказался в поле притяжения технаря средней руки.

В моих планах значилась встреча с Лазаревым, так что любая информация потом сгодилась бы.

— И о чем же у вас вышел спор? — закинул я совершенно невинный вопросец.

Емельянов вдруг почему-то набычился, стал похож на боксера, получившего встречный удар.

— Говоришь «спор», — перешел он наконец на «ты». — Он же загнал меня в угол и оглушил скользящим хуком: «Вова, — спросил меня академик, — ты любишь советскую власть?» Я смекнул: мне проверочка на вшивость. Однако виду не подал. Ответил как на духу: дескать, за эту самую власть готов любому гаду пасть порвать. Лазарев же продолжает: «Есть, дескать, дуроломы, желающие сдать теперешнюю власть в архив истории, взамен учредить строй более совершенный, западного образца». Тут уж я ответил открытым текстом: «Не на того напали. Ищите, говорю, себе напарников на Центральном рынке или на кафедре языкознания Кишиневского университета». Тут Лазарев встал в полный рост, я тоже поднялся. Вдруг он крепко-крепко сжал мою ладонь, будто молотобоец с кузнечного цеха.

Я отчетливо представил сцену.

— До кулаков, значит, не дошло?

— Кто знает. Он же меня зондировал.

— Приблизительно, когда это было?

— Дай бог памяти. Конец лета восемьдесят второго года, вскоре после ухода Брежнева. Жизнь была вполне нормальная, порядки казались незыблемыми. У большинства головы были заняты вопросами чисто бытовыми. Натуры одаренные, яркие, понятно, помышляли о высоком. И вот представьте: солидный товарищ, ученый всесоюзного полета заводит речь то ли о надвигающейся революции, то ли об угрозе вражеской оккупации. Не исключено, у Александра Александровича было предчувствие катастрофы.

— Или же имел достоверную информацию.

Над нашими головами пулями пролетели две птахи. На полной скорости спланировали на тонкую ветку, она даже не шелохнулась.

— Крохотули пеночки. Сами чуть поболе калибри, а голоса… Кажется, твоя душа поет.

— Признайся уж, пишешь стишки?

— Позывы были. В техникуме на соревновании кавээнщиков куплетики выдавал. Но муза вентиль вскоре перекрыла.

Молча наблюдали мы движение воды в реке. При полном штиле Днестр бурунился. Не иначе как Дубоссарское водохранилище освободилось от сверхнормативных запасов.

— В тот раз тоже было начало сентября. «Изабелла» жутко уродила. Ягоды — величиной с грецкий орех. А сок — такой густоты да сладкий — натуральный сироп.

Определенно душа Емельянова скроена была на крестьянский лад. Мог бы стать и механизатором широкого профиля, и толковым агрономом, даже директором совхоза садоводческого профиля. Но чувствовались и задатки селекционера. Возможно, осуществил бы мечту человечества: вывел голубую розу или создал фантастических злак — ветвистую пшеницу. Судьба подкорректировала алгоритм. В итоге технарь стал политиком. К нему люди тянутся, с ним не прочь сотрудничать верхи и низы. Даже седовласый жрец богини Клио доверил профессиональный секрет, впустил молодого человека в сердце.

— Лазарев, конечно, сильно рисковал, — делился впечатлениями Емельянов о приватном разговоре. — Хотя, по правде говоря, был я для академика навроде подопытного кролика. Может, примерял на мне покрой будущих потрясений, которые потом могли обрушиться на головы советских людей.

Я задал явно нелепый вопрос:

— Где именно в тот раз вы сидели?

— Точно на этом же месте. Шофера своего Александр Александрович отпустил часика на два. Развернули мы широко скатерть-самобранку. Академик со своей стороны выложил гостинец, килограммовую коробку «Вишни в шоколаде». Я, конечно, рад, было лестно, что научное светило со мной на равных общается. Но ушки на макушке. В какой-то момент будто с высоты донеслось: «К примеру, ты лично желаешь, чтоб наш Советский Союз враги четвертовали. Чтоб Россия скукожилась до размера Московского княжества. Остальное же пространство превратилось в территорию под международным протекторатом». Я, понимаешь, сжался как пружина. В одну из пауз промямлил: «Да кто же им такое позволит? Мы же мировая держава, а не хрен собачий». Он же в ответ: «Оккупация на сей раз произойдет по новейшим схемам НАТО. Хитрая будет нашему народу заморочка. Да она уже идет широким фронтом. Нас гипнотизируют, завораживают, охмуряют разными способами. Бьют под дых! Сбивают с толку показушными витринами своих шикарных супермаркетов, чьи товары по кошелькам богатеям да мошенникам. Тем временем, через кордоны прет к нам контрабанда джентльменского пошиба, которая, с одной стороны, размагничивает общественное сознание, с другой, парализует отечественную промышленность. Вокруг импортных шмоток царит безумный ажиотаж: „Ах, какие классные джинсы в обтяжечку! Ах, чудо-жвачка! Ах, компакт-кассеты с тяжелым роком!“ Тут я не выдержал, внес свою лепту:

— Это называется политика дестабилизации в стане противника.

— Короче — крутеж! — уточнил Емельянов. — Подобное в истории цивилизации уже было.

— Ты имеешь в виду проделки конквистадоров?

— Именно. Только слово больно заковыристое. Это те, которые шли к туземцам, держа в одной руке кольт, а в другой копеечные побрякушки и виски.

Емельянов не интеллектуал, зато боец отменный. Имеет острое политическое чутье и дар рассказчика. Под плеск днестровской волны поведал то ли притчу, то ли байку нравоучительную.

Хитрая и удалая волчья свора надумала заняться в духе времени разбойным бизнесом. Приглянулся зубастым колхозный хлев (на политическом сленге ГУЛАГ). Стали овцепоголовью мозги пудрить. Дескать, живете нерационально. За высоченным забором. В окружении презлющих псов-волкодавов. Под круглосуточным надзором грубых чабанов, которые не дают кротким овечкам ну никакой свободы передвижения. Чуть чего, норовят ухватить за ногу ярлыгой. Дважды в год раздевают паству догола, забирают себе их шерсть, а то и шкуру. К тому же нет на колхозных фермах настоящего секса. Приказным порядком внедрили безобразное и бесстыдное искусственное осеменение. Даже ежики смеются.

На пропаганду первыми отреагировали козлы. Тайком нашептывали серым овечкам: вопросы надо ставить шире и глубже. Борьба за гражданские права внутри кошары — полдела. Одной свободы от двуногих тварей мало. Хорошо бы с волками объединиться, жить единым общежитием. И для полной лояльности освободиться на фиг от рогов.

Закончил Емельянов свою притчу открытым текстом, без всяких аллегорий:

— Сошлись мы с академиком на том, что навязываемая СССР Западом демократия и свобода окажутся похлеще татарского ига.

Признаться, я оторопел:

— Но это же наши верные друзья и союзники.

Емельянов нервно смахнул с брючины невидимые крошки.

— Друзья, соратники, соучастники. Вспомни-ка год 39-й. Тогда все страны — большие и малые — юлили, хитрили. У СССР был свой стратегический интерес. Сталин как мог лавировал, отвоевывал у коварного противника мирные деньки. Ведь Гитлер готов был напасть на «друга» еще в сороковом году. Правдами и неправдами удалось отодвинуть грозный час почти на 280 суток. Еще б месячишка три-четыре — и немцы не посмели бы пересечь наши границу.

— Теперь же злобствующие выскочки трактуют известный пакт Молотов-Риббентроп как сговор двух тиранов.

— Таково новое мышление, новая идеология, — процитировал Владимир ходячее изречение Горбачева. — Крутят злыдни колесо истории как барабан в бандитском казино. И гребут деньги лопатами. Сами же притворяются, изображают из себя подвижников за правду, за счастье угнетенного большевиками несчастного народа.

Снова потрясла меня рассудительность вожака бойцов преднестровского сопротивления. Хотел уж было в лицо высказать комплимент. Меня опередили.

— Спасибо Александру Александровичу, прибавил мне ума. Советую и тебе с ним свидеться. Телефончик дам. Но имей в виду: старик капризен и осторожен. Не потому, что пуглив — расчетлив. Каждой минутой жизни дорожит, человеку уже за восемьдесят.

— Послезавтра уже улетаю в Москву.

В глазах Владимира забегали огоньки:

— Утром созвонимся.

Вот когда до меня дошло: до полной гармонии нашей компании сильно не хватало третьего. Интуитивно взял его роль на себя. Напрямик говорю Емельянову:

— Ты меня, братец, заинтриговал. Как я понял, в папке, побывавшей в руках академика Лазарева, находились секретные бумаги, проливающие свет на предтечу Великой Отечественной войны. Лично я в больших сомнениях от того, чем нынче народу забивают голову генерал Волкогонов, мадам Новодворская и бывший секретарь ЦК КПСС, зодчий перестройки Яковлев.

— Их версия в корне враждебная.

— Поделись же эксклюзивной, как теперь модно выражаться, информацией, коль я того достоин, — и включил диктофон. Для подстраховки положил у ног потрепанный редакционный блокнот.

Вот что отложилось на магнитной пленке.

За две недели до начала кампании на Восточном фронте фюрер собрал в служебном кабинете из мореного дуба четырнадцать маршалов, а также маститого министра Риббентропа. Предстояло внести последние штрихи в оперативный раздел «плана Барбароссы».

Общее настроение было мажорное. Воспользовавшись паузой, поднялся фельдмаршал Клюге:

— Мой фюрер, есть вопрос. «Могут ли славные наши войска рассчитывать на поддержку сочувствующих изнутри?»

Ответ был предельно откровенный:

— «Пятую колонну» Сталин разогнал в тридцать седьмом и тридцать восьмом году. Однако фрагменты остались. Они ждут сигнала «Ч».

В памятном 1945-м протокол заседания попал в руки фельдмаршала Боку, бывшего в числе четырнадцати персон, приглашенных на тайную вечерю. В суматохе он переметнулся на американскую сторону. Долго скрывался. Блуждал по белу свету. На закате жизни у старого вояки совесть заговорила. В Аргентине он передал военному атташе Советского Союза кожаную папку с тисненой нацистской символикой. Вместе с протоколами в ней оказались агентурные списки предателей Родины. Эти имена теперь известны всем: генерал-лейтенант А. Власов, генералы П. Понеделин, С. Банд ера, В. Малышкин, Г. Жиленков и др. В 1937-м их не разоблачили, они вывернулись, избежали кары, так что предательство перебежчиков в начальный период войны стоило миллионы невинно загубленных жизней.

Как, однако, противоречиво земное бытие. Как трудно, очень трудно порой провести четкую грань между добром и злом.

Остывшее солнце коснулось верхушки дуба, запуталось в ветвях. Мы оказались в тенечке. Пора было снова наполнить граненые стаканчики. Что Емельянов и сделал изящно, почти профессионально. Опорожнять содержимое, однако, не торопились.

— Сдается мне, — молвил виночерпий, не подымая головы, — обстановка в мире сильно напоминает ту, что имела место полвека назад. Ухищрения западной дипломатии и тогда и теперь были направлены на то, чтобы извести СССР, прекратить его существование любой ценой, чего бы то ни стоило. Причем агрессия подло закамуфлирована, украшена трогательными бантиками, нежными цветочками.

— Поконкретней, пожалуйста.

Емельянов достал записную книжку. Быстро нашел нужное. Читал, чеканя слова: «Большевики угрожают всему миру. Мы призваны спасти мировую культуру от смертельной угрозы большевизма, освободить путь человечеству для истинного социального прогресса».

— Так мотивировал Адольф Гитлер великую необходимость и суровую неизбежность исторического хода событий, ибо того желали небеса. Он же являлся всего лишь исполнителем воли судьбы.

После паузы предводитель пролетариата Приднестровья изрек:

— Еще одно изречение. На сей раз уже нашего современника. «Советский Союз — нетерпимая и невыносимая более империя зла». Автор, надеюсь, известен?

— Более чем.

— И ведь сказано было в присутствии Горбачева. Однако президент наш даже ухом не повел. С удовольствием проглотил плевок.

Налитое вино нельзя долго держать в стакане. Мы сблизили наконец стаканы. Единым духом опорожнили, словно неразбавленный спирт.

За нашими спинами трижды прокричал ворон. По народным поверьям, птица сия связана с потусторонним миром, а также с колдунами и волхвами.

Само собой с языка сорвалось:

— И каков же прогноз?

Товарищ отреагировал спокойно:

— Я ведь не пророк. Давай-ка завтра спытаем у академика.

К сожалению, загад не сбылся. Днем раньше Лазарева на «скорой помощи» увезли в Центральную клиническую больницу.

КОМУ ЧТО ДАНО

Связь с Молдовой я и в Москве не порывал. Изредка встречался с приезжающими в «белокаменную» друзьями. Получал весточки, перезванивались.

Как-то в Доме литераторов лоб в лоб столкнулись с Георгием Маларчуком. Дружны мы были со студенчества и потом еще года три-четыре. Затем пути разошлись, связь ослабла. Гица (ласкательное от Георгия) стал известным в республике писателем. Оказался в стане «зеленых». Много времени и сил отдал борьбе за сохранение природы родного края. С этими проблемами регулярно выходил на страницы местных газет и журналов, а также союзных изданий. Шагал по жизни борзо, размашисто. Его рабочий кабинет в Союзе писателей Молдовы буквально осаждали люди с обожженными крыльями. В то же время его взяли в кольцо какие-то прилипалы и авантюристы. Опутали талантливого публициста тенетами, заманили в политический вертеп правого толка. В итоге Гица оказался в активе народного фронта, даже в самом руководящем центре.

По должностному, так сказать, положению был он вхож (и по первому же звонку принимаем) важными чиновниками, на самом высоком уровне. Впрочем, неформальное отношение сильных мира к своей персоне Георгий Павлович воспринимал как случайное недоразумение, как «любовь без взаимности». В то же время странной была любовь к интеллектуальной шушере, традиционно составляющие своеобычный элемент, скажем так, не только литературного процесса, а и митинговой бучи. Я слышал от многих, что эта братва считала Маларчука своим незаменимым коновалом.

— Не подпортит ли твою биографию связь с оголтелыми? — спросил я напрямик приятеля за ресторанным столом.

Он засмеялся громко, заразительно:

— Ай, не бери в голову. Эти парни и девки скоро перебесятся, обзаведутся семьями и займутся подходящими делами.

— Что называешь ты делом подходящим?

— Служение народу на своих рабочих местах.

— Фрателе, ты их послушай. Они же убеждены, что уже служат народу и делают великое дело.

Маларчук положил ладонь на мой локоть.

— Согласен, среди «босяков в смокингах» немало случайных людей. Затесались в народный фронт по пьянке, по недоразумению или в силу товарищеской солидарности. Есть поговорка: «Цыган за компанию утопился».

Мне захотелось возразить.

— Георгий, ты упрощаешь. Давай судить не по словам, а по делам. Сколько уже всего наворочено! Да и крови человеческой пролито немало. Ты лучше меня это знаешь.

Фрателе мой набычился, помрачнел, потянулся к бокалу. Сделал глоток, дегустаторски прочувствовал вино.

— В отряде есть хорошие, порядочные люди, с которыми я готов идти на край света. Хотя есть и такие, у которых мозги набекрень. Затесались рвачи, шкурники. Но беда не в примазавшихся, не в случайных попутчиках, а в том, кто за их спинами стоит, которые прячутся за ширмами Ты понимаешь, невидимки-то и творят шабаш. Подначивают, заводят эту братву. Дергают за ниточки. Те и рады стараться. Словно малые дети кривляются и, как ты заметил, на публике бузят.

Положил ладонь на край стола, словно тапер, стал барабанить пальцами что-то ритмическое.

Мимо нашего столика прошмыгнула Капа Кожевникова.[4] Георгий церемонно поклонился.

Кожевникова когда-то работала собкором «Комсомолки» в Молдавии. Привязалась к этому краю, писала много дельного о жгучих его проблемах. После «отделения» Молдовы от Союза продолжала наведываться в дорогие сердцу места, но как публицист оставила молдаван в покое. Ходили противоречивые слухи. Одни говорили, будто Капу припугнули правые; другие болтали, что ее подкупили левые. На чужой роток не накинешь платок! Но факт есть факт: имя этой яркой журналистки уже давно не венчают рассудительно-страстные очерки из бессарабской жизни. Вскоре Кожевникова перебралась на берег Гудзона. Хотя ее пера так теперь в СНГ не хватает.

И тут же мысль попутная. Многие братья и сестры из журналистского корпуса, которые сильно старались и действительно много сделали для «перестройки», для «реформ», через какое-то время тихо слиняли за кордон, где устроились «очень даже ничего». Можно подумать: не для себя они, дескать, старались, а для народа. Но можно сказать и так: не пожелали хлебать ту кашу, которую впопыхах заварили. Хотя в числе беглецов хватает и трусов, которые чувствуют свою вину перед Отечеством, боятся гнева прозревшего народа.

Но я забежал вперед. Тогда в зале ресторана Георгий вдруг обронил:

— Продолжим разговор в Кишиневе. Приезжай, не пожалеешь. Съездим в Путну, поживем в келье.[5]

Между прочим, туманно намекнул: располагает интересными документами, проливающих свет на события в Молдове. Я напрямик спросил, зачем ему посредник, он же сам с усами. (Гица был усачом.) Смутившись, он обронил:

— Если честно, мне как-то не с руки.

Не стал я вдаваться в подробности. Разные бывают обстоятельства. Тем более что вскоре в печати мелькнула информация, будто Маларчук намерен баллотироваться в президенты Молдовы.

Из Москвы позвонил я Георгию домой. Разговор вышел натянутый, с недомолвками. Тем не менее фрателе сам напомнил об уговоре, прибавив:

— Только не откладывай поездку. Поторопись.

Мы предполагаем, а Бог располагает. Мое положение в редакции «Труда» стало шатким. Все трудней и трудней было проталкивать свои материалы на газетную полосу, если оные не несли в себе явную (еще лучше — скрытую) поддержку безумных реформ и тех, кто их генерировал. Объективные оценки руководству были не по нутру: раздражали, пугали. Одно время теневым редактором у нас был гневливый и капризный «серый кардинал» Бурбулис. Ему выделили в газете специальную колонку. В ней косноязычно излагались туманные агитки-директивы президентской администрации.

Сей политический роман длился недолго. Не успели «отмыться» от Бурбулиса, — новая любовь. «Труд» втрескался в рыжего Чубайса. Да так сильно — водой не разольешь. А тут я некстати сунулся с критикой великого приватизатора. Мою корреспонденцию сняли с полосы за час до подписания номера.

В жизни ведь как бывает: левая рука не знает, что делает правая. Через день главный редактор улетел в полюбившуюся Японию. Дежурная служба, по неведению, сунула мою корреспонденцию «У парадного подъезда» в образовавшуюся на первой полосе дыру. Разразился, как и ожидали, скандал. Но факты были неопровержимые.

Чтобы замять скандальчик и за одно ублажить зарвавшегося корреспондента популярной газеты, советник вице-премьера Аркадий Евстафьев (тот, который вскоре был схвачен с коробкой из-под ксерокса с ворованными долларами) позвонил мне домой и от имени шефа принес извинения.

Ни на понт, ни на испуг я не поддаюсь. Месяц спустя газета вышла с моей большой статьей, в которой «препарировалась» одна воровская махинация, свершившаяся по прямой «указивке» все того же Госимущества.

Накануне шеф вызвал меня к себе:

— Публикуем твой кусок под твою личную ответственность. В случае чего платить по судебному иску будешь из собственного кармана.

На дворе был горячий 1993-й год. Госимущество сияло в зените славы. Имя Чубайса гремело в верхах и низах. Миллионы несчастных моих сограждан охмурил «рыжий бес», пообещавший каждому владельцу ваучера как минимум по две «Волги». Редакции ряда левых газет замахнулись было на бумажного мага, но потерпели полное фиаско: заплатили по судебным встречным искам сумасшедшие деньги. Так что можно было понять — и посочувствовать! — Александру Серафимовичу Потапову. Я же, словно Буратино, пер по прямой, не ведая страха.

Месяц прошел, другой. Госимущество молчит, будто в рот воды они там набрали. Я убедил зама главного редактора Бориса Леонова направить в самолюбивое ведомство официальный запрос. Тогда еще существовал «советский порядок»: повинные вельможи обязаны были письменно реагировать на критические сигналы прессы. Но миновали все законные сроки — в ответ ни звука. Тогда, ни с кем не посоветовавшись, направил я Чубайсу личное послание с припиской: «Если Госимущество не отреагирует на публикацию, я, как член Союза журналистов РФ, оставляю за собой законное право: предать гласности нашу пустопорожнюю переписку».

Ближе к вечеру меня призвал к себе Потапов. Сходу сказал:

— Прошу, прекрати склоку.

Я все понял. Попросил лист бумаги и, не выходя из кабинета, написал заявление об увольнении. Решение свое мотивировал тем, что «из моральных соображений не желаю сотрудничать с незаконной властью, тем более потакать ей». Кстати сказать, то была моя четвертая по счету просьба об отставке в течение полутора лет.

Я знал, на что иду. Предвидел сложности и трудности отбившегося от стаи журналиста. В то же время не питал иллюзий. Ведь мое положение в редакции, повторяю, и без того стало шатким. Искать же новое пристанище ветерану труда не хотелось. Да и несподручно было. Хотя, конечно, я несколько поторопился. Следовало сперва смотаться в командировку в Молдову.

Последнее время меня туда почему-то особенно тянуло. Хотелось повидать старых друзей. Еще больше хотелось спокойно, неторопливо походить по холмам, по долам. Подышать воздухом своей юности. Увидеть своими глазами порушенное, попранное, обезображенное. В общем, разбередить душу и не медля взяться за перо.

В конце концов можно было катануть и за свой счет. Но к тому времени меня дотла разорили хозяева Московского Кремля и разбойники из российского Белого дома. К тому ж прибавилось еще и беспокойство: подозрительно молчал телефон Маларчука.

Проездом из Кишинева в Филадельфию (насовсем!) сделал в Москве короткую остановку старый и верный друг Михаил Хазин, переводчик, публицист, литературный критик. Среди привезенных кишиневских новостей одна оказалась скорбной: Маларчук тяжело болен. Вскоре в «Литгазете» прочел я некролог. Гице не было еще и шестидесяти.

Потери, потери. Одни уходят в небытие. Другие, стиснув зубы, улетают в «новый свет». Вот Хазин не выдержал гнетущей атмосферы «молдавской революции» — оставил все и вся. Подался на чужбину. По сути-то, тоже беженец. До сих пор у меня в ушах звучат, сказанные в аэропорту Шереметьево печальные слова:

— Хуже, чем есть, уже не будет.

Так, отводя глаза в сторону, врачи твердым голосом говорят больному в его безнадежном положении.

Тогда-то впервые я и сам почувствовал невыносимость жизни в пределах Отечества. Правда, улетать не собирался. А главное — куда лететь? Не в Израиль же, не в Штаты, куда подались в разное время мои однокашники, товарищи. И где дочь моя Анастасия успела побывать. Да быстренько домой возвратилась. Нет, мне не по душе хваленые земли обетованные. В России дел по горло. Только поворачивайся.

Тогда в аэропорту Шереметьево и мелькнул замысел (проект) этой книги. Завел специальную папку. На обложке фломастером вывел гриф «Мильон терзаний». Стал накапливать с божьей помощью досье. День ото дня папка разбухала, разбухала.

ОКАЯННЫЕ

В следующее лето Катя-Катерина снова явилась на работу в белокаменную. Недели две с подружкой жили в моей квартире, пока подыскивали постоянное жилье. В благодарность за услугу сделали на кухне классный ремонт.

А зимой из Молдовы пришло (без обратного адреса) новогоднее поздравление. В конверте оказались также вырезки из местных и украинских газет. Безо всяких комментариев. Хотя в самой подборке материалов угадывалась определенная направленность. Чувствовались отголоски и нашего памятного базарного разговора, и особенно кухонных бесед, которые, как правило, затягивались за полночь.

Почему-то у нас недооценивают региональные СМИ. Право, зря. Районные, областные, даже малотиражные издания являются аккумуляторами объективной информации. В чистом виде, без всякого политического налета, аранжировки. Катя-Катерина знала, что мне требуется, когда начиняла широкоформатный конверт печатной продукцией. Газетная «лапша» содержала довольно-таки немало забавного, но и достаточно поучительного и вместе с тем сакраментальное, недозволенное для посторонних глаз, ушей, языков.

Сразу бросился в глаза материал из газеты «Буковина». Это было пространное письмо сотрудника румынской спецслужбы — безымянное, что в общем-то было вполне объяснимо. Похоже, человека совесть заела — решил предать огласке заповедное. Такое и на разведчиков находит! Правда, в преклонном возрасте, чаще при смене режима. Вспомним, откровения нашего генерала О. Калугина, хотя было в них больше грязи, чем разоблачающей фактуры. Но обыватель с жадностью проглотил мормышку с коварным крючком. Некоторые и по сей день живут с ним. Сам же Калугин предусмотрительно смылся со своей «исторической родины». Неплохо устроился за океаном, живет на иудины серебряники.

Конечно, в полку разведчиков немало честных и верных родине сынов, дочерей. И вот как Н, безвестный патриот, мотивировал собственный поступок, дабы не сочли его предательским.

«С исчезновением тоталитарного режима Чаушеску, я, как и многие румыны, надеялся на установление в стране истинной демократии. Вместе с тем как тысячи и тысячи граждан, переживаю за судьбу собратьев по ту сторону Прута, из Буковины, Херцы. И потому без колебаний вместе с коллегами включился в работу по подготовке молодых людей (из Бессарабии) в деле борьбы с терроризмом. Однако через короткое время с большим сожалением пришлось констатировать, что в действительности румынская служба информации (бывшая печально известная „Сегуранта“) тесно связана с агрессивными элементами Румынии и находится в тесном контакте с экстремистским крылом Народного фронта Молдовы, цель которых — подготовка профессиональных террористов. Главным образом для осуществления государственного переворота в Молдове, в организации террористических актов в Бессарабии, Буковине, Одесской области».

От общих слов автор перешел к конкретике. В августе 1992 года в Бухарест прибыло несколько групп волонтеров из боевых отрядов народного фронта Молдовы, участвовавших в политических акциях и военных операциях в Приднестровье. Их пригласила РСИ под предлогом лечения и отдыха. Часть боевиков действительно приняли в реабилитационные пристанища, после чего им была предоставлена возможность учиться в лицеях и колледжах. Остальных после тщательной проверки на предмет надежности и лояльности взяла к себе на службу румынская разведка. И там тоже была, но уже специфическая лагерная учеба по международному стандарту. (По аналогии такие же «школы» были созданы в Чечне Хоттабом, Бен Ладеном в Афгане.) Здесь-то и встретил автор письма Н. своих питомцев с правого берега Прута. И вот какие у него остались впечатления от общения со своими, так сказать, школярами.

«С ними неоднократно встречались представители оппозиции из Кишинева, ранее занимавшие высокие посты, в их числе — и экс-премьер Мирча Друк, и председатель исполкома Народного фронта Юрий Рошка, на совести которых смерти многих людей. С румынской стороны боевиков принимали Адриан Моцио (член сената), Щербан Суру (председатель „Новой партии Румынии“), Дан (полковник румынской службы информации) и другие.

В ходе этих встреч определялись цели создания спецгрупп, которые оказались далеко не гуманными. Предполагалось, что эти группы должны стать главной ударной силой оппозиционных структур по насильственному свержению неугодного им президента Снегура и взятию власти в свои руки с тем, чтобы разом решить проблемы воссоединения Румынии и Молдовы. На промежуточном этапе — до часа «X» — боевиков предполагалось использовать для проведения террористических актов в отношении высших должностных лиц Молдовы и членов ее парламента, не разделявших идею воссоединения с Румынией, а также в отношении руководителей Приднестровья, представительств России, Украины, США, Турции в расчете на провоцирование военного конфликта и дестабилизации межгосударственных связей». Старая браконьерская привычка: в мутной воде легче ловится рыбка.

«Одна из групп боевиков, — продолжал Н., — в составе которой находились: Виктор Бивол, Михаил Бурлачук, Федор Котоля, Георгий Топало, Олег Китороагэ, Владимир Думинике, Виорел Арсений, Александр Морарь, Воирел Бивол и др., прошла соответствующую проверку в учебном центре бригады антитеррора непосредственно в центре РСИ».

В то время не только общество в целом, даже читатели-доки не готовы были всерьез воспринимать такие сатанинские штучки. Ведь и слова такого «боевик» у нас в ходу еще не было. Впервые появилось оно на языке беженцев да парней из ОМОНа. Потом мы увидели этих крутых на экранах своих телевизоров. То уже были вооруженные до зубов головорезы. По свежим следам преступлений прокуратура завела было на них кучу уголовных дел, но они быстро рассыпались. Сами же ответчики мелькали — в масках и без — на экранах НТВ, их голоса расслабленно звучали на разных недоброжелательных «голосах» — в первую очередь на радиостанции «Свобода». Соловьем там заливался то ли репортер-разведчик, то ли разведчик-репортер — скандалист и провокатор Андрей Бабицкий.

Политологи-экстрасенсы внушили нам, неискушенным во всяких политесах, великую ложь: будто государственный переворот в августе 1991-го был послан стране с небес и тут же был подхвачен народными массами — неудержимым общим стремлением к свободе, демократии, тягой к долгожданному капитализму.

Так хитровански творился «мюзикл» в глобальном масштабе. Движущей силой выступала внутренняя контра («пятая колонна»), которую в течение многих десятилетий готовили, воспитывали, пестовали, вскармливали заокеанские спецслужбы по даллессовской программе-максимум.

Точно такой же процесс с некоторым опережением шел в Молдавии. То был своего рода эксперимент, который в случае успеха (с некоторыми поправками) можно было потом переносить и на весь Советский Союз. В качестве спарринг-партнеров здесь были задействованы мастера темных дел, спецы по государственным переворотам из «братской» Румынии. И вот она, технология путча, в изложении все того же лагерного инструктора, у которого вдруг совесть заговорила.

«Чтобы спрятать до поры до времени этих людей (боевиков) и чтобы не вызвать протеста со стороны („законной“ власти) Молдовы, им было предоставлено румынское гражданство и обещано жилье. Не поскупились и оплатой, выделив каждому („школяру“) по три тысячи лей в день. Пребывание указанных лиц, — замечает автор письма, — официально легендируется перед их родственниками и окружением в Молдове как поступление на учебу в военные училища. Одним из важных критериев их отбора являлась хорошая физическая подготовка, опыт участия в боевых действиях, приверженность программным целям НФМ. Обязательным являлось также свободное владение украинским и русским языками, что подчеркивает предполагаемую географию их последующего использования».

В другом сообщении доброхот из Бухареста поименно называет резидентов РСИ как в Румынии, так и в Молдове, Черновицкой и Одесской областях. По его словам, один из непосредственных организаторов отбора, вербовки и переподготовки (переправки через Прут молодых людей из сопредельной Молдовы и Украины) был некто Сорин Букэтару. По заданию румынских спецслужб, он с лета 1992 года снимал квартиру на окраине Бухареста, по ул. имени 1864 года. Жилье использовалось как перевалочная база и пункт отбора. За одно и как место, где инструктировали волонтеров, кандидатов в террористы. Одно передаточное звено в сложной цепи возглавлял активист НФ Виктор Букэтару, отец Сорина.

Мы были слишком наивны, доверчивы. Да и жизнь до 1985 года была насквозь пропитана положительно заряженными электронами (читай: фактурой), которые лились на сознание советских людей со всех каналов ТВ, изданий СМИ. Представление о злых силах было большей частью умозрительным, как правило, связывалось с бюрократами. Что касается конкретных носителей зла (террористы, бандиты, хватающие заложников, диверсанты и прочая империалистическая нечисть) — от нее мы были защищены соответствующими службами. Их олицетворяли вооруженные силы СССР. Но с приходом к власти «законно избранный гарант» славное советское воинство оболгал, распушил, развратил, сократил. По умам россиян пущена была подлая доктрина: отныне врагов у России нет, одни только доброжелатели, потому, значит, и воевать нам не с кем! Все, кого прежде мы считали супостатами, теперь наши друзья закадычные. Оные перечислялись поименно: друг Билл, друг Коль, друг Хрен собачий. До чего же вокруг стало хорошо и просто жить. А какой прекрасный вид открывался на Запад: благообразный, врачующий душу. Словно в березнячке в ясную погоду. В то же время на наше западное и северное пограничье уже легла зловещая тень от натовских стервятников.

И только теперь, малость отрезвев, наши военные и кое-кто из гражданских засуетились: невнятное что-то бормочут о событиях в Чечне, Дагестане и других местах. И это уже не коммунистическая пропаганда, а быль: на Кавказе и других местах кашу заварили не «мирные жители», а спецслужбы недружественных стран. Позже всех прозрел на своем кремлевском троне наш горе-главнокомандующий, почти генералиссимус. А ведь Чечня представляет собой в миниатюре «линию Мажино» и «линию Маннаргейма» вместе взятые. Чего только в горах и ущельях не наворочено. И все это на глазах наших спецслужб!

А между тем в свое время неведомый наш друг из Румынии безо всякого намека, что называется открытым текстом, называл вещи своими именами. Но, как обычно, секретную информацию мы пропустили мимо ушей. А ведь «цепь» отеческой заботы румынских спецслужб по отношению к посланцам из «независимой» Молдовы просматривалась далеко. И не надо было иметь богатого воображения, чтобы не видеть, к чему дело идет.

И вот какой делает из нас вывод наш оповеститель: «В памяти людей живы события, когда судьбы народов решались спецслужбами, когда террор становился средством решения конкретных политических вопросов. Мне больно, что этого не понимают в Кишиневе. Не рискую обращаться напрямую в СМИ Молдовы, так как достаточно известно, что они контролируются народным фронтом, который имеет своих людей в министерстве безопасности».

НЕ БЫВАЕТ ДЫМА БЕЗ ОГНЯ

Афоризм сей, наверняка, перекочевал в житейскую лексику из служебной инструкции пожарников. Сентенция несет не только бытовую подоплеку, она не лишена и философского смысла. Политики, вернее, дельцы от политики (политиканы) хитро жонглируют понятиями «огонь» и «дым», потому и не просто подчас распознать и выявить причинно-следственную связь. Вот у нас и путают сплошь и рядом первичное и вторичное.

Образчик такого рода фальшивой логической связки — взаимоотношения официального Грозного (Масхадова) и чеченской оппозиции (в лице Басаева). Официально они друг друга не признавали, друг от друга отмежевывались. Президент Ичкерии на словах гневно осудил вторжение «бандитских отрядов» в Дагестан. А немного погодя они стали — независимо друг от друга! — защищать Чечню от федералов. Вот такой крутеж. Помню, мой незабвенный друг, предколхоза из-под Одессы Макар Посмитный в таких случаях говорил: «Ну и пойми тут, кто кем командует: собака хвостом или хвост собакой?»

Со временем вопросы распрямляются и превращаются в восклицательные знаки с такой приблизительно ремаркой: «Да как же могли мы верить в такую лабуду!» Но и скептикам бывает нелегко. У власти всегда найдутся средства, с помощью которых она способна унять настырных, а откровенных нахалов запугать или купить с потрохами. А объявляется упрямцы непокорные, таковых она сумеет приструнить.

Между прочим, в конверте из Молдовы оказались также вырезки из «Комсомольской правды». Аналитическая служба газеты задалась целью провести собственное расследование «жареных фактов» на предмет (по началу!) их достоверности.

Журналисты обратили, например, внимание на странное обстоятельство. После сообщений в прессе о кознях РСИ прошло немало времени, три-четыре месяца, а официальные круги Бухареста и Кишинева словно в рот воды набрали: ни гу-гу! Помалкивало и руководство народного фронта. Хотя эти господа обычно остро и скоро реагируют на любое замечание в свой адрес.

По ходу дела выяснилось, что несколькими месяцами раньше молдавские депутаты внесли в парламент запрос о вмешательстве румынских спецслужб во внутренние дела республики. Была образована специальная комиссия, однако о результатах ее деятельности общественность так ничего и не узнала. Со своей стороны, редакция «Комсомолки», предприняв собственное расследование, наткнулась на глухую стену.

Тогда аналитики сделали шаг в сторону. Корреспондент «КП» обратился за разъяснениями в парламент РМ, к заместителю председателя Комитета по безопасности и военным вопросам Георге Мазылу. (Еще один мой однокашник и даже сожитель в университетском общежитии на ул. Бендерской наши койки стояли рядом.)

Еще в студенчестве Георге отличался от своих сверстников гибкостью ума не по годам. Был весьма осторожен в спорах, в суждениях. Даже в дружеском разговоре, на прямо заданный вопрос он никогда просто не ответит, а все с бессмысленными оговорками и вводными словами. Подчас они выстраивались в бессмысленную цепочку и следовали друг за другом. Так собственно и родилась пародия, иллюстрирующая «красноречие» Мазылу: «Ээээ Вместе с тем эээ однако эээ все же эээ тем не эээ менее и не смотря эээ ни на что».

Георге готовился стать историком. А на этот факультет поступали люди определенного сорта, из которых впоследствии выходили партчиновники, профсоюзные функционеры, государственные деятели определенного сорта. Нашего Георгия сразу же взяли в органы госбезопасности. Свое место работы он долго и тщательно скрывал даже от друзей. Был оч-чень скрытен. Вытянуть из него новость, что-либо конфиденциальное не удавалось даже университетским красавицам. Не представляю, как корреспондент «КП» смог «расколоть» Георгия Мазылу и взять интервью. Но факт есть факт. Вот фрагмент беседы:

«— Считаю, что существуют определенные силы, которые бы хотели испортить наши отношения с Румынией. Существуют и точно такие же силы, которые хотят того же и в наших отношениях с Россией и Украиной. Мы же стремимся поддерживать и укреплять цивилизованные отношения со всеми соседями, учитывая сложную геополитическую ситуацию на Балканах. А этот шум вокруг статей в украинских газетах — из старых приемов по дестабилизации ситуации. Вопрос же объединения с Румынией вообще не стоит в Молдове. На повестке дня у нас более важные задачи: разрешить кризисные проблемы с Гагаузией, с Приднестровьем, укреплять свою экономику и, таким образом, наполнять нашу независимость реальным содержанием».

Читал я газетное интервью и явственно слышал «эканье» своего однокашника, улавливал его знаменитое «Вместе с тем, однако, все же, тем не менее». Как обычно Мазылу ушел от ответа на прямо поставленный вопрос. На языке разведчиков это называется «мочало»: пустой, бессодержательный треп. Чиновник ловко ушел от ответа на поставленные вопросы: зачем миролюбивой Молдове боевики? Как власть собирается их практически использовать? Не на воинских же парадах.

Журналисты переадресовали вопросы министерству национальной безопасности. Руководитель прес-службы Валериу Доробан был еще лаконичней. Еле выдавил из себя полтора десятка слов:

«— Сведения, изложенные в известных публикациях, нами расследуются. Создана специальная комиссия. О результатах говорить пока рано».

Очень лаконично, хотя и достаточно оптимистично. Дескать, за нами не заржавеет! Вот только долго ль ждать, прикажете, ответ? Год. Век. Вечность.

За «перестроечные» годы (у нас и в ближнем зарубежье) по свежим следам кровавых преступлений создано было бесчисленное множество специальных, полномочных, авторитетных и прочих комиссий. И что же выдали они на-гора? Да в основном ту же «мочалу»! Вывод: комиссию создавали ради того только, чтобы запутать следы преступников, а властьпридержащих оградить от гнева народного.

Вспоминается лето 1990 года. Тогда ни за что, ни про что оборвалась жизнь паренька Димы Матюшкина. Убийство произошло на глазах сотрудников милиции и тайных агентов КГБ. Злодеяние сошло злодеям с рук. Тогда тоже, сообщали СМИ, была создана «авторитетная и независимая» комиссия. Возник даже целый комитет «по делу Димы». По городам республики прокатилась волна митингов. Народ требовал тщательного расследования и открытого суда над убийцами. Власти охотно пообещали и то, и другое, и третье, но просили соблюдать спокойствие, не драматизировать обстановку.

Народ угомонился. Люди поверили. А немного погодя внимание «электората» отвлекли политическим шутовством с кровопусканием: боевики учинили мордобой депутатами парламента. На этом фоне случай с убиенным агнцем показался заурядной бытовухой. «Дело Матюшкина» списали на перестройку, которая, безусловно, потребует жертв ради прекрасного завтра. Имя Димы помянул на сороковины только настоятель храма св. Прасковьи о. Петря, отслужив по рабу Божьему безвременно убиенному заупокойную молитву. А сколько за истекшие полтора десятка лет погибло и безвестно кануло в вечность невинных душ? Им и счета нет.

И снова странный парадокс. Поименно известны жертвы, но остаются безвестными закулисные злодеи. Ловят и сажают за решетку разную мелкую шушеру. Не зря молвится: общий бал «правит Сатана», а в миру зло творят его подручные — бесы, бесенята. Собственно, то же самое печалило и фрателя моего Гицу. Вечная ему память.

Всяк задается вопросом: откуда бесы и бесенята берутся? Да из жизни. Поговорите с врачом-инфекционистом, он доходчиво объяснит и популярно расскажет. Окружающий мир, все жизненное пространство переполнено болезнетворными бактериями, вирусами. Живут они и внутри нас, в полудремотном состоянии. Достаточно легкой простуды, перегрева или же пережить нервную встряску, неприятность (стресс), нарушается гормональное равновесие, возникает внутриклеточный диссонанс. Тут же подымает голову, как говаривали наши бабушки, лихорадка, горячка. Похожее наблюдается и в обществе. У криминалистов на то имеется соответствующее выражение: преступность подымает голову.

Гнусь, всякая нечисть боятся света, огня, они забиваются в уголки, щели. Подличают исподтишка. Но едва в жизни возникают колебания, зуд, подвижки, когда государство занято больше собой, о подданных не радеет, тогда из щелей и вылезают мошенники, авантюристы, проходимцы, злодеи-душегубы и прочие гадостные элементы. В сумятице и неразберихе истошно вопят о своих некогда утраченных правах! Хотя большинство из них — отпетые уголовники. Но выдают себя за жертвы прошлого режима. Ну и руководствуясь новой политической конъюнктурой, начинают активно сотрудничать с новой администрацией. Ей же того и надо. Потому-то современный режим народ, безо всяких натяжек, называет криминальным.

ПОД СТАРЫМ ОРЕХОМ

По пути из Рышкан в Кишинев у нашей «Волги» не выдержала передняя подвеска. Автомедонт Иван Видрашку осторожно свернул с трассы, и мы впритруску добрались до села Лядовены. В колхозной мастерской охромевшей легковушке вправили суставы. Этого показалось мало. Дело-то к ночи, а до стольного града еще полторы сотни верст.

Возник экспресс-план. Неподалеку, в Бельцах жил двоюродный брат нашего Ивана. Он механик на автобазе, значит, нашей машине будет оказана техническая помощь на должном уровне. И бесплатная. Я же пока погожу в Лядовенах.

Просто решился и вопрос насчет ночлега. Конторские работники заявили: лучше места, чем у бади Григория Стойки не сыскать.

Это оказалась настоящая цитадель. Возвел ее дед нынешнего деда, тоже Григорий, — мужик решительный, дальновидный. С компанией парней-женихов отправился он в Голландию строить морезащитную дамбу возле города Хелдер. Работали как черти. Двое сломались, заболели и померли. Трое сбежало. Григорий Стойко выдержал до конца контрактный срок и возвратился на берег Реута с мешочком серебряных гульденов. Через два года справил новоселье в собственном доме.

Мы расположились под старым орехом. Густая листва, непробиваемая вечерними лучами солнца, осеняла двор зеленым шатром. Сидели за круглым дощатым столом, покрытом белой скатертью.

Оказалось, мы с Григорием Павловичем годки, что создало сразу же атмосферу полной душевной взаимности.

За столом сидели только вдвоем, а обслуживали нас аж три фемеи (женщины). Командовала Надежда (крестная), ей помогали невестка старшего сына Валя да соседка-вдовушка Иляна. Как я догадался, за крепеньким еще дедом приглядывали три ангела, облегчая жизнь вдовца.

— Фиць сэнетошь![6] — глухо клацнули граненые стаканы, до краев наполненные розовым вином.

Уже до того, как переступить порог этого дома, я знал, что хозяин — садовод. Да непростой, а божьей милости. Более того, это родовая профессия всех Стойко.

— Наш тату вывел персональный сорт чернослива, — доложил мош Григорий. — А мы, разгильдяи, не смогли его уберечь и размножить. Зато вот хороший колхоз, — прибавил как будто ни к селу, ни к городу.

Для человека постороннего это было сложновато. Однако нутром газетчика я чувствовал: тут кроется пружинка занимательного сюжета. И откровенно говоря, боялся вспугнуть фортуну: ни о чем не расспрашивал, не торопил. Заодно выяснилось, что произрастали-то мы в одной местности.

ВЗГЛЯД КОЛХОЗНИКА СТОЙКО НА ОТДЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ

— В октябре месяце сорок пятого года к нам в класс пришел в военной гимнастерке, украшенной орденами и медалями, учитель-фронтовик Иван Федорович. Имел он уроки по истории, по астрономии и военному делу. Ребята и девчонки его боготворили, готовы были идти за ним в огонь и воду. О чем бы не рассуждал он, хотелось и нам повторять. Обычные слова, которые срывались с его языка, казались особенными. До сей поры из башки не выветрились. Ты, наверное, думаешь: «Ну дядько заливает!» Могу доказать, пожалуйста. Иной раз гляну на небо, само собой с языка срывается, когда-то сказанное на обычном уроке по астрономии: «Млечный путь, который мы видим ночью, состоит из бесчисленного множества звезд».

Наконец мош Григорий дух перевел. Успокоившись, продолжал:

— Теперь уж так не говорят и не пишут не только в селе, а и в больших городах. Вот еще послушай, уже с другого урока: «История — великий учитель. К сожалению, люди небрежные ученики». Бездна мудрости. Помянем же школьного мудреца.

За покойников не чокаются. Мы просто подняли стаканы. Вино уже было другое: почти черное, терпкое. Соответствовало оглашенному тосту.

Я понял: Григор Стойко сел на любимого конька.

Меня поразила эрудиция простого селянина. Его трезвый, не замутненный политикой взгляд в прошлое.

— Молдова, — профессорским тоном сказал дядька, — одно из старейших государств Европы. Миру известно с двенадцатого века. Расцвета своего достигла при государе Стефане чел Маре. Теперь вот некоторые, — был сделан акцент на последнем слове, — ординарное вино пробуют разливать по бутылкам с красивой этикеткой. И пишут: «Марочное». Не солидно. Жульничество. И даже подлость. Меня же беспокоит не только это, а и другое. Теперь вот слышно: Молдова вроде б должна образовать со своей соседкой Румынией одно целое, приняв даже ее имя. У меня сразу вопрос: почему? Мне говорят: «Так будет лучше, потому как Румыния — видное государство в Европе». Они что, считают нас дурней себя! Как-никак мы историю тоже проходили. И Библию читаем, а там сказано: «Каждому выдается по заслугам его». Как садовод, я могу и свое добавить: «На дичке не родится золотое яблочко». Нужна, понимаешь, порода.

Куда клонил лядовенский Нестор? Ждать пришлось недолго. По памяти названа была еще одна дата: 1862 год. Это та самая точка отсчета, когда после Крымской войны на географической карте появилось новое государственное образование под названием Румыния.

— Так что к чему господа политики собираются пристегивать? Лошадь к хомуту или хомут к лошади?

Специально историю этого региона я не изучал, но знаю, она весьма драматична. Местами трагична. Скажу больше: в самом воздухе Молдовы улавливается дух печали, грусти. Вслушайтесь в «Дойну» — это же сплошное рыдание. По сути, гимн нации. А сколько чувств и мысли вложил русский гений в две поэтические строки:

Сия пустынная страна

Священна для души поэта.

Оказалось, что мой новый приятель знал сей стих и находил его «захватывающим сердце молдаванина».

Колесо истории безжалостно прокатилось по живой плоти рода Стойко. В огне Первой мировой войны сгорел простодушный бадя Васыл. Пал от пули русского солдата, ибо по воле рока сражался на стороне короля Фердинанда.

Горькая участь постигла и следующую ветвь.

— Наш тату откупился от мобилизации, — продолжал хронику своего рода Григор. — Сунул военному комиссару тысячу лей, для чего пасеку продал. Когда же вернулись советские войска, добровольно явился на призывной пункт и дошел с боями до Австрии. Медаль имел «За взятие Вены». Вон лежит в шкатулке. А тату давно уже в земле.

Возле ворот притормозило авто. Я подумал: наверно, Иван за мной пожаловал. Хозяин спокойно проговорил:

— Не иначе, как наш Борис.

Послышались возбужденные голоса, торопливые шаги. Обе половинки дверей распахнулись — и в касу-маре ввалился богатырь в яркой тенниске, которая едва не трещала на груди.

Борис завернул в Лядовены на пять минут: взять в город немного деревенских продуктов. Он работал и жил в Бельцах, по технической части. С появлением молодого хозяина женская обслуга засуетилась, заволновалась. На стол обрушился поток снеди. Запомнился кролик, зажаренный в сметане. А еще было удивительное сациви: тушеные с грецкими орехами баклажаны.

Тетушка Иляна сновала вокруг стола, приговаривая:

— Кушайте, кушайте, дорогие. Я еще принесу.

Борис, между прочим, оказался подписчиком «Труда». Сразу провозгласил смешной тост:

— За редакторов и корреспондентов!

Комплимент я принял на свой счет. А оказалось, по недоразумению присвоил чужую славу. У многих жителей северной части Молдавии в то время на слуху было имя спецкора «Социалистической индустрии» Новомира Лимонова, моего друга и однокурсника по университету.

С этим краем у Лимонова много было связано. В Бельцах жили его родители. Он сюда часто наезжал не только по личным делам. В конце концов замахнулся на местных партийных бонз и чиновников. Пользуясь покровительством верховной власти, они спекулировали государственными квартирами. Бандитское гнездовье и разворотил Новомир. Его пытались купить, он устоял от соблазна. Угрожали — не дрогнул. Его письма-очерки в течение года публиковала «Социндустрия». Затем весь блок (журналистское расследование) напечатал журнал «Дружба народов».

Простой люд, местечковые обыватели торжествовали. Имя журналиста Новомира Лимонова у всех было на устах. Вот и теперь прозвучало в доме Стойко. Выявились и новые детали. Оказалось, что Верховный суд МССР пытался выгородить преступную «бельцкую группировку», а за решетку угодили их жертвы. Сгустились тучи и над головой автора скандальных публикаций. Лимонову ставилось в вину: тенденциозность в изложении фактов (неопровержимых!), а также субъективизм и некомпетентность в толковании законов, что, с одной стороны, дезориентировало следствие, а с другой стороны, породило у населения искаженные взгляды на порядок учета и распределения жилого фонда. Вот такой был выдан канцелярский бред с оргвыводом: журналиста объявили «персоной нон грата».

Об этом судачили не только в высоких инстанциях. В глухих уголках республики народ на все лады обсуждал грязные дела бельцкой партноменклатуры. При этом назывались имена первых лиц республики, которые пытались выгородить «своих товарищей», погрязших в скверне. Да не просто выгородить, а еще и обелить ценой попрания человеческого достоинства неугомонных правдоискателей.

— Ворон ворону глаз не выклюет, — изрек по-молдавски русскую поговорку Стойко-старший.

Стойко-младший прибавил:

— Они все там одним миром мазанные.

И тут же прозвучало имя Пушкаша. Это он, верховный жрец Фемиды (по молдавскому региону) принял тогда на себя подлую роль: взял под защиту гнусных дельцов и тех, кто стоял в тени, за их спинами.

В конечном счете справедливость восторжествовала, но ненадолго. Через два года произошел исторический переворот. И власть каким-то чудом оказалась в руках упавших с неба демократов, которые до последнего момента выдавали себя за несгибаемых коммунистов. А я-то, как наивный вольтеровский Кандид, бродил с диктофоном и блокнотом по служебным кабинетам заговорщиков и намеревался вызнать у них секреты.

СПАСАЛИСЬ КТО КАК МОГ

Перед тем, как оказаться в Рышканах, затем в Лядовенах, несколько дней колесил я по дорогам Оргеевского района, здесь я некогда трудился в поте лица.

По привычке наведался в райком, где меня принимали в партию, в чем я не раскаиваюсь и никоим образом не сожалею. Впрочем, по ходу дела возникла маленькая заковырка. Кто-то из членов бюро задал мне «убийственный вопрос»: как понимаю я демократический централизм? Когда кого-либо хотели посадить в лужу, спрашивали именно это. Без запинки перечислил я все заковыристые постулаты, забыл упомянуть последнее: о подчинении меньшинства большинству.

— И это все? — спросил как на допросе первый секретарь товарищ Епур. (В переводе с молдавского — «заяц».) А в нашей типографии работал старый еврей по фамилии Заяц. По сему поводу в районе ходили шутки, розыгрыши, анекдоты.

А вот что произошло на самом деле. На первое апреля наш Мойша позвонил в райком и по ошибке нарвался на Первого. Тот поднял трубку:

— Кто говорит?

— Заяц.

— А это Епур. Да ты, брат, смелый.

— Такими нас партия воспитала. И вообще, — типографский служка с испугу вошел в раж, — доложу я вам, заяц — зверь отчаянный. С испугу может даже волку брюхо распороть.

И что вы думаете? Через несколько дней в районе произошла кадровая перестановка. Нашего Зайца повысили в должности: он возглавил типографию при редакции.

Лично я без подобострастья относился к носителям районной власти, что не всем нравилось. Некоторых строгих моралистов раздражала моя нескромная одежда и особенно стрижка модели «кок». Но я им был нужен и они меня терпели вместе с узкими брючатами и чешскими туфлями с бронзовыми пряжками и на толстенной микропорке типа «манка». Но местные ортодоксы, обряженные в галифе и «сталинки», не упускали случая приструнить, а то и осадить несущегося вскачь, не разбирая пути, молодого франта, который публиковал свои «штучки» в республиканской прессе и даже в толстом журнале «Октябрь» (молдавский аналог союзного).

Меня всегда удручала атмосфера, царившая на заседаниях партийных бюро.

В данном случае адресованный мне вопрос, как я понимаю о демократическом централизме, имел под собой, как мне позже сказали, цель — выяснить насколько я ознакомился с уставом партии.

Судьба меня хранила. Вовремя вспомнил тезис о подчинении меньшинства большинству. При этом, не иначе как сам черт дернул меня за язык. В присутствии всего районного синклита выдал я угловатую сентенцию, что большинство не всегда право. Ведь был период, когда Ленин и его соратники были не раз побиваемы оппозиционным большинством, и все же в итоге взяли верх. Историческая правда оказалась на их стороне.

Закончил я так:

— Надо уважать иные мнения. Хотя в данный исторический момент они, может, и не отвечают потребе дня, хотя по большому счету служат великим целям нации, народа.

Вздрогнул кабинет. Задвигались в креслах зады. Зашевелились под черепной коробкой обленившиеся извилины. Обида застила глаза: «Кто им, тузам, мораль читает? Какая-то „шестерка“.

Прошелестело как бы само собой словцо: «Не зрелый». Затем: «Требуется закалка».

Какое позорище: от ворот дан поворот! Я им чужой, не ихнего бора сосна. Как же буду я после этого глядеть в глаза товарищей. «Не зрелый. Требуется закалка», — это же разнесется по всему району. Все, кому не лень, станут меня поучать, а за спиной будут ухмыляться: «Тоже туда же!»

Будто из подземелья до слуха моего долетел голос Епура:

— Есть предложение принять товарища (имярек) в члены Коммунистической партии Молдавии. Вместе с тем принять к сведению некоторые колебания в его понимании и трактовке основополагающего тезиса о демократическом централизме. Все.

Второй секретарь райкома Константин Васильевич Кузьмин доверительно мне сообщил, что после моего ухода у них больше часа кипела (при закрытых дверях) дискуссия по вопросу демократического централизма. К единому мнению так и не пришли. 28 сентября 1958 года, в недрах ЦК КП Молдавии и начались разногласия, которые затем привели к расколу в коммунистической организации республики и в обществе в целом?

В основе их оказались вопросы о практике руководства республикой в том числе и несоблюдение принципа демократического централизма. Из истории известно, что на события глобального масштаба оказывают подчас решающее влияние какие-то частности, мелочи. Говорят же на полном серьезе, что Наполеон Бонапарт после взятия Москвы отказался от дальнейшего продвижения на восток из-за легкого насморка. Или вот еще парадокс. Картина мира на нашей планете была бы совершенно иной, будь у юной египетской царицы Клеопатры иная линия носа.

Оргеевский райком стоял на своем месте. Однако у здания вид был какой-то пришибленный. А на втором этаже был кавардак и ералаш. Словно, как прежде, все ушли на фронт!

Девушке в приемной я представился: такой-сякой просит аудиенции. Услыхав, что я из Москвы, красавица, виляя бедрами, юркнула в кабинет первого и моментально выскочила, как ошпаренная:

— Товарища Доменти, — промямлила, еле дыша, — нет у себя. Уехал. Вы можете зайти ко второму секретарю, товарищу Атаманенко. Он пока еще у себя.

Я перешагнул порог. Хозяин кабинета сидел среди огромного вороха бумаг. Похоже, сортировал. Документами с грифами «Секретно» и «Для служебного пользования» был устлан пол; они громоздились на стульях, диване, подоконниках. Товарищ смутился, как будто я застал его за чем-то непотребным.

Атаманенко был в этой должности недавно и не скрывал, что тяготится ею. Парень, свойский и честный, было видно, что он на кого-то очень сердит. И тут же выложил:

— У меня такое ощущение, словно в разгар боя нас предали. Вы понимаете о чем речь? — спросил меня в упор.

Непотребно седовласому «баде» казаться Незнайкой. Тем более, что позади уже была Гагаузия, Тирасполь. Участвовал в «бабском митинге», заседал за «круглым столом» с «головастиками» «Точлитмаша». Потому и признался: кое о чем наслышан, однако многое еще неведомо. Потому и завернул в Оргеев, где некогда служил верой и правдой и даже был принят в «ряды».

— В редакции своей были?

— Сразу к вам.

— И не ходите. Там мерзостно и грязно. Может, слышали «историю с географией» о нашем редакторе?

И тут же поведал сюжет, который проник даже на страницы союзного журнала «Журналист». Речь шла о нарушении моим коллегой уставных норм и этических правил. Бюро райкома исключило редактора газеты Владимира Паскару из партии. Тот вздыбился: не признал наказание справедливым. Поднял хай. Обратился с жалобами во все инстанции, дошел до парткомиссии ЦК КПСС. Все жалобы заканчивались предостережением: автор не представляет себя вне рядов партии, потому и жизнь для него теряет смысл. Авторитетная комиссия, взвесив все «за» и «против», пришла к выводу: исключение — кара слишком тяжелая. Достаточно и строгого выговора.

Победа? В каком-то смысле да. Но дальше «сюжет» день ото дня становился круче и круче. Через пару месяцев после «победы» Владимир Паскару стал Владом. На страницах своей газеты «Орхейский край» публикует открытое письмо: он-де осознал, что до сих пор шел не туда и не с теми, а потому выходит из рядов КПСС.

Секретарь райкома, не моргая, глядел мне в глаза. Видимо, ждал вопросов.

— Где же теперь этот скандалист?

— Мы называем его предателем. Перебрался в Кишинев.

— Ходит без работы?

— Что вы! Теперь же на таких спрос. Трудоустроился в Верховном Совете у Снегура. Возглавляет комиссию гласности. Теплое местечко, — прибавил Атаманенко не без зависти.

Не хотелось больше продолжать разговор на эту тему. «Партгеноссе» коснулся ее с другой стороны.

— Райком доживает последние дни. Говорят, в верхах вопрос уже решен. В воздухе носится идея самороспуска. Сперва они нас предали, разоружили, теперь сдают. Сижу вот, разбираю и сортирую архив. Признаться, пренеприятная процедура.

— Земля круглая. Где-нибудь встретимся.

В полупустом кабинете словно эхо в ответ раздалось:

— Земля круглая. Помяните мое слово, это только начало.

НАЗАД В ЛЯДОВЕНЫ

Райкомовский разговор продолжился в доме Стойки.

— Мне кажется, я совершенно уверен, — говорил Григорий Павлович, рассекая ладонью воздух, — все это только перемена декорации.

Борис выразился определенней:

— У них все давно расписано-распланировано. Бьюсь об заклад, — на скулах розовощекого богатыря обозначились каленые желваки. — Эти штучки были задуманы не в Госплане СССР, а в тихих кабинетах ЦРУ.

Подумалось, откуда в крестьянском доме такая осведомленность в «государственных делах», о чем помалкивают информационные службы, пресса и прочее. Явилась мысль о народном разуме. Это своего рода ноосфера, олицетворяющая всеобщую мудрость, разум матери-природы. А сельский люд ближе нас к природе.

В жизни все переплетено удивительным образом. Те две великие войны, потрясшие наше Отечество до основания, как и последующие за ними героические будни в восстановительный период, с которыми тоже были связаны и тяготы, и героика, и жертвы, слезы, кровь. Народ же, в общей своей массе, все принимал как ниспосланные небом испытания — покорно, безропотно. Истинно по-христиански. Потому с высоты прожитых лет тот отрезок истории воспринимается (ежели не примешаны личная корысть или политические предубеждения) как вынужденная целесообразность. Блага, по законам неба, даром не даются — от каждого требуют посильных затрат.

Не обнесла судьба горькой чашей и крестьянский род Стойко. Без единой царапины прошел дороги войны Павел Васильевич. Погиб же от вражеской пули в мирное время, в ста метрах от своего двора.

Шло заседание правления колхоза. Обсуждали хозяйственные вопросы: как лучше и быстрее собрать урожай силами только что организованной сельхозартели. Засиделись допоздна. Повестка дня исчерпана. Председатель встал из-за стола. В сей момент раздался оглушительный выстрел и звон разбитого стекла. Как подкошенный сноп упал Стойко на руки подоспевших товарищей.

Убийцу быстро нашли. Им оказался некто Сергеевич, односельчанин, в прошлом агент румынской жандармерии, известной в народе как «сигуранция». Наемный убийца понес заслуженную кару. Не сговариваясь — так уж как-то само собой вышло, — что в Лядовенах старались не упоминать имени презренного. Его предали анафеме.

Но вот повеяли новые ветра. Стали в стране переиначивать собственное прошлое. Тут-то и вынырнул словно из-под земли сын Сергеевича. Да с кучей претензий на несправедливость. Родителя своего выставлял как непреклонного борца с ненавистным сталинским режимом. Требовал безоговорочной реабилитации и очищения от политической грязи его «доброго имени». И себя не забыл. Как чадо невинно репрессированного требовал компенсации (в денежном выражении, с процентами) за моральный и материальный ущерб. И разумеется, государственное обеспечение в виде повышенного пенсиона.

Такая постановка вопроса вызвала в Лядовенах и смех, и переполох. Рассуждали по-житейски:

— Помалкивал бы «отпрыск», так он еще и выхваляется. Как бы то ни было, но ведь батька его невинную душу сгубил.

Что правда, то правда. Но и другая есть правда: за все прошлые годы никто и никогда — ни по злобе, ни по пьянке — не попрекнул сынка за родительский грех. Впрочем, и дружбы никто не водил. Костакэ рано овдовел, жил бобылем, держался особняком. Когда же жизнь в конце 1980-х взбаламутилась, вспомнили о трагической кончине первого своего председателя колхоза Стойки. Теперь уже без всякого пиетета. Тут и имя его убийцы вдруг воссияло. Вдруг и «отпрыск» поднял голову. Сергеевич-младший забегал, засуетился. Его стали приглашать в Кишинев, где он, обливаясь потом, перед телекамерами во всю клеймил сталинский режим и его пособников. Потом сделал Костакэ заявление: дескать, следовало бы смельчаку-патриоту (уже не убийца, а мститель!) хотя бы скромный памятник поставить.

«Откуда взялся этот морок?» — подумал я про себя. Затем вопрос повторил вслух в доме Стойки. Мужчины молча переглянулись. За всех ответила Надежда:

— Зачем оно вам? Все равно до конца не докопаетесь.

Григорий Павлович изрек резко, по-молдавски:

— Не лезь, женщина, в мужские разговоры!

— Верно, тут много разного понамешано, — сказал хозяин, когда мы остались в комнате втроем.

— Вам бы пожить тут, — подкинул идейку Борис. — Среди местного народа пожить и потолкаться. Материалу не то, что на газетную заметку, на большую книгу хватит.

Так на общем совете и порешили.

Когда из Бельц заявился автомедонт, я отпустил его в Кишинев, до особого распоряжения.

Сам же осел в Лядовенах.

ПО КРУГУ

По селу ходил кругами, не вступая с начальством в контакты. Поначалу посетил производственные объекты, обследовал все торговые точки. Никто не обращал на меня внимания. Только однажды возле чайной поманил пальцем участковый милиционер Попа:

— Ты уже вернулся? — спросил он, прищуря правый глаз, словно целился из «Макарова».

Я не стал служивому портить легенду:

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Два раза уже к вам являлся. Не заставал.

— Ну ладно, гуляй себе пока, — молвил Попа как бы покровительственно.

Каждый день я менял маршрут. В зной тянуло под полог дубравы, где можно было полакомиться поздней земляникой. Ветер разносил по окрестности хлебный дух поспевающих злаков. Со дня на день ждали начала жатвы. Самая трудная и вместе с тем самая желанная крестьянская работа. Я ее тоже люблю. И если предоставляется возможность поучаствовать в страде, стараюсь не упустить счастливый случай.

Я топал пешкодралом по пыльному проселку. На повороте, у лесополосы обогнал меня старенький грузовичок. Проехав с десяток метров, резко затормозил.

— От шефов, что ли? — крикнул водитель.

Я не стал темнить:

— Корреспондент. Материал собираю.

— Ого! Ребята будут сильно рады, — открыл дверь кабины и смахнул с сиденья пыль. Взял с места в карьер.

Среди золотого пшеничного разлива возник изумрудный островок — табор механизаторов. С ранней весны и до снега колхозная братва днюет здесь и ночует. Теперь же вокруг было тихо, как на кладбище.

Возле каптерки стояла длинная, врытая в землю скамья. При необходимости на ней могла бы разместиться футбольная команда с запасными игроками и массажистами. В стороне красовалась затейливая беседка, со всех сторон увитая виноградной лозой.

Я раздвинул тяжелые плети. Казалось, ненароком заглянул в пропавшую янтарную комнату. И воздух был какой-то особенный. Сильно пахло медом. Я дышал и надышаться не мог.

Несколько минут наслаждался в одиночестве ароматом, тишиной, покоем. И в один момент все пропало: загудели, зафурыкали и зафырчали моторы. Стало дымно, чадно. И крикливо.

Пришлось выйти из засады. К этому времени колхозная братва оккупировала скамью. Мое появление несколько охладило пыл и страсти.

— К нам вот пресса пожаловала, — озорно представил меня подвозчик мой и тезка.

Отреагировали спокойно. Только один из группы, в чистой и хорошо сидевшей на плечах спецовке (похоже, бригадир), метнул в мою сторону острый взгляд, после чего последовал легкий кивок. На скамье возникла незаметная подвижка. В ряду грузных тел образовался прогал. Меня приглашали в компанию.

Всегда беру с собой в дорогу гостинцы. На сей раз в кармане оказалась нераспечатанная пачка «Мальборо». Пустил ее по кругу. В то время курево было в жутком дефиците, — и мужская половина села поголовно перешла на махру.

— Хороша «мальборка», — заметил седоусый мош Якоб, бригадный сторож. — Однако одесский «беломорчик» все же получше.

Никто и не спорил.

Бригадир со знанием дела осведомился:

— С заданием или по сигналу?

— Ехал мимо, приглянулось ваше село. Решил узнать, что за люди тут живут?

— Труженики обыкновенные.

— Работать спокойно не дают, под руки толкают, — зло проговорил бровастый дядя с шапкой курчавых волос.

— Арсений, не выступай, — оборвал бригадир оратора. — Рекомендую, — проговорил дружески и качнув головой в сторону курчавого, — один из лучших наших механизаторов. Теперь же чуть было без дела не остался. Комбайн у него скопытился.

Комбайнер смачно выругался и потянулся к пачке за другой сигаретой.

Третьего дня Арсений через час работы остановился. Сгорел редуктор топливного насоса. Колхозные спецы обзвонили все районные службы — безрезультатно. Нет на складах такой детали, дефицитная она. Уже собрали нарочного в Таганрог, на комбайновый завод. В последний момент агентурная разведка донесла: делу готов помочь мош Михай. Его внучатый племяш Андриаш недавно демобилизовался из армии, служил в Германии. И там как раз началось разоружение советских войск и передислокация частей. Чтобы зря не пропадать народному добру, комбат под личную ответственность разрешил солдатам взять с собой сувениры-дембеля, на сумму не более чем на сотню рублей. Андриаш под завязку набил вещмешок железками, уверенный, что все потом в колхозе сгодится. Между прочим, в той торбе оказался и остродефицитный редуктор.

— Спасибо конверсии, — ввернул только что вошедшее в оборот непонятное словцо комбайнер. — А то хоть в подсобники иди.

Сидевший на чурбаке сторож назидательно сказал:

— В колхозе не пропадешь!

И тезка мой, похоже, полемизируя с кем-то, обронил:

— Нам некоторые мозги пудрят: «Кончайте свой колхоз. Разбирай имущество. Прибирайте земельку к рукам. Хватит спины на начальство гнуть».

— Провокации.

— Во-во.

— Ты гляди, кто эту гадскую агитацию распушает? Которые лошадь в каруцу (телегу) запречь не умеет.

— Да подголоски у них те, которые с того берега Прута на нашу сторону переправились, — уточнил, зло глядя в пространство, парень в тельняшке и рваных джинсах.

Разговор как неожиданно возник, так и угас. Вечерело. Пора уж по домам. Кто оседлал свои мотоциклы. Большинство же разместилось на полуторке Николая. Мне была оказана честь: место в кабине, рядом с бригадиром. Покатили с ветерком.

По возможности я старался не докучать хозяевам своим присутствием. После завтрака, прихватив холщовую торбочку с подорожником, уходил бродяжить без определенного плана. По случаю уборочной жизнь в селе перестроилась на боевой лад. Конторы опустели. Иные службы были на замке. Все трудоспособные так или иначе приспособились к хлебоуборке. Большая часть копошилась на токах: то перелопачивая, то перетаскивая с места на место доставляемое из-под комбайнов сыроватое зерно.

Руководил процессом, конечно, председатель колхоза, но издалека, аж из Москвы. Дело в том, что Михаил Георгиевич Думбровану был депутатом Верховного Совета СССР. А как раз шла сессия. Рассматривались исторические вопросы: как жить дальше? Куда идти? Крестьянская душа Думбровану разрывалась на части. Дважды в сутки (в обеденный перерыв и поздно вечером) звонил в Лядовены, требуя подробного отчета о проделанной работе и тут же внося необходимые коррективы. На следующее утро, все от мала до велика, были в курсе указаний Думбровану. Осколки их долетали и до моих ушей. Программы были совершенно конкретные, зримые. «Возле Гадючей балки пшеницу не трогать, руки оторву». «Семена суданки отсортировать сегодня же, до обеда». «Хлеб на заготпункт не отправлять до моего распоряжения». Были также пожелания чисто личного характера, вроде отеческого пожелания: «Советую Корлетяну со свадьбой не торопиться». Оно, конечно, из Москвы видней: что, как, куда и с кем?

Обратной информации, что нового в Кремле и вокруг него, никакой не было. Только однажды сказал: «Завтра, после обеда глядите телевизор». И что вы думаете? На утреннем заседании в Кремлевском Дворце съездов выступал сам Михаил Георгиевич. Все в Лядовянах на разные лады пересказывали друг другу речь председателя. И заканчивали одинаково: «Наш Михей всем им там дал прикурить!»

Очень хотелось мне с Думброваном познакомиться. Посидеть рядом, поговорить о делах, о жизни. Не удалось. Наши пути резко разошлись. Когда я возвратился в Москву, Михаил Георгиевич накануне укатил в свои Лядовены. А вскоре Молдова на весь мир заявила о своем суверенитете, откололась от Союза. Так мы с председателем и не свиделись.

Лядовены — село большое, старинное, в некотором роде историческое. Есть свидетельства, здесь была ставка Потемкина. Останавливались Суворов и Кутузов. Кстати сказать, в борьбе за освобождение Молдовы от турецкого ига местные ополченцы выступали единодушно на стороне русской армии.

То давно прошедшее время казалось почему-то очень близким. Спластавшись, годы образовали сплошной монолит, в нем блестками сверкали радостные моменты бытия. В основной же массе — чернота на блекло-сером фоне. Лишь в последние полвека жизнь на этой земле мало-мальски наладилась. Народ обустроился, приноровился к новым порядкам и требованиям, казалось, только живи. Но откуда-то явились умники и принялись хаять на все лады то, что молдаване с превеликим трудом, надрываясь, смогли сделать с помощью России.

Так рассуждали в Лядовенах люди здравомыслящие под впечатлением странных событий и не менее странных слухов. Недоумевали, терялись в догадках: кому это взбрело в голову ломать и коверкать устои. Да и во имя чего? От добра, сказано, добра не ищут. Лишний раз только небеса тревожить и гневить.

Надо сказать, колхоз имени Кирова крепко на ногах стоял. В восемьдесят девятом, как потом его нарекли «переломном» году, хозяйство реализовало собственной продукции на восемь с лишним миллионов рублей. По тогдашнему курсу семь миллионов долларов. Теперь таких деньжищ не зарабатывает весь Рышканский сектор (район). Вот от чего ушли. А к чему пришли? Об этом позже.

На взгляд жителя средней полосы России, молдавское село производит выгодное впечатление. Тут не так резко чувствовалась пресловутая грань, разделяющая город и село, которую советская власть пыталась стереть или хотя бы зашпаклевать.

Многое узрел я своими глазами. И с каждым днем проникался все большим и большим уважением к хозяевам этого малого клочка нашей планеты, который они, не разгибая спины, возделывали своими руками и в конце концов неплохо оборудовали и приспособили для совместного проживания.

Поймал себя на мысли, что на глаз трудно определить статус Лядовен: то ли село городского типа, то ли городок сельской глубинки. Улицы ухоженные, длинные и прямые. Дома от проезжей части отделяли выстроившиеся шпалерами в ряд деревья исключительно фруктовые. Красиво и практично.

Этим принципом здешние хозяева руководствуются и в большом и малом. В жизни ведь все взаимосвязано, одно из другого вытекает. Чистота, порядок в личном дворе поддерживается на улицах и имеет продолжение — в полях, в садах, на грядах, фермах, мастерских и т. д.

В конторе случайно я застал колхозного экономиста Наташу Думбровану. Не знаю ее происхождения и биографии, но обликом своим эта молодая женщина напоминала вятскую красавицу. И речь ее была соответствующая: слышался волжско-вятский акцент. Вместе с тем она превосходно владела молдавским.

С первых же фраз обнаружилось, что я имею дело с классным специалистом, наделенным к тому же большими полномочиями от коллектива. Еще узнал, что сельчане Наташу уважительно называют домоводкой, как буквально и переводится с греческого слово «экономист».

— Хозяйство наше как добрый конь на все четыре ноги подковано, — спокойно, без бравады и в то же время с достоинством сказала Думбровану. И в моем воображении сразу же возник образ не лихого скакуна, а гривастого коняги-тяжеловеса, запряженного в тяжелую крестьянскую каруцу.

Своими глазами видел я оснастку трудового коллектива. Наташа же выдала мне, так сказать, статистическую объективку. Живая цифирь из колхозного гросс-буха перекочевала в мой блокнот.

Теперь, за письменным столом, я ту информацию переосмыслил, и она мне кажется романтической. Судите сами. Среднее по размерам хозяйство (5860 гектаров пашни) имело по нынешним меркам неправдоподобно великий моторный парк. Тракторов было 78 разных модификаций, причем все на ходу. Комбайнов (зерновых и силосоуборочных) насчитывалось более пятидесяти. Автогараж имел свыше шестидесяти грузовиков. Славилось Лядовены и стационарами. Сортировочный пункт был оборудован мощностями для переработки 300 тонн зерна за смену. Мощная мельница выдавала муку двенадцати сортов. Была также крупорушка, маслозавод. Был ремонтный цех по восстановлению сельхозтехники. Гордость колхоза — консервный комбинат, он выдавал двадцать видов баночной продукции, не считая солений. Хозяйство имело право выхода на всесоюзный продовольственный рынок. Лядовенские консервы особенно полюбились северянам.

Все отрасли были прибыльными. В том числе и животноводство. От каждой коровы в год надаивали 5400 килограммов молока. В последнее время обострилась проблема сбыта животноводческой продукции. Потому встал вопрос строительства собственной перерабатывающей базы. Выходить на рынок уже с готовой продукцией. Под это дело уже был взят льготный кредит.

— А там поглядим, как дальше быть, — многозначительно и как бы с вызовом проговорила Наташа. — Только б шушера разная не мешала работать.

Что и кого имела она в виду, не ясно было.

Лядовенцы жили с размахом, но расчетливо. Деньги в банке не копили — пускали в оборот. И не только в производство вкладывали: украшали жизнь, облагораживали социальную сферу. Таким образом поддерживая равновесие между общественными и личными интересами, между материальным и духовным. В Лядовенах две школы (на полторы тысячи учащихся), больница (на сто коек), плюс амбулатория и отлично оборудованный реабилитационный центр. Два очага культуры — дворец и клуб. Тоже два детсада (комбинаты). Впечатляющих размеров торговый комплекс. Кроме универмага, гастронома и хозмага, в него входили ресторан и кафе. В селе свое пошивочное ателье второго разряда и комбинат бытового обслуживания. К красотам и достопримечательностям относится рукотворный парк, в нем насчитывается более полуста пород деревьев, среди них экзотические. Рядом с парком еще один комплекс — спортивно-оздоровительный. Колхоз содержит на балансе четыре футбольных команды. Сборная участвовала в соревнованиях на первенство республики.

Короче, село жило полнокровной жизнью, в трудах и заботах. Обитатели его не помышляли ни о каких переворотах, тем более о низвержении законной власти. Но случилось то, о чем не догадывался даже Нострадамус: жизнь по всем швам стала давать трещины. Поговаривали: дескать, все это дела рук нечистой силы. И начинаешь верить.

Впрочем, политических проблем с колхозным экономистом мы никаким краем не касались. Под конец она, смущаясь, спросила:

— Долго ль собираюсь гостевать в Лядовенах?

Я ответил: до конца недели, если Москва не отзовет. А уже был четверг.

Наташа грустно улыбнулась:

— Впервые встречаю корреспондента, который никуда не бежит.

— Заверяю: я не посланец КГБ.

В глазах «домоводки» вспыхнул голубой огонек:

— Я в том уверена. Народ же беспокоится.

Мы посмеялись — и разошлись.

ДЫМ БЕЗ ОГНЯ

За ужином крестная со вздохом обронила:

— Скоро Гриши Лядова мама должна приехать. Надо бы могилку прибрать.

Всезнайка Валентина внесла ясность:

— Бабка Ляна уже побывала там.

Хлебнув глоток чаю, хозяин сказал:

— Сорок шесть лет минуло уже с того черного дня.

Судьбе угодно было соединить братскими узами далекий уральский город Пермь и село на берегу Реута.

31 мая сорок четвертого года в небе над Стрымбе произошел неравный бой. Краснозвездного сокола атаковали три крестоносных стервятника. С двумя наш справился. Третий же, вынырнув из-за тучи, выпустил в хвост несколько снарядов из скорострельной пушки. Стальная птица вспыхнула как факел и, теряя форсаж, беззвучно, по касательной падала на землю. Потом взрыв. Тишина. А через минуту-другую, как ни в чем ни бывало, в небо взвились невидимые жаворонки. Ангельскими голосами пропели осанну в честь бесстрашного сокола.

Так воссияло над землей имя молодого пермяка Григория Лядова. Правда, к тому времени он уже успел прославиться. Двумя годами раньше в небе над Сталинградом, мстя за погибшего друга, совершил воздушный таран вражеского «юнкерса», за что удостоин был звания Героя Советского Союза. Бой над тихоструйным Реутом был для бесстрашного летчика роковым, последним. Отдавая дань уважения подвигу гвардии капитана Лядова, его похоронили в центре села. Через год на могилу сына приехала его матушка Таисия Андреевна. Привезла холщовый мешочек родной землицы и саженцы необыкновенных роз, которые цветут с весны до глубокой осени.

Никто уже не помнит, кому первому явилась мысль переименовать село Стрымбе — присвоить имя героя, «отдавшего свою жизнь за счастье людей, которых никогда в глаза не видел». Так записано в резолюции митинга по случаю имянаречения села. Произошло это в мае 1966 года. С тех пор через две весны на третью приезжала Лядова из далекой Перми на сыновью могилку. Колхоз всячески пытался Таисии Андреевне материально подсобить. Нет и нет! Пробовали хотя бы дорогу оплатить. Она и тут увернулась от льготы, заявив, что билет ей покупают добрые люди в оба конца.

Я намеренно оттягивал свой отъезд, чтобы встретиться с Лядовой. Однако в ту осень она так и не объявилась. Большинство полагало: не иначе как старушка занемогла. А бывший бригадир полеводов Михаил Григорьевич Котос (ему сам предколхоза всегда при встречах первый руку подает) в уличной компании возле кафе сказал, как отрезал:

— В дурную погоду добрые люди по гостям не ездят.

Разумеется, бадя Михай имел в виду политические дрязги и кутерьму, охватившие в ту пору Молдову.

Ситуацию немного прояснил парень в джинсовой куртке, усыпанной множеством заклепок и с самокруткой в углу рта. Зло кривя губы и странно скособочясь, выдавил из себя:

— Гады разные повылазили. Хитрюги, хамельоны лупоглазые!

Судя по всему, речь шла о конкретных людях, однако по какой-то причине имена не назывались. Звучали местоимения: «он», «они», «эти». Напрашивался вывод: значит, дело сугубо внутреннее, не для посторонних ушей.

Словно весенний ручей, с поворотами и водоворотами, течет уличный разговор. И еще выверт вспять. И не вообще, а с конкретикой:

— И этот наш туда же! Изображает из себя чемпиона мира по гребле, а его самого соплей перешибешь, — с каменным выражением на лице проговорил под дружный смех кузнец Спринчану. Для пущей убедительности с помощью большого пальца шумно высморкался.

Возникла короткая пауза, чтобы оценить и прочувствовать шутку, таящую в себе особый смысл и подтекст, доступные восприятию информированной части местного населения. И сразу же, как ни в чем не бывало, заговорили об уборке, о положении дел на току, куда привезли сырое зерно.

Откуда-то выскочил комбайнер верхом на мотоцикле. Притормозив, крикнул:

— На сушилке пахнет жареным!

Уличную компанию с места будто ветром сдуло. Разбежались кто куда: меры принимать. Не приведи Бог, до Москвы, до Думбрована дойдет. О последствиях страшно даже подумать.

БАЛАМУТЫ

Под застрехой сарая обнаружилась пара удилищ, со всей необходимой оснасткой. Пошел к хозяину за разрешением.

Бадя Григорий принял живое участие в моей затее. Сменил крючки, поплавки. Приказал соседскому мальцу нарыть клевых красных червяков. В довершение вручил большущий сачок, которым я не умел пользоваться, но принял с благодарностью.

Серыми потемками вышел я со двора и кривым переулком спустился к приречному лугу. Долго плавал по низине среди кустов, как тот ежик в тумане, пока не обнаружил одно насиженное местечко. Только-только забросил на чистую воду леску, как за спиной послышались шаги, покашливание. И следом:

— Буна деминяца![7]

Не иначе как Бог послал мне компаньона в лице Котоса.

Места обоим хватило. А рыбацкое счастье было на стороне соседа. За какой-то час он вытащил с пяток головлей, двух или трех щучат, несколько приличных плотичек. Мне же покоя не давали рачата. Устал вытаскивать и снимать с крючка.

Потом и на удочках Котоса перестали прыгать поплавки. Стало солнышко припекать. Михаил Григорьевич, не торопясь, достал из торбы завтрак. Я выложил свой. И мы устроили братскую трапезу.

— Никогда Лядовены не имели еще собственного корреспондента. Да еще из Москвы. Ого, что теперь подумают в Добруджах, в Гринауцах, в Речи? — рассуждал мой напарник, при этом пристально следя за полетом комара. Едва кровосос спикировал на шею, его моментально прихлопнули. После этого бадя свободнее развивал свою мысль. — Хочу вывести на чистую воду местных баламутов, пока они не укоренились и не вошли в силу, как злостные сорняки.

Пока это были неясные намеки, подходы к заветной черте, за которой скрывалась некая тайна.

На удочке поплавок вздрогнул и резко ушел в глубину. Термос полетел в кусты, а степенный и флегматичный Котос тигром бросился к снасти. Ловко подсек крючок — через секунду в воздухе трепыхался красноперый окунь с пухлую хлеборобскую пятерню.

— Сиди тут! — сказал рыбак с напускной строгостью, опуская присмиревшего красавца в ивовый садок.

В термосе оказался не чай, а охлажденная ряженка. Ею мы и остудили свои эмоции. Один глоток, другой. Страсти улеглись. А поплавки наши лежали на воде как никчемные окурки.

— В школу нашу заходили? — поинтересовался Михаил Григорьевич.

— Был. Хотел с учителем литературы познакомиться. Но теперь в классах и кабинетах хозяйничают маляры.

— Готовимся к новому учебному году Вам бы с географом встретиться. Деятельный товарищ. Путешественник, — заметил Котос с усмешкой. — Вчера, говорят, опять на ту сторону Прута подался.

— Что ж он там делает?

Напарник мой поморщился:

— Ребят наших пасет. Вербовщик он.

— Уполномоченный по оргнабору, что ли?

Хохот потряс ближний плес и прибрежную долину. Ударившись о крутой берег на той стороне, эхо вернулось к нам, усиленное до мегаватной мощности.

— Ага, оргнабор. Да не в нашу пользу.

Бадя смотрел на меня, как на несмышленыша.

— Товарищ продался, понимаешь. К ним завербовался. А теперь уже открыто работает на вражеский стан.

— Да как же он мог?

— Вопрос к нему.

У меня клевало. Поплавок будто ветром повело в сторону. Пора уж подсекать. Но рука не подымается. Не хочу никакой рыбы. К черту рыбалку! И мы стали сматывать удочки.

О Валентине Чеботаре в селе говорили неохотно, с оглядкой, словно о человеке, связанном с нечистой силой. Появился он в Лядовенах, будто бог из машины. Непонятно как и откуда. Вроде бы РОНО направило, однако заявки на географа из здешней школы в Рышканы не поступало. Значит, кому-то это очень надо было, но ведь с начальством не спорят. Поворчали педагоги да и умолкли. Тем более что часовая нагрузка у пришельца оказалась неполной. И все равно на него поглядывали косо, а больше прислушивались к его речам. Впрочем, говорил он мало и все как-то иносказательно, за обычными словами скрывался туманный подтекст. На языке актеров это называется: «Играть с кукишем в кармане». У сельчан было свое мнение: географ — сексот, кагэбэшник. Но оказалось, что их залетка совсем из другой «оперы».

Однажды Чеботарь зашел к секретарю парткома колхоза Н. Ф. Сажину и доложил:

— В Лядовенах, точнее, в селе Стрямбэ, создана ячейка народного фронта Молдовы.

Николай Федорович уточнил:

— И кто ж у вас председатель?

— Он перед вами.

— Ну и как будем сотрудничать?

— Нет, намерены бороться с вами.

Такая была сделана заявочка. Но никто не торопился в мятежный стан. В ячейке состояли трое уголовников, отсидевших полный срок за разбой, крупный растратчик из сельпо, да двое наркоманов, помешавшихся на рок-музыке и состоявшие в переписке с авторитетом из Би-би-си Севой Новгородским. Лядовяне называли их «кучкой обиженных». И относились со смешанным чувством сожаления и презрения. А вместе с тем и с предосторожностью: кабы шкоды какой не натворили. Что потом с придурков взыщешь?

Безо всяких с моей стороны усилий в доме Стойко тоже зашла речь об «обиженных». Это было сразу после рыбалки. Скорей всего бадя Михай настроил.

Во время завтрака домоправительница Надя присела у стола, налила себе чаю и вроде бы как некстати вклинилась в мужской разговор, обронив:

— Падалица по весне становится злым сорняком,[8] — и не ожидая встречного вопроса, поведала «житие» местного чудака Цуркана.

Когда Миша достиг совершеннолетия (1938 г.), сельское общество выделило ему земельный пай: живи, хозяйствуй! И как же новоявленный господарь поступил? Пошел в банк и заложил всю усадьбу — до порога — за кругленькую сумму. Называли точную цифры: тыщу лей. Полагали, что парень мельницу с крупорушкою приглядел или же намерен нуждающимся хозяевам денежки за приемлемый процент (в рост) отдавать. Разбогатев, оженится и сам, глядишь, добрым хозяином станет.

Так люди думали. А как же Цуркан достоянием распорядился? Однажды до восхода солнца запряг в каруцу дядиного мерина и потрусил за 150 верст в Черновцы, на ярмарку. Долго его не было. Наконец явился. И не с пустыми руками. Привез парень из города великолепного павлина, граммофон с ослепительной трубой, и к нему большой ящик с музыкальными пластинками. Капитал родительский ухлопал на чепуху.

Так и не стал Цуркан хозяином: чудил и прозябал. Когда же в селе колхоз организовался, ходил на разные работы по случайным нарядам. К серьезному труду душа не лежала. Со временем определили Мишаню (в молодые-то годы) сторожем на овечьей кошаре. Там и просидел до седых волос.

Не иначе как злой рок довлел над родом Цурканов. В мир не вышли из них люди путевые. Самым дееспособным оказался внучатый племяш Аурел. Но и его занесло: примкнул к ячейке Чеботаря. Стал правой рукой командора.

Всю их брашку называли баламутами.

В школу меня по-прежнему тянуло. Не ради интервью с географом. Просто хотелось услышать его голос, заглянуть в глаза.

На первом этаже учебного корпуса стояла пыль коромыслом. Во всю хозяйничали строители. На втором этаже было тихо. В конце длинного коридора маячила фигура технички со шваброй.

— Бог помощь.

— Мулцемеск (спасибо). Вам того же.

Мысленно я посочувствовал неутомимой труженице. Одна на всю Авгиеву конюшню, сюда же впору Геракла звать. Жрица чистоты понятливо улыбнулась:

— Да тут сегодня полсела побывало: и родители, и ученики, и учителя. Классы убраны. Мне самая малость осталась.

— Я Чеботаря ищу. Он был здесь?

— Нет. Он же у нас в отъезде. В командировке по партийной линии. — И уточнила: — Ну как от их фронта.

Село все знает!

— А я хотел с Валентином Ивановичем познакомиться.

— Он теперь отсюда далеко, в Бухаресте. Повез молодых ребят туда на курсы.

— На механизаторские что ли?

Тетя от души расхохоталась. Смех вышел раскатистый, задорный. Невзрачная фемея (женщина) на глазах вдруг помолодела лет на пятнадцать.

— Механизаторские! Тоже скажете. Нет, там, люди говорят, проходят науку бойцовскую.

— Как это понимать?

В агатовых глазах кодрянки (жительница Кодр) погас лучик-огонек, на лице возникла непроницаемая маска. Еле губы разжала:

— Понимайте, как хотите.

— И кем же они оттуда возвратятся?

— У них самих спросить вам надо.

Все. Источник информации окончательно иссяк. Оно и понятно. Я тут залетка случайный: записал и уехал. Ей же тут со своими жить, хлеб-соль делить. И все же с миру — по слову, глядишь, вырисовывается картина.

Не трудно было догадаться, что отношение к учителям в Лядовенах старозаветное, увижетльно-покровительственное.

— Они же наших деток учат, — сказала продавщица местного ГУМа, волоокая Веруца, у которой дома четверо сорванцов.

Разговор происходит у длинного прилавка, в ожидании товара. От нечего делать в нем приняла участие почти вся очередь. Вспомнили, как в голод (1946–1947 годы) по селу собирали «месячину» — еду для поддержки учителей. Жалкие узелочки или мешочки с картошкой, кукурузной мукой, орехами, фасолью складывали в дальнем уголке раздевалки. А уж педагогический совет по своему усмотрению распределял дары персонально.

— Жили очень трудно, но честно и благородно, — потупясь, молвила селянка, повязанная темным платком, из-под которого выбивались ослепительно седые волосы.

— Что верно, то верно, — охотно подтвердила одних лет с ней соседка, рыжая от хны.

Все кивали, поддакивали, повторяли одно и то же:

— То так. Истинно так.

— Да и сейчас колхоз для педагогов ничегошеньки не жалеет, — расширила «вопрос» практичная работница прилавка. — И за свет, и за газ, и за топку, и за квадратные метры советское общество плотит. Говорят: «Мало».

С другого конца торгового зала голос подала продавщица табачно-водочного отдела, красивая и бойкая хохлушка.

— Наш Валентин Иванович не раз побывал за этой за границей. Во Франции, рассказывал, ихние учителя получку против наших имеют раза в четыре большую. Не говоря уже о том, что в ихних магазинах дехвицит лежит навалом.

Тихо-тихо в зале стало. Было слышно, как жалобно жужжала, умоляя о спасении, застрявшая в паутине муха. С другого конца очереди несмело вякнули:

— В Париже, говорят, кур доят.

Поднялся галдеж.

— Поразвелось этих туристов!

— Они нырнули — вынырнули. Да домой. А что видели?

— Витрины их ослепили, они от света и обалдели: «Ах да ах!

— Как те дикари.

— Пожили бы «в гостях» подольше, может, и узнали б почем за кордоном фунт лиха.

Время от времени в магазин заходили люди. Нерешительно спрашивали: «Хлеб еще не привозили?» Некоторые оставались, пристраивались к очереди и скоро подключались к разговору.

Снова всплыло имя Чеботаря.

— И чего оно Валентина Ивановича так тянет за Прут?

— Географ. Изучает планету. Все по делу, — хитро подмигнув, отозвался единственный в очереди мужчина, одетый в перепачканную известкой и краской робу.

— Не географ он, а хамлет в натуре, — выкрикнули из середки.

Почему Хамлет? От Гамлета или же Хама? И вообще, какой смысл вкладывался в сие слово? Так и осталось для меня загадкой. Но очередь отреагировала: взорвалась от смеха. Когда шум и гам улегся, стоящая радом со мной женщина с печальным лицом произнесла:

— Оставил бы он наших мальчиков в покое.

Сказано было не для меня одного, а на общее восприятие. Чувствовался подтекст: дескать, придержите, бабы свои языки, потому как мы тут не одни. И безо всякого перехода громко заговорили о погоде. Многие боялись, кабы дожди не помешали уборке, другие, напротив, желали осадков, потому как пропашные культуры истосковались по воде, кому-то же было «все едино», лишь бы на земле царил мир и порядок. А быть тому или нет — вроде как зависело от какого-то Хамлета. Каково, а? Чувствовалось, что с этой личностью в селе были связаны некие темные дела. Да и сама личность была окутана покровом тайны.

ХАМЛЕТ

По телевизору показали уличный скандал в центре столицы. Среди дебоширов и забияк лядовчане узнали своих ребят, учившихся в одном из кишиневских ПТУ. Несколько дней село находилось в оцепенении. «Новость» открыто не обсуждалась, но у всех не выходила из головы.

Первым не выдержал С, отец одного из «героев» скандальной телехроники. Тайком отправился в столицу. Нашел свое чадо в одном из притонов народного фронта. Обманом — под предаюгом болезни матери — увез балбеса домой. По приезде, без лишних слов и объяснений, с помощью двух старших сынов выпорол искателя приключений своим, еще не потерявшим крепости армейским ремнем. И уже после «экзекуции» сели за обеденный стол. Первый тост огласила мать:

— Простим друг друга!

А село гудело как потревоженный улей. Открыто говорили, что учитель географии — ярый враг советской власти. И конечно, это не «самородок», кем-то сюда заброшенный. И эта ненависть у него в крови. Перешла же от родителя, который воевал в одном отряде с изменником Родины — Бандерой. Но ушел от расплаты, замаскировавшись под несчастного пленного. Пришлось все же срок отсидеть. Честным трудом искупил вину перед Отечеством. Такова версия. Вот и тут поговорка Надежды вполне подходяща: «Падалица по весне — тот же сорняк». Да, вишь, и сорняк кому-то сгодился.

Гуляя по селу, опять повстречал участкового. Попа признал меня первым. Первым подал мясистую, похожую на озерного карася, ладонь.

— Если не против, можем и рыбалку с костерком организовать в свободное от дежурства время.

— Сочту за честь. А кто будет в компании?

Блаженно улыбнулся:

— Назовите сами состав. Явятся все. Иные и с приводом.

Мне показалось, что Попа на что-то намекает. Упустишь момент — потом ведь пожалеешь. И я открыл карты:

— Хотелось бы с Чеботарем пообщаться в непринужденной обстановке.

— Валентином? Разговаривать с этим человеком, все равно что, извините, говно жевать.

— Намекаете: он неинтересный, пустой?

Доброхот мой нахмурился:

— Гадкий и очень скрытый. Вещь в себе, как учили нас великие классики. — И вдруг улыбнулся во всю ширь щербатого рта: — Пройдемте!

Думал я, что меня ведут в служебный кабинет. Миновали сельский совет. Обогнули торговый комплекс. Через задний двор вошли в какое-то помещение и долго спускались по шатким ступенькам. Один поворот, другой, третий. Сама собой открылась боковая дверь, в проеме обозначилась мешковатая фигура. Мы перешагнули высокий порог. Дверь за нашими спинами самостоятельно захлопнулась и одновременно задвинулся тяжелый засов.

Если честно, было малость жутковато. В последний момент подумалось: не в западню ли террористов я угодил? Тогда уже такие происшествия случались. На сей раз обошлось. Мы попали в склад сельпо. Вокруг громоздились ящики с бутылками, бумажные крафт-мешки. Сквозь запыленные стекла рам слабо пробирался тусклый свет, хотя на дворе во всю сияло августовское солнышко.

— Чего у вас новенького? — как из пивной бочки прозвучал начальственный бас участкового инспектора.

Человек в сером засаленном халате без подобострастия, почти одновременно подал нам свои руки. Важно сказал:

— У тебя, товарищ участковый, чутье настоящего сыщика.

Что следовало понимать как тонкий комплимент, на который тут же последовал соответствующий ответ:

— Вы все у меня вот где, — и Попа выразительно хлопнул себя ладонью по левой груди. В подтверждение извлек из кармана пухлый блокнот. Повертел им в воздухе. На человека в сером халате это не произвело впечатления. Возможно, номер с блокнотом был продемонстрировал скорее для меня. Служка же действовал в соответствии со своей ролью:

— Есть новость. Сегодня, ровно час назад с базы доставлено долгожданное. Пофтим! (прошу), и словно маг выставил на колченогий стол сверкающие позолотой бутылки. — Херес яловенский. Из английского экспорта. Перехвачено пара-тройка ящиков.

— Вот это я люблю, — просто, без выкрутас молвил представитель власти. — За что пьем?

— Как всегда — за дружбу.

— Успеется. На днях был я в компании с первосвященником. И услышал в его устах такие слова. Короче, тост поповский. «Прими, Боже, не за пьянство, а за лекарство. Ибо не пьем, а лечимся. Не через день, а каждый день. Не по чайной ложке, а по чайному стакану. Да разольется влага чревоугодная по всей периферии телесной. Аминь». Как складно, Георгий!

— Красиво и умно.

Каждый по-своему прочувствовал великолепную влагу. Долго молчали. Опорожнив стакан, Попа спросил:

— Географ не заходил?

— Тыщу лет уже не был.

— А дома ночевал. Чуть свет смылся. — Машинально поправил козырек фуражки. — Я его в любой момент могу взять, но пока что команды нет, понимаешь.

— Он как челнок носится, туда-сюда. А повадка у него, как у матерого волка: вблизи своего логова овечек не трогает.

— Корреспондент им интересуется.

— Он стоит того. После него хочется руки с мылом вымыть и за одно горло сполоснуть.

Попа в улыбке осклабился:

— Еще что там новенького?

— Имеется для другого раза. На коньяк у меня сегодня нет настроения. Может, опять того же, если товарищ, — кивок в мою сторону, — не возражает. Такое питие как раз для нас. В Англии, говорят, мужчины созревают для хереса только после сорока. А женскому полу он вообще противопоказан. Для них — мадера и коньяк с лимоном.

— Ну, теперь — за дружбу!

Опять, не торопясь, опорожнили стаканы. Для проформы закусили молодой брынзой, которая оказалась среди бумаг в кожаной планшетке. И это было так кстати. Господа гурманы, имейте в виду: яловенский херес требует не рокфора, как предписано, а молодую молдавскую брынзу. И непременно летнюю, а не весеннюю.

Пока мы в подвальчике прохлаждались, в колхозной конторе раздался телефонный звонок из Москвы. Я оставил стакан недопитым, побежал на зов. На другом конце провода послышался строгий голос редактора, с ноткой укоризны:

— Кончай свои хождения по Бессарабии. И так там засиделся.

ТА ЖЕ ТЕМА ПОД ИНЫМ РАКУРСОМ

В самолете, по пути в Москву, до меня дошло. Школьный учитель Чеботарь совмещал педагогику с деятельностью, несовместимую со школьной программой и наказуемую Уголовным кодексом. Тому есть более точное определение: подрывная деятельность, направленная на свержение существующей в стране законной власти и государственного строя.

Фу! Как грубо, неинтеллигентно звучит. Разумеется, можно было бы подобрать более обтекаемые слова, используя иностранную лексику. Но суть была бы прежней, а «деятельность» (не по-российски, по-русски говоря) подлой. В старину таких профессионалов презренно называли сводниками.

Как низко пал учитель. Собирал по округе ребят призывного возраста и под видом первичной армейской подготовки прямиком гнал на «ту сторону» через Прут. Был и другой вариант: лагерные сборы в самой Молдове, по линии ДОСААФ. Новобранцев размещали в турбазах, пансионатах, в городских общежитиях. Кормили-поили до отвала. Одновременно шла политическая обработка. «Курсантам» внушали отвращение к советской власти. Аргументы были пещерно-примитивные, но с гадскою начинкой.

Случай свел меня с боевиком первого набора, студентом-первокурсником Кишиневского сельхозинститута Виеру. Был он комсомольский активист, немного, по его словам, любитель риска и приключений. Потому и записался в «отряд». Но ко всему, что там происходило, относился без рвения, а как бы с затаенным юмором.

Группу возглавлял дядька-пахан, рецидивист, из отсидевшей шпаны. Были и афганцы, которые по глупости на чем-то обожглись, на чем-то попались. Ребятня к ним льнула, словно зернышки к колосу. «Няньки», надо отдать должное, умели баланду травить. Материал же — подножный, бросовый, с гнильцой, но шел как чистый верняк. В действительности же мура.

Курсанты, разинув рты, слушали: Чиновник № 1 — первый секретарь ЦК Компартии Молдавии Гроссу живет как барин. У него квартира из пяти комнат. (Сопоставьте теперь хоромы нынешних буржуев и администраторов даже отнюдь не высшего разряда.) Еще один «кричащий факт»: того же Гроссу обслуживают два автомобиля черного цвета. И зарплата у этого коммуняки аж семь тысяч рублей. (Сравните с теперешними доходами наших олигархов, их подручных и чиновников средней руки. Счета их ломятся от вкладов, а собственность (недвижимость) разбросана по всему миру.)

На уши молодых парней вешалась и спецлапша. Коммуняки, дескать, лохи. У них и понятий нет о правильной жизни. Выступают против секса на экранах ТВ, в кино. (В то время на Западе во всю полыхала сексуальная революция.) Опять же большое начальство ни фига не смыслит в модной одежде, хочет, чтобы и молодежь ходила в отечественном шмотье. По той же причине не пропускают через границу жвачку, пепси и кока-колу, гоняют валютчиков, запрещают доллары. Короче, никакой свободы. Сплошной ГУЛАГ.

Приправленную дурманящими специями идеологическую похлебку стряпали психологи-повара из спецкухни ЦРУ. И мы то месево по простоте души своей хлебали. Да так увлеклись, не можем до сих пор взять в толк, что под видом общественного переустройства (перестройка) нас втянули в великую гражданскую войну между собой. Она вроде бы тихая, на самом же деле еще более кровопролитная, жестокая.

Не будем голословными, обратимся к цифири. За отсчет возьмем последний год Великой Отечественной Войны, 1945-й. По строгой статистике, тогда народилось 2 миллиона 69,8 тысячи младенцев, в то же время на полях сражений и умерло (своей смертью) 1 миллион 320,8 тысячи граждан. В итоге, прирост населения составил 749,6 тысячи человек.

Что же мы имеем на весах истории теперь? Всем известно, что сегодняшний демографический баланс у нас отрицательный. До сих пор ежегодно мы теряли по миллиону (округленно) сограждан. В 1991 году в России насчитывалось 150,8 миллиона граждан. К 2000 году стало 145,3 миллиона.

Но статистика нагло лжет в угоду своим хозяевам. Ведь за этот временной отрезок на территорию Российской Федерации перебралось из бывших республик Советского Союза около восьми миллионов человек. Однако о том молчок! Какая тут хитрость? Ежели не считать пришлых беженцев, «естественная убыль» населения Отечества была бы не пять, а все тринадцать миллионов душ.

Несмотря на весь — очевидный — трагизм своего положения, мы с ним как-то свыклись, смирились. Мучаемся и радуемся. Мучаемся от безысходности своего положения, от угрызений совести, что легко позволили жулью себя облапошить. Радуемся причудам жизни: она странная, напоминает пир во время чумы. Жуткая мешанина всего и вся! В гастрономах прилавки ломятся от заморских яств, у нас же животы от голода сводит. Шопы (извините!) завалены дефицитным ширпотребом, а часть граждан выискивает рвань в мусорных контейнерах, копается на городских свалках.

Вообще в воздухе пахнет смрадом. По всем признакам набирает силу, крепчает мировая война. На сей раз не священная, какая-то грязная.

Подобное уже случалось в России.

Вспомним начало шестнадцатого века — Смуту на Руси. Есть свидетельства, что спровоцировали (готовили) кризис в Московии легаты папы римского. Сам Пий благословил на подлые деяния своего ставленника, пресловутого Гришку Отрепьева, принявшего образ Лжедмитрия. Прямо-таки сказочный гад.

Но дальше сказочное переплелось с реальным. Едва Иван-богатырь снесет своим мечом одну голову, на ее месте моментально возникала новая. И так было до пяти раз — столько, по свидетельству летописцев-историков, было послано иноземных претендентов на российский престол. Однако «номер» не прошел.

Год от года захватническая технология милитаризма по отношению к Руси отлаживалась, совершенствовалась. Против непокорного народа действовали отнюдь не напрямую — огнем и мечом. В ход были пущены более изощренные средства, в том числе психотропные. Теперь это называется пиаровщина. В переводе на русский «одурманивание». Перед тем, как идти походом на восток, завоеватель вызнавал через лазутчиков и предателей не только реальное наличие штыков, сабель, пушек. Не меньше интересовало настроение как в стане воинов, так и среди мирного населения. Разными способами деморализовывали массы, то бишь склоняли простаков и колеблющихся на свою сторону.

Этот стратегический прием взял на вооружение Наполеон. Действовал не по наитию — в достаточной мере осмысленно, по-научному. Между прочим, любил сочинения Н. М. Карамзина. От корки до корки проштудировал повествование английского писателя Стерна, который совершил длительное путешествие, как тогда говорили, по Сибири и живописал нравы «туземцев».

Русская тема занимала Бисмарка. Среди государственных деятелей Запада он первый всерьез изучал самосознание россиян (русский дух!) по произведениям классиков русской литературы. Это перенял Вильгельм II (упивался Достоевским), потом и Гитлер. Последний придавал исключительно большое значение «Войне и миру», а также «Севастопольским рассказам» Льва Толстого, надеясь уловить слабину и изъяны в психологии русского солдата. Большим знатоком российской истории — новейшего периода — был Черчиль, любивший копаться в книгах Чехова, Гончарова, Бунина.

Таинственная славянская душа как и образ мыслей русских людей (менталитет) до сих пор кружит головы зарубежным политикам, стратегам. Дальше всех своих соратников по блоку пошел хитромудрый Рейган. Причем обратился он, как говорится, к первоисточнику русской мудрости — к фольклору, точнее, к анекдотам. Говорят, 34-й президент США не расставался с книжицей карманного формата, смаковал ее страницы. Была она незаменимым пособием на все случаи жизни, особенно по русским вопросам. Не потому ли многие акции, предпринятые администрацией США в отношении СССР, а затем и России, носили откровенно анекдотический характер, хотя и с драматическим уклоном. Воистину смех сквозь слезы.

Сильную склонность (если не привязанность) к русской словесности обнаружил в конце жизни и наш великий учитель Карл Маркс. К этому времени он изучил русский в совершенстве, читал взахлеб все, что попадало под руку, — прозу, поэзию, научные трактаты, басни. Как революционер-теоретик он придавал огромное значение русской общине, артельному способу организации труда. Видел в нем прообраз социалистических отношений не только в деревне, но и в городе. В конце концов увлечение русской литературой переросло в истинную страсть. На чтение уходило все свободное время и даже сверх того. Дела были заброшены. Эжени Маркс писала их общему другу Энгельсу: «Муж с головой ушел в русские книги. Было опасение, как бы их чтение не нанесло вреда международному рабочему движению».

Известные политики разных государств, мыслители, изучали историю Российского государства, пытались понять духовный уклад русского народа. Одни из них с благими намерениями, а другие с явным интересом использования территории России и ее природных богатств в своих целях.

К концу второго тысячелетия многовековая борьба Запада против строптивой России увенчалась нашим поражением. В 1991-м великая империя была низвергнута, расчленена на кровоточащие куски. Народ ее в нищете, на коленях. Однако наступление на святую Русь продолжается по всем направлениям. Такова новейшая военная тактика. Да мы же и не сопротивляемся, в основном отбрыкиваемся. И это тоже в некотором роде тактика: игра в одни ворота! Но возникают наивные вопросы: «Причем тут коммуняки? Причем тут Ленин со своим ленинизмом? Зачем притянут за уши Сталина, ГУЛАГ?» Можно подумать: те, кто по косточкам, по крохам разбирает теперь дело Ленина-Сталина, сами ангелы во плоти.

ЗАМНЕМ ДЛЯ ЯСНОСТИ

Наконец-то даже наивные лежебоки прозрели: дело 1991 года, конечно же, разбойное, подлое. Потому-то все к путчу-перевороту изначально причастные держались (и держатся) конфиденциально: помалкивают да придуриваются. Чтобы «в случае чего» заявить о собственной непричастности. Или же сослаться на подневольность. Придумана — и она уже в ходу — формулировочка почти на уровне алиби: «Меня-де подставили». Да и нашему брату-журналисту тоже приходится ловчить, изворачиваться. Мы ведь и впрямь были подручными. Меня выручило чутье старого охотника, вознамерившегося распутать звериный след. Не ради добычи секретной информации, просто из принципа оборзевшего следопыта.

Узнав, что я веду журналистское расследование, друзья стали мне помогать: периодически подбрасывали свежие факты, новые документы. Однажды пришел еще пакет из Кишинева, от одноклассницы и однокашницы по КГУ — Марии Федоровны Беженарь. Много лет она как Золушка трудилась в Институте истории Молдавской академии наук и внесла личный вклад в распутывание «запутанного» гагаузского вопроса. Умница, светлая голова, критически мыслящая, ей и при советах пришлось пережить немало неприятностей, отстаивая свою точку зрения в борьбе с официальной идеологией. Но то, что происходило в «демократической» Молдове, вообще не лезло ни в какие ворота.

Пакет из Кишинева передал с рук в руки зять Марии Федоровны. В нем, между прочим, была и сопроводиловка.

«Представился случай послать тебе некоторые материалы, до которых, знаю, ты большой охотник. От почтовых услуг отказалась не только из-за дороговизны, боюсь также, что бумаги не пропустит цензура. Ведь наши хорошие руководители установили режим похлеще, чем в период культа личности. Письма перлюстрируют. Телефоны прослушивают. Бдят! У них не хватает ума хотя бы не вмешиваться в частную жизнь. Жаль, нет теперь под руками выступления нашего президента. Это же бред сивого мерина. Наша Анна Никитична обещала переслать по почте ту вырезку из газеты с собственными комментариями (письмо я не получил). Из него ты поймешь, с кем мы имеем дело. И кто нас теперь вперед по жизни ведет. Наш последний вождь очень похож на Гитлера из фильма Чарли Чаплина „Диктатор“. Слушать и глядеть на нашего молдавского фюрера и жутковато, и смешно.

Много «кой чего» перенесено из той эпохи в нашу. Восстановлены карательные органы времен румынской оккупации. Наши молдаване втихоря возмущаются прорумынской политикой, но боятся высказываться вслух. Ждут референдума или, на худой конец, выборов. Вот только не знаем, кого выбирать. Хоть ты подсказал бы. Я не шучу.

Ты как-то спрашивал: как я приспособилась к современной собачьей жизни?

Вот тебе социологический «срез». В Молдавии официально зарегистрировано около миллиона безработных (42–44 %) трудоспособного населения. Самый цвет нации бродяжничает. Только в Москве болтается (на положении рабов) 350–440 тысяч пар рабочих рук. Остальные растеклись по миру. Муж моей младшей дочери Людмилы сдуру продался в рабство аж в Южную Корею. Для оформления документов и на дорогу туда заняли 1500 долларов. Они там уже будут скоро год. А заработано всего 1400 долларов. Теперь мечтает только об одном: рассчитаться с долгом и набрать хотя бы на обратную дорогу.

Я сижу на пенсии, мне приносят от президента 115 леев. Если не скучно, еще минуту внимания. Мне только что прислали счет за тепло: в месяц — 450 лей. Скажи, есть у наших правителей мозги? Как может человек (внести плату за коммунальные услуги еще же ведь и за свет, за газ, за телефон) отдавать больше, чем получает? Потому одни воруют, другие истощаются и умирают. Смерть косой косит людей. Одни мрут от обжорства, другие — от голода.

Как я выворачиваюсь? Батрачу. Обрабатываю в институте архивы. Работа рутинная, но дает некоторый заработок. В итоге, я покрываю коммунальные платежи. Недавно мне предлагали творческую работу в Академии наук. Они решили переиздать Молдавскую энциклопедию на новый лад. Я отказалась от этого грязного дела: оно бесчестное! Решила бороться за чистоту в прямом смысле — со шваброй в руках. Это дает мне почти столько же, что и пенсия. На эти деньги и вертимся. Немного приносит в дом дочь и старшая внучка, она учится в КГУ, на факультете информатики, получает стипендию, в три раза меньшую, чем выдавали нам при Советской власти.

В конце вот что хочу тебе, мой старый друг, сказать. Несколько лет назад наша семейная молодежь (дочери и их мужья) были носителями демократической идеологии. Был даже один член народного фронта Молдовы (однако это наша «страшная» семейная тайна). Теперь в нашем «прайде» все, без исключения, одной ориентации — социалистической. Так что время молодежи нашей вправило мозги.

Привет от всех наших, мечтающих хотя бы в палаточном городке пожить, но в гостеприимной России. Мария. 17.09.97 год».

В пакете оказались материалы, проливающие свет на тайную деятельность румынских спецслужб на территории «суверенной» Молдовы. В сущности, это было продолжение истории, как исподтишка спецслужбы дружественной страны вкупе с продавшимися государственными деятелями готовили и осуществили на деле гадскую акцию под названием «политический переворот».

Публикации в украинских СМИ, равно как и материалы аналитической службы газеты «Комсомольская правда», породили среди обывателей тревожные толки. И чтобы как-то убаюкать умы, властные структуры как с одной, так и с другой стороны Прута приняли адекватные меры. Вот какую информацию опубликовала, например, «Комсомолка» (13.05.93 г.): «Как нам стало известно, руководитель румынской службы информации В. Мэгурягу совершил срочный выезд в Кишинев, где встретился с министром национальной безопасности Молдовы В. Калмоем. О чем беседовали коллеги, сведений мало. Да и взбудоражившая широкую публику тема подготовки в Румынии террористических подразделений из молдаван осталась без внимания. Вскоре, однако, большая группа молдавских юношей, проходивших учебу в военных училищах Румынии, была отозвана в Кишинев. Официальное объяснение — нехватка офицерских кадров в формирующейся национальной армии Молдовы. С кадрами в молдавской армии и впрямь трудновато, но многое ли смогут выправить положение офицеры-недоучки?

Возможна и еще одна версия, объясняющая поднятый шум вокруг подметных писем неизвестного «офицера РСИ». Но как известно, в годы правления Чаушеску, румынская «секуратайте» была одной из сильнейших спецслужб в Европе. После декабрьской революции 1989 года ее переименовали в службу информации, на руководящие посты были поставлены новые лица; официально провозглашены качественно новые, нежели во времена тоталитаризма, цели РСИ. Но внутри служба претерпела незначительные изменения, да и кадры в основном те же. Весьма вероятно, что «старую гвардию» не устраивает новая политика собственного руководства, а раздувание скандала вокруг террористов из Молдовы служит лишь целям его скорейшей дискредитации. Повторяем, это всего лишь версия.

Впрочем, и сам шеф РСИ подливает иногда масла в огонь своими, мягко говоря, поспешными высказываниями. Так, в одном из интервью кишиневской газете «Гласул нациуний» в начале 1993 года он без обиняков заявил:

— Необходимо объединение спецслужб Румынии и Молдовы для нейтрализации действий зарубежных организаций, которые могут помешать процессу воссоединения наших государств.

По словам Мэгуряну, в этом «отношении были сделаны конкретные шаги, однако не до конца».

На этот отрезок времени вопрос «слияния» двух и более частей Молдовы находился уже почти в практической стадии осуществления. Об этом во все колокола трезвонили все местные СМИ, как и взбудораженные кишиневские обыватели. Кстати сказать, в это время достигла пика вторая волна эмиграции иудеев из Бессарабии. Что ж, предчувствие беды сей народ за многие тысячелетия еще ни разу не обмануло.

А в открытом диалоге двух силовых ведомств возникла затяжная пауза. Упорное молчание вокруг сведений, которые в любой другой стране могли бы породить правительственный кризис, в данном случае вызывало у общественности недоумение и усиливало худшие подозрения.

Я от души радовался за своих коллег с улицы Правды — их упорству, настойчивости. Не дождавшись ответа, аналитическая служба «КП» в номере (от 19.05.93 г.) поместила новую публикацию под интригующим подзаголовком «Действительно ли спецслужбы Румынии готовят террористов для Молдовы?»

На сей раз реакция из-за Прута последовала незамедлительно. РСИ выступила с заявлением, в котором, как и следовало ожидать, напрочь отрицала изложенные в «Комсомольской правде» версии. Вот этот текст:

«В связи с изложенным в газете „КП“ пресс-бюро Румынской службы информации уполномочено заявить, что подобные публикации являются ничем иным, как попыткой придать достоверность фактическим и тенденциозным измышлениям такого же калибра, прозвучавшим несколько месяцев назад. Пресс-бюро РСИ напоминает, что при возникновении подобных слухов государственными органами Республики Молдова было проведено соответствующее расследование, доказавшее несостоятельность проникшей в печать информации».

Звучит как будто убедительно. И сказанному хочется верить. Но вот встречный довод сотрудника «КП»:

«Можно было бы, наверно, и удовлетвориться подобным заявлением, если бы точку зрения румынской стороны полностью разделяли в Кишиневе. Министерство национальной безопасности Молдовы считает, что в расследовании нашумевших публикаций о тайной подготовке румынскими спецслужбами для их деятельности на территории Молдовы и Украины рано ставить точку. „Наши румынские коллеги поторопились с выводом, так как специально созданная для этого комиссия еще ведет проверку опубликованной информации, — сообщили нам в пресс-центре МНБ Молдовы. — Когда она будет завершена, мы доложим о результатах руководству Молдовы, а не в Бухарест“.

«Такая вот возникла неувязочка, — заключает аналитик из Москвы. — Поэтому мы также не ставим точку в этой истории. Будем ждать, к какому выводу придут молдавские спецслужбы».

После этого стороны будто воды в рот набрали. Надо полагать, стоящие за их спинами «структуры» решили: «Хватит! И так зашли слишком далеко». Давать же в этой ситуации обратный ход, то бишь опровергать самих себя, то была бы уже клоунада вкупе со стриптизом. Явное посмешище на всю Европу.

А посему замнем дело для ясности, как шутят молдаване. И без того известно: кадры для переворота в Молдове ковали румынские мастера.

ДОВЕСОК К ТЕМЕ

Существует космогонная теория. Вселенная будто бы возникла в результате колоссального взрыва маленькой, едва видимой, но безмерно твердой материальной частицы. Из ее бесчисленных осколков образовались звезды, туманности, планеты и всевозможная вселенская всячина: мир видимый и невидимый.

В этой связи опять хочу напомнить: кутерьме в Молдове предшествовали, как известно, не имеющие ник-какого отношения к политике мирные филологические демонстрации студиозов и профессуры моего родного госуниверститета. Участники этих бестолковых, но шумных шествий хотели не повышения стипендий, зарплаты, снижения платы за проезд в общественном транспорте и иных материальных послаблений. Речь, повторяю, шла о высокой материи — о грамматике. А через два года после того «солнечная республика» праздновала смену общественной формации.

Вот вам в натуре и мировой взрыв планетарного масштаба: фактически из ничего.

Ну а трудовой-то народ после того, как латиницу официально (декретом!) признали государственной письменностью, стал жить лучше? Счастья людям прибавилось? Вопрос спецслужбы могут отнести к разряду провокационных. После смены двух президентов республики третий президент — господин Воронин — вынужден был признать: переход на латиницу обошелся Молдове в два с половиной годовых бюджета, то есть сильно поколебал базис, финансы. Чтобы не загромождать материал цифирью и не тратить лишние слова, отсылаю одних читателей к письму М. Ф. Беженарь, другие же пусть внимательней перечтут разговорчики моих землячек на Матвеевском продуктовом рынке.

Простые люди обычно далеки от высокой политики. У них на уме грубые потребности: «Дай нам то, дай другое, третье, да немедленно, прямо сейчас». Быстро только сказка сказывается! После лингвистической реформы на «реформаторов» свалилась такая куча дел, что голова кругом пошла. Пришлось вымаливать у Валютного фонда займы под баснословные проценты. И это опять новые тяготы, которые легли на плечи народа.

И все же это мелочь в сравнении с территориальными «притязаниями» Приднестровья, Гагаузии. Наученная дурными примерами провинция возжелала заиметь суверенитет собственный да плюс к тому еще и «сладкую» независимость. На начальном этапе Кишиневу и не стоило бы гнать коней, не торопить события. На правах старшей сестры Молдова ставила вопрос ребром: безоговорочно воссоединяться! И не по частям, а сразу, единым куском. Еще намекнула «сестра»: вы там у себя процесс начинайте, а мы поможем. После чего последовала серия кровопускательных ударов. Один по Комрату, другой по Тирасполю. Перманентно, в течение полутора лет регион находился в состоянии чрезвычайного положения, со всеми вытекающими последствиями.

28 октября 1990 года ТАСС по всем каналам СМИ распространило такую информацию: «Сегодня в районы компактного проживания гагаузов введены войска МВД СССР. Ими командует генерал-полковник Ю. Шаталин, командующий внутренними войсками МВД СССР».

Таким образом, миротворцам в солдатских шинелях удалось усмирить в Буджакской степи дикое воинство, ведомое самим премьер-министром Друком. В то же время побоялись высовываться на левый берег Прута (в районе Унген) затаившиеся румынские дивизии. Через год уже новый премьер В. Муравский, после фиаско на приднестровском плацдарме, взбадривая не столько своих битых гвардейцев, как самого себя, заявил на пресс-конференции дрожащим голосом: правительство «не исключает возможности обращения Молдовы за военной помощью в Румынию». Проглотив слюну, добавил: «Решение этого вопроса — внутреннее дело республики».

Окончательно сбитые с толку простые люди не знали, откуда ветер дует, с кем стоит иметь дело и у кого (в случае чего) искать защиту. Привычные государственные ориентиры сбились, опоры пошатнулись и рухнули. Повсюду чиновный произвол и бандитский оскал. Человеку беззащитному некуда было податься, и начался массовый, третий по счету исход. Беженцы покатились по лицу планеты катильоном. А власть молча взирала на мучительный процесс. В то же время первые лица республики, на манер бездарных трагиков, закатывались с трибун и перед телекамерами в истерике: пугали честной народ и самих себя.

На глаза попала газета «Известия» (от 9 июня 1992 года). Крупным шрифтом слова другого Мирчи — президента Снегура: «Кто мне гарантирует, что российские танки не войдут в Кишинев?» Представляю: в несносную жару обывателей мороз продрал по коже: «Танки!» Только в столице Молдовы их не хватало. Но у политиков, как известно, зряшные слова с языка не срываются.

Листаю страницы местных газет. Натыкаюсь на корреспонденцию из Румынии: через Прут на правый берег тайком переправляется тяжелое вооружение. Зачем только что вышедшей на мировую арену «миролюбивой республике» потребовались такие грозные причиндалы? На прямо поставленный корреспондентом вопрос Снегур ответил уклончиво, но и не опроверг «уличные» слухи:

— Это полная дезинформации. Мы получили из Бухареста военное снаряжение (?), всего лишь несколько бэтээров. О танках же и речи нет. Хотя должен заметить: Молдова теперь независимое государство, может покупать оружие не только у России, но и у любой другой страны. («Известия», № 134, 1992 г.)

Разве сравнишь эти косноязычные, невразумительные речи с теми, которые звучали на митингах Кишинева по жгучим проблемам языкознания. Ах, как мило и незлобиво все начиналось, обернулось же великой бедой для наивного народа, для великой державы.

Рассказывали, что под старым Боровском, в Свято-Пафнутьевский монастырь пристал блаженный старец Власий. Вел он образ жизни схимника. Пророчествовал. Известна одна невзначай оброненная фраза: «блядская перестройка» закончится «братской перестрелкой». Первозданный смысл (на старославянском языке) «блядь» означает грязь, топь, хлябь — куда ненароком вляпалась святая Русь. Так что походя вроде бы сказанное имело под собой глубокий смысл. И утратив авторство, обратилось в скверный анекдот.

Недавно я круг сделал, чтобы получить благословение от старца. Да опоздал. Келейник Власий покинул крепостные стены, ушел в мир бродяжить.

Ко многим моим утратам прибавилась еще одна.

СКОЛЬКО СТОИТ ЗЕМНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ?

Обожаю разговорчивых попутчиков. С ними дорога короче, быстро время летит.

Я возвращался из Калуги. В Тихоновской пустыни в вагон электрички вошел молодой человек, имевший вид загнанного зверя. В глазах — тоска и безнадега. Впрочем, оказался податлив на контакт. Представился Валерием. По его словам, вырвался он с «того света», который нынче находится в городе Куляб.

Родители Валерия были геологи, в поисках земных сокровищ кочевали по Средней Азии. Мальчуган рано научился говорить на языке фарси, наизусть шпарил стихи из «Сказания о Рустаме». Да и внешностью не отличался от настоящего таджика. Особенно когда облачался в полосатый халат, перепоясывался кушаком, надевал тюбетейку. Таким и встретила его на празднике хлопкоробов студентка пединститута, несравненная Катании.

Через год они поженились. Свадьбу сыграли по-таджикски. Строгие аксакалы ни к чему придраться не могли.

Молодые жили небогато, но дружно, душа в душу. Появление маленькой Юленьки счастья прибавило. Голосок ее звучал, как колокольчик. Всякий раз Валерий бежал с работы со всех ног домой, чтобы поскорей обнять своих девчонок.

Кажется, ничто не могло омрачить жизнь этой счастливой семейки. Вдруг ясное небо заволокли черные тучи. В квартире среди ночи раздался резкий звонок: «Патрульная служба. Проверка». Нахрапом ввалились четверо в пятнистых робах. Хозяина оглушили. Сами же устремились в спальню, где ото сна еще не отошли жена и дочурка.

Очнулся Валерий в больнице, после пятичасовой операции. Медики рассказали, что произошло. Бандиты изнасиловали Катании и крошку Юленьку, затем лишили жизни.

Чиновники в погонах не стали себя утруждать поисками головорезов. Для проформы только открыли и тотчас же закрыли «мокрое дело» якобы за недостатком улик.

Валерий готов был свести счеты с жизнью. Друзья взяли над несчастным шефство. Подыскали непыльную, но денежную работу: охранником в солидной организации. Вскоре возникло новое предложение: длительная командировка в Афган, с тройной оплатой суточных в долларах. Стороной он узнал, что завербован талибами. На правом берегу Пянджа его ждали в учебном лагере боевиков. Таким образом представлялась возможность отомстить насильникам и убийцам жены и дочери. Путь заманчивый, но вел в пропасть.

По совету родственников, Валерий тишком покинул Таджикистан. Бежал в Туркмению, работал на нефтепромысле. Душе, однако, покоя не было. Мучили кошмарные сны. Почему-то тянуло на север. Дальнейший маршрут: Узбекистан, Казахстан, Мордовия. Последняя остановка — Обнинск. Здесь с компанией бездомных бродяг Р. подрядился строить буржуям коттеджи. Дикой бригадой командовал архитектор, лауреат Государственной премии СССР, сам оказавшийся без крова.

Но даже в ста двадцати километрах от московского Кремля беглец из Куляба не обрел покоя. Ведь у бывшего гражданина СССР в паспорте не было отметки о регистрации на новом месте. Для этого требовались документы, которые бы подтвердили тот факт, что имярек потерял прежнее гражданство не по собственной воле, а вынужденно.

Это замкнутый круг, на самом деле чертовщина. Претендующий на статус изгоя обязан предъявить стражам порядка официальное свидетельство о том, что такой-сякой является жертвой преследования по признаку расы, вероисповедания, национальности, политических убеждений. Ежели такой бумаги на руках нет, значит, сей субъект подозрительный, уклоняется от закона. Уважающий себя чиновник за одни красивые глаза не выдаст: своя же братия его тут же освистает и осудит. Такова коварная петля о двух концах.

Если бы Валерий Р. руководствовался действующими нормами и правилами, он обязан был заранее по форме заявить «кому следует» о тайных своих намерениях. Но где гарантия, что служаки пянджского департамента не оповестили бы о том охотников за его жизнью. На сей раз головорезы сделали бы свое черное дело так, что хирургическая операция не потребовалась. Вот почему обреченные на смерть уходят из «горячих точек» тихо, не трезвоня в колокола.

Но и на новом месте беглецов ждут новые проблемы.

— Таким, как я, нельзя высовываться и не делать резкие движения. Я вроде бы существую, копошусь, небо копчу, в то же время меня будто и нет. По сути, живой труп.

«Живых трупов» в их бригаде трое. Снимают однокомнатную квартиру, живут коммуной. Вкалывают от зари до зари. Заработанных денег едва на еду хватает. А ведь еще и «месячину» изволь платить тому, кто их пасет и покрывает.

— Наверно же, противно с таким пастырем дело иметь? — спрашиваю.

— Не думайте, будто он гад отпетый. Мент производит впечатление интеллигентного человека. Ему же самому не сладко живется. Зарплата мизерная. Да и ту задерживают.

Рискнул задать лобовой вопрос:

— Ради чего вы мытарствуете?

— Желаю деньжат скопить.

— Хотите дело завести, бизнесом заняться?

Колеса электрички уже стучали по стрелкам. Минута — и наши пути разойдутся, возможно, навсегда.

Валерий поднял свои печальные глаза:

— Для начала надо заиметь российское гражданство. Стоит же это полторы тысячи баксов. Но цены, знаете, растут, — и опрометью кинулся на выход.

Время распроклятое. Все продается-покупается. И земное притяжение тоже.

КОШМАР И УЖАС

Статистика когда-то знала все, теперь же сбилась со счета. Не может определить, сколько же у нас обездоленных, гонимых. По одним данным зарегистрировано шесть миллионов душ, по другим — около десяти. Называют также цифру 12. Но бегство неудержимо продолжается. В этой массе — украинцы, молдаване, армяне, таджики, татары, чеченцы, даже чукчи. Немного евреев. Но более всех русских. Изгоняют в основном тех, кто в братских республиках укреплял экономику и культуру, чьими руками возводились гиганты индустрии, строились плотины, новые города, осваивались целинные земли. На нынешнем этапе они почему-то кому-то стали неугодными, лишними.

Люди старшего поколения волей-неволей вспоминают боевое прошлое Отечества, сопоставляя время тогдашнее и нынешнее.

Война шла великая. Отнюдь не за сферы влияния, ради жизни на земле.

У войны, как молвится, свое лицо и своя схема. По одну сторону идет противоборство сражающихся. Кроме линии фронта, есть тыл ближний и дальний. И в этом пространстве метались беженцы.

Впрочем, беженцы моего поколения и образца 1990-х годов разнятся меж собой как день и ночь. Теперь нет четкой линии фронта. Он проходит через людские души. Прежде бежали от явных врагов России. Нынче большей частью бегут от своих же, с кем многие годы жили бок о бок, частенько сиживали за одним праздничным столом, работали плечом к плечу. И не подозревали, что сосед держит против тебя смертельное жало, лишь выжидая момент.

И дождались. В итоге, возникла странная ситуация: русским некуда податься! Их везде достают, причем «свои же». Да и сама матушка-Русь со всех сторон оказалась окружена враждебными силами. Мы как бы взяты в полон!

После Молдавии и Средней Азии — не иначе как в плановом порядке — огонь перекинулся на Чечню. С 1994-го пылает здесь безостановочно. Горючий материал — бытовой мусор, всякий вздор, разный хлам. Только подбирай да в кучу кидай. Остальное — забота костровых. Кто они? Откуда в нужный момент оказываются в нужном месте? Пока что тайна сия великая есть.

Трезвомыслящие знатоки говорят: региональные конфликты весьма схожи меж собой. Будто их штампуют в одном цеху, по одному и тому же шаблону головного НИИ, только из разного «человеческого материала».

Привиделся Галине Владимировне яркий сон. Будто она с упоением вальсировала на городском балу, в белом как кипень платье. Кружению не было конца.

Весь день потом ходила сама не своя. Ближе к вечеру в квартиру зашел сосед ингуш. Шепнул украдкой:

— Уходите немедленно. Вас хотят зарезать.

Муж был на службе. Галина Владимировна не стала его беспокоить. Быстренько собрала в кучу четверку своих ребят, прихватила документы и какие были в доме деньжата. Сумерками ушли в сторону железнодорожного вокзала, к мужней родне. Добрались благополучно. А через полчаса после их удода к ингушу явились двое в масках: вспороли «доносчику» живот.

Вечером в дом инженера Е. угодила боевая ракета. Траектория ее была рассчитана на бортовом компьютере федерального истребителя СУ-25. Имена пилота и штурмана, естественно, неизвестны. Генштаб Минобороны РФ клялся-божился, что в тот злополучный день воздушные операции в небе столицы Чечни и ее окрестностях даже не планировались. Значит, поработали инопланетяне. На худой конец, русские черти.

Несколько суток семья нефтехимика Е. скрывалась в теткином погребе. Ребятне строго-настрого было приказано: со двора не выходить! Чуя опасность, они сидели тихо, как цыплята, разговаривали вполголоса. А маленькая Соня неотрывно держалась за мамин подол.

Но жить-то надо. Перед завтраком Галина Владимировна послала Павлушу за хлебом. Не прошло и пяти минут, как с улицы донесся истошный вопль:

— Возле школы паренька убивают!

Выскочила со двора как безумная. Каждая секунда казалась вечностью. Вот уже позади водоразборная колонка. Вот и газетный киоск. Еще несколько секунд и за углом открылось непонятное. Мужчины в пятнистых штанах и таких же куртках танцевали на тротуаре без музыки. Под их ногами корчилось человеческое тело.

Ее осенило: «Это же Павлуша! Что же они с ним делают?» Осталось еще шагов пять-шесть. Над голубенькой в полоску рубашкой вспыхнул желтый факел. Она дико закричала: «Не надо! За что?» Не помня себя, плашмя упала на огонь, моментально потеряла сознание.

Обезображенного Павлушу похоронили в братской могиле вместе с фрагментами безымянных тел, что оказались на месте взрыва фугаса на привокзальном базарчике. Ни мать, ни отец Павлуши не могли совершить гражданский обряд погребения. Вслед за Галиной Владимировной в тот же день, в ту же больницу доставили и ее мужа. Он тоже пострадал, как записано в милицейском протоколе, «при уличной драке». Вот что произошло на самом деле.

По дороге на завод, возле печально известной площади «Минутка», Владимира остановил президентский патруль. Проверили документы. Попросили огонька. Он спокойно достал зажигалку. Боевики прикурили по очереди. Один спросил: «Ты русский?» Владимир кивнул. Бензиновая зажигалка, описав дугу, полетела в грязь. Последовала команда: «Достать!» Владимир спокойно ответил: «Она мне не нужна». Профессиональным приемом его сбивают с ног. Лежачего колошматят солдатскими «берцами», норовя угодить в пах, ударить по голове. Когда жертва обмякла, стала похожа на куль с мукой, кодла неспешно пошла своей дорогой. Никто бандитов не остановил, даже не укорил.

Подобрала Е. армейская машина с красным крестом на борту. Хирургам еле-еле удалось вывести «пострадавшего» из коматозного состояния. В тот же день в Москве, в Кремлевской больнице бригада хирургов провела операцию на носовой перегородке президента РФ Ельцина.

Воспользовавшись тем, что Главнокомандующий без сознания, министр обороны Грачев под покровом темноты кинул первую же попавшую под руки воздушную дивизию через Кавказский хребет. Так вот бездарно вляпалась истерзанная «реформами» Россия в бандитскую западню, куда ее заманили милые сердцу союзнички.

Еще недавно это был великий секрет, теперь же провозглашенный как доктрина. Слушайте и мотайте себе на ус. Оказывается, весь наш Кавказ, Каспий, а также республики Средней Азии — зона стратегических (и значит экономических) интересов Соединенных Штатов Америки. Не больше и не меньше!

Может ли кто представить себе в натуре, чтобы подобная заявочка была сделана в отношении, ну скажем, внутренней Монголии или же Тибета, принадлежащих, как известно, Китайской Народной Республике? Сама постановка такого вопроса в открытую чревата дипломатическими неприятностями. Но ведь я рассуждаю гипотетически, предположительно. Тогда повернем вопросец в нашу сторону.

Скажем, осмелились бы США при жизни Сталина заявить на весь мир, что советская Грузия или там советский Азербайджан, советская Молдавия являются зонами «стратегических интересов Америки». В мыслях, разумеется, держали, вымолвить вслух не могли. При Горбачеве уже пробовали заикаться. Теперь же «о том» рассуждают вкривь и вкось, во всеуслышанье. Ну и попутно, значит, оценки расставляют нашим государственным деятелям. По их мнению, Сталин был оч-чень плохой: злодей, деспот окаянный. Зато Горбачев — цаца! Добряк, умный и дальновидный политик, непревзойденный стратег. Ну как же, свалил такое «царство», о которое зубы поломали и костьми полегли Наполеон Бонапарт, Вильгельм Второй, Гитлер.

ЭПИЗОД СО ШКЕТОМ

Нынче ведь и воюют не так, как бывало прежде. Без меморандумов. Без ультиматумов. Как бы невзначай, походя. На карте и не прочертить хотя бы условную линию фронта.

Без единого пушечного выстрела пал великий Советский Союз. Настал черед России. Схема знакомая: взрыв страны изнутри. В качестве боевого детонатора взята взрывоопасная Чечня.

Конфликт разыгран по канонам бандитской драматургии.

Ограбить ночного путника в безлюдном месте можно по-разному. Делают обычно просто и грубо. Жертве преграждают путь. Прижимают к стенке или к столбу. Заламывают руки, выворачивают карманы. По ходу действия могут еще и морду набить. Так часто и бывает.

Шайка урки Масика. Орудовавшая в Кировограде в конце сороковых годов, ту же операцию выполняла не просто мастерски, но и артистически. Непременным элементом ограбления был эпизод «со шкетом». В подходящий момент перед пешеходом будто из-под земли возникал мальчуган лет 7–8, так называемый «шкет». Озорник мог вас нарочно толкнуть, обрызгать грязью. И тут же истерично завизжать: «Чего, гад, лезешь!» При этом толкнуть и обматерить. Ежели «задетый» гражданин попытается воздействовать на сорванца средствами народной педагогики — уши надрать или же дать шлепка, на шум из тени выходили громилы. И опять игра: «Зачем малого обижаешь?» И требовали от «обидчика» компенсацию: часы, бумажник, а то и пальто, шапку. Если сопротивлялись, отымали силой и добавляли пинка в зад.

Роль шкета в кавказской трагедии играет Чечня. За ее спиной стоят громилы-профессионалы.

Когда в 1991-м Джохар Дудаев устанавливал со своими клевретами в «своей» республике криминальный бандитский режим, никто на Западе и слова не проронил. Авторитеты из Евросоюза сделали вид, будто все в норме. Никак не отреагировали стоящие в тени громилы во фраках и тогда, когда из охваченного чадящим пламенем региона начался массовый исход русских и чеченцев, не пожелавших сотрудничать с оголтелой властью. Не нашла европейская знать ничего предосудительного и в том, что на подмогу Дудаеву будто ангелы с неба явились посланцы Усама Бен Ладена — головорез Хоттаб, садист Бараев и иже с ними.

Но как только Москва шуганула обнаглевших террористов, Запад засуетился, «однозначно» встав на сторону обиженного «шкета». И тут же против России образовался единый фронт. В его цепи оказались и наши доморощенные демократы, в образе клакеров.

Театральная публика знает: наемные крикуны за гонорар способны создать мнимый успех произведению пошлому, бездарному; но могут запросто освистать шедевр. Классический пример: провал знаменитой пьесы А. П. Чехова «Иванов» на сцене Александрийского театра в 1889 году. Горечь поражения Антон Павлович пронес через всю оставшуюся жизнь.

Куда больше зла несут в жизнь клакеры из политики. В чеченском театре военных действий им была отведена специфическая роль. По едва заметному мановению руки закулисного режиссера-продюсера, аки бесы выскочили они из темных углов на просцениум. Завопили истерично, на разные голоса: «Русские забижают маленький народ. Как при Сталине попирают его гражданские права. Выручай из беды, благородная Европа, маленькую гибнущую Ичкерию!»

Хитрющая словесная похлебка — была она рассчитана на доверчивых простачков. На войне ведь не только бомбят, стреляют, убивают. В тылу противника активизируется враждебная агентура, тайные резиденты и завербованные «шкеты». Они будоражат население, дезориентируют колеблющихся. Сбивают с панталыку далеких от политики обывателей. Тут своя система, свои приемчики оболванивая. Контуры ее четко обозначены в известной директиве главы американской разведки в Европе, директора ЦРУ Алена Даллеса. Она у меня под рукой. Цитирую.

«Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, — все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит в действительности».

До такого цинизма не опускались (или не подымались?) даже мэтры злодейства, описанные Мольером, Шекспиром. Всякий раз содрогаешься, видя их на экране, на сцене. А в жизни? В жизни, на языке электриков, произошел «сдвиг по фазе». Человеческие пороки хитро смазаны и завуалированы, они как бы понизились параллельно с курсом советского рубля в десятки тысяч раз. Потому и пришлось пересмотреть многие статьи Уголовного кодекса в сторону послабления. В результате девальвации правовых (и моральных) норм вольготно живется теперь шпионам, изменникам Родины, торгующим военными тайнами, госсекретами. Такого рода деятельность предательством уже и не называют. Спокойно разгуливают раскольники, лазутчики. Они обрядились даже в белые мантии, называют себя правозащитниками. Имена их всюду на слуху. Их загримированные лица бесконечно мелькают на телеэкранах. Их фото, помещенные в многоколонники статей, интервью, кочуют из номера в номер официальной и коммерческой прессы. Так создается видимость, будто клакеров легион. На самом деле их компашку можно по пальцам перечесть. В основном это фигуранты политического кордебалета, выкормыши на ненависти к социализму и получавшие дополнительный паек в виде заморской «зелени».

Долго скрывались они под разными личинами, притворялись, лицедействовали. Но вот пришло желанное времечко, и маски сброшены. Сразу стало видно кто есть кто. Ба, знакомые до боли лица: Ковалев, Бонар, Гайдар, Новодворская, Боровой, Гусинский, Хакамада, Растропович, курсанты и курсистки академии профессора Бжезинского. Люди деловые, весьма предприимчивые. С двумя, а то и тремя гражданствами. На пожарный, так сказать, случай, ежели в презренном Отечестве снова «что-то» произойдет. По той же причине ушлые клакеры держат свои деньжата не как все «совки» — в Сбербанке, а в зарубежных тайниках. Подстраховываются Боятся, что новые хозяева отымут наворованное. Но страх свой скрывают. В то же время на всех перекрестках кричат: «Россия-де полностью исчерпала лимит на революции». Потому, дескать, господа могут спать спокойно, без оглядки.

Известно, курице просо снится. А буржуям — золото в слитках. Да еще коробки из-под ксероксов, набитые твердой валютой. Вообще, политический бизнес нынче самый доходный. Только не зевай! Во время чеченских войн на мировом политическом «рынке» высоко котировались услуги по части защиты террористов от нападок федеральной власти. Подоплека такова: ни при каких обстоятельствах не допустить их полного разгрома и увести от ответственности.

Благородное из благородных дел — заступничество за слабого, убогого, и напрасно обиженного, гонимого — переродилось в наши дни, стало объектом презренной торговли. Ни для кого не секрет: за правозащитным движением стоят бессчетные деньги отнюдь не российского происхождения.

Под патронажем ЦРУ и НАТО на нашей территории свили себе гнезда замаскированные фонды. Под маркой благотворительности они культивируют и подпитывают «зеленью» падкую на оную интеллектуалов определенного толка: раздаривают налево и направо всевозможную оргтехнику, оплачивают загранкомандировки в Европу и за океан. Официально — для чтения лекций, на деле же — для инструктажа и корректировки планов общей работы.

Самый легальный и общепризнанный в мире и у нас, естественно, — это фонд Сороса. Современный спрут. Ядовитые его щупальца с присосками расползлись по белу свету. Промышляют главным образом в вузовской среде, среди сотрудников НИИ и академических институтов. Их задача — вылавливать податливую профессуру, политически инертных молодых людей. Соблазняют грантами (денежными приплатами) и посулом переезда на работу в США. Многие «романтики» из России, число их, говорят, уже перевалило за полтора миллиона душ, трудятся во благо мировой цивилизации. А ежели отбросить словесную шелуху, служат дяде Сэму. Коллеги-единомышленники в ожидании вызова томятся пока дома. От нечего делать записались в кружки правозащитников. Потому имеют возможность пить не только «Клинское», а и «Баварское». Хор-р-рошо! Пойло приятно пощипывает нёбо и душу греет.

Соблазны портят нравы и сбивают молодежь с толку. В результате общество расслаивается, разлагается. Мастер политических ток-шоу Владимир Познер в одном из своих ревю, млея от удовольствия, молвил подобострастно:

— Пора нам уже признать, что в России есть часть населения, которое по праву считает себя частью западной цивилизации.

Процесс, действительно, идет. Да и как ему не идти, если в открытую рану злоумышленники внесли смертельную дозу отравы.

По соседству, в братской Белоруссии разогнали «сорокскую малину». Содержателям ее отказано в дипломатическом статусе. Президент Александр Лукашенко, который за словом в карман не лезет, назвал ее служителей двурушниками и смутьянами. Европа, понятно, вне себя. Негодует. Европейский Союз считает, что в Белоруссии пахнет тоталитаризмом, чуть ли не фашизмом. Свобода вне закона. Свободные права граждан сплошь нарушаются. И вообще Гимн не тот. Флаг не тот. Президент полный диктатор.

Какой же надо иметь запас здравого смысла (здравомыслия), чтобы не поддаться психическим атакам воинствующих смутьянов и подстрекателей. У меня недавно был случай убедиться в том, что белорусов голыми руками не взять. У этого народа крепок иммунитет верности славянскому дружеству.

Однажды, пересекая площадь возле Киевского вокзала, я оказался в толпе митингующих. Микрофон стоял прямо на асфальте, все, кто хотел, мог высказаться. Воспользовавшись паузой, слово взял гость из Белоруссии, металлург Жлобинского металлургического завода. Назвав свое полное имя-отчество, выдал корявую речь в защиту строя и порядков на своей родине. Смысл сказанного сводился к тому, что живем мы, дескать, не богато, но и не бедно. Не как другие браты. А душа болит. Болит за нашего батьку. А дальше цитирую дословно: «Они же, — выразительный жест ладонью за плечо, — делают из Лукашенки Милошевича». Повернулся и отошел от микрофона.

На ум явились разные аналоги. Ведь и «чеченский фактор» возник не сам по себе, не по случайному стечению обстоятельств — по тайному умыслу недоброжелателей России как внешних, так и внутренних.

Неглупые головы сочинили план «событий» на Кавказе. Спецслужбы разыграли его как по нотам. В партитуре была предусмотрена грозненская провокация. По сути, это увеличенная копия бандитского сценария с участием «шкета» и шумной ватаги клакеров. В качестве солиста выступал корреспондент радиостанции «Свобода» Андрей Бабицкий. Оказалось, сын эфира работал на два фронта. Улик целый воз. Запахло жареным. Но какой тут вопль поднялся! Профи-правозащитники вывели на Пушкинскую площадь своих штатных сотрудников. И те в присутствии осветителей и телеоператоров подняли гвалт: «Бабицкий хороший! Самый лучший! Свободу нашему Андрею!» Со своей стороны сенат США заявил гневный протест. Начались телефонные переговоры на уровне президентов двух держав. Наш не устоял и дал отмашку: дело прекратить! Обвинение с арестанта сняли. Бабицкий вышел на работу. А наши генералы имели побитый вид, словно после Аустерлицкого сражения.

В итоге, чья взяла? Вопрос тонкий, политичный. Лучше его не заострять, а замять для ясности, как говорят молдаване.

По части интриг и козней Запад нам не переплюнуть. Вот снова наших доверчивость подвела.

Домашние советники уломали Ельцина ехать на саммит главных держав, куда его настойчиво и любезно звал друг Билл. Тяжелый на подъем Борис нехотя собрался и на четырех лайнерах со свитой отправился в Стамбул.

Погода чудная была. Были и крепкие объятия, дружеские похлопывания по спине, по плечу. А лучше всего был кипрский арманьяк тридцатилетней выдержки, ударивший одновременно и в ноги, и в голову.

На следующий день делегации заняли свои места за белым круглым столом. В соответствии с регламентом заслушали обстоятельный доклад. Затем прения по широкому кругу вопросов. Неожиданно всплыл русский вопрос, который увенчался публичной поркой ЕБН «за необдуманную политику на Северном Кавказе». После экзекуции поротый держался высокомерно, с истинно царским достоинством. Виду не подал, что ему больно али за державу обидно. Да скорее всего вообще ничего не понял, не осознал. Ибо, по словам сопровождающих лиц, на протяжении всей командировки «царь Борис» пребывал в седьмой степени самосозерцания. И по возвращении в первопрестольную долго на людях не показывался.

Как писала тогда независимая пресса, «дискуссия» (надо понимать «экзекуция») превзошла ожидаемые результаты. Наши двуликие клакеры ходили с высоко поднятыми головами. Рты были до ушей. Вид имели загадочный. Похоже, ведомо было им такое, о чем никто и не подозревал.

После Стамбула состоялось позорище в Страсбурге. Несчастную Россию под аплодисменты наших собственных правозащитников линчевали во Дворце наций батогами. Причем без права на крик. Это никакая не метафора — протокольная формула. Европейские парламентарии подавляющим большинством голосов лишили российскую делегацию права голоса, пригрозили исключить нашу страну из ПАСЕ и Совета Европы. Следом в меморандуме особым пунктом пометили: ежели Россия не прекратит разбой в Чечне, дело передадут в Страсбургский суд. Оный и должен был спешно решить главный вопрос уходящего тысячелетия: куда относить россиян — к европейцам али к азиатам? И дали короткий испытательный срок.

В мире нашлось немало охотников увидеть в натуре, как святая Русь барахтается в грязи и дерьме, истекая кровью. Причем коловерть явно по-сатанински ведь устроена: ни правого от виноватого, ни победителя от побежденного вроде бы не отличить.

В ЛАБИРИНТЕ МИНОТАВРА

Майским утром, в День Победы возле переправы через Сунжу погиб отец Галины Владимировны, ученый-геофизик. Гонимый пристал к колонне таких же, как сам, бедолаг, пробивавшимся кружным путем в Хасавьюрт.

У кромки воды образовалась толкучка. Тут и накрыл людскую массу шатер залпового огня федеральной установки «град». На сей раз и хоронить-то было нечего. Как, впрочем, не с кого было и спросить за кровавое побоище. Все списывалось на войну. А как возникла сия содомская бойня? Кому она нужна? На том этапе «перестройки» не было вразумительного ответа — одни лишь догадки.

У пехоты есть железное правило: нельзя долго находиться в зоне артиллерийского обстрела. Точно так поступают и беженцы. Бегут они безостановочно, как овцы, даже не оглядываясь. Только вперед.

С Владимиром Григорьевичем познакомился я в Москве, в приемной федерального ведомства мигрантов, что по соседству с вестибюлем метро «Красные ворота». В переполненном сверх всякой меры зале, смахивающем на вонючий предбанник для зеков, мы оказались припертыми друг к другу. И вот с тоски чужой человек почти протокольно поведал постороннему одиссею свою (см. главу «Кошмар и ужас»). После чеченского сериала у несчастной семьи начался сериал московский, которому я уже был свидетель.

В одну из последних бомбардировок Грозного исчезли их дети — Соня и младший сын Костик. Обезумившие от горя родители начали борьбу за спасение своих чад.

Интуиция привела Е. в Краснодар, затем в Ростов и наконец в Москву. Двигались наугад, на ощупь, будто по лабиринту Минотавра. На каждом шагу натыкались на равнодушие чиновной челяди. В ответ на мольбу, на крик души — немота, алчные взгляды.

Не узнать было любимой столицы. Привычный ее облик исказили рекламные щиты торгашей, вывески чужеземных фирм с непотребными картинками сексуального содержания. Вместе с тем стены домов, заборы, столбы, витражи витрин, подъезды офисов, жилых домов, подворотни — все были нахально залеплено самодельными и типографскими ярлыками объявлений: «Продается! Продается!» На этом же фоне — голь, нищета. Чуть ли не на каждом шагу попрошайки, бомжи, калеки, уроды. У всех в глазах одно и то же: «Помогите! Помогите!» Народ бежит безостановочно. Редко у кого дрогнет сердце, рука потянется к кошельку. Да и то в основном, похоже, нервы не выдерживали у приезжих.

В этой пульсирующей туда-сюда толпе, как щуки на мелководье, шныряла милиция. У супругов Е. было ощущение, будто они находятся не в столице своего Отечества, а где-то на враждебной территории или в строгом гетто. Чувствовалось, что они поднадзорные. По нескольку раз на дню их останавливали в метро, на улице — требовали документы. Проще было откупиться, чем всякий раз доказывать свою гражданскую правоту. Так что жили со сжатым сердцем, в состоянии унижения, страха.

Добрые люди подсказали, что на севере столицы есть «концлагерь» для бездомных и потерявшихся подростков. Галина Владимировна увидела своих чад случайно, сквозь зарешеченное окно. Тут уж мать напролом пошла. Перед ней не устояли ни вооруженные церберы, ни электронные запоры.

— Как докажете, что это ваши дети? Предъявите на них документы, — вперив руки в бока, вещала секретарь окружной комиссии по делам несовершеннолетних госпожа Белова. А в это время дети Е. бились в палате в истерике.

Кроме того, у чиновницы был еще один, не менее веский аргумент:

— Да у вас же и средств нет на содержание детей.

Действительно, супруги Е. перебивались случайными заработками. О достойной работе по специальности и речи не было. Для того требовалась регистрация, прописка. Стоило же это огромных денег. Да и не собирались пришельцы оседать в Москве. Одно было на уме: вызволить из неволи Сонечку и Костика, потом затеряться где-нибудь в российской глубинке. Их же будто по накатанному желобу загоняли в пропахший порохом и кровью ненавистный Грозный. При одной лишь мысли о возвращении на Кавказ с Владимиром Григорьевичем делалось плохо.

В кабинете начальника отдела миграционной службы почувствовал он у виска металлический щелчок, похожий на удар бойка по боевому патрону. Выстрела не услышал — полетел в темень. Врачи определили: переферийный инсульт с параличом нижних конечностей. В московских департаментах стреляют не хуже, чем в чеченских ущельях. Причем огонь ведут свои же по своим. Бьют на поражение.

Малышей все-таки удалось вызволить из-за колючей проволоки. Это стало возможно исключительно благодаря вмешательству известного кинорежиссера. Право же, готовый сценарий для кино.

Когда-то, на заре туманной юности отец Галины Владимировны случайно познакомился в Таганроге со студентом ВГИКа Быковым. На память о встречах осталась любительская фотография с дарственной надписью будущей знаменитости.

Сорок лет пролежала карточка в семейном альбоме. Покидая горящий Грозный, Галина Владимировна машинально сунула «исторический» снимок в пачку с документами. В Москве вспомнила о реликвии. Собравшись с духом, отправилась в адресное бюро, где получила точные координаты Быкова.

Далее шло все будто по писанному. Дверь открыл сам Ролан Антонович. Пригласил в дом. Усадил за обеденный стол. Гостья сбивчиво поведала о своих злоключениях и мытарствах.

Хозяин тихо спросил:

— Могу ли чем-то быть вам полезен?

В ту пору Ролан Антонович был уже тяжело болен. Однако принял горячее участие в делах семьи уже ушедшего из жизни курортного знакомца. Чиновники не решились перечить известному киношнику. На следующий же день детей Е. выпустили из темницы на волю. Быков стал их вторым крестным отцом.

Изуродованная, сильно поредевшая семья нашла наконец пристанище на гостеприимной калужской земле. Бездомные странники влились в бедный колхоз, занялись непривычным крестьянским делом. А кстати сказать, это ж полезно. Земля (трудотерапия) не хуже искусных докторов врачует больные сердца. Потому-то в трудные моменты жизни человек неосознанно стремится в лоно природы. К сожалению, деревенская жизнь теперь сама тоже донельзя исковеркана. Одно утешение: хоть земля-то родная.

На кой ляд народу нашему все эти тяготы, страдания, мытарства, гонения? Тогда как сами-то затейники «революции» очумело купаются в роскоши. Попутно запасаются твердой валютой и надежной недвижимостью, которой, по слухам, хватит на паразитское житье по меньшей мере десяти поколениям их чад.

ДЕЛА БЕЗУМНЫЕ

Кочует нынче по умам некогда известная главным образом любителям русской словесности стихотворная строка Федора Тютчева: «Умом Россию не понять». Особенно любят ее всуе употреблять (не по делу и не к месту) политиканы-пустомели. Мудрствуют лукаво. У Тютчева же есть другое изречение, будто только что написанное. Бьет не в бровь, а в глаз сорвавшихся с привязи горе-реформаторов:

Каков же смысл в движенье этом?

Зачем вся эта трата сил?

Вопросы роковые. Страна наша, конечно, жаждала перемен. Появилась возможность спокойно подкорректировать русский социализм, привести в соответствие с новыми требованиями, веяниями. На том нас и подловили! Охомутав, поволокли совсем в другую степь. Изустно, экранно, печатно круглосуточно внушалось: пора-де России приобщиться к цивилизованным державам. Тогда, дескать, и решим свои насущные проблемы. Заживем счастливо. Всем будет хорошо. Дефицита будет кругом навалом!

Такой вот напевали советскому народу мюзикл — вариант старой сказочки о Красной Шапочке, но без кровожадного Серого Волка. А главное — без коммунистов. Хватит, дескать, намаялись, натерпелись. Назад к истокам! Ангажированные историки тут же задудели в свои кривые дудочки: при крепостном-де праве россияне горюшка не знали, жили припеваючи. Ну а после вообще держава благоденствовала. При всем при том какие хорошие да пригожие были у нас, на святой Руси, цари-батюшки. Один лучше другого. Как любили свой православный народ, для его блага ничего не жалели. А каким уважением пользовались у правителей Западной Европы наши коронованные особы. С каким пиететом относились к россиянам цивилизованные народы. В глаза глядели безотрывно, не могли налюбоваться.

Как только власть узурпировали большевики, все изменилось под нашим зодиаком. Стал Козерогом Лев, а мерзопакостная Антанта перевоплотилась в НАТО. Буквы как будто одни и те же, суть же прежняя — бандитская.

Чешется перо: на бумагу просится анекдот.

«В одной из столиц Европы на междусобойчик съехались секретные агенты Мирового правительства и Мирового порядка. На сей раз в их кругу оказался наивный и настырный новичок. Во время ланча Малыш, хлебнув виски, вякнул:

— Отчего и почему вокруг возникают путчи, перевороты? У нас же в Штатах нет ничего подобного.

Коллеги отреагировали по-разному. Кто-то усмехнулся, кто-то многозначительно кашлянул, кто-то еще ниже склонился над распластанным на салфетке лангустом. Седовласый босс, похожий на Джеймса Бонда, пригубив рюмку с белым хересом, негромко произнес:

— Это от того и потому, Малыш, что в Вашингтоне нет посольства Соединенных Штатов Америки».

Уже двадцать лет сатанинским реформам в СНГ конца же не видать. Рассказанная заговорщиками в глухую ночь в Беловежской пуще невинная на первых послух сказочка превратилась в жуткий триллер. Мы все поголовно оказались героями и одновременно исполнителями навязанных продюсерами ролей. Хотя никто сценария в руках не держал, даже в общих чертах не знали его содержания. Между тем, действо уже во всю раскручено. Наворочены горы непролазной лжи, всяческой гнуси, леденящих душу страхов.

Затюканные и обманутые вознамерились было освободиться от цепей и пут. В 1993-м власть показала, что с совками церемониться не намерена. Из 100-миллиметровых пушек прямой наводкой расстреляла законно избранный парламент. Прицельным огнем с крыш, чердаков и окон завербованные снайперы перебили более полутора тысяч безоружных Буратино. Зачинщиков «неразрешенного бунта» поманежили малость в люксовых камерах Матросской тишины.

Теперь уже не скоро народ на рожон полезет. Не от испуга, нет! За Родину, за волю, за честь русский человек готов свою жизнь положить, но нужен вождь. Те, кто машет руками с трибун, на верхотуре, — ряженые, фигуранты, хлюпики. Трудно определить их нутро, тем более партийную суть. На словах-то горазды. Выдают себя за друзей народа, на Библии клянутся, перед телекамерами и микрофонами выхваляются. Когда же доходит до дела — в решительный момент продаются администрации или толстосумам-олигархам.

Триллер продолжается. Политических дел повара вешают нам на уши уже не наспех сварганенную пропагандистскую лапшу, а вроде бы математически выверенную, снятую только что с файлов компьютеров точнейшую ложь. По нескольку раз на дню «независимые» спецслужбы замеряют общественные рейтинги: кого народ более других обожает? Любимчики одни и те же! Дежурные спецы, приставленные к электронным гадалкам, похожи на коверных фокусников: способны вытащить из колоды одного за другим четырех тузов одной масти.

Схожим образом проходят и выборы в разные госструктуры. Кто власти мил, тот и выигрывает. Не будем брать в расчет безумную эйфорию 1991-го года и особенно 1996-го, когда ЕБН чудом оказался на вершине пирамиды. Обратимся к статистике последнего времени, на региональном уровне. Сплошь и рядом выборы объявляются правомочными, ежели участвовало минимум 25 % электората. Жрецы Центризбиркома знают, что две трети граждан Отечества ни умом, ни сердцем не приемлют власть со всеми ее ветвями. В натуре имеем так называемый пассивный протест народа: голосуют ногами!

В высшем эшелоне выборы выигрывает кандидат (в президенты, губернаторы и т. д.), набравший лишь половину голосов, плюс один голос. Значит, на вершину властной пирамиды взбирается не общий любимец нации, а выдвиженец, представляющий интересы всего-навсего четырех-пяти процентов электората. В основном это лица получающие какие-то подачки от власти, либо заблудшие «серые овечки», по недомыслию оказавшиеся в одной компании с хищниками, их чадами и верными служками, которых в царских дворах называют свитой.

На днях радиостанция «Эхо Москвы» (оная не скрывает своей ненависти к совкам и к свергнутому советскому режиму) обратилась к своей пастве отнюдь не с праздным, затаенно коварным вопросом: «Доверяете ли вы нынешней власти?» Через пять минут высокоточный компьютер доложил: «Да» ответило восемь процентов респондентов, «нет» сказали 92 процента дозвонившихся. И вся любовь!

Много-много накопилось у народа вопросов к властьпридержащим. Чаще всего люди спрашивают друг друга: куда запропастились несметные рублевые и золотовалютные запасы, которые советское государство копило на черный день? Где заводы, фабрики, сказочные здравницы, построенные недотепами-совками на зависть матерым капиталистам преуспевающих стран? Что стало с нашими ваучерами? (Я лично спрашиваю, где мой приватизационный чек на 10000 рублей за номером 07 20024444, который я вложил в развитие производства Волжского автозавода в Тольятти? Один рыжий обещал на дивиденды с акций аж две новенькие, тепленькие, только что с конвейера «Волги», по сей день не получил ни гроша.) И эти наглецы напропалую хают советскую власть!

Денежные вопросы нынче, пожалуй, самые жгучие. Диву даешься, как мы существовали при бюджете в 30 миллиардов долларов, из коих уходила треть на оплату царских долгов парижскому и английскому банкам? Наша соседка Финляндия имела куда больше при трехмиллионном населении, и то считала свое экономическое состояние кризисным. Как же наше-то определить? Там и сям слышно: «Держимся на плаву». Это ж положение утопающих, оказавшихся во время бури, после шторма и кораблекрушения среди обломков судна своего. Единственное, на что в такой ситуации приходится уповать — на помощь протянутой руки с неба.

Знайте же, братья и сестры, не будет нам никакой руки. Ибо случившаяся в море житейском — дело отнюдь не сил небесных, а творение рук человеческих. Потому-то и надеяться надо лишь на самих себя.

Затесался я недавно в компанию тусующихся интеллектуалов, которые в презренное советское прошлое ходили с фигою в кармане. Теперь же в этом кружке инакомыслящих искренний восторг вызвала ненароком сорвавшаяся с уст одного шалопая острота: «Эх, обновить бы нашу жизнь! Да так, чтоб незаметно вернулось все старое».

Нечаянно пришел на память обрывок беседы с лядовенским мудрецом, бадей Котосом. В какой-то момент, казалось, безо всякой связи с текущим разговором о делах хозяйственных и о житейском, он обронил:

— Политическую кампанию, как видно мы проиграем. Отвоевывать упущенное придется уже внукам. Или правнукам.

— А внуки-то большие?

— Девять годков и семь. Вот и считай.

Мне показалось, старик бредит. Над куполом московского Кремля еще трепыхался красный флаг. Накануне в Лядовенах заседал колхозный партком с традиционной повесткой дня: как ловчее, без потерь собрать выращенный урожай. А тут бадя Михай гнул свое:

— Будьте уверены, что надо вырастут бойцы.[9] — Тронув мочку уха, молвил уже без пафоса: — Только б не скурвились, не сбились с пути. Вокруг дохрена искусителей.

В глубине народного сознания было предчувствие надвигающейся катастрофы. Сигналы поступали как бы из недр космического разума, ноосферы. Народ волновался не только за собственное благополучие, переживал за судьбу Отечества. В высшие инстанции, в Кремль, в КГБ нескончаемым потоком шли письма от встревоженных граждан, резолюции стихийных собраний, протоколы митингов, сходов. Люди криком кричали: «Грядет беда великая!» О том же сигнализировала в рассудительной петиции на имя Горбачева интеллигенция Кишинева.

Я вообразил себя легатом ЦК КПСС. Бросил все срочное, помчался к землякам. С первых шагов был обескуражен тем, что своими глазами увидел, ушами услышал.

Работал как в лихорадке. В назначенный срок выдал очерк, написанный в жанре репортажа.[10] Со стола главного редактора рукопись в портфеле фельдкурьера перекочевала на Старую площадь. В тот же день помощник генсека Г. Ревенко по кремлевской «вертушке» поучал моего шефа: «Не стоит драматизировать обстановку. Мы контролируем порядок в Молдавии, на Украине, в Прибалтике. Так что автор зря нагнетает страхи».

Это была убойная резолюция. Опасаясь хулигана, попал я невзначай в объятия настоящего гангстера. В ту пору мы еще находились под обаянием старых идеалов. Между тем, вышедшая из глубокого советского подполья команда Горбачева уже инициировала свой разрушительный процесс, получивший затем название «демонтаж социализма в СССР».

Такого предательства мир еще не знал.

ШАГ В СТОРОНУ И ДВА НАЗАД

Подъемной силой народных движений (революций) исстари были высокие идеалы, великие устремления, грандиозные задачи ради счастья народа, во имя процветания нации. Мы живем в безыдейное время, обуреваемые низменными страстями, копошась в скользком месиве обыденщины. А вокруг чернуха, порнуха, бестолковщина, скотство и разная гниль. Символом благопо лучия, благоденствия, довольствия стала палка копченой колбасы. С нее-то все у нас и началось.

В своей увесистой монографии философ-грамотей в тысячный раз повторил замусоленный тезис: товарный дефицит сыграл с советской властью злую шутку. В конце 1970-х и в начале 1980-х великий наш народ якобы изнывал от голода. Всяк мечтал о вареной колбасе по 2 р. 40 коп. Ради нее, любимой, высокоидейные и высокоразвитые строители коммунизма готовы были тащиться на край света и даже лезть на рожон.

Легенда о дешевой, но совершенно непригодной к употреблению советской колбасе «для населения» шла, как многие еще помнят, в одном пакете с затасканными страшилками о жертвах сталинских репрессий (с тех пор число их год от года все увеличивается и увеличивается!); о леденящих душу пытках совершенно невинных и очень честных в мрачных застенках Лубянки, Матросской тишины, Бутырки, Таганки, за колючей проволокой в Соловках, на Колыме и прочих гибельных местах; об умопомрачительной кампании по раскулачиванию хороших, трудолюбивых крестьян, ну и непременно, конечно, о злом пионере Павлике Морозове. При сем нарочито умалчивается — ретушируется, покрывается розовым глянцем — нынешний беспредел в судах, в прокуратурах и разных казенных палатах. Хотя по числу загубленных жизней и судеб ельцинская клика переплюнула показатели сталинского режима. Нынешняя ситуация в стране может расцениваться как геноцид. За пятнадцать лет реформ население в городах и весях сократилось на 17–18 миллионов душ. Кстати сказать, мы с Латвией — мировые чемпионы: делим первое и второе место по числу самоубийств. Один политик нынешний режим назвал душегубским.

Парализующее действие на экономику взбудораженной страны оказал вброс в обращение безучетное количество дензнаков. Что сразу же породило жуткую инфляцию, а следом — неуправляемый ажиотаж. Народ обезумел. Волокли домой что ни попадя. Мои соседи по этажу превратили свою малогабаритную квартирку в товарный склад. Года через три сверхнормативные запасы круп, макаронов, муки, стирального порошка, крахмала, зубной пасты зачервивели, спеклись, — пришлось выбросить на помойку.

Мой друг А. Т. истратил на товары долговременного пользования денег больше, чем за три десятка предшествующих лет. Влез в дурацкие долги, по сей день не расквитался. В бешеном порыве зачем-то купил три холодильника, три телевизора, две газовых плиты, плюс электрическую. Тут уж было не до высоких материй — шкаф-купе забили разным тряпьем. Каких это нервов супругам стоило. Дружная семья в конце концов развалилась. Многие вещи пришли в негодность, одежду погрызла моль.

Погоня за ширпотребом ни в какое сравнение не идет с ажиотажем вокруг мясного батона. Право на реализацию народного деликатеса имела первопрестольная столица. Но и здесь не все было так просто. По установленному маршруту большие и малые мясокомбинаты СССР гнали свою продукцию как можно ближе к Кремлю. Здесь продукт уже караулили алчные потребители. Отоварившись, поездами дальнего следования, электричками, самолетами, туристическими автобусами и теплоходами, кляня родное правительство, везли страждущие московский «гостинец» под крышу дома своего.

Проблему отечественного дефицита, в самом деле, умом не понять. Согласно статистике, пищевая промышленность в исследуемый отрезок времени работала на пределе сил. Колбасных изделий в середине восьмидесятых годов вырабатывалось на тридцать с лишним процентов больше, чем в лучшие застойные годы. К тому же мясную гастрономию к нам гнали еще и из зарубежья, под видом гуманитарной помощи. И все как в прорву!

Недавно на радио «Свобода» выступала Мария Гайдар. Профессорская дщерь тоже ударилась в политику. Кляня советские порядки, вспомнила свою юность, как семья их бедствовала, едва сводили концы с концами. «Холодильник был пустой. Папа голодный уходил на службу». Были и другие леденящие сердце подробности. Какая лабуда, какая оголтелая ложь. Точно такие же сказочки для лохов мог бы рассказывать и генсек Горбачев: как они «бедствовали» в Кремле вместе с Раисой Максимовной.

Но ежели полистать подшивки старых газет, прокрутить архивные бобины с пленками ТВ, радиокассеты, там иная информация. Откормленные крикуны на площадях недвусмысленно намекали: лакомства и вкуснятину пожирают члены Политбюро ЦК и приближенные к ним активисты. Эту «правду» народ глотал, не разжевывая. И выпив из горла плоской фляжки какой-то дряни, что было мочи скандировал: «Долой коммуняк! КПСС к ответу!»

Не зря сказано: политика — грязное дело. В народе ходит молва: дефицит — дело рук тайной оппозиции. Все эти милые инакомыслящие, диссиденты, плюралисты разного толка, проникнув в советский и партийный аппарат, потихоньку вредили действующей власти, по возможности саботажничали. Тихо настраивали нестойких, колеблющихся, аполитичных и глупых против марксизма-ленинизма и существующего строя. Поначалу инакомыслящая братия кучковалась на кухнях. Потом организованным порядком их вывели на улицы. (Вспомните откровения бывшего тульского губернатора Севрюгина.)

ДОЖДАЛИСЬ: ДЕФИЦИТА НАВАЛОМ!

Дождливым вечером, в 20.45 в передаче «600 секунд» народный телекорреспондент Александр Невзоров выдал умопомрачительный сюжет. В Ленинградской области, в лесной чащобе его съемочная группа наткнулась на огромный курган (захоронение) сервелата, ветчины и прочих вкусностей.

Дотошный и неутомимый Невзоров вознамерился разыскать авторов рукотворного сооружения. Чиновники, естественно, придуривались, никак не могли сообразить, о чем речь, чего от них хотят.

Вскоре схожие курганы журналисты обнаружили в Подмосковье, на Тамбовщине, под Белгородом. Сигналы подобного рода заполонили редакционную почту центральных газет, местных СМИ. Явно по подсказке начальства сей непонятного происхождения криминал преподносился очумелому народу под видом проделок нечистой силы. Появились рассказы очевидцев о нечто «схожем» — о концентрических кругах на полях с некошеной пшеницей, рожью. Сплошняком пошли трехколоночные заметки об НЛО, о замечательных барабашках и прочей чертовщине. Страна жила в ожидании какой-то катастрофы. В воздухе пахло грозой.

Предчувствия не обманули: рвануло! Но то был не взрыв — нечто напоминающее хлопок. В газетах напечатали коммюнике: где-то в Белоруссии состоялся саммит глав трех государств, принявших решение о реорганизации Советского Союза в некий Союз Независимых Государств (СНГ).

Так совпало: в этот тусклый предзимний день купил я какой давно хотел смеситель воды. Пригласил на подмогу сантехника из РЭУ Валеру Коробова. Изрядно пришлось обоим попотеть. Сделав дело, тут же на кухне и перекусили, что бог послал. За одно опорожнили початую бутылку «Московской».

После второй маэстро, смежив веки, обронил:

— Вчера по телеку показывали какой-то сбор блатных.

— У них теперь это саммит называется. Но убей меня, не помню, о чем они там говорили.

Аритмично качнувшись корпусом туда-сюда, водопроводчик изрек:

— Давай на спор: ни ф-фига у них не выйдет.

— Поделись-ка своим умозаключением.

Валера достал зажигалку. Ловко прикурил от одной искры.

— Понимаешь, слово они взяли никудышнее — СНГ. Ведь «г» на конце.

— Ну и что с того?

— А то. В Библии не зря сказано: первым было слово.

Суматошным и сумбурным выдалось предзимье девяносто первого года. И в природе творилось сущее безобразие. Взбунтовались стихии. Дожди перемежались сильными морозами. В московском небе гром гремел, среди ясного неба молнии сверкали.

Я взял отпуск, чтобы хоть малость оттянуться и расслабиться. Приглашали черниговские друзья: поохотиться на кабанов, коих видимо-невидимо развелось в плавнях Десны, неподалеку от симпатичного городка Мены.

Настоящие охотники не меньше трофеев ценят товарищеское общение. После горячего обсуждения итогов охоты разговор у нас зашел о «саммите зубров» на беловежском кордоне. Всех нас озадачило: почему в той блатной компании не нашлось места Горбачеву? Это был недобрый знак. Похоже, в шайке заговорщиков возникли большие разногласия. Значит, жди смуты, которую народ по наитию связывал с личностью Меченного, называл оборотнем, засланном врагами в славянский стан.

Тревожные предчувствия были навеяны не только загадочными событиями последних дней. Между прочим, сказывалось влияние местной атмосферы, точнее — почвы. Ведь именно здесь восемь столетий назад, в годину великой смуты и печали безымянный русский гений создал по горячим следам событий полный трагизма великолепный эпос — «Слово о полку Игореве», адресованный не столько современникам, как потомкам. Смысл оного прост и мудр: братская дружба — самое сильное оружие славян в борьбе против исконных врагов Отечества.

Глобального уровня тезисы часто имеют, как ни странно, житейскую подоплеку. В одной из энциклик римский папа Пий IX безапелляционно заметил: «Дьявол прячется в деталях».

Не помню уже, в какой именно момент в нашем узком охотничьем кружке возник «колбасный вопрос».

Коноводил бригадой Мысливцев директор Черниговского автотреста Середа Александр Иванович — настоящий Теркин хохлацкого пошиба. Он беспрерывно хохмил, каламбурил, сыпал анекдоты. Вдруг прервал речь на полуслове, повел вкруговую глазами. Сузив зрачки, молвил с дрожью в голосе:

— Скажите-ка, друзи, шов оно вокруг диется? Кто цэ миж намы шельмуэ? Чого вин хоче? Куды цэ вин нас тягне?

Кружок буквально оцепенел от крутого виража. Как шуткуют в Одессе, это был переход «со спонта на вареники». Однако не понятно было, в кого именно целил хитромудрый старшина. Не подымая чубатой головы, проговорил резко, будто дуплетом выстрелил из ствола шестнадцатого калибра:

— К примеру, ты, чоловиче, доложи товарищам, какого черта гонял рефрижератор у Польшу?

Тот, кому адресовался вопрос, взмолился:

— На кой ляд старое ворошить?

— Что значит старое, год еще не минул. Давай выкладывай, тут все свои.

Начальство велит — не отвертеться. В цыганских глазах дальнобойщика мелькнул озорной огонек:

— Вы не забыли, Александр Иванович, в маршрутном листе стояла вроде б ваша подпись.

Не дождался ответа. Хряпнув полный стакан горилки, шофер повел рассказ в деталях и подробностях, будто сидел в кабинете следователя.

Блохин был совершенно уверен: за спиной у них с напарником бартер определенно государственно значения. От Чернигова до Бреста фура катила по «зеленой трассе». Ни разу не тормознули. Встречали как вип-персону. У пограничного шлагбаума толстозадый служка, мельком глянув на документы, жезлом изобразил дугу: ехать в объезд километровой очереди.

И на той стороне их ждали. Из микроавтобуса, дежурившего под кроной старой липы, вышли трое. Старший приказал следовать за ними. «Чтоб борзо явиться на место», — прибавил хитроватый на вид усач в модном картузе.

Ехали будто арестованные.

Через час с небольшим в стороне осталось местечко Хайнувка. Свернули с асфальта на бетонку. Долго кружили. Последние километра два-три тащились просекой, переваливаясь с боку на бок. Наконец уперлись в неказистые ворота и дощатую сторожку. Навстречу вышел парень в конфедератке. Молча поднял поперечину с противовесом. Первым прошмыгнул микроавтобус.

Двигались на первой скорости сумрачным туннелем, цепляясь бортами за ветви деревьев. Блохин мысленно проклинал ту минуту, когда сдуру решился на эту загранку. Уж лучше на север, хоть в Великий Устюг.

В какой-то момент вообразил себя на месте Ивана Сусанина, который, рискуя жизнью, под конвоем вел в гибельное место вражеский отряд ради спасения молодого русского царя Михаила Романова. Немного погодя водила наш смекнул, что малость обмишурился. Все было наоборот: потомка легендарного Сусанина теперь уже поляки заманивали в какую-то западню.

Впереди открылся смутный просвет. Через пару минут ихняя «автоколонна» остановилась перед поляной размером с футбольный стадион, окруженное со всех сторон высоченными елями. И ни-ч-чего более — ни сарая, ни сторожки. Только неприветливое серое небо над головой.

Блохин с напарником Лехой переглянулись: что же дальше?

К ним подошли. Их было числом восемь или девять. Амбалы, один к одному. Глядели недружелюбно, исподлобья.

— Разгружайсь!

У Лехи нервишки сдали, огрызнулся:

— Куда разгружаться — в грязюку?

— Кидай до кучи.

Пошли срывать пломбы. Распахнули тяжелые двери. Из нутра смачно пахнуло гастрономическим духом. Не зря украинскую колбасу на международном рынке оптовики называют конвертируемой валютой.

Блохин наотрез отказался участвовать в санкционированном разбое. Вернулся в кабину, в зеркало заднего вида наблюдал, что творят получатели груза. Творили же бисовы сыны чертовщину. Крюками вытаскивали контейнеры, вытряхивали содержимое. Через какое-то время на углу поляны образовался внушительный высоты холм из твердокопченых батонов. Это был словно дурной сон, наваждение. Абсурд усиливался тем, что у водил был зверский аппетит, со вчерашнего дня во рту ни крохи не было. В термосе остался суточный чай, в шкафчике завалялась с какого-то давнего рейса початая пачка печенья. Попросить же у «конвоиров» шмат колбасы язык не поворачивался: лучше уж умереть от голодной смерти. Тем более, что до сих пор не ясно было, что здесь в натуре происходит? Кому оно надо? И чем все кончится?

После чая Блохина на сон потянуло. Очнувшись, не сразу понял где он, что с ним. Уже смеркалось. Часы показывали половину четвертого. Завалившись на его плечо, дрыхнул Леха, как младенец с открытым ртом.

Почти одновременно спрыгнули на заиндивевшую траву. Блохин от удивления остолбенел. Метрах в пятнадцати от рефрижератора высилась безобразная пирамида как будто из распиленных на чурбаны дров. Типичная картина деревенской улицы накануне отопительного сезона. Потом уже добрые хозяева перетаскают чурки под навес, сложат в аккуратные поленницы. Позже в трескучие морозы, сидя у пышущей жаром печи, приятно вспоминать о красном лете.

Такой вот возник в душе Блохина магический сюжет, напоминавший деревенскую жизнь, беззаботное детство. Когда морок рассеялся, действительность предстала в своем натуральном мерзопакостном обличье.

К концу следующего дня пустопорожняя «Алка», скрежеча просевшими тормозами, объявилась на западной окраине Чернигова. Капитальная машина вид имела изнуренный, опустошенный, чем-то схожий с женщиной, только что вышедший из калитки роддома после выкидыша.

Сказано, возможно, цинично, беспощадно. Но правда и то, что в душах изнуренных дорогой много чего повидавших водил было черным-черно. Мир казался в овчинку.

После пересечения польской границы они и десятком слов не обмолвились. В глаза друг другу не глядели. Вывела экипаж из оцепенения «живая» очередь возле гастронома. Она окольцевала торговый центр почти вкруговую, будто омерзительный спрут.

— Гля, — толкнул Леха старшого в бок.

Блохин резко притормозил. Приоткрыв дверцу кабины, свесился на полкорпуса и обратился к томящемуся в ожидании дядьке в мятой шляпе:

— Шо тут дают?

Тот глянул на земляка словно на пришельца из космоса:

— За ковбасою стоим, за ковбасою. Сю ничь привезлы ветчиннорубленую. По два десять за кило. Мой номер 549, — и смачно сплюнул. После чего загнул такой матюг, от которого у дальнобойщика губа отвисла, а на душе полегчало.

То была моя последняя поездка на (в) Украину. Время от времени с той стороны долетали разные новости, вернее, слухи — и чудное, и гладкое, и печальное. Впрочем, и в нашей, так сказать, федерации своей бузы хватало. Несчастная Россия по уши погрязла в «реформах», представлявших собой цепь беспрерывных мистификаций, иллюзорных преобразований, наглого обмана бедствующего народа. Ежели списочным порядком все властные подлости и бесчинства перечислять, чернил и бумаги не хватит. Повторю снова то, о чем говорилось выше: народ наш не просто терпит новое иго — покойно накапливает факты. Точнее любого компьютера свой счет ведет. Разумеется, другая сторона тоже не дремлет: по силе возможности тянет «резину», то есть, говоря языком условно независимых политологов, цепляется за власть. Это значит — в любой момент готова учинить крупномасштабную подлость, совершить неслыханное преступление. Что и происходит в действительности ежеминутно, на каждом шагу. И всегда безнаказанно, ибо властные структуры взаимосвязаны (повязаны) круговой порукой. А ежели и выявится где бунтарь-одиночка, ему или башку свернут, или опозорят на весь мир, как это случилось с генеральным прокурором Скуратовым. Дело обычно довершают наемные киллеры — пардон! — борзописцы. Так разрисуют «героя времени», ни родная жена, ни мать не узнают. Сделают из мухи слона. Тех же, кто оплатил их скорбный труд, в глазах электората до небес возвеличат.

КРУТЕЖ

Идеология явившейся во власть интеллектуальной элиты, на удивление, оказалась пошлятиной низкого пошиба. Ну что за девиз: «Обогащайтесь и наслаждайтесь жизнью кто как может!» От этих слов, право же, несет диким урвачеством. Не зря же блатные песенки заполонили с неких пор эфир, эстрадное пространство; их штампуют миллионными тиражами на грампластинках, дисках, кассетах. И это не просто бизнес на духовных потребностях, а четко направленный идеологический заказ на дестабилизацию общества. Духовно опустошенным народом легко крутить в нужную сторону. Ради того, собственно, и раздули у нас алкогольный бум. Народ погряз в пьянстве, стал невменяем. Водяра была дешевле порошкового молока. Под шальные градусы Ельцины, Чубайсы, Гайдары, Бурбулисы и прочие творили свои великие реформы. Вели Россию в ад.

Политика доморощенных антикоммунистов поначалу казалась забавной и глуповатой, но спонтанной. Была надежда: перебесятся демократы и успокоятся! Как, однако, были мы наивны. Был тайный план уничтожения СССР, над ним долго корпели гении мировых провокаций. Имена у всех на слуху: Аллен Даллес, Клаус Меннерт, Збигнев Бжезинский. Они заложили основы политики глобального покорения мира янки.

Мудрость та не бог весть какая. Перед тем, как в облюбованной территории США приблизятся вооруженные «до зубов» авианосцы с морской пехотой на борту, сюда устремляются улыбчивые миссионеры, миротворцы, толпы культуртрегеров, а также бизнесмены, торгаши Но вскоре выясняется: в этой стране (регионе) не все обстоит благополучно по части прав туземного населения. Короче, есть серьезные расхождения с общепринятыми демократическими нормами. Тут уж к «делу» вынуждены подключаться застоявшиеся на рейде авианосцы. Все делается ради блага недостаточно еще цивилизованного народа.

Схема отработана. Хотя возможны коррективы с учетом местной специфики или неких привходящих обстоятельств. По правде же говоря, все это флибустьерство в классическом виде. И все равно интересно. Потому США охотно делится опытом. Вельможные — тайные — тузы со временем становятся публичными. Охотно рассказывают о своих похождениях, выбалтывают устаревшие тактические и стратегические секреты. Вот и бывший советник по национальной безопасности (при Рейгане) Збигнев Бжезинский выпустил в свет методичку по нейтрализации стран с диктаторским режимом правления. При этом подробнейшим образом препарировал искусство «невмешательства США» в наши внутренние дела, по ходу щедро иллюстрируя материал диаграммами, картами, схемами.

«Исход соперничества, — рассуждает профессор шпионских наук, — был решен в данном случае не военными средствами (без авианосцев, без бомбардировщиков, — Н. П.). На конечный результат (автор имеет в виду развал СССР) существенное влияние оказали также явления культурного порядка. Америка не имеет себе равных в притягательности, особенно среди молодежи, что обеспечивает Соединенным Штатам политическое влияние, близко к которому не имеет ни одно государство в мире».

Далее тезис развивается. «Культурное превосходство является неоценимым аспектом американской глобальной мощи. Что бы не думали о своих эстетических возможностей другие, американская массовая культура излучает магнитное притяжение, особенно для молодежи всего мира. Ее привлекательность берет начало в жизнелюбивом качестве жизни. Американские телевизионные программы и фильмы занимают почти три четверти мирового рынка. Американские телевизионные программы и фильмы также занимают господствующее положение. Увлечениям, привычкам американцев в еде, в одежде все больше подражают в разных странах». Этот глобальный американский накат на страны и континенты обаятельный цэрэушник называет всего лишь «культурным империализмом».[11]

А ведь наши либералы, кривя рты, ерничают: дескать, развал нерушимого Советского Союза, по версии патриотов, начался с «джинсовой революции», с проникновением в наше замечательное общество жвачки, кока-колы, тяжелого рока, свинга и прочей контрабанды. Кстати сказать, это веский аргумент для козлов и лоботрясов. Бжезинский открытым текстом сказал: «Культурное превосходство США является логическим приложением к их военной мощи».

Вторя мнимому оппоненту, наш непревзойденный мастер политических шоу Владимир Познер, не без удовольствия обронил:

— Пора бы признать, что в России часть населения по праву считает себя уже частью западной цивилизации.

Как ранее изрек великий перестройщик, процесс идет словно по писанному. Да и как ему не быть, если злоумышленники в открытую рану вносят время от времени жгучую отраву.

ЧТО БЫЛО, ТО БЫЛО

На заре моей юности в стране вспыхнула яростная борьба с космополитизмом. Объективно говоря, то был неловкий способ защиты страны и народа от хамоватого агрессора. Потом была известная пауза, после которой у нас возник дурацкий вещевой бум. Точнее, наша золотая молодежь не на шутку увлеклась, как изволил заметить Бжезинский, эстетическими ценностями американского пошиба.

Я тоже поддался моде: щеголял в узеньких (трубочкой) брючатах, шаркал по асфальту в толстокожих, на «манке» корочках, украшенных ослепительными пряжками. В гардеробе имел дюжину ярких галстуков с картинками из жизни африканских джунглей.

Некоторые мои товарищи на манер Тарзана отпустили длинные волосы; с каменным выражением на лице танцевали рок-н-ролл; зачитывались романами Хемингуэя, Миллера, Стейнбека. Лично я смаковал Платонова. При всем при том в наших головах была несусветная мешанина всего и вся. Не хватало ума, жизненного опыта, чтобы отделить окатное зерно от половы, от горчака. Душа просила чего-то новенькое, остренькое, парадоксальное.

Впрочем, то была всего лишь блажь — не более того. На серьезные дела, поступки ни ума, ни характера не хватало. Хотя однажды меня занесло.

Учебу в Кишиневском университете я совмещал с художественной самодеятельностью. В последствии на базе драмкружка сформировалась мобильная агитбригада. По торжественным дням выступали мы в разных учреждениях и трудовых коллективах молдавской столицы с концертами. Ненароком, в канун майских праздников (на дворе был 1955 год) попали в зал для заседаний Центрального Комитета Компартии Молдавии. В первом ряду сидели члены бюро ЦК. Дальше места занимали завотделами, заведующие секторами, инструкторы, технические сотрудники и прочая мелкая сошка.

По тому времени жанр мой был весьма востребованный, ходовой: художественное слово. Я читал Чехова, Зощенко, Шолохова, Твардовского. Причем имел то ли льготу, то ли послабление: свои номера объявлял сам.

В тот раз на уши партийной элиты обрушил я платоновский рассказ «Фро», вернее, отрывок. До сих пор помню начало: «Фросю Евстафьеву пригласил на тур вальса „Рио-Рита“ помощник машиниста».

Не скрою, очень старался донести до понимания аудитории сердечные переживания молодой пролетарки. И был обескуражен, услышав в конце всего лишь жиденькие хлопки.

Эстрадный номер имел продолжение. На следующий день меня вызвали в партком университета. Тов. Бадасян, не глядя мне в очи, загробным голосом спросил: «Кто вам позволил открыто пропагандировать творчество мелкобуржуазного автора?» На меня накатило озорство, спокойно ответил: «Вопрос не простой, дискуссионный. Его надо обсуждать не в парткоме, в соответствующей аудитории».

Без промедления в полном составе собралась кафедра советской литературы. По рассказам, вопрос дебатировали несколько часов. Меня отстоял доцент Леонид Яковлевич Резников. В протоколе записали: «Проза советского писателя Платонова не устарела и отвечает нынешним задачам нашего государства». Пожалуй, этот тезис мог бы войти в плоть резолюции съезда советских писателей.

Тем не менее концовка этой истории в целом счастливая.

После летних каникул агитбригада КГУ снова получила приглашение участвовать в концерте ЦК Компартии, посвященном 38 годовщине Октябрьской революции. Мое появление на сцене зал встретил аплодисментами. Выждав паузу, я объявил:

— Андрей Платонов. Рассказ «Фро». Вторая часть.

После концерта был обыкновенный чай. К нашему столику подошел заведующий отделом агитации и пропаганды В. И. Овчинников. Поблагодарил бригаду за доставленное эстетическое удовольствие. Каждому пожал руку.

Кишинев — город хотя и столичный, но не велик. За день раз, а то и два с одним и тем же человеком можно встретиться.

Однажды чуть ли не лоб в лоб столкнулся я с Овчинниковым в Пушкинском парке. Партгеноссе первый со мной поздоровался. Поинтересовался успехами. В ту пору мы как раз сдавали госэкзамены.

Возле грота с парящим орлом была свободная скамья. Василий Иванович достал портсигар. Мы закурили по одной, потом и по другой. За разговором промелькнуло часа полтора, если не больше. В основном говорил Овчинников, я лишь внимал да изредка поддакивал. Ведь предмет разговора не соответствовал моему кругозору и понятиям. Я был совершенно аполитичным «вьюношем», хотя и вел дневник, к тому же кое-что фиксировал в записных книжках.

Несколько лет назад тетрадки ликвидировал, блокноты же все оставил. И вот что записал я в тот же вечер после встречи с Овчинниковым. Цитирую то, что зафиксировано по свежим следам, со слов своего собеседника: «Польские события, обострение международной обстановки, все это в сочетании с внутренними продовольственными трудностями побуждает наших теоретиков переосмыслять пройденный после семнадцатого года путь. Особенно последний отрезок, связанный с именем Иосифа Виссарионовича. Судя по всему задача „оратора“ состояла в том, чтоб испоганить святыню. Сталина мы судим судом современников, его же вправе судить только история. Ведь сгоряча можно наделать глупостей немало, потомки не расхлебают. Поляки учат нас уму разуму, учат как нашкодивших котят. Да носом, носом русских в собственное же дерьмо. У них к России давние счеты.

А мы как будто и рады. Кто-то поставил перед «оратором» задачу: испоганить святые идеалы, осквернить наши жертвы, программу коммунистов. За эту грязную работу взялись не фундаторы, с темных углов из замшелых щелей повылазили жучки-младотеоретики. Им требуется незахватанный материал для диссертаций. А вот кто их вынудил? Судя по всему, к тому причастны иностранные структуры. Нас явно тянут к барьеру, к противостоянию. Потом поседевшие уже «младотеоретики» скажут: «Советский Союз войну развязал, как в тот раз, в 41-м».

Жаль, что старая гвардия отсиживается в окопах. Похоже, как честные коммунисты стыдятся своих идеалов. Засасывает быт, мещанский дух одуряет сознание победителей. Потом пожалеем».

Дня три назад был в Каменке. Говорили по душам с тамошним секретарем Голощаповым. Я спросил товарища напрямик: «Кто сейчас СССР угрожает? Откуда грозит опасность?»

Он ответил, будто корчась от боли: «Не от империалистов. Головы подымет внутренняя контра».

Говорю: «Значит, опять пойдет брат против брата?»

Отвечает: «Нет, это уже не братья — отщепенцы. Разные либералы, побывавшие за рубежом, где наберутся похабщины и ереси. Среди них окажутся затаившиеся субчики, чьи родители когда-то владели заводишками, внучата банкиров, торговых домов. У них ведь на уме одно: как бы вернуть назад потерянное».

Спрашиваю: «А что думаешь о Сталине?»

Ответ: «Это имя навсегда останется в истории не только отечественной, но и мировой. И не только потому, что был генералиссимус, победивший посланца дьявола. Сталин еще более велик как хозяин, как управляющий. Он создал систему (школу) управления хозяйством по райскому образцу: люди должны стремиться не к богатству, а к счастью. Этот образчик мы теперь исподволь разрушаем. Да еще радуемся».

Докладчик на XX съезде хитер аки бес. Целился X. в Сталина, выстрелил все-таки в Ленина.

В конце нашего «перекура» на лавочке у грота Овчинников, между прочим, просил меня не придавать значения казусу на концерте. Этого в блокноте нет, я и без того хорошо помню сказанное под конец:

— Если можешь, прости за майский инцидент. По-мужлански вышло. Конечно, сказалась наша необразованность. С другой же стороны, носятся вокруг в атмосфере непонятного происхождения ветры. Крутят нам мозги, сталкивают лбами, сеют раздор между добрыми людьми. Отсюда — и суета, и общее настроение. Поневоле на ум пришли стихи Пушкина о бесах. И все равно прости нас, грешных.

Больше никогда мы не встречались. Монолог же партийного чиновника глубоко проник в душу. Иногда вдруг возникал, но не словесно, в виде внутренней мелодии, будто невидимка слегка касался смычком струн контрабаса.

Полета лет с того дня минуло. За это время в нашей буче много чего было. Покоя и счастья не было. Идет беспрерывный — немотивированный и необъяснимый — крутеж, более смахивающий на морок непонятного происхождения. Впрочем, чувствовалась его земная природа. Не хватало документального подтверждения. В конце концов документ объявился.

Протокол сей вытащил на свет досрочно безответственный архивариус, решив сделать на казенной бумажке ма-а-ленький бизнес. И не прогадал. Текст же, оказавшийся в руках нашей разведки, произвел фурор. После этого как должен был поступить госдеп США? Правильно: объявить фитюльку фальшивкой. После чего будто в рот воды набрали.

У джентльменов это называется: делать хорошую мину при плохой игре. В таком разе фальшивкой можно считать инструкцию Бжезинского, которая разошлась по свету безумным тиражом. Оная же представляет собой сильно разбавленный монолог директора ЦРУ США Даллеса, занимавшего эту должность в 1953–1961 годах. Вот несколько пассажей из его доклада на закрытом заседании сената:

«Бросим все, что имеем, всю материальную мощь, все золото на оболванивание и одурачивание (русских) людей!

Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России.

Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие качества.

Мы будем прославлять, всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства — словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху».

Все перечисленное мы теперь имеем в избытке.

Но это еще не все. «Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом».

Перечисленное стало нашей повседневностью. Мы барахтаемся в этой мерзости, в дерьме.

Еще один пассаж. «Лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества. Будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности. Главную ставку будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее. Мы сделаем из них циников и космополитов».

Те предначертанья — причем самый гадостный вариант — стали нашей теперешней явью. А ведь их приход вон еще когда предчувствовал главный идеолог Молдавии В. И. Овчинников. Не зря в парке, неподалеку от памятника Пушкину явились ему на ум стихи поэта о бесах. Впрочем, те злыдни, приняв человеческий образ, все время жили и толклись между нами: пакостничали, вредили, смущали и сталкивали лбами наивных, незащищенных. Да, все, оказывается, делалось не спонтанно — по писанному. В итоге получили мы то, что они хотели.

СГОДИЛСЯ СТАРЫЙ БЛОКНОТ

Жанр журналистского расследования схож с алгебраическим уравнением. Слева — сумма фактов (со знаком плюс или минус), справа зашифрованный конечный итог, вытекающий из суммы слагаемых. Решить уравнение можно двумя способами: а) логически (математически), б) мошеннически, то есть наобум, подогнать желаемый ответ.

Именно так поступили янусы, когда готовились к августовскому путчу. Прежде чем решиться на дворцовый переворот, стратеги «перестройки» осторожно, исподволь возбуждали народ, манипулировали, баламутили, сбивали с толку. Уловив благоприятный момент, сняли личины, вышли из укрытий на трибуны, на телеэкраны. Короче, огласили свою программу. По сравнению с ней райская жизнь казалась убогой серятиной. После этого не оставалось ничего другого как, пристроившись к авангарду, вести недовольных (одураченных) в нужном направлении. И люди пошли чуть ли не вприпрыжку.

Люди почтенного возраста помнят, после свержения Николая Второго монархисты разработали пр-р-ревосходный план восстановления на троне обиженного царя-батюшку. Логика была простая, житейская. При временном правительстве даже хрен на огородах не растет, в небе птицы не поют. У людей, дескать, из рук все валится. И в подтверждение, в северной столице возникли перебои с хлебом.

В действительности то был хорошо организованный саботаж на железной дороге, в речных портах. Опустели хлебные склады. Хлебопеки сидели без дела. Хозяева булочных громко матерились, в душе тихо радовались: под шумок они избавились от зачервивейшей муки. Народ же взъерепенился. Первыми взвыли бабы. Свинцовой тяжестью налились кулаки у мужиков. Ухмылялись монархисты в предвкушении желанного поворота событий. Их опередили большевики. Ленин пристально следил за тем, как разворачивались события. Был он совсем рядом, в Разливе. И не сидел на бережку, наслаждаясь рыбалкой, а умно и политично управлял «стихийно возникшем» недовольством народа.

Вот каких теперь нам ленинцев не хватает. А появились перевертыши, вчерашние коммунисты переродились в злостных антисоветчиков. В качестве взрывного общественного детонатора была взята обычная колбаса. Элементарная мормышка для наивных совков. Под общий психоз многие позарились то ли на «капельку», то ли на «клопика», и оказались на стальном крючке браконьера. Остальное было делом техники заморских политманипуляторов.

На опушке Беловежской Пущи собрались воровски три разбойника-самозванца. Под покровом ночи дрожащими от страха руками канцелярски расчленили на куски шестую часть планеты.

Главный же перестройщик — магистр ордена Перевертышей — остался, мягко говоря, с носом.

Когда на следующее утро Горбачев узнал о тайной вечере, он «утратил дар речи». Придя в себя, готов был растерзать «зубров»: даже принял было боевую стойку. Вдруг раздался телефонный звонок из Вашингтонского «обкома партии». «Успокойся, Миша, так надо, — раздался в трубке знакомый баритон. — Все идет по плану». И наш главнокомандующий с неразлучным своим атомным чемоданчиком обмяк. Превратился в паиньку на побегушках.

Такие вот страсти-мордасти кипели за кулисами международного театра абсурда. Забывчивым россиянам все же стоит напомнить то, что за круговертью жизни выветрилось из памяти. Вскоре после пьянки-гулянки в Беловежье, будто по мановению волшебной палочки факира, в торговой сети объявилась мясная гастрономия в невиданном доселе количестве и разнообразии. Витрины, прилавки ломились от сложенных в поленницы вареных и копченых батонов. Невообразимое творилось в наспех сколоченных из горбыля продуктовых рынках. Все ларьки (даже торговавшие скобяным товаром и турецким ширпотребом) были обвешаны декоративными связками колбас с яркими лейблами стран пяти континентов. Тут же шмыгали подозрительные типы в засаленных свитерах и драных джинсах, с вязанками окаменевших чурок, более предназначенных для костра, чем для человеческого желудка.

Во всем, что происходило вокруг, чувствовалось колдовское, анафемское. Доведенный до отчаянья народ хватал и жевал что ни поподя.

Со школьных лет любил я читать тексты на книжной странице, так называемые сноски, напечатанные мелким шрифтом. И находил в тех строках чуть ли не самое важное.

Привычка не выветрилась. Однажды, вооружившись лупой, вот что прочел на отливавшем золотом лейбле: «Only for outside». В переводе с английского: «Не для внутреннего рынка». Другое примечание настораживало еще более: «For export use!» («Только для экспорта!»). Значит, товар на месте его производства реализации не подлежит. В России — пожалуйста! В крайнем случае, на африканском континенте.[12]

Наши туристы, командировочные, бывая за рубежом, заметили: тамошние продукты и на вид, и на вкус приятнее тех, что мы покупаем в наших «шопах». Разница не только вкусовая. Исследованиями лаборатории микроструктуры и химии НИИ мясной промышленности выявлено следующее. Во многих колбасных и ветчинных изделиях импортного производства содержание крахмала, сои, а также присутствие иных «инородных компонентов» значительно превышает общепринятые стандарты. В частности, крахмал добавляется в продукты, традиционно считавшиеся «чистыми деликатесами». Одно время у нас в продаже была датская колбаса под названием «Мясник в красном кафтане». И вот, пожалуйства, информация для размышления: мяса в данном продукте было всего 3 %. В бельгийской ветчине «Деко» вместо объявленной на этикетке восьмидесяти процентов чистого мяса под оболочкой оного оказалось только пятьдесят, а в других партиях всего тридцать[13] Мораль достаточно проста: русские все сожрут.

Сам собой напрашивается вывод: вся эта «химия» — суррогаты, фальсификация, подделки — имеет, бесспорно, определенную направленность: служат отнюдь не укреплению здоровья народа, против которого «цивилизованный мир» ведет тысячелетнюю войну. По простоте душевной Тетчер в начале своего правления на посту премьер-министра (1978 год) озвучила тезис, перенесенный вскоре в стратегическую программу «Комитета 300». Вот она, эта заявочка: «На территории СССР вполне достаточно оставить не более 15 миллионов душ». Спрашивается, куда же остальным деваться? В ту пору на территории Советского Союза проживало без малого триста миллионов граждан. Согласно статистике, вырванная из большевистских лап Россия неуклонно движется к намеченному рубежу. В мирное время страна ежегодно теряет как минимум два миллиона соотечественников. Зато суррогатной колбасы вокруг навалом!

Будучи мальцом, любил я вертеться среди взрослых. Бывало, сижу в уголке, навострив уши. Ежели что-то недопонимал, сразу или потом уточнял. Непререкаемым авторитетом был для меня дядя Спиридон, электрик радиоузла. В гражданскую войну он воевал в дивизии Буденного, был политбойцом, то есть агитатором.

Долго пытался я постичь смысл слова «политика». Отцов ответ не удовлетворил, пошел к своему «энциклопедисту». Наш уличный дока глянул на меня искоса, по-птичьи. Хмыкнул и произнес:

— Политика, дружок, это когда взрослые дяди и тети хитрят. Например, черное называют белым и наоборот. Проще говоря, людям мозги засерают.

За всю достаточно долгую уже жизнь много чего я повидал. Но не встречал столько лжи, обмана, плутовства, мошенничества во всех ипостасях, как за последние годы. Откуда взялась эта напасть? По сему поводу в словаре Даля сказано: «Кто крадет, тот и лжет». Такого размаха воровства, разбоя не ведал мир. Мягко говоря, присвоенная олигархами-живоглотами общенародная собственность оценивается в полтора-два триллиона долларов. Сюда надо приплюсовать по меньшей мере 400 миллиардов, изъятых с банковских счетов трудящихся, пенсионеров, сирот, инвалидов. Еще была одна великая воровская акция правительства Черномырдина. Дело касается средств Пенсионного фонда РФ. Это была всесоюзная копилка трудящихся, неприкосновенный запас на случай экономических стихий, просто на черный день. К 1994 году ПФ представлял собой валютный элеватор, объемом в несколько триллионов еще неденоминированных (деревянных) рублей. Точная сумма хранится в секрете.

В какой-то момент премьер Черномырдин вылез с «конструктивной» идеей: позаимствовать энную сумму у пенсионеров для стабилизации промышленного комплекса, среднего бизнеса и поддержать сельское хозяйство. В экономику был вброшен преогромный куш, превышающий годовой госбюджет. Устно и печатно было сказано: о каждой потраченной бедняцкой копейке будет дан полный и подробный отчет.

Денежки словно в омут канули, по поверхности затона кругами пошла легкая зыбь.

Об этой преступной акции власть вспоминать не любит, разговоры на корню пресекаются, хотя с тех пор дважды сменилось руководство Пенсионного фонда. Как-то на пресс-конференции нынешнего председателя ПФ Батанова, спросили: «Какова судьба старого государственного долга?» Геннадий Николаевич сделал круглыми глаза и, растопырив пятерню, изрек: первый раз о тех деньгах слышит.

В финансовом мире произошел поразительный случай. Взаимодавец не только простил, но и забыл зажуленные миллиарды. Кто-то подумает: «О, святая простота». Впрочем, латинскому изречению есть более выразительный русский аналог: «Рука руку моет».

Народ же наш в массе своей памятлив: себе на уме! Да и вряд ли в какой-либо стране сыщется гомо сапиенс, который играючи бросит в прорву свои честные, политые потом и кровью свои жалкие грошенята, ежели только это не полный дурак, не блаженный схимник.

ВА-БАНК

Откроюсь: при социализме жил я не богато и не бедно. За рублем не гонялся. Капитала не скопил. Не возвел палат каменных. Основное богатство — книги. Они занимают половину пространства малометражной квартирки.

Однако кое-какие накопления имел. На 31 декабря девяносто первого года собралась в Сбербанке весомая по тому времени сумма: 3125 рублей с копейками. Этих «бабок» пенсионеру хватило бы на пяток лет безбедного существования.

Обстоятельства вдруг круто переменились: запахло капитализмом. В роковую новогоднюю ночь новоявленный премьер Егор Гайдар совершил умопомрачительный трюк. Обычно иллюзионисты на глазах почтенной публики превращают нечто малозначительное во что-то существенное. Например, простую воду в вино, речную гальку в драгоценный жемчуг, туалетную бумагу — в доллары. Лучезарный Гайдар превзошел всех и вся. Трудовые накопления честного люда (несколько годовых госбюджетов) обратил в мусор.

После взмаха государственным жезлом моя денежная наличность в один миг сжалась до трех рублей 12 копеек. Это было похоже на то, как если бы у запоздалого прохожего в темном закоулке громила конфисковал бумажник и вывернул бы карманы. Тут же разбой был средь бела дня, на виду у всех, в присутствии прокуроров и милиционеров. Пострадало свыше ста миллионов граждан на одной только российской стороне. И еще как бы не столько же или даже больше за ее пределами.

Вот цирк, так цирк!

Очухавшись от шока, смельчаки ринулись в Сбербанки. Я тоже сунулся в заветное окошко. Стал горячиться. На шум явилась заведующая. Отвела меня в сторонку, доверительно сказала:

— Не обессудьте. Мы ведь действуем в полном соответствии с постановлением правительства.

При этом назвала какой-то номер. Да я запамятовал.

Два года не подпускали меня к арестованному вкладу. Говорили: за-мо-ро-жено! Когда же допустили, счет мой опять трансформировался. Теперь на мой вклад можно было свободно — без всякой очереди! — купить полтора кило вареной колбасы. Да-да, той самой легендарной «отдельной», стоившей при социализме 2 р. 30 коп. за кило. Теперь это кажется сказочным. Но ведь было-было! Не хочется, право, старое ворошить, поневоле вспоминается.

Ничто в наше время не происходит случайно. Любая государственного уровня акция имеет властный, так сказать, импульс. Сразу после августовского переворота, словно поганки на фекальных полях после «слепого» дождя, высыпали коммерческие банки-паразиты. По одним сведениям было около 900, по другим — более тысячи. Стояла перед ними задача стратегическая: выманить у доверчивых граждан последние накопления, так называемую наличку. После замороженных в Сбербанках вкладов сделать это было нелегко и непросто. Кремлевские пройдохи придумали схему-заморочку. Смысл оной заключался в следующем: соблазнить доверчивых «совков» баснословными дивидендами.

Неблаговидную — подлую — роль при этом сыграли СМИ. Газеты, радио, ТВ обрушили на головы незадачливой публики разнузданную рекламу. Героем нового времени стал шулер Леня Голубков, загримированный под обаятельного простачка-везунчика. Свой головокружительный бизнес начал он с того, что отнес в комиссионный магазин последние джинсы. На вырученные деньги приобрел 33 билета МММ. Через неделю их стоимость поднялась на 18 процентов. Голубков снова побежал в тот же банк, присовокупив денежки, взятые под процент у бабушки-соседки. Капитал утроился. Так и носился малый, как челнок, туда-сюда. К концу года Голубков стал миллионером. Даже более того.

Я выбрал для себя ЛЛД-банк. Не из жадности, нет. Крайняя нужда заставила. Предстояла сложная, дорогостоящая операция с применением имплантанта. Для чего требовалась наличность: один миллион и 200 тысяч (деноминированных) рублей. К заначке присовокупил отпускные и открыл счет в ЛЛД-банке, гарантировавший вкладчику 350 % годового дохода.

День в день явился к знакомому подъезду за получением возросшего капитала. А тут тишина и мерзость запустения. Тетенька со шваброй сердито сказала:

— Не путайся, дурачок, под ногами. Банкиры твои уже месяц как слиняли вместе с мешками денег.

Новую резиденцию искал по всей Москве. Едва на след нападу, они деру. Озверев, пошел в суд с иском. Судья г-жа Севостьянова, пряча взор, молвила:

— Бросьте свое заявление псу под хвост. Все равно ничего не добьетесь. У них двойная крыша.

Я упорствовал, умолял, грозился. Восемь месяцев спустя иск зарегистрировали. Рассматривать же не торопились. На хождения и сидения (в приемных, коридорах властных структур) потерял более трехсот человеко-часов. Зато чего только не насмотрелся, не наслушался.

В очереди подружился с Сергеем Сергеевичем, вкладчиком «Чара-банк». Товарищ оказался докой в финансовых вопросах. Да и я к тому времени тоже кое-что уже смыслил. В минуту откровенности и уныния высказал выстраданную мысль:

— Мне кажется, что власть заодно с ворюгами.

В ответ спокойно было сказано:

— Не просто заодно, находится в порочном сговоре. Не зря уже открыто говорят об организованной преступности. Это вам не базарные жулики-мазурики. На авансцену жизни вышли матерые хищники, образованные финансовые воротилы. В советское время, разумеется, ничего подобного не было. Все это пришло к нам из хваленого капиталистического рая: буйным цветом распустилось на незагаженной советской почве.

В полутемном закутке враз смолкли праздные разговоры. Жалобщики стали подтягиваться к нашему уголку. Кто-то незлобиво вякнул:

— Странно все это слышать.

Сергей Сергеевич сочувственно глянул на подавшего реплику.

— Хищникам наглости не занимать. И бояться нечего. Ведь работают они под патронажем государства.

— Под патронажем государства. Вы отдаете отчет своим речам? Это же крамола, — упорствовал все тот же оппонент.

— Да, отдаю отчет, товарищ. Кроме двадцатилетнего стажа пребывания в стенах МИДа, в настоящее время являюсь профессором международного права. Так что знаю, что говорю. Все центральные учреждения нашей столицы наводнены спецами-консультантами из США, Германии. Особенно их много в Госимуществе, у Чубайса, а также в Минфине. Они учат нас жить по своим инструкциям. А нашу госсобственность пустили по кругу, делят на манер детской считалки: «Тому дать, другому дать, третьему голову сломать». Ну а кто собственность делит, тот и себя не забывает. Глядишь, через пару годков заморские деляги сами станут владельцами наших заводов, шахт, газет, пароходов, ТВ-каналов. Мы же будем у них батрачить, бегать на побегушках.

В коридорчике по углам снова загомонили. Первой голос подала убогого обличья дама со школьным портфельчиком, битком набитом бумагами.

— То, что вы изволили нам доложить, уважаемый профессор, похоже на правду, — после паузы добавила: — Но лучше бы ее не знать.

— Да, мадам, это горькая правда. Но будь моя власть, за подобные дела надо к стенке ставить.

Стоявший поодаль хлыщеватого вида то ли истец, то ли адвокат, язвительно изрек:

— Вы, похоже, коммунист?

Не повышая голоса, профессор обронил:

— Я демократ. Но демократ настоящий, а не поддельный.

Через год и три месяца пришла повестка: «В суде слушается дело о взыскании с ЛЛД-банка причитающихся вам денег».

Бежал в знакомый особняк будто на свидание к любимой. Явился. Сижу с ясным взором. Судья пригласила в отдельный кабинет и торжественно вручила исполнительный лист: «Взыскать с банка в пользу истца 17 939 600 рублей». Это с процентами за умышленную просрочку. Победа! Я миллионер. На эти деньжищи можно было сделать десяток операций, как у меня.

Будто на крыльях поднялся на второй этаж. Кабинет судебного исполнителя. Молодая женщина в зеленоватом мундире, с капитанскими погонами. Бросив взор на исполнительный лист, сказала:

— Поздравляю, но прежде все же узнайте насчет платежеспособности ответчика.

Полтора года разыскивал жульническую компанию. Обнаружил на Крутицком валу, в занюханном строении, 4. Вход стерегли четыре десантника, вооруженные кинжалами и короткоствольными автоматами Калашникова.

— Приема нет!

— Когда будет?

— Вопрос не к нам. Освободите помещение.

Глухо захлопнулась дверь. За спиной по-тюремному клацнули запоры.

Тогда пошел я в обход.

В редакции газеты, где я трудился, нашлась пуленепробиваемая папка из прессованного картона с шелковыми завязками. Выпросил у начальства неоплаченный отпуск и на собственный риск ввязался в журналистское расследование.

Перво-наперво расшифровал загадочную аббревиатуру ЛЛД. Хозяева этого КБ представлялись демоническими персонами, равные Мидасу или Крезу. На самом деле оказались москвичи, братья-близнецы Ларины, выпускники института инженеров транспорта. Михаил Леонидович явился на свет на пять минут раньше брата, потому везде и всюду верховодил. Несколько лет кряду был секретарем институтского комитета ВЛКСМ. После учебы в МИИТе поступил в аспирантуру, работал в лаборатории. Неоднократно возглавлял студенческий стройотряд. На чем и проштрафился, вляпался в темное дело. На счастье, подоспел великий содом под названием перестройка. Новой власти как раз и требовались верткие хитрованы, падкие на дурные деньги.

Подался Миша в предприниматели. С братом основал фамильный торговый дом по перепродаже видеопродукции и подержанных авто. Параллельно издавали для высшего света скабрезный журнальчик «Элита». Еще держали частную конюшню, а также картинную галерею.

Имели журчащий денежный ручеек, хотелось большего. На Лариных вышел человек из свиты Президента РФ с заманчивой идеей: основать частный банк. Работа с денежной массой считалась занятием не только прибыльным, но и патриотическим. По оценкам экспертов, на руках у «совков» еще имелось 14–15 триллионов «деревянных» рублей. «Взять эти деньги — наша первейшая задача!» — звучало почти по-ленински, но с хищническим подтекстом. На языке новых стратегов это называлось: экономическая стериализация и финансовая стабилизация общества.

Вприпрыжку братья ринулись ва-банк. На вечеринке в ресторане «Савой» спьяну придумали бренд — «ЛЛД-банк». Расшифровка: Ларин — Ларин — и другие.

По слухам, сам Чубайс удостоил гулянку своим присутствием. С пенистым кубком шампанского огласил сакраментальный тост: «Не скупитесь, господа, и не мелочитесь!» Что и было принято к неуклонному исполнению.

Ларины смотрелись как благодетели Отечества. Вскоре они объявили, что готовы выплачивать своим клиентам 330 процентов. Ничего подобного в мире не было. Реклама подзуживала, ослепляла: «Наш банк для бедняков!» Не удержались от соблазна чиновники разных мастей: работники судов, прокуратуры, МВД, служащие аппарата президента Ельцина. Однако эти господа числились в особой картотеке. За несколько часов до того, как ЛЛД признал себя банкротом, вип-персоны явились к кассе через черный ход, сполна получив причитающееся.

Остальным вкладчикам показали кукиш.

Власть сделала вид, будто никоим образом не причастна к разбою коммерческих банков типа МММ, «Чара», «Мост-банк» и др. Это ложь, очередная туфта. На самом деле все было согласованно, детально расписаны роли. Тот же пресловутый ЛЛД находился под патронажем ЦБ. Вот его реквизиты: к/с 2161694, МФО 201791 в РКЦ ЦБ. Шило в мешке не утаишь.

Главным смотрителем российских Крезов и Гобсеков был председатель Центрального банка Геращенко. Комсомоленок Миша Ларин ногой дверь открывал в кабинет шефа. Малого и старого что-то связывало, но осталось тайной. А ведь добрые дела, как известно, не прячут.

В рисковых хождениях по злачным местам и катакомбам банковского рынка все же проник я в святая святых воровского «малинника». Более того, сблизился с доверенным лицом (зам) конкурсного управляющего проворовавшегося КБ — Щелкуном П. П., который рискнул с «журналюгой» сотрудничать. Явно не без корысти, не без тайного умысла.

Это современный Казанова. По профессии — горняк-маркшейдер, родом из Белоруссии. Случайно зацепился за Москву. Попал словно щука в пруд с карасями. Без труда сорвал хороший куш. С его умом, хваткой, энергией Щелкуну бы управлять государством. Он же в маклерство ударился. Пожадничал — открыл счет в ЛЛД. Прохиндей оказался в лапах прохиндеев.

Информация Павла Павловича в деталях повторяла то, что игрой ума постиг профессор международного права Сергей Сергеевич. Впрочем, попадались любопытные подробности, которые могли бы лечь в основу уголовного дела, не будь к нему причастны сильные мира сего.

— Настроен я был по-боевому, решил бороться до победы, — рассказывал Щелкун. — Но как только вышел на «тропу грома», тотчас же оказался под прицелом.

На круговом балконе Дворца правосудия к нему подошел безликий субъект в потертых брючатах и застиранном свитере. Через пять минут они были уже на «ты»: так как оба болели за «Спартак». В следующий раз встретились на стадионе в Лужниках.

Это был известный в маклерском мире столицы сводник по фамилии Паныиин. Его клиентами были жертвы банковской сферы, с другой стороны, господа, способные решать финансовые вопросы любой конфигурации. За каждую отоваренную бумагу брали комиссионные: 40 процентов от сделки.

Павел Павлович понял: лазейка ведет в логово хищников и дал задний ход. Вскоре созрел план борьбы под флагом общественника.

Через месячишко вокруг него образовался плотный кружок неудачников. В их числе оказался даже генерал-лейтенант в отставке, Герой Советского Союза Николай Петрович Варягов. Легко вошли в контакт с Госдумой, где сблизились с координатором партии обманутых вкладчиков Андреем Макаровым. Это был трибун-краснобай, Гапон новейшей формации. Он собирал на площадях столицы и Подмосковья многотысячные толпы. У паствы слезы выжимал. Щелкунчик (прозвище Пал Палыча) быстро сообразил: это театр в одном лице. Макаров — выдвиженец Кремля, играет роль козла. Его задача подлая: возглавить стадо обезумивших баранов, увести в сторону и сбросить с обрыва в пропасть.

Хлебнув из пиалы настоящей заварки, тихий бунтарь продолжал.

— Мы не бузили, действовали строго по правилам. Обратились с запросом в Коптевскую прокуратуру. В ответ — тишина. Смирную петицию послали в Управление юстиции Москвы, копию — в горсуд. Нам прислали пустые отписки, а устно — намек: ищите, мол, другие пути. Короче, отсылали к штатному к маклеру. Тут-то и пожалел, что отказался от услуг спартаковского болельщика.

Я слушаю, на ус мотаю.

Между тем, мой Вергилий плавно вышел за пределы частного вопроса, стал философствовать.

— Новые революционеры оказались бестии продувные. Не дав народу очухаться от августовского переворота, спровоцировали среди честных людей повальную борьбу за собственные деньги в сберкассах. Это же настоящая клоунада в масштабе великого государства. При этом шло перевоспитание наивных граждан на американский манер. Растормошили в душах спящих демонов: алчность, жадность, жгучую корысть, собственничество, торгашество в самом непотребном виде. Приоритет — хищникам зубастым. Новейшие, можно сказать, гегемоны. Коровенки, овечки серенькие (они же составляют большинство) в силу собственного менталитета не могут оказать клыкастым достойного отпора.

Природное назначение жвачных — мирно пастись на травке да изредка бодать друг дружку.

До чего точно схвачена суть капитализма. Ведь и впрямь героями нашего времени стали отъявленные жулики, мошенники, бандиты, разбойники, душегубы, авантюристы, сутяги, жохи разного подбора. Именно им и было поручено — доверено! — такое сложное и весьма щепетильное дело, как передел государственной собственности. Причем без контроля. Самые жирные куски уволокли стратеги перестройки и их ближайшая кодла. Будто с неба на личные счета путчистов пали золотые слитки и пачки акций гигантов советской индустрии. Мелкая сошка довольствовалась мизером, но пока поначалу. Впрочем, аппетиты росли.

Видя, что воровство (приватизация) сходит с рук, захотелось еще и «зелени». Банкиры США и их коллеги в Парижском клубе кредиторов и даже в Английском банке не посмели отказать. Пожалуйста, распишитесь в получении. Дрожащими руками расписались и тут же, не отходя от кассы, переадресовали суммы в вонючие оффшоры.

Позже уже смекнули, что под боком — непаханая целина: коммерческие банки. Там своя ж братва, с ней нечего и церемониться. Денежки в мешках или в коробках сами же приволокут, причем с улыбкой на устах.

Все в точности исполнилось. Из этих бездонных источников лопатами, ведрами черпали валюту на оплату своих удовольствий и деликатных поручений киллерам, провокаторам, тайным агентам. Бессчетное множество дензнаков истратили на выборные мероприятия по всей вертикали власти. Особая статья расходов — на подкуп «независимой» прессы вкупе с деятелями культуры, исполнявших по оплаченным сценариям унизительные роли клакеров.

До дна опорожнив чайный бокал, наставник мой доверительным тоном молвил:

— Тут чтоб досконально разобраться, надо иметь башку Карла Маркса и хватку подручного Василия Ивановича Чапаева — Петьки.

Конечно, все вместе — это дьяволиада, составленная с помощью сверхмощных компьютеров. Горбачев и Явлинский во время оное туманно намекали: впереди всех ожидают непопулярные меры. Так и живем — никак расхлебать не можем.

До сих пор не оценена и не осмыслена роль финансовых структур в разрушительном процессе сбалансированной экономической и хозяйственной жизни народа, державы. Устно и печатно нам талдычат: неприятности на наши головы явились как бы с неба, на манер непорочного зачатия. Короче, намекают на божественное происхождение августовского взрыва, под которым сгинула советская власть. После того стратегам и архитекторам перестройки не оставалось ничего другого, как перейти с автоматики на ручное управление. Свою политику они нарекли шоковой. Скромненько, но со вкусом.

Люди бегали по замкнутому кругу, очумев, будто тараканы от хлорофоса. Вкладчики не знали, что делать: спасать ли Отечество или не дать пропасть деньгам на счетах? Живые очереди держали сберкассы в двойном, а то и в тройном кольце. Знали, что денег на всех не хватит, но стояли. Мысли такой не было: создавать отряды и штурмовать властные структуры, потому как можно было потерять место в очереди.

Для усиления шокового ажиотажа по всей стране развернулась кампания бесплатной раздачи ваучеров: жульнических индульгенций, непонятно для чего и зачем. С ними тоже была морока: их стали скупать, перепродавать, пристраивать в какие-то фонды, компании, концерны, взамен получая опять же бумажки, дурацкие акции. Министр экономики Ясин, похожий на конферансье из кукольного спектакля «Необыкновенный концерт», объявил с апломбом ваучерную галиматью жизненно необходимой операцией, так как она служит «нашей стерилизации». (Возникал попутный вопрос: стерилизация поголовная или выборочная?)

Самыми дальновидными оказались наши совки-тугодумы: в критический момент они меняли «синь» на две-три бутылки водяры. Ради похмелья отдавали и за одну.

Когда страсти вокруг ваучеров поулеглись, в больное общество была вброшена очередная пустышка-погремушка: приватизация жилья. Народ валом повалил в лазейки с вывесками «Регистрационная палата». Почему-то необходимо было срочно подтвердить персональные права на свое жилое помещение. Получив на руки казенный бланк, гражданин(ка) должны были испытывать глубокое удовлетворение, похлеще сексуального оргазма.

Однако все имеет свой конец. Через два года с небольшим просочился слух: розового цвета бланк утратил свое государственное значение. Якобы в обращение запущена золотисто-оливкового оттенка бумага, очень красивая и более приятная на ощупь.

Но прежде чем оную заиметь, надоть старую поменять, а еще лучше заново собрать шесть справок, юридически подтвердив их БТИ, заручившись поддержкой ЖСК (РЭУ), представив выписку из домовой книги и соответствующей формой паспортного стола РОВД. Для надежности присовокупив немного денег: округленно сотни три. Впрочем, желающие могут ускорить необратимый процесс, тариф 2846 рублей. Оформлять только через Сбербанк. Нынешние чиновники принципиальны до крайности: из рук в руки взятки не берут, только через посредников.

Стоя в многомесячной очереди к заветному оконцу с намерением подтвердить свои права на собственную кооперативную квартиру, услышал я с уст соседки, доведенной до отчаянья, душевное проклятие: «Аспиды вы аспидные. Чтобы не было вам ни дна, ни покрышки!» Тут же из очереди вышел спокойный на вид товарищ, приблизившись к стенду, на котором были размещены нормативно-справочные материалы, и что было силы ахнул кулаком. Куски разбитого стекла обрушились на стол, на пол. Из жил кровь брызнула фонтаном. Стоявшая поблизости женщина сорвала с себя косынку и стала перетягивать пострадавшего.

Явившийся на место происшествия милицейский наряд вознамерился составлять протокол — никто не пожелал давать свидетельские показания. Со зла они опутали раненого наручниками и, толкая оружием в спину, повели на улицу, усадили в «воронок». В офисе после того долго стояла тягостная тишина. Разговаривали шепотом. Как ни странно, сотрудники конторы перестали хамить. Да и стали поживей.

КОПАЙ ГЛУБЖЕ

Пользуясь случаем, хочу одну мысль высказать.

Сильно завышено у нас мастерство (или искусство) криминальных структур, с другой стороны, лопоухой (бездарной) выглядит сыскная служба со всем своим управленческим шлейфом — прокуратурой, МВД, ФСБ. Даже лукавая статистика не в силах скрыть очевидную реальность: раскрываемость преступных деяний позорно низка. Разбои, убийства, ограбления средь бела дня, разного рода махинации в особо крупных размерах стали будничными, ежедневными и ежечасными фактами жизни.

В чем тут дело? Может сил маловато? Сегодня в государственных структурах задействован целый десяток всевозможных спецслужб, тогда как в СССР было всего-навсего две: МВД и КГБ. Оглянемся окрест. Уменьшив свою территорию на пять миллионов квадратных километров и оставив за пределами новой государственной границей более ста миллионов душ, в то же время численность сотрудников спецслужб возросла в пять раз.[14]

Порядка в стране больше не стало. По улицам ходим с оглядкой. От внешней среды баррикадируемся пуленепробиваемой броней, стальными решетками. Вошли в обиход телохранители, вооруженные короткоствольными автоматами. У дверей школ, детсадиков, поликлиник, больниц, в подъездах офисов, шопов, у проходных заводов и фабрик круглосуточно вахту несут закованные в броню дядьки, на которых надо бы пахать, они же томятся от безделья, жиром заплывают. Не считая армейцев, людей в погонах нынче свыше 4,5 миллиона, значительно больше чем в США. Эффективность же этой силы смехотворно низкая.

Когда в микрорайоне, в городе или в стране случается криминальный эксцесс, первый обывательский вопрос: «Куда смотрела милиция?» В самом деле, куда?

Запала мне в память водевильная сценка из жизни провинциального театра. Герой-любовник по ходу действия искал соперника-злодея. Как угорелый носился красавец по сцене, закатывал глаза, заламывал руки. Между тем, неуловимый гад преспокойно, ухмыляясь, стоял за второй кулисой. Его хорошо видно из зала. В действие вступает публика. Простофиле помогают, кричат, указывают пальцами: «Да вон же он! Не туда глядишь! Вон, вон! Еще гад и улыбается!» По мановению режиссера занавес падает. Антракт.

Точно также «работает» и наша милиция. Обычно в упор не видит всю эту разномастную сволочь, непуганых паразитов, от которых честному люду уже спасу нет. Как нынче говорят, это же нонсенс! Пожалуй, еще и похуже.

В таком случае вполне логичен вопрос: почему была высокорезультативной розыскная работа Жеглова и его товарищей? Хотя они не кончали ни университетов, ни академий, пришли в губчека кто-то от заводского станка, кто-то из красногвардейского отряда. Но это были истинные рыцари правопорядка. К тому же у них были чистые руки и чистая совесть. Если же у слуг Фемиды этих качеств нет, их знания, опыт идут на поводу криминала.

Профессионализм, как нынче выражаются, дорогого стоит.

Но чтобы распутать — а не разрубить! — криминальный клубок, подчас достаточно старательности, здравомыслия. Ну и, разумеется, еще желание. Чего-чего, а желания вырвать из когтистых лап свои деньжата у нас с Павлом Павловичем было предостаточно. Хотя, по примеру бегунов-спринтеров, каждый действовал в границах своей колеи и возможностей. Кстати сказать, Щелкун на старт вышел раньше меня, к тому же не один, с целой командой.

— Мы сразу же почуяли запах жареного. Приехали в офис на Крутицком. Двери на запоре, опечатаны.

Поговаривали, будто братья Ларины сделали пластические операции на рожах и рванули вон из России. Их видели на побережье Адриатики, потом в Хорватии. Вскоре их примеру последовали Гусинский, Березовский и другие господа-бизнесмены, воспользовавшись конституционным правом свободы передвижения по планете. Теперь они взирают на содеянное в России издалека.

В капле воды отражается мир. Обстановка в разворованном ЛЛД-банке один к одному повторяла ситуацию в стране.

Конкурсный управляющий П. Щелкун протокольно изложил мне порядок действий их команды:

— Не теряя ни минуты, приступили мы к исполнению своих обязанностей. Нам же все, кому не лень, вставляли палки в колеса. Особенно усердствовали чиновники разных мастей и званий. Затягивали время, уводили следопытов в сторону. Очень это было похоже на маневры куропатки возле своего гнезда с детенышами. Водили кругами. Так что по свежим следам не удалось даже возбудить дело о банкротстве.

Генпрокуратура отклонила официальное заявление «следопытов», переадресовав на порядок ниже, в свой Таганский филиал. И тишина. Павел Павлович самолично явился в сие учреждение за разъяснением. Сотрудники от него шарахались. В кабинете № 10 сидела молоденькая особа в прокурорских погонах. Дрожащим от волнения голосом обронила: «Центральный банк не допускает меня к первичным документам». Тем временем Ларины вместе с Центробанком попытались провернуть «нежное банкротство»: чтоб не угодить за решетку и успеть попрятать деньжищи.

Будто черт из табакерки на сцене объявилось новое юридическое лицо в образе «Темп-банка». У своего собрата Ларины взяли 8 миллионов баксов якобы на погашение срочных платежей. Названная сумма бесследно испарилась. В указанный срок взаимодавец деньги не получил и обратился с иском в Арбитражный суд столицы (судья Попова). Интересы ответчика представлял некто Демидов, знавший назубок роль бухгалтера Берлаги из жульнического холдинга «Геркулес». Новый нэпман отлично вписался в рыночный контур постсоветской России. Вертелся аки бес: всех дурачил, все отрицал, в то же время на все был согласен. В итоге плакали денежки «Темпа».

В следующий заход Щелкун выложил передо мной кипу бумаг, которые документально подтверждали преступный характер денежной крепости на Крутицком валу. Еще и полгода не минуло со дня провозглашенного банкротства, но за этот срок на ее руинах кто-то успел поживиться, говоря по фени, сильно нагрел руки. Ведь кроме огромной денежной массы, братья-близнецы контролировали пакет незаурядной недвижимости. В реестре числился автозавод в Ульяновске (УАЗ), золотые прииски в Бурятии (Жардал), да еще несколько предприятий ВВП. Все сгинуло. В наличии остались смешные остатки в виде обглоданных косточек.

На самом деле в Банковском Доме Лариных обнаружились ценные бумаги ТОО «Проспект». Но за три дня до банкротства была снята наличность и переведена в Сбербанк (возможно, на имя бабушки), остатки же недвижимости за гроши вновь перепродали ллд.

Буквально из-под рук конкурсной комиссии кто-то увел несколько суперавто, квартиры и дачи, поменявшие собственников, до того принадлежавшие Лариным и их компаньонам из совета директоров, чьи имена закодированы под многозначительной литерой «Д», что расшифровывается как «другие».

Такие дела без сообщников не делаются. Прямых улик нет, но есть подозрительные факты.

Центробанк в критический момент проявил удивительную халатность: выдал ЛЛД лицензию (к тому же льготную) на международную деятельность. В ту пору такой чести были удостоены всего шесть банков. Для сведения: персонально курировал ЛЛД замглавы правительства РФ г-н Сосковец. Еще деталь. У обреченного Торгового Дома потребовал (неизвестно за что) два миллиарда рублей мэр Москвы Лужков. А перед этим Ларин отчислил восемь миллиардов на восстановление храма Христа Спасителя. Причем деньги взяты из страхового фонда, дабы в случае дефолта ублаготворить вкладчиков хотя бы утешительной суммой.

Так вот близнецы Ларины и пустили по ветру мои больничные денежки.

На языке юристов подлые деяния банкиров подпадали под статью 142 ч. З УК старого формата. Да вот беда: никто не хотел и не хочет глубоко копать. Те, кто обязан был это делать, сами погрязли в скверне или же повязаны круговой коррупцией под мерзким брендом «мафия».

В последний момент блеснул луч надежды.

Возвращая мне исполнительный лист Никулинского суда, Павел Павлович произнес:

— Спите спокойно. Все, что вам причитается, вернем сполна.

Мы обменялись телефонами. При прощании мой наставник долго и крепко жал мне руку.

Три месяца бесполезной борьбы и хождений по инстанциям не прошли бесследно. Снова свалил меня с ног гипертонический криз. Вернувшись из клиники домой, в тот же день позвонил своему сообщнику. Женский голос по-вороньи каркнул: «Здесь нет таких!»

Оклемавшись, побрел в Крутицкое подворье. Парадное и черный ход были заколочены нестругаными досками.

По аналогичной схеме грабанул меня акционерный банк «Гермес-Союз». Движимый патриотическими чувствами, а также стремлением прикрыть вретищем надвигающуюся старость, приобрел в своей же редакции восемь акций (по 10 тысяч рублей каждая), заверенные синими печатями, а также личными подписями гендиректора В. Нефедова и президента Г. Данилова. Но и эти господа оказались из плеяды мазуриков. Так что получил второй кукиш.

И все же более всего жаль мне свой ваучер.

Было, было недоброе предчувствие, поэтому снял с чека (его номер 2224434) ксерокопию. С пакетом ценных бумаг, собранных в кругу коллег редакции газеты «Труд», поехал в славный град Тольятти. Явился на АвтоВАЗ. Из рук в руки передал пачку темно-голубых фантиков генеральному директору В. В. Каданникову.

Владимир Васильевич с радостью принял наш вклад. Взвесив пакет на ладони, со слезою во взоре молвил: «Это нам сгодится. Будьте уверены, ваши ваучеры тысячекратно прирастут и превратятся в весомый капитал, которым каждый распорядится по собственному усмотрению».

Красиво товарищ сказал.

Через год пришло из Тольятти письмо с уведомлением. В конверте оказалось свидетельство, гласящее, что имярек является владельцем семи акций Автозавода (серия ЧА № 0008615). Номинальная стоимость каждой 1000 рублей. Прозрачно намекалось: ежегодно мне будет отчисляться энная сумма заводской прибыли.

Подвел, обманул уважаемый господин Каданников. За пятнадцать лет я не получил от ВАЗа ни гроша. По счету третий кукиш.

Впав в безденежье, с отчаянья накатал я письмо в Белый дом главе правительства РФ В. И. Матвиенко. Мадам в ту пору ведала в масштабе страны вопросами социального пакета. Поведал Валентине Ивановне о пропавшем вкладе в Сбербанке. Упомянул о несчастном ваучере, заодно и об украденных деньгах со счета Гермес-союза и ненавистном ЛЛД.

Ответ пришел из Минфина. Какой-то фигляр по фамилии Уткин — из департамента макроэкономической политики — профессионально пудрил мозги челобитчику. Цитирую: «Наше государство гарантирует восстановление и обеспечение сохранности ценности денежных сбережений, созданных гражданами путем помещения денежных средств на личные вклады. Гарантированные сбережения являются государственным внутренним долгом правительства Российской Федерации».

Бальзам плеснул на душу. Что я должен был делать? Правильно! Быстро бежать в Сбербанк. За двадцать лет, в результате чудовищных трансформаций мой вклад поднялся как на опаре. Преодолел трехмиллионную планку. Так что хотел уж было свежую сорочку надевать и любимый галстук повязывать. Однако решил все же текст до конца дочитать.

Четвертый абзац был убийственным: «Возможности федерального бюджета пока что не позволяют провести компенсацию сбережений, их восстановление осуществляется поэтапно».

Восьмой абзац поверг в шок: «Какие-либо исключения по проведению компенсации вкладов вышеназванным Порядком (!) не предусмотрены».

По народной табели, это был уже не простой, а спаренный, причем хорошо промасленный кукиш.

Сколько раз жулики в погонах честных людей обманули — счету нет. Нам же все кажется мало.

По прочтении фитюльки из Минфина, захотелось тотчас же влиться в отряд НБП, идти на штурм резиденции г-на Зурабова.

Это, можно сказать, наследственное. Прадед мой, по отцовской линии нрава был строптивого, участвовал в восстании черкасских казаков против засилия самодуров-чиновников. Братва много шуму-грому наделала, оказав достойное сопротивление регулярным частям. Однако сила солому ломит: повстанцы должны были сложить свои буйные головы на плахе. По милости императрицы Елизаветы бунтовщиков помиловали. Впоследствии факт сей закрепился поначалу в кличке нашего пращура, затем перешел, как водится, в фамилию последующих родов.

Хочется вычеркнуть из памяти недоброе прошлое. В конце 1980-х блеснул было луч надежды. Но после августа девяносто первого года небо над Россией вплоть до горизонта заслонили свинцовые тучи.

Ненастным днем девяносто шестого оказался я в Боровске: со стороны наблюдал первомайскую демонстрацию трудящихся старинного, богоспасенного городка. Среди протестующей толпы увидел свою знакомую, бывшую ткачиху местной фабрики «Красный Октябрь» Антонину Петровну Климову. Старушка держала в руках хоругвь, на которой несмываемой нитрокраской начертаны были слова. По сути вопль: «Боже, что мы натворили!» Это следовало понимать так: вместо большевистской диктатуры народу подсунули черт те что. Более точно — диктатуру мошенников. А это едва ль не худшая из диктатур. Тьфу, тьфу. Изыди! Но от наших причитаний химерам ни холодно, ни жарко. Да и честно говоря, нечистую силу заклинаниями не избыть.

Нашел я подвал, где гнездился штаб НБП. Молча положил на стол дежурного заявление. Ясноглазый паренек в джинсовой куртке, усыпанной множеством стальных заклепок, сказал без пафоса:

— Спасибо, товарищ, за солидарность. К сожалению, для нас вы староваты. Присылайте-ка своих внуков.

На всякий случай записал мой адрес.

По уточненным сведениям жертвами банковских бандитов стали 87 миллионов граждан. Украдено более шести триллионов уже деноминированных рублей. По современному курсу 400 миллиардов целковых. Это чистоган, без навара, без моржи. Ежели приплюсовать еще просроченные проценты, за невыплаченные штрафные ставки, сумма возрастет в десятки, а то и сотни раз. На эти безумные деньжищи можно было бы купить тысячи «Челси» в комплекте яхт как у Романа Абрамовича. Из той «великой торбы» застенчивому магнату Владимиру Евтушенко тоже малая толика перепала. На дворец библейского царя Гаруна аль Рашида хватило бы точно! Осталось бы и Олегу Дерибаске на покупку Большого театра в Москве, стадиона в Лужниках, в придачу получив малую спортивную арену и футбольный клуб «Спартак».

Как простые смертные за два-три года могли «накопить» скирды деньжищ, если только счастливец не связан с нечистой силой? Но это вопрос к Генеральному прокурору РФ.

Перед тем как навечно потерять сознание, самодержец Петр Великий, открыв вежды изрек: «Возьмите все!» Стоявшие у изголовья едва не обратились в блаженных. Час спустя корили себя за малодушие.

В этой связи хочу высказать мысль, которая, уверен, не всем придется по сердцу.

Сталинский режим, конечно, был крут, строг, порой жесток. Но ведь в том была суровая жизненная необходимость. В конкретных драматических условиях диктатор и вождь решал неимоверной сложности историческую задачу. В результате разгромленная, опустошенная и униженная царская Россия совершила непредсказуемый рывок. За двадцать лет (с 1920 по 1940) в стране было построено и задействовано свыше пятидесяти семи тысяч заводов, фабрик, комбинатов, промышленных комплексов, шахт, рудников и иных объектов промышленного назначения. СССР превратился в великую державу и вскоре дал отпор извечному врагу отечества, за одно освободив поверженную в прах Европу от фашистской оккупации.

Прошли годы, десятилетия. И вот инакомыслящие умники задним числом — после драки — попрекают и поучают победителей: неправильно-де они, такие сякие, воевали, более того, слишком мнят о себе, не признают лесбиянства и мужеложства, не по-европейски пашут и сеют зерновые, наконец, свиней не так смолят.

Судьба дала перестройщикам шанс: проявить таланты не на словах — на деле. Что же успели сделать эти умники за те же двадцать — сталинских! — лет? М-да, братки от политики заметный след оставили. Страна покрыта сетью казино. Рулетку крутят стар и млад. Игровой бизнес вышел на третье место после банковского и водочно-аптечного.

Это ль не содомство? Бедствующий народ погряз в пьянстве и разврате. Гляньте на рекламные полосы СМИ: за полцены желающих выводят из запоев, сексуальные услуги круглосуточно и на все вкусы, аборты по европейским стандартам, решетки на окнах и дверях всего за час, черная магия, белая магия.

До чего же скучно, как неинтересно жилось народу в застойные годы. Зачем-то надо было подымать целину, на какой-то хрен осваивали север, строили БАМ, боролись за звание ударников коммунистического труда, по производительности труда заставляли нас догонять Америку. Наконец свершилось: по числу миллиардеров Москва опередила Нью-Йорк. Ежели и дальше так пойдет, по прогнозам футурологов, к концу второго тысячелетия великая Россия скукожится в сотню раз. Называться будет просто: Московией или близко к тому. В истории земной цивилизации уже не раз такое бывало. Куда-то ведь исчезли баснословно богатые инки и их воинственные соседушки ацтеки. Однако не стоит далеко за примерами ходить. Оглянемся вокруг. Куда делись обры, те же халдеи? Историки и археологи яростно спорят о времени и пространстве обитания названных народов, да все как-то невпопад.

Мой старый друг, пастух с хутора Крутой, Валентин Васильевич Рак, говоря о переменах в жизни, выдал сентенцию:

— Во какие, брат, дела, мышка кошку родила.

Не могу не высказать мысль попутную. При всей суровости советская власть была добра к работягам, к людям честным. Ну а врагов не щадила, поблажек не давала. Среди репрессированных были не только государственные преступники и предатели высокого ранга, не было пощады ворью, мошенникам, взяточникам. Вину перед страной и народом проштрафившиеся искупали подневольным трудом на лесоповале, в рудниках, на пресловутом Беломорканале. Враги же отпетые — вредители, саботажники, шпионы, террористы, убийцы — за содеянное расплачивались собственной жизнью. Так было заведено не только в стране советов, в США по сей день не сдан в музей электрический стул.

Хорошо, отчетливо помню довоенный быт. Люди в общей массе жили скромно, довольствовались малым без обиды. К роскоши не то чтобы тяги не было, над ней подтрунивали. Ребятня, школьники друг перед дружкой ни одеждой, ни игрушками не щеголяли, не задавались. Зато ценились самоделки, рукоделие.

Настроение людей глубоко и тонко выразил поэт Михаил Исаковский в своей песне о Родине. В ней есть такие слова: «Была бы ты счастливая (родина — Н. П.), а мы-то будем счастливы».

Искренне, без трепа народ жил интересами и задачами страны. Международные финансовые воротилы СССР всей душой ненавидели. Средства на развитие промышленного потенциала молодой республики отстегивали наши граждане. До войны это были займы на укрепление обороноспособности страны. После войны средства на восстановление порушенного оккупантами народного хозяйства опять же собирали с миру. Мои родители ежемесячно отдавали от своей получки двенадцатую часть. Эта привычка перешла и ко мне. Поначалу делился с государством стипендией, потом заработками.

Так и жили. Ни в чем себе не отказывали. По-детски радовались, когда ежегодно (почему-то именно в марте) правительство снижало розничные цены на все товары на 10–12 и даже 15 процентов. Циник скажет: какая, однако, наивность! Да, наивность совковая. Но вместе с тем и житейская мудрость.

А в 1990-м году случился сюрприз. Последний советский премьер Н. И. Рыжков вернул всем без исключения долг за последний заем (1957 года) сполна, по нормальному курсу национальной валюты. Вышла вполне приличная сумма. Экономные люди положили нежданные денежки на сберкнижки, открыли счета на детей и внуков. А через полтора года вклады оказались в лапах двуногих хищников. Чтобы скрыть украденное, жулики-хапуги цитируют изречение профессора пиратских наук, лоснящегося от жира Гайдара:

— Нехорошо и некрасиво деньги в чужих кошельках считать.

По библейским источникам, эту поговорку пустил в обиход Иуда Искариотский. Сказано было тихо, а все равно стала известна миру цена его сделки с дьяволом. Точно так же будут обнародованы банковские счета ворюг во фраках и смокингах. В Священном Писании сказано: «Судимы будут все. И мертвые тоже».

Как ни противоречива с современной, так сказать, колокольни была предвоенная жизнь, в целом, по большому счету простые люди были счастливы. Причем состояние души определяли ценности отнюдь не материального порядка, не бытовая обустроенность. Может, это звучит выспренно, но тогдашние идеалы лежали в сфере общественного служения, как правило, в труде. И то была никакая не марксистская выдумка, а изначальная христианская заповедь: «В поте лица добывайте хлеб свой насущный». Жаль, что сей завет Иисуса Христа, записанный на божественных скрижалях, сегодня хитро подменен другим, сатанинского происхождения: «Обогащайтесь кто как может!»

На шкале человеческих достоинств произошел, на языке электриков, «сдвиг по фазе». Отнюдь не высокие помыслы служению народу, Отечеству вдохновляют теперь аппаратчиков, на уме у них одно: погоня за деньгами. Это слуги Желтого Дьявола.

В России искони презирали богатеев, кулаков, мироедов, в то же время уважали, чтили бессребреников. Из их среды вышли подвижники, носители высоких общественных идей. В начале прошлого века эта когорта образовала авангард восставшего народа, после октябрьского переворота лучшие его представители составили костяк революционного правительства. Комиссары и наркомы сосредоточили в своих руках власть преогромную, имели прямой допуск к несметным богатствам республики советов, о чем могли лишь мечтать кесари всех времен. А ведь никто из легендарных борцов за счастье народа не смел позволить себе ничего лишнего. Хотя зарплата руководящего звена не превышала так называемый партмаксимум: среднестатистический заработок высококвалифицированного рабочего. И не больше. Да, был служебный паек. На месяц четыре фунта ситника (сухарей), пачка чаю, фунт сахару, полфунта масла. В кризисных ситуациях и этого не было.

Это не легенда, факт реальный: председатель Совнаркома Ульянов (Ленин) от недоедания порой терял сознание. По настоянию врачей было принято специальное постановление о сверхнормативной пищевой добавке. Узнав о «самоуправстве», Владимир Ильич учинил разнос добродеям, расценив их поступок как подхалимаж и подкуп. Управляющий делами Кремля Горбунов за эту выходку получил строгача.

Народный комиссар по делам продовольствия и снабжения Урицкий страдал от малокровия (анемия), но ни разу не позволил себе «наглости» взять в служебной столовой лишнее блюдо.

В партийных кругах фигурировало выражение «нескромен в быту». Ежели эта фраза попадала в деловую характеристику, на служебной карьере товарища обычно ставили крест.

Называть вещи, дела (тем более делишки) своими именами не только в приличном, аив корпоративном кружке не принято. Для того есть птичий язык. В последнее время бытовая, служебная лексика сильно трансформировалась и пополнилась за счет иноземных словечек. На каждом шагу слышно: драйв, тренд, брэнд, трэш, флеш. С перестройкой в обиход, между прочим, вошло чуждое русскому уху слово «коррупция». Без конца звучит по радио, мелькает в прессе, порхает в кулуарах и залах заседаний Госдумы, им жонглируют прокуроры, судьи, срывается с языка домохозяек, пенсионеров, сантехников. Удобное, емкое словцо. За «жулика», за «ворюгу» можно и по роже схлопотать, а ежели господина обозвали коррупционером, господин и глазом не моргнет.

На определенном этапе социалистического строительства моральные качества ценились иной раз превыше деловых. Во всяком случае ни высокое положение члена партии, ни прошлые его заслуги не служили оправданию алчности. Наоборот, как правило, планка повышалась. Несмотря ни на что, шкурников, взяточников, казнокрадов, с любой должности гнали «в три шеи». Борьба с пресловутой коррупцией велась не на словах, а на деле, по неписаным еще законам революционной этики. По-другому и нельзя было: иначе все пошло бы прахом. Значит, и жертвы были бы напрасны.

После скоропостижной кончины Феликса Дзержинского в его сейфе обнаружили 130 рублей (половина месячного оклада), револьвер с початой обоймой и семь золотых червонцев царской чеканки. (Публикация «АиФ», 1992 год.) Мой приятель коллега Н. И., сжав зубы, зло процедил:

— Хапуга! Наверняка, казненного золотишко заначил.

— С чего ты взял? Это могли быть и взятка, и вещдок, не оформленные еще протоколом.

— Не защищай палача.

Одно время трудился я на Всесоюзном радио (на Пятницкой). К удивлению, среди сотрудников оказалось немало близких родственников прошлых знаменитостей. Идем как-то с Н. И. длинным кривоколенным коридором. Он дергает меня за рукав и шепчет:

— Вон прошмыгнула жена Дзержинского.

Очень точно подметил: не прошла, а как мышка беззвучно прошмыгнула невзрачная на вид женщина, во всем сером. Много раз после видел я ее в буфете на третьем этаже, в кинозале, на партсобраниях.

Как-то оказались с глазу на глаз за одним столиком в столовой. Моя визави заплатила только за чашечку кофе. Еда же была домашняя: какой-то салатик, бутерброд с плавленым сыром да небольшое яблоко.

Каждый молча ел свой обед. Под конец все же разговорились: сперва о погоде, потом и о редакционных буднях. Елена (не помню отчества) была сотрудницей какой-то редакции иновещания. Разговаривала тихо, но очень внятно, причем немного грассируя. Судя по внешнему виду, боевой подруге «железного Феликса» жилось не ахти. Обвислая и заношенная юбка старомодного покроя, неопределенного колера (серо-буро-малиновая) кофтенка, явно самоделка, да скособоченные туфли свидетельствовали о скудном бытии. В то же время ослеплял белизной узорчатый ворот блузки в сочетании с перламутровыми пуговками. И никаких украшений, никакого изыска. А ведь в ту пору в радиокомитете многие женщины, в том числе и почтенного возраста, знали толк в высокой моде. Являлись на работу как в гости или на праздник. Но не все могли себе такое позволить.

Вдруг подумалось о судьбе Светланы Иосифовны Джугашвили. Кто-кто, а уж дочь генералиссимуса могла жить как царица, купаться в роскоши. Ан нет! Знаменитый на весь мир папенька не оставил деткам ни палат каменных, ни достойных сбережений в Швейцарском банке. После кончины имущественный реестр «хозяина» первого на планете социалистического государства уместился на одной стороне листа на ученической тетради в клеточку. Под № 1 стояла поношенная шинель. Далее: генеральского покроя френч, хромовые офицерские сапоги, курительная трубка, початая пачка табака «Золотое руно», «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, орден «Победы». В конце того реестра значится собрание сочинений вождя в 13-ти томах, вышедшее на тридцати семи языках народов мира многомиллионным тиражом. Автор, как известно, наотрез отказался от гонорара, который исчислялся суммой, превышающей сотню миллионов долларов. Всю причитающуюся ему кучу денег Иосиф Виссарионович Сталин передал в фонд обороны. А после войны деньги от печатных трудов пошли на строительство Волго-Донского канала, по праву получивший его имя.

В свете фактов новейшей истории нынешняя действительность предстает в омерзительном виде. В недавнем прошлом великая держава влачит жалкое существование: истекает кровью, теряет последние силы. Где же кормчий, куда он смотрит? Чем заняты его подручные? О, боже! На краю бездны команда делит банкноты. На фоне зловещего рева бури слышится шелест баксов, позвякивание злата. Вот он, апофеоз перестройки.

Возникло это не спонтанно, не паче чаяния, такова логика развития. Так было задумано.

Ну-ка еще разок оглянемся назад.

Два призыва начертаны были на красном знамени. Первое: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Второе: «За нашу советскую Родину!» Ныне на государственных скрижалях начертан девиз сатанинский: «Оседлаем финансовые потоки!» Золотой телец исковеркал наши души. Первейшая задача и цель общества — добывание денег любым способом.

Все врут напропалую. Все воруют.

Отчетливо вижу, как в преисподней ликует Сатана, от удовольствия потирая ладони.

КУДА ВЫВЕЛА НИТЬ АРИАДЫ

Первомай 1999 года встретил я в колонне демонстрантов. Больше всего запомнилось вот что.

За Каменным мостом, у дома Пашкова увидел особняком стоящего старца с лицом пророка. Он держал в руке транспорантик, кусок картона на палочке. Печатными буквами фломастером было начертано: «Перестройка — гиль!»

Словосочетание показалось странным, но было прилипчиво, искомое. Слово «гиль» многозначное, имеет несколько языковых оттенков. Например, чушь, чепуха, вздор, бессмыслица. И вместе с этим — значение в обыденной речи неупотребительное. В смысле: смута, мятеж. Тут-то и плеснуло мне в башку: происшествие в августе девяносто первого — никакая это не закономерность общественного развития и тем более не роковая заданность высших сил мироздания. Случившееся — не более как вздор, бессмыслица и т. д. Невольно пришли на память слова гоголевского городничего в последней сцене. После того, как стало совершенно ясно, кто такой на самом деле Хлестаков: «Сосульку, тряпку принял за важного человека! Вот подлинно, если бог хочет наказать, так прежде всего отнимает разум. Точно туман какой-то ошеломил, черт попутал», — заметил попечитель богоугодных заведений Земляника.

Да ведь это все про нас, грешных. С одной только разницей. Символом странного происшествия в уездном городе Н. были сосульки, тряпка. Теперь в судьбе целого Отечества роковую роль сыграла колбаса.

В который раз снова отвлекся. Нить сюжета надо отматывать назад. Время возвращаться в охотничий приют, в компанию подгулявших Мысливцев.

После третьей подачи, помню, возникла затяжная пауза. Смаковали ушные хрящики. Не до политики было. Но вот проглочен последний кусочек, мысли силой налились. Вдруг озарил меня чисто репортерский вопрос. Кому это нужно было тащить «за бугор» продукт первой необходимости, чтобы сбросить его на свалку? Первая догадка: это было не примитивное воровство и тем более не коммерция. Догадка вторая: если дело пахнет большой политикой — ищи закамуфлированную подлянку на государственном уровне, с участием спецслужб.

Догадки свои я не утаил, а, как нынче молвится, озвучил. Чем едва не испортил всю вечерю. В зальце воцарилась тишина, друзья пали духом.

— Дело прошлое. Не стоит ворошить засохшее говно, — слово в слово повторил Блохин оброненное часом раньше.

Наконец до меня дошло, что ляпнул лишнее. Я-то душу отвел и умотал в свою Московию, а хохлам моим тут жить и работать. Власть же любая болтливых не любит.

Так-то оно так, а журналюге-то каково? Иметь в блокноте готовенький, сногсшибательный сюжет — и тем лишь удовольствоваться. Да это же мазохизм. Не выдай я на газетный лист «гвоздь» с продолжением, близкие друзья и коллеги назовут меня слюнтяем и простофилей. И крыть будет нечем. Но это потом. В данный же момент видел я перед собой насупленные лица доверчивых Мысливцев с откровенной печалью в глазах. Без колебаний твердо решил: не брать грех на душу. А вслух сказал:

— Ей-богу, не для печати. Исключительно для расширения собственного кругозора.

Товарищи поверили. Языки их совсем развязались. Оказалось Александр Иванович Середа с участниками того криминального рейса втихую провели углубленное дознание. Кроме их автопредприятия, подобное задание получила и воинская часть. На ее счету даже несколько колбасных ходок, в направлении через Ковель в Хелм.

Нить Ариадны вела прямехонько к «Руху»[15] и тянулась к «Солидарности». Тогда-то впервые услышал я имясочетание: Валенса-Черновил. Едва оно было произнесено, над нашими головами пролетел ангел тишины. Минуту-другую сидели недвижно, тупо уставясь в пространство.

Вернувшись в Москву, я держал язык за зубами. И от возможных искушений убрал с глаз долой блокнот с пометками, именами и адресами действующих лиц.

Но однажды взыграло ретивое. На экране телевизора возник ло изображение «царя Бориса». Утробным голосом оно изрекло: «Сервелат — пожалуйста. Даже киви есть».

Таково логическое завершение колбасного сюжета, отснятого Александром Невзоровым. Зеркальным отражением был рейс Блохина с напарником Алехой на западный фас Беловежской пущи.

Господи, пятнадцать лет уже минуло. Много разной колбасы за это время честным народом и жульем съедено. Но вот что странно: ни у кого из россиян не возник почему-то вопрос: откуда продукт сей в разоренной и нищей стране вдруг взялся? Не было, не было — и вдруг нате вам! Не в цирке же мы, черт подери. И не на представлении мага Воланда.

Может, беру на себя слишком много, но мне кажется, что августовскую передрягу девяносто первого года «умом не понять» без трагикомического колбасного сюжета. Это своего рода ключ-отмычка для понимания разыгранной на мировой сцене буффонады с участием государственных мужей ряда стран Европы, Америки, Азии и группы завербованных шталмейстеров. Народ же наш на все это обалдело взирал как бы с высокой колокольни. Вышло же так, что воле вопреки, дуром — поголовно — нас втянули в «демократический процесс». Не нашлось в Отечестве горлана-главаря. В нужный момент в набат некому было ударить.

Эту аховую ситуацию могли как-то упорядочить или хотя бы смикшировать журналисты — пишущие, говорящие. Но братский наш союз буквально очумел от вольницы. Кто-то бездумно ударился в политику, иные вообще ушли от оперативки, занялись писательством, да вскоре спились. Большинство же скурвилось. Иначе говоря, продались комиссарам перестройки, на все лады возвеличивали их деяния, почем зря понося недавних идолов и кумиров.

Злую шутку над щелкоперами сыграл пресловутый Золотой телец. Пример подали звезды первой величины. Не стоит даже персонифицировать мутантов. Имя им легион, фамилии у всех на слуху, головы — на голубых и иных экранах. На всю Россию осталось пять-шесть изданий, скажем так, марксистского толка. Да и те лепечут невнятицу, нечто нечленораздельное, ибо живут под страхом судебной расправы, чреватой штрафными санкциями в многомиллионном исчислении. Зато во всю распоясались представители «независимых» СМИ. Эти ударились в бизнес. Делают деньгу на политических скандалах, на порно, на чернухе самого низкого пошиба. Впрочем, делают они грязное дело не во имя «искусства», таким образом отвлекают народ от омерзительной действительности, в конечном счете от политики. Известно, зло идет по жизни в обнимку с ложью.

Именно борзописцы привели клику Ельцина к власти. Совестливые через какое-то время раскаялись в содеянном: отошли в тень, иные поменяли профессию. А отъявленные пройдохи, переведя наличность на счета иностранных банков, негласно умотали из Отечества куда подальше. Их места в редакциях, в теле— и радиокомпаниях заняли едва оперившиеся (незамаранные), но очень востроглазые птенцы «новой волны», всегда готовые за СКВ продать не токмо родину — отца с матерью. Заманчивая свобода слова с неких пор трансформировалась в заказное словоблудие, в непотребное кривлянье. Творчество это на блудливом потребительском рынке оценивается по высочайшим тарифам. «Золотые перья» за свои никчемные поделки получают индивидуальные пакеты, содержимое которых превышают лимит зарплаты целого цеха интеллектуалов НИИ оборонного профиля. В период выборных кампаний ставки щелкоперов возрастают многократно. Известно, что в девяносто шестом году «говорящие головы» ТВ ежемесячно имели 50 и более тысяч баксов. Самые же старательные и обаятельные получали от избирательного штаба ЕБН персональные подачки под видом льготных миллионных ссуд (в долларах) якобы на улучшение жилищных условий. По результатам выборов «субсидия» была погашена. Деньги телеагитаторам взяли из фонда сиротских пособий.

По случаю юбилея одной солидной газеты Дом журналистов устроил большой прием. Меня тоже позвали. В Мраморном зале сослепу едва лбом не столкнулся с Василием П. Более шести лет вкалывали мы в одной «конторе», столы наши стояли впритык. Виделись же редко, так как числились по штату разъездных корреспондентов. Жили на колесах.

Выплеснув нахлынувшие эмоции, весь вечер потом не отходили друг от друга.

Меня интересовали нынешние редакционные будни. Выслушав сбивчивый отчет коллеги, подивился их однообразию, если не сказать, скудости. Василий с горькой иронией заметил:

— Мы теперь похожи на наседок. С утра до вечера сидим, уткнувшись зенками в компьютеры. Выуживаем с сайтов Интернета, с лент ИТАР-ТАСС, Интерфакса нужные (?) материалы.

На языке пишущих, это так называемая вторичная информация из чужих рук. Ее малость подстригут, подкрасят, наведут марафет — и в номер! Оттого-то все газеты теперь (за исключением разве бульварного пошиба), на удивленье, похожи одна на другую.

Более всего поразило меня положение П. в редакционном коллективе. Он представлял отдел журналистских расследований. Само название о многом говорит! Но за последние три-четыре года не мог я припомнить ни единой статьи, репортажа или фельетона, в коих по косточкам, всерьез разбирались бы жгучие проблемы нашей действительности. Их затрагивают, но оч-ч-ень осторожно, как бы по касательной. В общих чертах мы, конечно, знаем, что среди чиновников полным-полно сволочей, госаппарат по уши погряз в коррупции, что экономикой управляет махровая мафия, что криминальный мир сросся с оборотнями в погонах и т. д. и т. п. Повторяю: подлейшего житья подлейшие черты преподносятся миру (обществу) схематично, в виде лунного ландшафта. Так бывает, глядишь на ночное светило, не сразу и разберешь, что оно там такое. Сперва видится то четкая собачья голова с разинутой пастью, то вашингтонский Капитолий, то знаменитая миргородская лужа со свиньей посередке, а то появится вроде бы ежик в тумане, к тому же на аэроплане.

И вот такая дребедень в прессе нашей каждый день!

Я спросил Василия, куда он ездил в последнее время. Не без гордости было сказано: за неполный год успел посетить аж три страны. Дважды отметился в США.

— Ну, а в русской-то глубинке был?

— Там нашему брату делать нечего. Я же не Глеб Успенский.

Я вспомнил: во времена оные П. резко критиковал аграрную политику КПСС. Колхозы называл «советскими ГУЛАГами». Ратовал за рыночную экономику: свободную, без рельс, берущих начало от Охотного ряда, то бишь от Госплана.

Вслух свои мысли я не выразил, осторожно поинтересовался:

— Хотя бы глянул на разоренную Русь.

Василий посмотрел как-то искоса, по обычаю же, ответил чистосердечно:

— Разъезжать по стране взад-вперед — на то теперь нет таких денег. По одежке протягиваем ножки.

— Но ты же путешествовал по миру. Это куда дороже.

Вася популярно разъяснил:

— Ты отстал от жизни. Теперешние загранпоездки спонсируют разные спонсоры. Так что нам это ничего не стоит.

— Как удобно стало, а?

Но я не дождался ответа. В сей момент докладчик бодрым голосом провозгласил здравицу в честь независимой и любимой народом газеты. И мы, поддавшись психозу, дружно зааплодировали.

Вот когда наконец вспомнил я об отложенном, вернее, законсервированном репортаже. И очень пожалел, что был связан словом с черниговскими мысливцами.

Как будто волшебная сила подняла меня на антресоли. Обнаружил свой старый блокнот. Еще и еще раз перелистал хрупкие и уже пожелтевшие странички. За давностью срока криминальный рейс экипажа «Алки» утратил остроту и уголовную значимость, так что совесть моя перед земляками была почти чиста. Впрочем, люди пишущие знают, как давит на психику невыплеснутый на бумажный лист сюжет: грызет душу, застит белый свет.

Казалось, дело за малым: садись и пиши. Но не писалось. Никакой допинг не помогал. Зря потратился на органный концерт Гарри Гродберга.

В минуту уныния явилась шальная мысль позвонить в Чернигов. Прозондировать почву: как там у них и что? И ежели будет на то их воля, испросить позволения на огласку обстоятельств достопамятного рейса на польский кордон.

Первая попытка — неудача. Оказалось, что в наборе тамошней АТС цифра прибавилась. Наконец сигнал достиг цели:

— Середа у аппарата.

— Олександр Иванович, цэ вы?

— Вин самый. А кто спрашивает?

Я назвался. Долгая пауза.

— Ну, здоровеньки булы.

Снова заминка. После не то укор, не то упрек:

— Мы долго следили за прессой. С волнением ждали вашего репортажа.

— А я боялся вам навредить. Актуальность того эпизода еще сохраняется?

В трубке возникли подозрительные щелчки, но связь не прервалась. В голосе далекого абонента появился митинговый тон.

— Слушайте сюда. Народ запутался во лжи. Казенные рейтинги — чушь собачья. Нужна чистая правда, что случилось в девяносто первом? Кто погубил Советский Союз? Эти и другие проклятые вопросы сидят занозой. Ждем ваш репортаж. Ну и вас, конечно, в гости к землякам. Рущница и патроны найдутся.

Это был сильнейший заряд адреналина: прямо в кровь!

Отложенный на полтора десятка лет очерк через неделю вышел из-под пера в теперешнем своем виде.

ЕЩЕ ОДИН ПОВОРОТ

Одно время я сбился с ног, охотясь за политическими очерками Владимира Солоухина «При свете дня». В начале 1992 года книгу издала хваткая американская фирма «Belketrading Corporation» большущим тиражом. Все солоухинское в ту пору расходилось в Москве и окрестностях шумно, без остатка. Отдельные главы трактата опубликовал журнальчик «Родина», породив немало суждений и противоречивых толков. Я не любитель огрызков с барского стола, надеялся заполучить произведение целиком. Случайно обнаружил книгу в Конакове, где Владимир Алексеевич любил отдыхать и работать.

Проштудировал сочинение не торопясь, с карандашом. Сделал выписки вперемешку с собственными комментариями. И вот к какому выводу пришел. Книга жесткая, насквозь тенденциозная, местами несправедливая. Говорю это с горечью, несмотря на безграничную симпатию к автору, с которым был лично знаком. Чувствовалось, что Солоухин писал торопясь. Со зла. Чем, бесспорно, себе навредил.

Больше всего поразило меня одно документальное свидетельство. Впервые у нас было обнародовано послание достославного патриарха всея Руси Тихона совету народных комиссаров и адресованное лично В. И. Ленину. Если отбросить частности, первосвященника заставило обратиться к вождю мирового пролетариата вот что. «Захватывая власть и призывая народ довериться вам, какие вы давали ему обещания и как эти обещания исполнили?»

Вопрос откровенно крутой, беспощадный вопрос. Особенно ежели принять во внимание дату, стоящую под обращением: 18 октября 1918 год. Еще и год не минул после революции. В стране царили голод, разруха, междоусобица, в итоге вылившиеся в гражданскую войну. Тем не менее патриарх от имени народа бросил в лицо Ленину горький упрек о фактическом несоответствии объявленной большевиками декларации и реального положения дел. Вождю, конечно, нечего было сказать в оправдание. Поставленный вопрос остался без ответа.

Отложив в сторону книгу, вот о чем думал я в одиночестве. Сколько же раз обязан и должен был уже наш современник, первосвященник Алексий II напомнить президенту России Ельцину о полном несоответствии провозглашенной им декларации и реальном состоянии дел в государстве, опять же правопреемнике поверженного Советского Союза?

Назовем реалии своими именами. Уже нет сомнений: в девяносто первом простаков одурачили и соблазнили, заверив, что через 2–3 года жизнь в стране сравнится с западным уровнем, и мы с облегчением вздохнем полной грудью. Для начала витрины и прилавки ельцинисты впопыхах украсили собранным с миру товаром, который был по карману новорусским нуворишам да сбросившим личины жулью. Простой же люд средства для существования добывал в помойках, на свалках, в мусорных контейнерах.

Статистика изолгалась, сбилась со счета. По одним сведениям в России 5,5 миллиона бездомных бродяг, по другим — перевалило за 8 миллионов. Сердце кровью обливается, когда встречаю на московских улицах жалкие фигурки подростков, особенно если пересекаются наши взгляды. Это все равно, что глянуть в бездну. В глазах сквозит укор, ненависть, тоска, мольба с примесью надежды: «За что вы меня так?»

Контингент бесприютных малолеток год от года растет и трансформируется. Их отлавливают, загоняют в детдома. Многие не выдерживают казенного режима — бегут и немного погодя превращаются в лиходеев, становятся рецидивистами. В лагерях и тюрьмах продолжается скорбный процесс формирования уголовников по стандартным схемам. Образцовым светит амнистия, впрочем, с одним непременным условием: армейской службой. Так вербуют контрактников в боевые чеченские батальоны.

Это, так сказать, ребячий вариант. Что касается девчонок, с ними, на первый взгляд, все проще. На самом деле куда сложнее. Пройдя по кругам российского ада, нежные создания попадают в когтистые лапы вербовщиков-сутенеров. После соответствующей физической и психологической обработки их распределяют по борделям Западной Европы, Турции, Израиля, Египта, Австралии. На рынке сексуальных услуг живой товар из России (и ее сопредельных окраин) пользуется повышенным спросом. Этот грязный поток организационно отлажен, доведен до автоматизма. Лично я пожелал бы пройти этот порочный круг дочерям и внучкам стратегов перестройки. В алфавитном порядке, всем без исключения.

Таковы наши смердящие будни. В то же время ангажированные СМИ устами картавых политологов взахлеб, на все лады безостановочно костерят Ленина и Сталина. С души воротит, наблюдая кульбиты историков-перевертышей, облаченных явно с чужого плеча в профессорские мантии и комичные оксфордские ермолки. В погоне за заморскими грандами они с ученым видом клянут не только деяния пролетарских вождей, заодно и героический труд творца-народа. Идейка затасканная и занюханная: при Советах все делалось не так, как надо! Большевики после себя грязный след в истории оставили.

Хотя есть мнение иное: Русь, дескать, извечно была «красной». И при монархах тоже. Сей парадокс развил и персонифицировал последовательный сторонник династического правления философ Иван Александрович Ильин. Убеленный сединой мудрец пришел в конце концов к выводу: первым русским большевиком был царь-батюшка Петр Первый.

И все равно случившееся в октябре-ноябре 1917 года ни в какое сравнение не идет с московской тягомотиной девяносто первого. Тогда ведь было вооруженное восстание народа против ненавистных угнетателей. Протест копился веками — в конце все же великий гром грянул.

Мы же были свидетелями (кое-кто и участниками) инсценированной драчки двух переродившихся лидеров КПСС и их окружений соперничающих между собой. Интриги вылились в дворцовый (кремлевский) переворот. За возней «титанов» пристально следили из-за океана, в сущности, двигали «процесс» в нужном направлении. Эта кропотливая работа достаточно объективно отражена в мемуарных записках бывшего спеца английской разведки Колемана. По выходе книга[16] повергла в шок истеблишмен и правящие круги Евросоюза. Коллегу же, в свою очередь, объявили сумасшедшим, затем обозвали предателем.

Вспоминается в этой связи почти позабытый эпизод советского периода нашего политического бомонда. Загримированный, напомаженный, во фрачной паре новоиспеченный президент СССР явился в Букингемский дворец для знакомства с королевой Великобритании и премьер-министром. Говоря протокольным языком, стороны обнаружили полное единство мнений и интересов по целому ряду принципиальных вопро сов. Премьер-министр госпожа Тетчер, возвратясь в свой рабочий кабинет, сразу же позвонила на ранчо Бушу (старшему). И так аттестовала московского гостя: «Это наш парень. С ним можно дела делать».

Крутанем еще раз влево захватанное и отполированное до блеска колесо истории. Остановимся на той же зарубке: 1917.

Преодолевая хаос, молодая республика рванулась к гармонии. Через 5–6 лет страну было не узнать. Подоспевший НЭП дал необходимый толчок для индустриализации и коллективизации народного хозяйства.

Коммунисты всерьез вознамерились направить человеческую энергию в русло общественного служения. Невольно приходит на ум философия Петра Великого, подкрепленная титаническими деяниями. Так что тысячу раз прав мудрец, нарекший достославного самодержца большевиком-диктатором.

Могу доложить без ложного хвастовства: к десяти годам владел я пилой-ножовкой, лобзиком, рубанком, стамеской, шилом, иглой и даже вязальными спицами. Будучи второклассником, смастерил для дрожайшей бабушки собственной конструкции скамейку-подставку для ног. Дальше события развернулись прямо-таки киношным образом. Бабушка Анастасия тайком отнесла «вещь» в школу, на выставку ученических поделок, откуда самоделка перекочевала на городской смотр. Высокое жюри выделило мою работу, особо отметив потребительское свойство. Местный обозный завод включил скамеечку в свой производственный план. Апофеозом стало награждение победителя путевкой в пионерскую страну «Артек». Вместе со мной этой чести была удостоена наша школьная красавица и круглая отличница сербияночка по имени Марьяна. Счастье улыбнулось, но не сбылось. Дата отъезда пришлась на 24 июня 1941 года.

Таков был общий замес довоенной жизни: сказочно-романтический. Порой жестокий. Подчас крутой и строгий. С примесью наива, беспечности, готовности к подвигу, жертвенности. И было еще нечто такое, что трудно выразить словами. Долго потом у нас в доме шутили: мою путевку в «Артек» перехватил гадкий Гитлер. В середине следующего месяца мы были далеко от Сухиничей: в глубоком тылу, в мордовском селе Тазино.

Мои воспоминания о жизни подростков в великое лихолетье ВОВ опубликовал журнал «Наш современник» (№ 6, 2005 г.). Наш возраст был непризывной, миллионы малолеток не участвовали в военных действиях. Но наши души, как образно сказал поэт, были опалены огнем войны. Потому и звали нас подранками.

Вместе со взрослыми мы переживали тяготы войны, по силе возможности помогали фронту. День Победы по праву и наш праздник.

В наши дни многие люди, с которыми мне приходилось встречаться и беседовать, с нескрываемой ностальгией вспоминают свою жизнь в советский период и даже без иронии говорят о том, что мы не знали и как-то не заметили, что уже жили почти при коммунизме. Проклинают Горбачева, винят КПСС, что не могла сохранить советскую власть.

Затихший было Горбачев опять вылез на люди. Направо-налево раздает интервью, комментирует текущие события, дает оценки новым выдвиженцам. Причем походя разъясняет дела давно минувших дней. Как обычно, в его словесной паутине нет конкретики и логики. Сказанное можно трактовать и так и эдак, вкривь и вкось. Дельфийской пифии он даст сто очков вперед. Демагог еще тот!

Как-то включаю радио: Иудушка соловьем заливается. В сладкозвучном попурри навязчиво звучала заезженная нотка: все, что теперь в жизни есть хорошего, было заложено в программе. Возможно, возможно бывшему генсеку Центрального Комитета КПСС оно виднее.

Легкость мысли у Горбачева необыкновенная. В карман за словом не лезет, так что брать у краснобая интервью труда большого не стоит.

— И что же все-таки произошло в достопамятном девяносто первом? — спросил под конец ведущий.

На мгновение в студии возникла гробовая тишина. Гость радиостанции вдруг ни с того ни с сего поперхнулся, закашлялся. Наконец совладал с собой. И заговорил в чисто хлестаковской манере:

— Вопрос, скажу вам, совершенно откровенно, явно неоднозначный. Более того, ему еще не время.

Что надо понимать так: и все равно всей правды ни за что не узнаете.

Потому как боятся правды, как огня. Лицедействуют, кривляются. Во многом все они очень схожи, хотя и выступают в разных ролях. Левые, правые, центристы, либералы, социалисты. Их выборные программы будто под копирку списанные. Наперебой сулят своему горемычному электорату сытости, богатырского здоровья, спокойствия (на улице и дома), до хрена денег в твердой валюте, дома под черепичными крышами в охраняемых поселках у моря, вблизи пруда, озерка или тихой речки. Кому что хочется, на выбор. Лицедею нич-чего не жалко. Было б людям хорошо.

Так что впереди нас ждет много чего хорошего. Пока же россиянам надо потуже затянуть пояса. Набраться терпения годков этак на двести. Эта цифра нынче часто срывается с уст чиновников разного ранга. Нам тонко намекают: именно столько лет потратили деловые американцы на то, чтобы стать такими, как есть на данном этапе своего развития.

СПОР С ЕДИНОМЫШЛЕННИКОМ

Союз журналистов одарил меня среди зимы горящей путевкой в санаторий Минобороны «Марфино».

Денька два отлеживался как сурок. Одолев лень, предпринял вылазку в парк князей Гагариных. Вошел во вкус: всякую свободную от строгого режима минуту отдавал кружению по темным аллеям. Обследовав ближний круг, перешел по старинному мосту из красного кирпича на другой берег Москва-реки, где обнаружил любителя подледной рыбалки.

Впервые увидел, как с помощью примитивной снасти в тридцатиградусный мороз обыкновенный человек (а не маг) вытаскивал на лед трепыхающихся окуней и плотиц, за которыми мы ездим на Кубенское или Белое озеро. Лично я не представляю рыбалки без комариной мелодии то у правого, то у левого уха.

Рыбак оказался наш брат, отдыхающий. «Домой» мы возвращались вместе. На ходу познакомились. Ловец назвался Михаилом Ивановичем. К сказанному было прибавлено, что сегодня как раз день святого Михаила. Выходит, я шагал рядом с именинником, с чем попутчика и поздравил. Товарищ, не церемонясь, ответил: подобные делишки, дескать, на ходу не делаются. Ну а ежели вечерок свободен, с этой минуты могу считать себя ангажированным.

Явился я, разумеется, не с пустыми руками. Но зря старался. Стол уже был накрыт. Да по-ресторанному, на два куверта. И выглядел ослепительно. Впрочем, содержимое фирменных салатниц, пиалок, ковчежцев было более чем скромным: сплошная вегетарианщина. Диетические яства запивали мы зато из хрустальных бокалов натуральным боржоми из пронумерованных бутылок.

Нечаянно попал я в компанию генерал-лейтенанта. Однако общаться было легко. Михаил Иванович оказался человеком не только компанейским, но и весьма эрудированным. К тому же искренний, с приправой самоиронии. Без жеманства было доложено: он-де не праздношатающийся, а военнообязанный. Функции, правда, не конкретизировал. По ходу общения, впрочем, выяснилось: товарищ каким-то боком был причастен к штурму дворца Амина в Кабуле. Ходят в мире слухи, что эту операцию военспецы считают небезукоризненной, хотя и достаточно остроумной. По части же исполнения до сих пор остались темные вопросы. Есть подозрение: на последнем этапе произошла утечка важной информации. В результате кому-то это стоило жизни, а моему визави — диабета. Так вот и объяснился в нашем застолье алкогольный вопрос.

Есть все-таки особая прелесть и выгода разглагольствовать о политике на трезвую голову.

Напрямик спросил генерала:

— Как расцениваете крах СССР?

Кто только нынче об этом не талдычит. По несколько раз на дню трясут один другого за грудки и вопрошают о том же друг друга люди не только наивные, честные, но и прожженные политики. Многие уходят от ответа, отделываются молчанием или же лепечут несусветное. В данном случае мне без запинки было сказано:

— Чувствую себя виноватым. В какой-то мере даже причастным.

Опять же, точно так рассуждает чуть ли не 95–97 процентов респондентов. Причем не лукавят. Прозрели, очухались заблудшие овечки и осознали, что пошли явно не в ту степь.

В номер вспорхнула официантка. Осведомилась насчет десерта. Заказали чаек покрепче, с изюмом и курагой.

— Вы в армии служили? — осведомился Михаил Иванович.

— Пришлось. О том нисколько не сожалею.

— Значит, ходили в строю?

— Даже любил. В том есть нечто укрепляющее мужской дух.

В глазах визави мелькнул озорной огонек.

— Тогда вот вам анекдот. В одной компании подвыпившие интеллектуалы спорили о высоких материях. В тени под фикусом сидел армейский капитан. Бедняга никак не мог вклиниться в общий треп. Сидел набычившись, злой. Наконец нервы не выдержали, он выдавил из себя: «Интеллектуалы. Цвет нации. Все-то вы знаете. Но раз вы такие умные, почему, ответьте, не ходите строем?»

Давно я так не хохотал. Успокоившись, подумал: «Анекдот-то с подвохом».

Михаил Иванович цепкой пятерней сжал мне локоть.

— Не принимайте на свой счет. Таким образом я упредил готовый сорваться с ваших уст упрек в свой адрес. За развал Советского Союза все теперь задним числом винят военных.

— Но факт есть факт: гвардия без боя сдала позиции.

— Приказа не было. Военнообязанные ходят строем не зря. С одной стороны, это действительно удобно. Но если шагаешь не в ногу, задние тебя в момент растопчут. «И никто не заметит потери бойца», как пелось когда-то в одной хорошей песне.

Мякишем пальца Михаил Иванович плавно провел по окружности фужера. Возникла сладкая мелодия, будто эльфы прикоснулись к струнам невидимой арфы. Звук оборвался на самой высокой ноте.

На паузе я выдал главный аргумент:

— Народ и не думал восставать против советского режима.

— Армия со своим народом не воюет.

— Но защищать обязана.

Признаться, я забылся. В пылу забыл, где я, с кем.

Ровным голосом именинник ответствовал:

— Теперь и ежу понятно: переворот девяносто первого года — дело рук партаппаратчиков правого толка. Их духовные вожди — враги Ленина из злодейской когорты Бухарина, Зиновьева, Каменева.

Подзабыли мы свою историю. После того как буржуйских коноводов изгнали с политической арены, мелкая сошка разбежалась по темным углам, щелям. Когда гроза миновала, стали сбиваться в кучки, группы, помогали друг дружке устраиваться в жизни и делать карьеру. Проникли в центральный аппарат, в КПСС. По ходу дела на всех уровнях вредили, гадствовали, подрывали народное хозяйство, провоцировали трудности, беспорядки в государстве, особенно в сфере экономики, торговли. Возмущали, развращали массы, сеяли антисоветские настроения в учрежденческой среде, на бытовом уровне. Обыкновенно за кружкой пива, за стаканом водки, чая. Да что я вам рассказываю. Сами ж помните, как оно шло и вот что обернулось.

— Шустрые были ребята и не дураки.

— Притворялись пламенными революционерами. На каждом шагу цитировали Маркса, Ленина, но с изуитским вывертом. Эстафету на лету подхватили критически настроенные публицисты-шестидесятники. Помните, газетные полосы заполнили очерки критически мыслящих борзописцев. Первое впечатление, что авторы вроде бы ратуют за советскую власть. Но то оказалась отрава замедленного действия.

Генерал был докой отнюдь не только в вопросах житейской политологии, но и современной литературы. Альтиста Данилова трактовал как Гамлета XX века. И делал вывод: хорошо, что демоны забрали бедолагу к себе. В обновленном отечестве, за которое либерально настроенный скрипач страстно ратовал, его ожидали невзгоды похлеще прежних. Из симфонического оркестра интриганы как пить дать его выперли бы. Куда отщепенцу податься? Пошел бы лабухом в ночной ресторан, а днем подрабатывал в подземных переходах. Еще был вариант: заняться барахольным бизнесом в международном масштабе — стать лошадкой двухколесной тележки. Сколько таких чудиков-романтиков, поверивших хитрозадым политикам, вляпалось в мировую историю. Тем самым придав ускорение губительным для России последствиям.

На манер капитана-солдафона хотелось во весь голос крикнуть: «Ежели вы такие умные, почему дозволили свершиться злодеянию?» В так называемых цивилизованных странах со своими бузотерами не больно-то церемонятся. Разгоняют водометами, стреляют резиновыми (а то и со свинцовой начинкой) пулями, топчут конями, оглушают дубинками, сажают в тюряги. Короче, приводят в чувства.

Так я про себя думал. В слух же, щадя самолюбие хозяина стола, процитировал Юлия Цезаря:

— Побеждает тот, кто сражается.

Кто-кто, а римлянин знал толк в стратегии и военном деле.

— Наливайте! — скомандовал генерал, кивнув в сторону сиротливо стоящей «Гжелки». Да, по законам драматургии, висящее в первом акте на стене ружье в третьем акте должно непременно выстрелить.

Выпили торопливо, будто лекарство. Не чокаясь, не закусывая.

Мы, штатские, излишне героизируем военных. А ведь они (вне службы) легко ранимы, склонны к рефлексии, по-русски говоря, к самоедству. Статистика подло умалчивает, но из косвенных источников известно: по причине душевного разлада, на почве бытовой неустроенности офицеры отказываются от борьбы за жизнь, сознательно идут на самоубийство. Лейтенант ракетных войск, с которым прошлым летом я возвращался поездом из Минска, в порыве откровения признался, что в армейской ереде гуляют пораженческие настроения. Осторожно спросил я: и какова же подоплека? Кривясь, будто от зубной боли, молодой человек стал по пальцам перечислять позорные армейские происшествия. Загнул первый палец: визит летуна Пруста на Красную Площадь. Второй загнул: спровоцированное кровопролитие в центре Тбилиси, на проспекте Шота Руставели. Третий: унижение наших в Прибалтике. Четвертое: сдача Приднестровья, плюс бездарная чеченская кампания. Шесть, семь: бесславная гибель авианосца «Курск». В конце концов победоносная армия саморазоружилась, тогда как «союзнички» любезные год от года все зубастей и когтистей. Великую Россию США и НАТО взяли в стальное кольцо.

Эх, свести бы за одним столом генерала и того, еще неоперившегося лейтенанта. Да не вклиниваясь, послушать беседу профессионалов о том, о сем.

Безо всякого с моей стороны посыла Михаил Иванович с мрачным видом обронил:

— За спиной путчистов стояла третья сила.

Тоже мне новость! Хотя в устах военного — да еще стратегия вооруженных сил! — это прозвучало как откровение, как сенсация. В 1991-м да и позже народ слепо верил официозу, хотя и называл ту лабуду лапшой развесистой. Была она с виду красивая, с блестящей мишурой и завитушками. Прегнусные события, преподлые дела и делишки на всех уровнях преподносились нам как неудержимый порыв пробудившегося от спячки народа к свободе, демократии и рыночным соблазнам западного пошива. Это были как роды младенца: в крови и говне. На «переходный период» отводилось ровнешенько 500 дней! А с утречка 501-го по сигналу Гриши Явлинского широко распахивались золотые ворота. И россияне, соблюдая порядок и рядность, должны были переступить порог, отделяющий «гадкий» социализм от райских кущей западной цивилизации. И все должны были почувствовать себя классно, клево.

Минул в мученьях и мытарствах означенный на скрижалях срок. Было потом еще три раза по пятьсот. Житуха год от года становилась хуже и страшней. В народе возник открытый ропот. Казалось вот-вот и произойдет стихийный взрыв, бунд. Своими ушами слышал я, что на задворках аэропортов круглосуточно дежурили правительственные авиалайнеры с разогретыми моторами «на всякий случай». Опять же близились перевыборы ЕБН, рейтинг которого зашкалился на риске 4–5 процентов.

Встревожились конгрессмены США. Засуетились наши толстосумы-олигархи. В экспресс-режиме работала двухсторонняя дипломатия. К нам из-за океана ринулись посланцы (эксперты, консультанты, эмиссары) с чрезвычайными полномочиями. Наши «дьяки и бояре» как челноки мотались то в Вашингтон, то в Брюссель с отчетами о проделанной работе. Нашлось дело и «царю Борису» Наученный заморскими имиджмейкерами, наш дед, аки Карабас-Барабас, на потеху электората ударил на сцене ДК еще тот степ. Танец в прямой трансляции показали все-все телевизионные каналы. Закончив танец, наш «непредсказуемый», еле ворочая языком, изрек: «Братья и сестры! Давайте на сей раз проголосуем не умом, а сердцем». И упал на руки телохранителей.

И что вы думаете: народ снова поверил лицедеям.

Вся эта путаная мешанина вихрем пронеслась в моей башке, будто на точечном телеэкране, породив вполне логичный вопрос:

— И что же хотели вы тем самым сказать?

Лицо Михаила Ивановича вдруг стало каменным. Я понял, что это конец разговора. Разом поднялись из-за стола. Сухо пожелали друг другу спокойной ночи.

Будто «на автомате» поднялся я в свой номер, потеплее оделся и вышел перед сном проветриться на свежем воздухе.

Погруженный во мглу старый парк казался загадочным. От первого снега не осталось и следа. Но в последние часы воздух опять успел накалиться морозом. В причудливом свете фонарей он искрился звездной пылью, которая на одежде и приятно щекотала лицо.

Был у меня любимый уголок. В окружении вековых лип стояла двухэтажная ротонда «времен очаковских и покоренья Крыма». Под куполообразной сферой, поддерживаемой восемью коринфскими колонами, возвышалась статуя Аполлона Бельведерского. Напротив скамья для бесед и раздумий.

Словно магнитом меня сюда потянуло. Не дойдя до заветного поворота с десяток шагов, почуял в темноте чье-то присутствие.

Немного погодя раздался знакомый голос:

— Опять добрый вечер.

Тут я взял инициативу на себя, предложил подняться наверх.

Боясь вспугнуть очарование, минуту-другую молча наблюдали за снежной феерией. Сам повелитель олимпийских муз дирижировал видением, заодно и нашими мыслями.

Лично меня терзал вопрос, отчего резко прервалась наша в общем-то дружественная беседа? Только-только подошли ведь к главному. Убоялись глубины и того, что с ней связано? Не исключено, что люксовый номер прослушивался.

Михаил Иванович первый нарушил молчанку. Как ни в чем ни бывало повторил сказанное:

— За спиной путчистов стояла третья сила.

Непроизвольно с моего языка сорвалось:

— И что вы хотите сказать?

— А то, что для СССР 19 августа — черный день, как 8 мая 45-го для Германии. Мы проиграли величайшую из войн за всю мировую историю. Как говаривали в старину, осажденная крепость пала без боя.

Я процитировал чужую остроту:

— Крепость — не дама. Крепости сами не сдаются, чаще всего их сдают предатели.

— Истинно так.

— Свершилось величайшее злодеяние, которое…

Как ни силился, не мог подобрать я подходящее слово. Обычно от сильного волнения теряю дар речи.

Выручил генерал:

— Понял вас, — обронил он, глядя в сторону. — Однако победителя не судят.

Не то хотел я сказать. Тем временем мысль вроде бы оформилась и нашлись подходящие слова:

— По-вашему, значит, они победили. Но какой ценой? Вы забыли девяносто первый и то, что ему предшествовало. Нас охмурили, нас ложью опутали. Был сеанс многолетнего гипноза под руководством лысого Воланда с дьявольской отметиной на черепе.

Кажется, я кричал не своим голосом, тогда как Михаил Иванович был спокоен, невозмутим. Держался как опытный профессор у постели мятущегося в бреду больного.

Будто издалека доносились слова:

— Вы похожи на лоха, проигравшего уличным наперсточничникам содержимое своего кошелька. Конечно, жаль честно заработанных денег, но вы же сами встряли в игру, своими руками ставили на кон большие купюры.

За какие-то полчаса единомышленник преобразился до неузнаваемости. Мне захотелось спуститься вниз и уединиться в своей коморке. Я не умею скрывать мысли: они отражаются на лице. Генерал же, похоже, ко всему прочему был еще и неплохим физиономистом. Доверительно, лекторским тоном молвил:

— Военная наука, доложу я вам, состоит из трех разделов: стратегия, тактик и военная хитрость. Последнее — это отнюдь не только действия по широкомасштабному, так сказать, командному плану, а и всевозможные фронтовые уловки. На войне все хитрят — от маршала до рядового Василия Теркина. В годы Отечественной войны да и после большой популярностью пользовался кинофильм «Беспокойное хозяйство». Сюжет комедийный, но вполне жизненный.

— Ну как же, как же, смотрел раз десять. Там простоватый и влюбленный старшина командовал женским взводом на ложном аэродроме, где базировалась наша эскадрилья бутафорских истребителей. То была натуральная фанера на колесах, вручную тягали с места на место тросами. Немцы же полагали, что самолеты всамделишные, изо всех сил бомбили «объект».

— А настоящий аэродром был в стороне, целехонький. В результате дивизия решила важную тактическую задачу на большом участке фронта.

— Кино, — отмахнулся я.

Генерала нельзя было остановить.

— Военная хитрость, — продолжал он, — сродни военному творчеству. Народы разных стран слагали замечательные былины, мифы, песни. Едва ль не самая популярная — о троянском коне. Думаю, у вас не хватит дерзости осудить оригинальный план Одиссея?

— Красивая сказочка.

— Вы рассуждаете филологически. Но ведь есть объективные, незыблемые, законы природы, есть формулы математические, физические, биологические, есть строгие правила небесной механики и т. д. Наряду с этим существует и ратное дело — со своей теорией, научной подоплекой. Да, это в своем роде искусство, замешанное на человеческой крови. Не зря же возникло выражение: театр военных действий.

Чувствовалось, генерал был не махровый штабист — настоящий интеллигент, философ, мыслитель. Так что с компаньоном мне в санатории повезло. Снова из спорщика превратился я в покорного слушателя. Да и речь, действительно, шла о любопытном, поучительном, подчас забавном.

Сколько тысячелетий человечество воюет, столько же беспрерывно дебатируется вопрос о мере жестокости, о пределах коварства противоборствующих сторон. Наряду с доблестью, храбростью превозносилось благородство, милость к падшим. При всем том широко и вольно трактовалось понятие «военная хитрость». То бишь реализация на поле сражения определенных тактикостратегических установок.

Мой генерал прямо-таки парил во времени, легко перемещался из века в век, из эпохи в эпоху, рисуя будоражищие воображение батальные сюжеты.

Ничто не проходит бесследно. В закоулке мировой истории затесалось имя Луция Марция, римского легата. В ходе затянувшейся войны с македонским царем Персеем пошел он на хитрость: затеял переговоры о своей капитуляции. Тем самым выиграл время и, переформировав полки, привел войско в боевую готовность. В итоге разгромил ненавистного противника. Гордый возвращался Марций домой, мечтая о лавровом венке. Но вместо триумфа ждал его позор. Старцы-сенаторы, верные нравам предков, осудили тактические действия своего военачальника, заявив, что взял он верх не силою, не доблестью, а коварством. Потому с побежденными был подписан мир на почетных для него условиях.

В ряде так называемых варварских стран вступающие в войну стороны заранее обнародовали свои силы, количество и качество вооружения. Флорентийцы, как свидетельствуют хроники, за месяц до начала военных действий ставили противника в известность о своих намерениях. Того же правила держался и киевский князь Святослав. Его знаменитый клич: «Иду на вы!» был, бесспорно, грозен, но и полон благородства.

Однако не все и не всегда поступали честно, праведно. Частенько смущал военачальников лукавый. Им тоже нашлось место в летописях. Жил-был в средние века генуэзский герцог Клемен, сочетавший в душе свойства льва и лисовина. Но главное — считал себя патриотом. И был уверен, что любые действия во благо родины оправданны: не подвластны ни толкованию сограждан, ни суду божественному. Как-то, затеяв войну с аргивянами за спорные земли, Клемен никак не мог одолеть соседей, хотя в несколько раз превосходил числом. Тогда герцог составил вероломный план: склонил противника сделать перемирие на семь дней. А напал на третью ночь, когда вражеский лагерь был погружен в глубокий сон. Свой нечестивый поступок Клемен мотивировал тем, что в договоре дескать, ни словом не упоминалось о ночах. По свидетельству историков, боги покарали победителя аргивян. Вскоре он стал жертвой дворцовых интриг.

Между небом и землей сидели два полуночника. Со стороны могло показаться: идет то ли киносъемка в натуре, то ли спектакль под открытом небом, как это нынче модно.

Давно минувшие события трогали душу не меньше, чем чеченская хроника. Я переживал за коварно обманутого Персея, в то же время жаль было герцога Клемена. Поистине трагикомический эпизод имел место в Арденах, при штурме крепости Динан. Доверчивый сеньор Роммеро вышел из крепости для ведения переговоров. Пока он разглагольствовал на стене бастиона, подкупленные предатели впустили врагов в запасные ворота. После чего вопрос «кто кого?» решился сам собою.

Уже немало пожив на белом свете, пришел я к выводу, что зло неотвратимо наказуемо. Как ни изворачиваются лиходеи, как ни юлят, ни притворствуют, — кары не миновать. Расплата будет не мирская, так небесная — в виде череды несчастий, бед, неизбывной тоски, душевных мук. Иной отпущенный судьбою век как будто проживет безнаказанно. Тогда вина автоматически переходит на весь его род. За преступления расплачиваются отпрыски. Чада, внуки, правнуки часто не ведают, за что они, несчастные, страдают.

Мысли наши с генералом порой линейно совпадали, то, пересекаясь, расходились и бесследно забывались. Однако, чувствовалось, мы не дошли до главного. Ходили кругами. В словесах растворился главный предмет разговора — тема предательства, которая поначалу нас свела, сблизила, — как нынче выражаются, заколебала, — и под конец вознесла к Аполлону. Надо признать, в соседстве с олимпийским божеством смягчились наши сердца.

В некий момент меня озарило: Михаил Иванович ушел от классовой идеологии. Крах СССР и то, что «процессу» предшествовало, рассматривал сквозь призму мирового разума, как попустительство небесной канцелярии. В союзники генерал взял Вольтера, вернее, героя вольтеровской повести — Задига. Это был роковой неудачник. Доведенный страданиями и мытарствами до отчаяния однажды он возроптал. Явился ангел и попытался его умиротворить, сказав: «Нет такого зла, которое не породило бы добра». В ответ несчастный изрек: «Пусть же Всевышний сделает так, чтоб в мире совсем не было зла, а только добро, добро». (У кого у нас, грешных, при тяжких обстоятельствах не возникает подобная мысля!) Вот что ответил ангел Задигу: «Тогда этот мир был бы совсем другим, где связь событий определял иной премудрый порядок». Далее следовал вывод: довольствоваться надо тем, что человеку дано, что он имеет.

Мы с генералом ушли в схоластические дебри, рискуя в эту ночь глаз не сомкнуть. Пора уж было спускаться с поднебесья на грешную землю.

К спальному корпусу возвращались молча. Нервы были натянуты до предела, как после крупного проигрыша в рулетку.

К затяжным паузам своего приятеля я уже успел привыкнуть, так что внутренне приготовился к молчанке. На перекрестке вдруг почувствовал у плеча прикосновение, за которым последовала прерывистая речь:

— Боюсь, у вас сложится обо мне превратное мнение, как о человеке, лишенным духа патриотизма.

— Ну вы уж слишком.

— Да-да, основание есть. Опять же чужая душа — потемки. Еще можно подумать, будто я желаю поражения своему Отечеству.

— У вас нервы шалят.

— Как раз я спокоен. И пора всем нам признать как объективную реальность, как непреложный факт, что коммунисты…

Последовала продолжительная пауза. Мы как по команде замедлили шаг, остановились друг против друга. Рубая ладонью морозный воздух, товарищ митингово выдал:

— Пора бы уж признать, что коммунисты, то есть мы с вами, реально проиграли сражение на одной шестой части суши земного шара.

От громогласия всполошилось дремавшее на деревьях воронье. Послышались шорохи, недовольное кряхтенье. На этом фоне явственно прозвучал гортанный возглас старого ворона:

— Тр-р-рах! А-х-х! Кр-р-р-ах! Бр-р-р!

Мне показалось, было во всем этом нечто сказочное. Генерал же не обращал внимания на карканье вещих птиц. Продолжал, как ни в чем не бывало, спокойно, размеренно, взвешивая на невидимых весах каждое слово:

— Сопротивление бесполезно. Нецелесообразно со всех точек зрения. Только множим потери на той и нашей стороне. Да и некрасиво, не по-мужски после драки кулаками махать. Надо достойно сойти с мировой арены и слиться с массами.

Может ли такая дичь в башку втемяшиться? Да еще в башку генеральскую! Но на второй гейм дискуссии сил у меня уже не было. Надо было брать ноги в руки и бежать от искусителя. Да напоследок еще в лицо сказать пару ласковых Эх, как же нам подчас мешает интеллигентское слюнтяйство. На чепуху, на мелочи размениваем душу, свою цельную русскость. Выплескивается она без корысти, в азарте, часто спьяну. Сказано же, что пьяному море по колено.

Коль уж на то пошло, выскажу сокровенное, со дна души.

В русскую журналистику некогда шли натуры не только одаренные, а и страстные, способные на гражданский подвиг. В решительный момент готовы были пожертвовать личным благополучием, положением в обществе, семейным счастьем наконец. В борьбе за существование, в погоне за жизненными благами и бытовую обустроенность все — или почти все! — профессиональные свойства газетчика мы порастеряли. Точнее выразиться, променяли. Одни пошли в прислужники цезарям, другие продались Желтому Дьяволу, то есть его наместникам на земле: магнатам, олигархам. Стала наша братия гибкой, угодливой, послушной. При определенных обстоятельствах способны на низость, на подлость. Подчас даже без корысти, просто в силу привычки. Иной раз опережая желание сильных мира. В свое время была пущена в ход крылатая формула: «Журналисты — подручные партии». И не было такого «задания», которого щелкоперы не выполнили бы. Получая за то в лучшем случае повышенный гонорар да в придачу сахарную косточку в закрытом распределителе.

И все-таки в закоулках души у многих из нас таилось бунтарство или жалкое его подобие. Да все не представлялся удобный случай для самовыражения. Причем всяк по-разному это себе представлял.

Приятель мой, правдист Н. Д. (краснобай, шутник, болтун), в жизни и мухи не обидевший, разглагольствовал в ресторане Домжура. После третьей рюмки сразил меня вопросом:

— Ты вот считаешь себя отябельным.

Употребляемое ныне словцо «отябельный», во владимирской речи означающее: рисковость, самозабвенность, отчаянность, отъявленность. Отябельный парень — способный совершить действо наобум, очертя голову. По европейскому аналогу: «пойти в бой с открытым забралом». Старшее поколение наверняка еще помнит, что во время Великой Отечественной вошло в житейский обиход выражение «рвануть на груди тельняшку». Имелся в виду крайний взлет чувств перед смертельной опасностью, в боевой обстановке. Трудно представить себе такое теперь в атмосфере уклонения от исполнения армейского долга и массового дезертирства из воинских частей. Ну а если завтра война, да большая? Мы к ней не готовы. Наше общество, страна разнузданы, деморализованы. Не способны мы даже к самообороне, не говоря уже о контрнаступлении по широкому фронту. Это знает и кожей чувствует каждый мальчишка. Державный иммунитет, воинский дух нации ослаб, опустился на самый низкий уровень. Мы не в силах восстановить законный порядок даже в Чечне. На любые территориальные притязания со стороны бывших своих собратьев (сестер) Россия способна отвечать уже даже не «насупленным взором», а невнятными дипломатическими нотами, кои никто всерьез не принимает.

Как военспец высшего ранга Михаил Иванович внутреннюю обстановку в стране досконально понимал и тонко чувствовал. И хотя в душе считал себя стопроцентным патриотом, тем не менее отдавал должное победителю. При этом не конкретизировал образ, осторожно называл «третьей силой». То ли потому, что мне не полностью доверял, то ли из соображений неписаного штабного этикета. Впрочем, не исключено, что имело место и армейское суеверие. По рассказам фронтовиков известно, что во время войны, особенно на передовой линии солдаты не персонифицировали противника. Обычно ограничивались простым местоимением «он». (Подразумевался, конечно, немец.) В наше время с языка сограждан частенько срывается слово «они». И вся разница.

Наконец вышли мы из парка напрямую. Открылась залитая пронзительным электрическим светом просторная безлюдная площадь. На заднем плане высилась мрачная громада погруженного в сон спального корпуса. Картина, признаться, была жутковатая, апокалипсическая.

К этому времени я окончательно сбился с панталыку: кто же мы все-таки друг другу — единомышленники или же заплутавшиеся в «проклятых вопросах» недотепы?

Генерал нарушил молчанку:

— А ваша-то точка зрения какова?

Впервые вот так в лоб был поставлен вопрос. Так что я не сразу и врубился. Однако уточнять не стал, что именно товарища интересовало? Высказал то, что бесит меня с августа 1991-го.

— С великой страной они разыграли злую шутку.

— Это как сказать. Мне, например, кажется, я почти уверен, — как бы вслух размышлял генерал, — что будущие летописцы оценят тот путч не более чем исторический анекдот. Наподобие того, что в шестнадцатом веке случилось в Арденах. Современники ведь склонны сильно преувеличивать масштабы катастроф, деяний, подвигов. У меня из головы не выходит один эпизод. В прошлом году по служебным надобностям ездил я в страну Восходящего Солнца. В соответствии с протоколом была предусмотрена развлекаловка на японский манер. Подымались на Фудзи. По личной просьбе свозили в Хиросиму. Город напоминает архитектурный макет. Посетили музей жертв атомной бомбардировки в 1945 году, постояли возле скорбного памятника. Все вместе взятое произвело даже на меня, военного человека, тягостное впечатление.

Увиденное, пережитое и теперь еще отражалось на лице рассказчика. Сделав глубокий выдох, он продолжал:

— По соседству стояла группа молодых людей, по обличью японцы. Черт меня за язык дернул, что ли. Я спросил миловидную девушку с печальными глазами: знает ли, мэм, кто сбросил атомную бомбу на Хиросиму? Девица нервно дернулась, слегка отпрянула от меня. Не громко по-птичьи что-то своим друзьям прощебетала. У них там возникло смятение, чуть ли не дискуссия. Потом пауза. Скосив глазки на меня, восточная красавица через переводчика сказала: «Это сделали русские».

Возник клубок сплошных противоречий. На скулах генерала я увидел литые желваки. Слова же явно не соответствовали, как нетрудно было догадаться, душевному состоянию моего собеседника. Конечно, он умел владеть собой.

Без пафоса, ровным лекторским тоном Михаил Иванович как бы прокомментировал хиросимский эпизод:

— Недавно мне открылась истина, — не знаю какого по счету небесного круга: люди склонны предельно упрощать сложнейшие узловые моменты истории. И не только мировой. Даже персонально касаемые нас события, личные драмы, трагедии со временем смягчаются, теряют резкость, расплываются в душе, рассасываются. Великая ссора, которая собой заслонила солнце и едва не завершилась кровопролитием, с годами вызывает всего лишь легкую усмешку. Это в лучшем случае, а то вообще.

Михаил Иванович приник ко мне вплотную и прошептал на ухо:

— Тут в Марфине уже никак не мог я вспомнить первопричину семейного разлада, который перерос в развод. Клянусь, не было ни тещи, ни явной измены. Вожжа под хвост попала. Накал же был так велик, что я готов был пустить себе пулю в висок. Да в последний момент куда-то запропастился ключ от сейфа.

— Все проходит.

— Точно! Вот бы с этих слов царя Соломона и должен начинаться гимн человечества.

— Кто-нибудь, когда-нибудь и напишет.

В морозном воздухе вдруг раздался благовест. Священнослужители ближнего храма звали свою паству на заутреню.

В промежутке между звонами товарищ произнес:

— Так вы что, уповаете на реванш?

Не люблю вилять и притворяться. Куда в более ответственных ситуациях не кривил душой. Тем более теперь-то вообще от моего мнения что реально могло измениться? Да ровным счетом ничего.

Был на уме третий вариант: отмолчаться или отделаться шуткой. Теперь ведь вокруг ера на ере. Шутят взахлеб, без оглядки. Да водку жадно жрут, пивом запивая. Утром же приходится все начинать сначала. Забыта напрочь заповедь народная: «Пей, да не опохмеляйся!»

Мы с Михаилом Ивановичем тоже не трезвы были. Собственно, благодаря «Гжелке» обрели необходимую ясность мировосприятия. Возможно, стратег Минобороны хотел услышать от меня нечто кон-струк-тив-ное. Но я не спец в вопросах военной политики: всего-навсего наблюдатель, причем не отябельный. Между прочим, с собственными убеждениями. Так и быть, откроюсь: социалистической ориентации.

По натуре, будучи тугодумом, не сразу ответил на поставленный ребром вопрос. Выдержав паузу, сказал:

— Реванш. Это не то слово. Лучше процитирую поэта. Помните, что Пушкин предрекал: «Россия вспрянет ото сна».

Генерал круто изогнул мохнатую бровь. Мимику его можно было понимать и так и этак.

В ту ночь мы так измучили друг друга, что потеряли всякий интерес к «спорным вопросам». Михаил Иванович целиком отдался рыбалке. Я же обнаружил в библиотеке санатория толстенный том Иоанна Кронштадского «Начало и конец нашего земного мира». Читал безотрывно, запоем. И честно говоря, прозевал отъезд генерала. Однажды утром обнаружил в дверной ручке визитную карточку. Долго, однако, не решался напомнить товарищу о себе.

Позвонил в День Победы, чтобы поздравить с праздником. С другого конца связи вяло ответили: «Михаил Иванович вышел в отставку. В настоящее время находится далеко от Москвы».

Пора-пора ставить на этом жирную точку.

События в стране и мире подпирают. Время начинать новый репортаж.

1993–2004 гг.

ЖИЗНЬ НА «ШАРИКЕ»

Биржа труда выдала мне путевку на «Шарик» — так москвичи любовно называют ГПЗ-1.

В назначенный день, без десяти восемь прошел я в плотном людском потоке через электронную раму проходной. И не скрою, почувствовал себя провинциалом, нечаянно угодившем в ослепительный и громыхающий мегаполис.

Мои орудия труда — авторучка (чаще карандашный огрызок), диктофон, пишущая машинка «Эрика». Рабочее место в редакции многотиражной газеты. На четвертой полосе имел персональную делянку. Под рубрикой «Разговорчики» печатал зарисовки с натуры. В основном человеческие. Порой с производственным налетом.

БРАТЬЯ ПО КЛАССУ

Редактор на пробу дал задание. Сразу с утречка пойти в цех конических роликов и познакомиться с наладчиком Евгением Пчелкиным. Накануне о нем шла речь на техсовете как о смекалистом новаторе. Оказывается, несмотря на кризисы и безденежье, на «Шарике» не перевелись еще сознательные элементы, не утратившие способности (и охоты!) мыслить по-государственному. Лучшие из лучших не ждут поддержки со стороны — от руководства цеха, завода, московского и федерального правительства, — собственными силами решают сложнейшие производственные проблемы. Что ж, у всякого времени — свои герои.

Станочный парк ГПЗ-1 на последней стадии изношенности. Более десяти лет основные фонды не обновляются. Когда-то много железок было переброшено сюда с крупповских предприятий поверженной Германии в уплату ущерба, нанесенного нам войной. На иных станках еще не стерлись даты их рождения: 30–40 годы. Им место давно в музее! А наши умельцы ухитряются из стальных мастодонтов мировые рекорды выжимать. Тем и живы. Так и держимся.

Не таясь, выдал мне Пчелкин технологический секрет. На клочке бумаги схематично изобразил, как он переиначил подлежащий списанию чумазый станок. Да и сам маэстро с ГПЗ не производил впечатления счастливого триумфатора. Небритый, взъерошенный, задерганный, был он похож на поднятого борзыми среди зимы из берлоги мишку косолапого. На прямой вопрос: как вы до этого додумались, ответил уклончиво:

— Не я б, кто-нибудь другой сообразил бы обязательно. Идейка-то торчала, как шило из мешка.

Ясная, блаженная улыбочка, зародившись в уголках тонких губ, растеклась по бледному челу.

То была уже четвертая за год «полезная хитрость» головастого слесаря. И все пошло в дело. Впрочем, завод не нашел средств, чтобы по достоинству вознаградить старания новатора. Но Евгений на начальство вроде бы и не в претензии. Хорохорился, виду не подавал. Стороной же я узнал, что его семью нужда заедает. Сам три года как в отпуске не был. Все старается свести концы с концами, они же ну никак не сходятся. Разрыв увеличивается и увеличивается. Хотя из обихода уже исключены капризы и прихоти. Перестал баловать жену цветами и безделушками даже в дни рождения. Торт покупают лишь раз в году. Опять же ради экономии сам перешел на плебейские сигареты, а недавно и совсем курить бросил.

— Не мужское дело копейки считать, а приходится, — на невеселой ноте оборвалась наша беседа у модернизированного станка.

По пути в редакцию я соображал, как бы лучше распорядиться собранным материалом. Как вдруг до ушей долетело:

— Ой, там что-то новенькое!

У общественного центра, именуемого теперь «Профсоюзный уголок», табунилась пестрая толпа. Оказалось, что отдел соцстраха вывесил на общее обозрение списки здравниц, пансионатов, туристических маршрутов во все концы планеты. Путевки, сказано, со скидками. Глаза разбегаются. Но цены, брат, кусаются.

На отшибе, возле мраморной балюстрады, стояли двое, в промасленных спецовках. Который помоложе явно ерничал:

— Куда же, Вася, нынче мы с тобой махнем?

Сосед картинно чешет затылок:

— Мне так без разницы. — Озорно подмигнув, продолжал: — Вот только с бабками трудновато. Верней, без них.

Молодой не унимался:

— Путевки, Вася, стоят полцены. Отдай триста баксов — и ты в Анталии. Когда такое было?

Старшой лезет в карман за куревом. Курить не торопится. Да здесь и нельзя.

— Понимаешь, Толян, какое дело, — проговорил он, хмуря тонкую бровь. — Зарок я дал. Пока эти турки не отменят смертный приговор Абдулле Оджалану, я на ихние курорты тратиться не буду. В крайнем случае, на Селигер поеду. Там тетка в деревне живет. Водичка в их речке до дна прозрачная, налимы водятся. Есть, для твоего сведения, еще и царская рыбка корюшка. Так что берег турецкий мне теперь не нужен. Вообще, на ихний ширпотреб ни копейки не потрачу. Принцип на принцип!

Вот так-то. Знайте наших!

НА РАЗДАЧЕ

После долгого перерыва распахнула двери столовая № 5. Просторно. Чисто. Художественно. Зал сияет от множества зеркал. Свои же дизайнеры обновили настенные панно. Изображен среднерусский пейзаж. Так и тянет поваляться на травке под кудрявыми березами. А сверху небо в разводах. Все глядел бы да глядел.

Смущает непривычное для общепитовского заведения безлюдье, тишина. В час «пик» полно незанятых мест. А прежде тут кипели страсти на манер известной картины Сурикова «Взятие снежного городка».

Передо мной двое парней — и вся очередь.

Один брал все, что под руки попадало. Другой вел себя странно. Раздаточную линию прошел с пустым подносом, то и дело пересчитывая зажатую в кулаке мелочь. Подле вторых блюд притормозил, задумался. Вдруг оставил поднос, метнулся назад, к меню. Сверившись с ценами, крикнул:

— Таня, мне четыре!

Раздатчица уточнила:

— Чего четыре?

— Аааа гречки. Четыре порции.

— К гарниру-то чего?

— Подливы. Да побольше.

У короба с хлебом задержался. Взял было один кусок. Поколебавшись, прихватил еще две горбушки.

Кассирша назвала сумму: четыре рубля и семь копеек. Парень разжал мокрый кулак, ухарски выложил на круглую жестянку всю наличность. Копейка в копейку.

Как в очереди двигались, так и за стол сели одной компанией. До меня долетали обрывки разговора.

— Ты на мели, что ли?

— Да нет экономлю.

— Купить что-то задумал?

— Вроде того.

— Вещь дорогую, крупную?

Замялся мой сосед.

— Такое дело. На матч «Спартака» собираюсь. Семь червонцев дерут за билет, гады.

Покончив с трапезой, едоки дружно поднялись и направились к выходу. После футбольного болельщика тарелку и мыть не надо было. Она сияла от чистоты.

КОТЕНОЧЕК

Жара несносная. В цехах нечем дышать. На дворе, под старым вязом сидят разомлевшие работницы. До конца обеденного перерыва еще четверть часа с «хвостиком». Женщины дорожат каждой минуткой. Ловят кайф, сидя в тени, на ветерке.

Полтора десятка душ молчащих женщин — случай уникальный. О заводских проблемах уже говорено-переговорено, языки онемели. А на личное, видать, и сил не осталось. Да и не время.

— Ой, девчонки, что со мной вчера приключилось, — вспомнила обидное упаковщица Катюха.

Никто головы не поднял. Знали, коль она свою музыку заведет, не то, что «огрызка» от перерыва не хватит, а и целой смены. Проблем у нее тыща. На руках ведь двое сорванцов (от разных мужиков) и еще дочь нашлась уже в законном браке. Сам же из лимитчиков, год без работы. На бирже, правда, зарегистрирован. Пособие получает. Но те деньги — кошкины слезы, которые до дома не доходят, по пути пропиваются. Такая вот у Катюхи житуха. Однако не выразить сочувствия подруге тоже нельзя.

— Что еще стряслось? — отозвалась сердобольная Пелагея Ивановна, в прошлом профсоюзная активистка с большим стажем.

Вся лавочка навострила уши.

— В автобусе оштрафовали. Как злостную неплательщицу.

— Уплотила? — вякнула Вера, жительница Подмосковья.

— А то! Два бугая навалились: «Гони десятку, не то сдадим в отделение». Отдала: «Подавитесь!» В кошельке два рубля осталось до получки.

Кто-то глубоко вздохнул, кто-то просто дух перевел.

— Как же ты теперь? — еле разжала губы молчунья Галя.

— Буду бутылки из-под пива собирать.

— Ты что, совсем?

Катюха сорвалась и затараторила, словно из пулемета.

— От жизни вы отстали. Теперь это бизнес называется. Сосед наш по площадке — настоящий ученый, доцент называется. И то не брезгует. Признался, что на стекле зарабатывает поболее, чем у себя на кафедре.

Компания ожила, задвигалась. Работницы принялись приводить себя в порядок. Появились зеркальца, помада.

— В профком завтра наведаюсь, — важничая, обронила Пелагея Ивановна. — Доложу об инциденте.

— А я слыхала, другие предприятия своим людям проезд оплачивают, — молвила Галя, из новеньких.

— Рано вопрос заострять, — начальственно изрекла профсоюзница. — Давно ль стали зарплату в срок получать? Погодим еще маленько, а там и объявим декларацию.

Тут как раз и время обеденное истекло.

— Ой, девчонки, поглядите, кто пришел! — заверещала смазливая Аленка. — Какой маленький, пушистенький.

Извиваясь, припадая животиком к асфальту, крался крохотуля-котик. Он изображал охотника. Впереди себя катил стальной шарик, напоминающий серенького мышонка.

От малейших прикосновений шарик метался из стороны в сторону. Котик при этом ярился, утробно урчал. Вдруг, дугою выгнув спину, взмыл в воздух. И уже сверху набросился на воображаемый объект охоты.

— Какой он ловкий да умненький.

— Прямо артист.

— А ведь он заводской, нашенский. Пойду молочка ему вынесу, — сказала Катерина. И как ни в чем ни бывало побежала в подсобку.

За ней и остальные потянулись, оживленно судача на ходу.

У ХЛЕБНОГО ЛОТКА

Женщинам не откажешь в проницательности. Наш брат, мужик, иной раз в упор глядит, но ровным счетом ничего не видит. А женщины вроде бы и не смотрят, однако видят насквозь. Правда, впечатления не торопятся высказывать, накапливают факты. На сей раз эмоции взяли верх.

— Таня, — обратилась к лотошнице, торгующей хлебоизделиями, работница в белом халате.

Та и бровью не повела.

— Что я хочу сказать, Таня, после налога с продаж булочка «Московская» не только подорожала, а и полегчала в весе.

— Еще чего!

Неспеша достала накладную. Нашла нужную строку:

— Как весила 95 граммов, столько же и сейчас.

— Это на бумаге, — не отступала покупательница. — Вот мы на своих аптечных в лаборатории взвесили. В каждой всего восемьдесят граммов.

Очередь загомонила. Обсуждали уже не только данный случай воровства, а весь нынешний рынок как таковой.

— Нынешняя власть слишком много воли дала торгошам. Вот они сообща и творят, что хотят.

— Помните, эта самая булочка прежде стоила всего 24 копейки. И было в ней ровнехонько двести граммов.

— Бывало, съешь ее, полдня ходишь сытый.

— От нее ванильный дух шел.

— Корочка от масла лоснилась.

— Что было, то быльем поросло.

Говорили двое или трое. Остальные слушали да слюнки глотали. Торговля застопорилась. Лотошница тоже включилась в общий разговор.

— Все от того, что наши пекари перешли на турецкую технологию, — пояснила она со знанием дела.

Тем самым как бы хвороста в огонь подбросила.

— Во-во, турецкая теперь у них технология. Где же наша?

— Потому и булочки стали, как воздушные шарики. Чуть дунешь, они летят.

— Бессовестные. Нет на них народного контроля!

Обычно расторопная и развязная, тут наша Татьяна прикусила язычок. Приняла покорно-показушный вид.

— Передам претензии хозяину.

Прошло дня три. Думаю, дай-ка проведу собственный эксперимент. Купил у Татьяны четыре булочки и отнес в главный заводской буфет на экспертизу. Буфетчица, не задавая вопросов, взвесила товар на опробированных весах. В каждой штучке оказалось ровнехонько восемьдесят граммов.

Прямым ходом направился в общезаводской профком. Председателя на месте не было. Зашел к заму А. С. Ломову. Сидел, развалившись в кресле, холеный, вальяжный. Такого товарищем не назовешь, смотрится господином. В кабинете я насчитал четырнадцать стульев. Ходоку сесть не предложил.

— Ну, что там у вас? — раздался голос раздраженного оратора.

— У нас ничего. А у вас?

Возникла нештатная ситуация. Заводской чиновник мгновенно перевоплотился в дядю-добрячка.

— Я весь — внимание!

Немного погодя господин Ломов поднялся с насиженного кресла, встал рядом со мной.

— Как мне докладывали, вы у нас на ГПЗ — новичок. Специфики нашего предприятия, естественно, не знаете. Народ же у нас хотя и вспыльчивый, однако быстроотходчивый.

Александр Иванович пытливо заглянул мне в глаза, дабы убедиться, что слова его дошли до цели и дали желаемый результат. Затем, по правилам формальной логики, от общего перешел к частному.

— Казус с булочками нам известен. Да и речь-то идет всего о трех граммах. Стоит ли игра свеч?

— Извините, о пятнадцати.

— Все равно, это такая мелочь в сравнении, скажем, с общественным спокойствием в восьмитысячном коллективе. (Силен демагог, а?) А кстати сказать, обстановка теперь на «Шарике» деловая, рабочая обстановка. Извините, не знаю вашего имени-отчества, давайте рассуждать не по-бабьи, а по-мужски. Те две дамы в очереди выплеснули свои эмоции и тотчас забыли о ЧП. Вы же, солидный товарищ, ухватились за вопрос, который яйца выеденного не стоит. Прошу, не надо у нас тут муссировать отдельные недостатки, — с нажимом произнес профсоюзный босс, видимо, любимое словцо.

Приоткрылась массивная дверь. В проеме обозначилась голова.

— Занят, занят! — завопил хозяин кабинета дурным голосом. Сделал паузу и приблизился ко мне вплотную.

— Два года назад на ГПЗ был великий раздрай. Короче — забастовка. Приостановилось производство. Народ вышел из цехов на территорию.

— Слышал. Знаю.

— А с чего началось? Пустили слух, будто в целях экономии ресурсов в систему питьевого водоснабжения пущена техническая вода. Совпало так, что у двоих животы прихватило, у кого-то, наоборот, был запор. Возникла цепная реакция или детонация, называйте, как хотите. О нас даже радиостанция «Свобода» рассказывала, — шепнул мне Ломов в самое ухо.

Какая жуткая страшилка. Да с подтекстом. Я понял: лотошница Таня находится под «крышей» заводского профкома.

КОРЕШ ИЗ-ЗА БУГРА ВЕРНУЛСЯ

На лестничном переходе главного заводского коридора встретились двое.

— Кого вчера я видел, Петра! Помнишь такого?

— Да мы с ним оба за «Торпедо» болели. Бочку пива выпили. Он же вроде бы за бугор подался.

— Уже вернулся. На острове Сардинии был. Три года там околачивался.

— Загорать ездил, что ли?

— Говорит, на пляже ни разу не был. На рыбокомбинате вкалывал. Теперь на рыбу глядеть не может. Там рыбу только и можно было рубать бесплатно. Все остальное против нашего дороже раза в три. За угол в общаге выворачивали сто баксов в месяц. Порядки еще те! Петьку грипп схватил, так насчет больничного и не заикайся. «Болейте, сеньор, за свой счет».

— А пишут и по телеку показывают, что Европа как сыр в масле катается. С жиру бесятся.

Андрей толкнул Колюню в плечо.

— Ты с дуба рухнул. В заводском сортире метровыми буквами написано: «Не верь ТВ!»

— Да я вообще. Чего же Петька сразу не сбег?

— Говорит, контракт по рукам-ногам связал. Условия нарушил бы — до нитки обобрали бы.

Колюню, похоже, всерьез заинтересовали похождения дружка.

— И чего еще Петька рассказывал?

— Да мы мало и постояли. Жить, говорит, в Сардинии можно, но водка страшно дорогая. Там же литры в ходу. Так если перевести на баксы, а потом на наши рубли, бутылка в стольник обходится. Потому местные пьют исключительно сухое. Да еще аперитивы. По-нашему, значит, красное.

Колюня громко сглотнул слюну.

— И чем же закусывают на Сардинии? Наверно, сардинками?

Приятель мельком глянул на часы.

— Кто чем. Рабочий класс, вроде нас с тобой, обходится креветками. А буржуи ихние, как и наши, закусывают омарами, икоркою, севрюжинкой. И конечно, пицей.

— Классно! — воскликнул Колюня. Хотя совсем не ясно было, что он имел в виду.

— Но если хочешь знать, Петро готов был отдать за горбушку черняшки весь заморский закусон. Итальянцы и понятия не имеют о ржаном хлебе.

— Да-а-а. Я б убег! К фене контракт. Ужас, как люблю московский «бородинский».

— А еще братва наша скучает там по настоящим соленым огурчикам, — продолжал Андрей. — Которые с укропчиком, с чесночком, с хренком, смородинным листиком. И еще с какой-нибудь огородней чертовщинкой.

— И такого добра там нет?

— Не, — чуть не плача произнес рассказчик. — У них там свое лекарство — маслины. Итальяшка одну ягодку съест, так и пальцы оближет. Нет, я не осуждаю. Каждому — свое.

Колюня шепотом спросил:

— И сколько же Петька там заробил? Наверно, немало?

— Кабы не десять тысяч. Хотел же комнату в коммуналке покупать. Да номер не прошел, — сказал Андрей и в подтверждение руки в стороны развел. — Он же баксы для удобства положил в «Инкомбанк», за приличный процент. Только сымать собрался — бац! — семнадцатое августа. Банк лопнул, как мыльный пузырь. Так сказали.

— Ага, поди проверь! И как же он?

— Хотел себя жизни лишить. Но одумался и вступил в отряд Ампилова. Ходит на их собрания. Митингует. Вроде бы как зло с души своей снимает. Наши видели Петра на Горбатом мосту. С лозунгом или с транспарантом. Точно не знаю, брехать же не хочу.

КОНТРАКТНИК

На остановке, что рядом с Южной проходной, из автобуса вывалилось человек двадцать. Разбились на группы. Впереди меня шли двое. Один был загорелый, черный, как весенний грач. Однако вид имел какой-то прибитый. Другой же, напротив, смотрелся как истинно русский богатырь. И видно, малый свойский, разбитной.

— Серый, а говорили, что ты в Косово завербовался.

— Ты чего! Дома дел полно, — ответил чернявый.

— Хорошо сказал! А на «Шарике» группа контрактников подбирается. С зиловцами в Югославию едут, братьев-сербов выручать.

— Туфта очередная.

— Своими глазами тот список видел. Условия подходящие: тыща баксов «зеленых» в месяц.

— Записался?

— Хотел. Светка восстание подняла. Заявила: «Если собрался уходить, прямо так и скажи. А не виляй, как пес побитый».

— Ну, Стаc, и женка у тебя. Умна, как Хакамада.

Стаc нервно выколупнул из тюбика жевательную таблетку. Часто задвигал челюстями.

— Это еще не все. Светка ультиматум поставила. Если подамся на Балканы, на другой день она аборт сделает.

— Ни фига себе! А формулировка?

— Чисто бабская. «Не хочу, — говорит, — вдовой оставаться в расцвете лет с двумя малышами на руках».

Парни неспеша миновали проходную. Можно было подумать, что не на смену идут вкалывать, а со скуки прохлаждаются.

На перекрестке мы снова встретились.

— Одна тонкость есть, — рассуждал Стаc. — Я же сына жду. И уже есть полная гарантия.

— Бабки обычно надвое гадают.

— Светка к ученому экстрасенсу ходила. Заверил на девяносто процентов, что будет мужик.

Сергей обронил:

— Наука теперь все может. Пол будущего ребенка можно заказывать еще до поцелуя.

Посмеялись, толкая друг друга.

— Наследника-то, как думаешь назвать?

— Аркадий.

— Ишь ты. Имечко такое, ко многому обязывает. Значит, Косово по боку?

— Вычеркнул свою фамилию из списка. — Помолчав, добавил: — Только уговор — не болтать. Тем более, что еще одна причина есть. Надежные люди предупредили: в натовской армии нет казенной кормешки. За все плати сам. Во жлобы!

— А ты чего хотел. У капиталистов — порядки капиталистические. Я лично это уже давно усек.

— Это называется так: «Нашим салом и нас же по сусалам!»

— Пошли ты их, Серый, подальше. Но на крестины не забудь меня позвать. Аркадий — хорошее имечко.

НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

Кроме казенного профкома, на ГПЗ недавно заявил о себе профком альтернативный. «Защита» называется. Народец там подобрался боевой да зубастый. Заводское начальство делает вид, будто ничего особенного под крышей «Шарика» не существует. Рабочие, со своей стороны, тоже вид делают: ни о чем «таком» знать не знают, слыхом не слыхивали. Между тем, идет противостояние.

У литейного цеха собственный информационный стенд. В конце дня, проходя мимо, вижу: половину доски заняла «Молния». Восклицательных знаков на ней больше, чем слов: «Наша взяла!!! Сычев выиграл дело в суде!!! Отныне „вредники“ будут гулять не 27, а 36 дней в году! Ура-а-а!!!»

Стою, глазами хлопаю, ничего не понимаю. Рядом работяга чумазый, в вязаной спортивной шапочке вполголоса читает афишку. На лице нескрываемая радость, как у футбольного болельщика после победного матча.

Наши взгляды встретились.

— Молодец Сычев! — и потряс кулаком. Еще раз сказал «молодец» и молодцевато пошел своей дорогой.

Попахивало сенсацией. Не дойдя до редакции, я уже все знал о скандальной выходке молотобойца Сычева.

От скуки Сергей вечером листал брошюрку с текстом КЗОТа. Штука сия как бы не мудреней «Талмуда» и «Фауста» Гете вместе взятых. В некий миг кузнеца озарило: заводская администрация вкупе со своим профкомом извратили смысл 68-й статьи. Речь в ней шла о «вредниках», кто занят на особо опасных для здоровья участках производства. Оказывается, что среди жалких льгот им положен нестандартный отпуск, продолжительностью в 36 рабочих дней. А льготу зажилили! В натуре перепадало всего 27. Обман.

Другой бы на его месте, опорожнив бутылку «бормотухи», поднял хай. Сергей не стал бузить. Как трезвомыслящий и законопослушный, сочинил он в поте лица челобитную. Одну отнес в комиссию по трудовым спорам, другую — в отраслевой горком профсоюза. Те и другие отреагировали быстро, ответ же был издевательский: не будь ты, парень, умней других.

Обида взяла. Еще и еще раз проштудировал Сычев «зловредную» статью. И лишний раз убедился в своей правоте. На том не успокоился. Теперь, однако, взял планку повыше. Обратился с письмом в ЦК профсоюза работников автомобильного и сельхозмашиностроения: дескать, рассудите, добрые люди!

Господа, выдающие себя за друзей народа, не стали в открытую конфликтовать с настырным правдоискателем. Переадресовали его запрос своим поделыцикам — в Министерство труда. Ну а те, приосанившись, провели оч-ч-чень серьезную и совершенно независимую проверку-экспертизу. И выдали заключение: тринадцать с половиной строк словоблудия, коему позавидовал бы Иудушка-Горбачев.

За поединком коваля из кузнечного цеха следил во все глаза весь завод. Поначалу осторожно, с оглядкой, чтобы не навлечь гнева начальства. Когда же поняли, что Сергей неуступчив, твердо стоит на своем, открыто приняли его сторону. И вот наконец желанная победа: одна на всех!

Со стороны хорошо было видно, как возле информационного стенда кучкуется народ. Хлопали один другого по плечам, обменивались рукопожатиями, многозначительно улыбались. Будто на ГПЗ праздник в будний день. Теперь такое редко, но вот же бывает.

Однажды меня срочно позвали к заместителю генерального директора по экономике Соловьеву. В приемной уже дожидались двое или трое. Наша участь телячья: сидим, ждем. Но ушки на макушке. Сквозь приоткрытую дверь кабинета просачивались обрывки разговора. Чувствовалось, атмосфера там наэлектризованная.

Густой бас:

— По-моему, вы путаете причину и следствие.

Дребезжащий тенор:

— А я вам говорил и снова повторяю: завод сел на мель сразу после дефолта 17 августа.

Густой бас:

— Бабушкины сказки! Вам ли напоминать, что рабочие не получали денег с марта девяносто восьмого. Конечно, вас лично кризис не коснулся. Таким, как вы, зарплату прямо в кабинет день в день приносили. А в цехах с голодухи в обморок падали. Теперь же все на дефолт валите.

В приемную влетела запыхавшаяся секретарь. Увидала «непорядок», трепетно прикрыла массивную дверь.

Рядом со мной сидел мужчина в халате дикого цвета, заводского фасона.

— Кто это там выступает? — спросил я.

— Наш Сычев, — ответил драматическим шепотом.

Через минуту дверь широко распахнулась, в приемной сразу тесно стало. В облике заводского «авторитета» ничего выдающегося не было. Ну разве только угадывалась крепость в плечах. Глаза же лучились добротой, как у врубелевского Пана.

В коридор с Сычевым мы вышли вместе. И договорились о встрече.

Слух подтвердился из первых уст. Кузнец действительно выиграл судебный иск против хозяев.

— Беспокоился не о собственной персоне. Таких, как я, вредников, на заводе каждый десятый. И все молчат, посапывают в тряпочку. Я же с детства не люблю, когда меня дурачат. Всегда обидчику сдачу давал, пусть даже он и старше. Мы же не бесчувственные. Сказали бы прямо: в интересах государства от меня требуется пожертвование. Корячиться бы не стал: пожалуйста! Но когда в мой карман без спроса лезут, тут уж извините!

В Лефортовском суде интересы администрации ГПЗ защищали заводской юрист и (хотите верьте, хотите нет) заместитель председателя профкома Ломов. Профсоюзный босс в роли адвоката генерального директора Комарова. Не просто позор на всю Европу, а и низость подлая. И все-таки «наемники» не устояли против натиска и логики обыкновенного рабочего.

Вот какую речь «отковал» кузнец. Текст ее теперь ходит по рукам. Цитирую по первоисточнику:

«Ваша честь! Прежде чем идти в суд, представил я спорный документ на правовую экспертизу. Вот заключение эксперта НИИ труда, доцента В. Харина: „Трехсторонний договор ГПЗ-1 представляет собой набор общих положений, повторяющих общеизвестные тезисы КЗОТа, причем без всякой, хотя бы формальной привязки к условиям данного трудового коллектива. Такой стереотип затрудняет не только чтение, но и понимание текста людьми даже с высшим образованием. А что уж говорить о рядовых работниках. Скажем откровенно, без обиняков. Такие документы специально сочиняют государственные мудрецы, по спецзаказу высшей администрации. Цель этих филькиных грамот — ввести в заблуждение простаков и выуживать из их карманов честно заработанные денежки“.

К чести своей, судья Ольга Солонцова не просто разрубила мечом Фемиды тугой узел, а, проявив старание и терпение, оный распутала. И вот окончательное решение: «Обязать ОАО „Московский подшипник“ предоставить Сычеву СВ. дополнительный отпуск за работу во вредных условиях, в период с 1996 по 2000 годы включительно. С дирекции ОАО взыскать пошлину в доход государства в сумме 8 руб. 36 коп.»

Последнее едва ль не самое «чувствительное». Персонально же никто ответственности не понес. Впрочем, нашли виновного. Юриста 3. уволили за то, что она не сумела достойно защитить интересы (честь!) ГПЗ-1 на процессе. Виновной оказалась, как в басне, бедная овечка.

Да, наткнулась коса на камень. В итоге, под действие решения Лефортовского суда, говоря казенным слогом, подпали 754 «вредника». Дорога проложена. Другим шагать по ней будет уже легче.

От души поздравил я борца за рабочее дело с заслуженной победой. Заодно спросил:

— Как же профком пережил фиаско?

Сычев расхохотался навзрыд:

— С них — как с гуся вода. Сделали вид, будто ничего особенного не произошло.

Кузнец не за славой гонится: ратует за социальную справедливость. Ведь он не только исправный налогоплательщик, а и совладелец — акционер! — самого крупного в Европе предприятия по производству подшипников. Спрос на этот товар никогда не падает. Как и на хлеб насущный. Они всегда в цене. Потому поразительно, что такой завод работает в убыток. Это же уметь надо.

В конце я спросил Сергея Евгеньевича:

— Сколько времени отняла у тебя судебная тяжба?

Ответил без заминки:

— Если округленно — около тридцати рабочих смен.

— А если перевести на кузнечные поковки?

— Страшно подумать, — ответил после паузы, видимо, произведя в уме сложные подсчеты.

Сам собой напрашивался политический вывод. России не выбраться из пропасти, куда ее загнали умники-краснобаи, пока трудовой люд (хозяева-работники) не почувствуют под ногами твердой почвы, а за спиной — законные трудовые права.

Судебный очерк попытался я напечатать в заводской многотиражке. Но в день выхода газеты начальство вынуло материал уже из готовой полосы.

Чертыхнувшись, понес я свою работу в родную газету «Труд». Редактор отдела, почесав затылок, туманно изрек:

— Мы ушли напрочь от рабочей тематики. Профсоюзные страсти, старик, вызывают у читателя зевоту. Давай неси что-нибудь позабористей.

Уходя я сказал:

— Коллега, а ведь вы скурвились. Когда-нибудь придется же раскаиваться.

КОШКИ НА ДУШЕ СКРЕБУТ

Чудом сохранился на ГПЗ капитальный книжный фонд. Работает и читальный зал. Сюда многие хаживают не только ради газет, а чтобы обменяться новостями. Часто вижу здесь Сергея из инструментального. Любит в энциклопедиях копаться. Когда дружки в шутку спрашивают, до какого слова он уже дошел, отвечает как бы на полном серьезе: «Дошел до „абсурда“. Каламбур с подтекстом. Ведь названное слово, как известно, стоит на первой странице. Последнее время Сергей запоем читает многотомник Брокгауза и Ефрона.

Приохотился хаживать в читалку и термист Алексей Иванович. Человек он, как говорится, «с биографией». Когда-то, по служебной разнарядке, включили его в состав делегации Верховного Совета СССР аж в Японию. Не ради ритуального восхождения на Фудзияму и любования восточными диковинками. Согласно международной программы, рабочий с «Шарика» был приглашен на заседание Токийской комиссии межпарламентского союза. Редкий случай.

Обсуждение шло протокольно, чопорно, как и подобает на такого рода симпозиумах. Многие откровенно скучали, без утайки позевывали. Но вот на просцениум поднялся рослый, цветущий тяжелоатлет. Ему бы в руки штангу с «блинами» кило на триста, а у него под мышкой была зажата тонюсенькая папочка. Да и ту так и не удосужился раскрыть. С ходу, без бумажки повел оратор речь об уроках Второй мировой войны. И к 20-ти миллионам погибших причислил поименно своих родных и близких: отца родного, старших братьев, сестрицу, дядьев. Всего семнадцать душ.

«А с чего все то началось, помните? — адресовался термист с ГПЗ к присутствующим. И сам ответил: — С пропаганды насилия и расовой вражды». Зал замер, насторожился. К чему русский клонит? Чего хочет?

Алексей не стал интриговать публику. Сделав глубокий вдох, внес он в резолюцию конференции лично от себя поправку: о полном запрещении пропаганды войны во всех средствах массовой информации, по-теперешнему СМИ. Не всем формулировочка была по душе. Завопили как резаные инакомыслящие: «Запрещать ничего нельзя! Это противоречит принципам демократии!»

По простоте душевной, термист с Шарикоподшипниковской улицы кинул встречный вопрос: «Свобода печати — для кого? Для поджигателей войны. И об этом пекутся наследники жертв Хиросимы и Нагасаки». Дебаты на том сразу же кончились. Победу одержали воинственные пацифисты.

Такой вот имел место исторический эпизод, к которому, по воле судьбы, Алексей Иванович был причастен.

По русскому обычаю, где двое, жди третьего. Минут через пяток к компании подключился Семен Петрович. Тоже слесарь и тоже непростой — наладчик с сепараторного участка ЦКБ. Само по себе это о многом говорит, но не все. Семен Петрович входит в десятку лучших заводских рыболовов. Кроме того, известен как непревзойденный мастер по мормышкам. Вот уж точно им подходит словцо «клевые». У Петровича большая коллекция ювелирных поделок для подледного лова. В ней несколько сот уникальных образцов, на любые рыбьи капризы и прихоти.

Даже если в читалке все свои, все равно разговаривают вполголоса. В тот день обсуждали новости с Краснопресненской набережной, где состоялось торжественное открытие международного Автосалона и где ГПЗ был широко представлен. Многотысячный коллектив «Шарика» по праву входит в великое сообщество машиностроителей, со всеми вытекающими обязательствами перед обществом. Вслух об этом, понятно, не молвится, однако оное подразумевается.

— Привет рабочему классу! — обычное приветствие Петровича.

В ответ один кивнул, другой сделал жест ладонью. Слесарь грузно плюхнулся на стул, походя прихватив с соседнего стола заводскую многотиражку. С первой страницы бросился в глаза большой фоторепортаж с московского Автосалона.

— А я там был вчера, — сказал Петрович и для пущей убедительности хлопнул ладонью по газете.

— Ну и как, красиво?

— Блеск. Народища, как на Сорочинской ярмарке.

— Ярмарка и есть натуральная, — подключился к разговору Сергей-энциклопедист.

— Бегают, шушукаются, высматривают, заключают деловые, как это, контакты.

— Контракты, — поправил Сергей.

— Ну да, и контракты тоже.

— И какие же ты завязал контакты-контракты?

Петрович достал бумажник. Неспеша извлек голубенький квиток. Протянул небрежно Алексею Ивановичу.

— Вижу, визитная карточка иностранца.

— Мой знакомый, сеньор Пичардино. Из города Турина.

— И что из этого следует?

— Тут, братва, такая история, на целый роман.

И вполголоса рассказал повесть о большой любви. Современный вариант «Ромео и Джульетты».

Они встретились на стройплощадке будущего завода шарикоподшипников. Ромео, слесарь-монтажник, прибыл в Москву по найму из Италии. Бригадир маляров Ульяна жила неподалеку, в Марьиной Роще. Была пятисотницей, то есть выполняла сменные задания не меньше как на пятьсот процентов. К тому же красива была, словно ангел небесный.

Любовь оказалась взаимной и, к общей радости, увенчалась яркой комсомольской свадьбой. Можно сказать, полный «хеппи энд»! Счастливый финал для слащавого мюзикла. Однако жизнь замесила сюжетец еще тот.

Через полгода истек контракт Ромео. Домой же, в Верону, отправился он не один, со своей лучезарной Джульеттой. Так, на итальянский манер трансформировалось имя Ульяны. Ульяна — Уля — Джуля. Надо сказать, московской девчонке имя Джульетта подходило даже больше, чем первонареченное.

Но жизнь, сказал поэт, нелепа и капризна. В Европе разразилась великая война. Муссолини, за компанию с Гитлером, пошел походом на восток. С точки зрения Ромео, это было «безумное безумие». Потому с Джульеттой они решили: Ромео воевать с Россией не будет. Не дождавшись повестки о мобилизации, гордый веронец ушел в горы, к сербам, ибо ненавидел фашистов любого окраса. Почти два года пробыл в отряде Сопротивления. Домой возвратился в сорок четвертом, после того, как «дуче сдал дела». Спустя пять лет пришел из советского плена младший брат Тулио. Старшего, Лионелло, так и не дождались. Его кости тлеют в братской могиле на Тихом Дону под Лисками.

Ренато был любимым внучком Джульетты. В него сообща вложили большие деньги, выучили на инженера. Из парня вышел классный спец по автомобилям. И место нашлось подходящее, в конструкторском бюро фирмы «Фиат». Оправдал лучшие надежды родителей. Особенно бабушки, которая к тому времени овдовела. Душу россиянки год от года все сильней будоражило воспоминание о далекой Москве, о заводе шарикоподшипников, где чудесным образом зародилась ее любовь.

— Ты привези мне, внучек, с родины горсточку земли, — сорвалось однажды с губ заветное желание.

Ренато пообещал. Однако все как-то не было пути в Московию. Так и не дождалась бабушка Джульетта желаемого. Ушла в мир иной, записав, между прочим, в завещании особый пункт: «Пусть кто-нибудь привезет на мою могилу горсть земли с любимой Марьиной Рощи». Что и было исполнено. Правда, от той Марьиной Рощи одно только название осталось.

Внука с годами любопытство разобрало. Своими глазами хотелось взглянуть на «Шарик», к сотворению которого были причастны его близкие предки.

Это была не деловая, а частная поездка в Россию. Пичардино чудом занесло на Красную Пресню. Бросилась в глаза уличная реклама: москвичей и гостей столицы приглашает к себе в гости Автосалон.

Возле стенда ГПЗ-1 Ренато познакомился с обаятельным и деловым Семеном Петровичем. Оказалось, что и его родители тоже участвовали, как он выразился, в «строительстве своего завода».

Языки у них развязались.

— Дедушка Ромео часто и очень много рассказывал о делах на «Шарике», — на хорошем русском говорил господин из Турина. — Еще дедушка повторял, что на стройке был царил особый атмосфер. Это, говорил он, был бешеный азарт, чтобы догнать, еще почетнее — перегнать друг друга.

— По-русски называется со-рев-но-ва-ние, — слогами передал Петрович итальяшке уже вышедшее из употребления слово. Потупившись, добавил: — Старые рабочие еще помнят, что оно значит.

— Очень хорошо это себе представляю, — кивая кудлатой головой, говорил иностранец.

Можно было подумать, что после долгой разлуки встретились друзья закадычные. Их обходили стороной, с улыбкой оглядывали. Чтобы не мешать встречным потокам, они спустились на первый этаж. Уселись на диванчик под развесистой пальмой, с жаром продолжали душевную беседу.

— Италия прекрасна, — задумчиво проговорил фиатовец. — Но и Россия ваша тоже хороша. Русскому языку нас всех в доме обучила бабушка Джуля. И не только близких. На нашей улице многие наизусть, на память знали разные шутки и прибаутки, метки русские выражения. Говорили, порой не понимая смысла. Потому что приятно было произносить и ласкать ухо, уши.

Петрович оказался превосходным рассказчиком. Он передал разговор с итальянским инженером по-актерски, как бы в лицах. Под конец малость сбился. Не мог припомнить русское выражение, которое с языка Джульетты переняли жители старой улочки в Турине.

— Вылетело из головы. Оно вроде поговорки или присказки.

— Не ломай свою голову, — пытался успокоить приятеля Алексей Иванович. — Скажи лучше, чем встреча ваша закончилась?

Рассказчик сник и закашлялся.

— Если честно, — молвил он упавшим голосом, — проявил я, братцы, свою полную недееспособность.

Все, кто были в читальне, насторожились, предчувствуя нечто захватывающее. Дело же приняло такой оборот.

Гостю из Италии позарез захотелось увидеть своими глазами цех, которыми своими руками строили дед и любимая бабушка. Это и капризом не назовешь, нормальное человеческое желание. Петрович, как хозяин положения (и акционер ГПЗ) решил блеснуть перед иностранцем гостеприимством. Заодно и патриотизмом.

Через полчаса они были у главной проходной. Петрович рысцой побежал в цех взять заявку на разовый пропуск. Начальник с полуслова понял, что оно и к чему. Однако руки в стороны развел:

— Сеня, вопрос не в моей компетенции.

Доброхот, не теряя времени, кинулся в отдел общественных связей. Там старый дружок работал, частенько выручал. Тут же, узнав, что просят об иностранце сделал бараньи глаза.

— Сеня, номер не пройдет.

Мимо метеором неслась корреспондент многотиражки. Прошлый год Петрович давал ей для газеты интервью.

— Помогите, век не забуду, — взмолился седовласый наладчик.

Ирина Жарова тоже завелась. Пока они петляли по коридорам и лестничным маршам, у нее созрел план то ли статьи, то ли очерка. Сюжетец — пальчики оближешь. Внук итальянского рабочего, движимый высокими чувствами интернационализма, прибыл в Москву, чтобы подышать воздухом завода, который строили на пару его дед и бабка. Всю эту душещипательную фабулу журналистка единым духом выложила помощнику генерального директора.

— Один момент, — оборвал он Ирину на полуслове. И юркнул в кабинет шефа.

Вернулся через полчаса.

— Вопрос следует согласовать с управлением внешних связей московской мэрии.

— Ну и согласуйте, — вякнул слесарь-наладчик.

Хлыщеватый господинчик театрально поднял бровь. На лице изобразил удивление, как будто только что в его уютном кабинете человеческим голосом заговорило кресло. Безмолвно склонил свою голову набок, тем самым дав понять, что аудиенция закончена. У него дела!

Петрович спустился вниз один. На душе скребли кошки. Возле бюро пропусков нашел своего подопечного. Без лишних слов они поняли друг друга. И расстались друзьями. На прощание Ренато вручил Семену Петровичу визитную карточку: с домашним адресом и телефоном. Сверх того пригласил в гости в Турин. Заодно пообещал устроить экскурсию по территории завода «Фиат». Подмигнув, весело сказал:

— Для сердечного дружка — не жаль сережку из ушка.

— Вот оно, вот то самое полюбившееся выражение, которое итальяшки переняли у нашей Ульяны, — неожиданно припомнил Петрович позабытую поговорку.

Но теперь она была некстати. Как после ужина горчица.

Возникла неловкая пауза. Чувствовалось общее недоумение и досада.

— Дай-ка его телефон, — неожиданно сказал Алексей Петрович.

Изящный прямоугольник из плотного картона с логотипом «Фиата» перекочевал в руку термиста. Он старательно переписал в свою записную книжку имя, фамилию, а также телефон сеньора. На многозначительный взгляд Петровича сказал:

— Сам позвоню Ренато Пичардино и от имени рабочего профсоюза «Защита» принесу ему извинения.

Все, кто в этот момент был в читальном зале, со стыда глаз не могли поднять.

УРОК ПОЛИТЭКОНОМИИ

Пролетело лето красное. В цехах жара сменилась собачьим холодом. Со свистом гуляли пронизывающие тело сквозняки. До души добирались. Работа валилась из рук.

Начальству же хоть бы хны. Нажатием кнопки перевели кабинетные кондиционеры на обогревательный режим: Африка!

Срок контракта заканчивался. В отделе кадров мне вручили обходной лист. С ним совершал я ритуальный круг по заводским службам, по разным злачным местам в подтверждение того факта, что совесть чиста, что ничего казенного я не заначил и не зажилил.

У профкомовского подъезда путь преградила спираль круто закрученной очереди. На ракете не пробиться. Человеческая масса гнулась, но не поддавалась. Пришлось войти в контакт.

— Чего тут дают?

Глядели, как на инопланетянина. Кто-то нехотя вякнул:

— Не дают, а берут.

— Что с нас еще можно взять?

Раздалось сразу несколько голосов:

— Акции наши скупают.

— Дорого платят?

— Пятьсот рублей за штуку.

Ценных бумаг на ГПЗ я, понятно, не заслужил. А торопиться было некуда: у кадровиков обед. Нашел я в очереди крайнего и пристроился. На всякий случай. Кому-нибудь из знакомых место свое подарю.

Народ вокруг стоял солидный: от сорока пяти до неопределенного возраста. Большей частью женщины. Минут через пять меня плотно прикрыли с тыла. Рядом оказался довольно общительный товарищ. Назвал свое имя-отчество (Евгений Маркович) и вкратце приоткрыл историю приватизации завода. Между прочим, и свою биографию.

Лучшие годы своей жизни мой сосед отдал цеху мелких серий (ЦМС), где делают до сих пор штучную работу. Четверть века простоял у прессовального станка. Здесь и застала его безумная перестройка. И пошел крутеж.

— Как акции мне достались? — переспросил Евгений Маркович. Медлил с ответом. Наверное, взвешивал, стоит ли доверяться незнакомцу. Наконец решился: — В девяносто втором их выдавали в обмен на заводские ваучеры, — прошептал в самое ухо: — С них все беды и начались.

Много чего под те хитрованские фантики народу было наобещано. Все оказалось туфтой. Никакого навара акции ГПЗ их обладателям не дали. За восемь лет ни копейки! Потому и отношение к ним было плевое. При нужде отдавали за полета. А то просто за бутылку водки. Потом «хождение» радужных бумажек с эмблемой шарикоподшипника прекратилось. Спрос упал.

Прошлым летом (со второй попытки) собралось собрание акционеров. Шумно рассаживались по местам. В рабочий президиум избрали тридцать душ. Не хватало только «Интернационала». Его заменил сыгранный по трансляции «Марш энтузиастов». Слова: «В своих дерзаниях всегда мы правы» зал встретил радостными рукоплесканиями.

Далее пошло по накатанной колее. Заслушали отчет генерального директора о финансовом состоянии. После него на трибуну вышел председатель ревкомиссии. Выходило: баланс отрицательный, делить нечего. Однако уныния в зале не чувствовалось. Под сводами Дворца культуры временами вспыхивали аплодисменты. Иной раз вроде бы и некстати. Говорили, будто их заранее записали на пленку еще в давние времена, теперь же прокручивали, то есть передавали в зал через усилители.

Спектакль с шумовыми эффектами длился в общей сложности минут этак тридцать. Успели заслушать и утвердить аж восемь «вопросов». Тем временем по коридорам и в кулуарах дворца сновали молодчики с крутыми затылками. Наперебой, за бесценок скупали у доверчивых и размягченных заводчан обесцененные акции. По сорок рублей за штуку.

Теперь в толкучке у профкомовского подъезда затесалось несколько участников летнего собрания. Они немного важничали, похоже, гордились тем, что сподобились чести присутствовать на «мероприятии» пусть и не исторического значения, а все же знаменательном. Хотя событие быльем еще не поросло, уже выявились желающие делиться воспоминаниями и личными переживаниями.

— Воду в фойе давали пить сладкую бесплатно, — высказалась бабуля в голубенькой панамке с гербарием из цветков бессмертника.

Евгений Маркович напомнил нечто более важное. Будто директор в заключительном слове укорял горемык в близорукости и в отсутствии здравого патриотизма. И даже слово в слово процитировал Комарова: «Вы же сами, грит, как кролики лезете в пасть удава».

— А вот это и напрасно, — чуть слышно произнесла стоявшая рядом со мной итээровского обличья дамочка. Оглянувшись по сторонам, прибавила: — Может ведь сам себе навредить.

Неясно было, кого она пожалела: гендиректора или Марковича?

Очередь пробудилась, на разные лады гудела. Многим не терпелось тоже высказаться, поделиться собственными воспоминаниями, стряхнуть с души сокровенное. Возможно, даже что-то внутри себя передумать, переосмыслить. Современный философ изрек: народ-де в очередях набирается ума.

Возле крепкого старикана, в образе легендарного Саваофа, собрался довольно плотный кружок. Поглаживая лысую макушку, дед-акционер добродушно витийствовал.

— Схем ограбления не очень много, но они отработаны до совершенства и блеска. Самое лучшее — это не играть в рулетку.

— Деда, а я вчера у Джека-Потрошителя тыщу выиграл, — будто «по сценарию» озвучил свою роль парень, опутанный проводами от плеера и с затычками в ушах.

Реплика не застала деда врасплох, ответил словно по писанному:

— Значит, завтра две проиграешь!

Симпатии были на стороне «Саваофа». Ловко вел он свою партию. Похоже, ему самому «игра» нравилась. Он продолжал в том же духе.

— В Ветхом Завете приведен имевший в жизни место факт. Старший из братьев, по имени Исав, с голодухи дошел, значит, до отчаяния: отдал право первородства своему младшему братцу, прохиндею и пролазе. Спрашивается: что же получил старшой? Всего-навсего тарелку чечевичной похлебки. Видите ли, голод у него разум отнял. Когда же Исав насытился, понял свой промах. Да уж поздно было, сделка состоялась!

Старик-то, видать, был тертый калач. Начав как проповедник, закончил как ера-конферансье. Озорно подмигнул публике: дескать, мотайте на ус.

— Сказочка твоя, дедушка, для малой детворы, — прокомментировал притчу парень меломан. К этому времени у него в руках была бутылка с пивом, в другой — дымящаяся сигарета.

Других же притча царапнула по душе.

— Пятьсот рублей за акцию, как они теперь нам плотют, — обман разбойный. Даже тот Иаков куда щедрей был, — морща лоб, рассуждала как бы сама с собой типичная московская бабуля, круглолицая, с короткой стрижкой, в стиранных и перестиранных джинсиках и в новеньких кроссовках.

— Беда беду покрывает и бедою погоняет, — подбросил новую загадку дед-Саваоф, одновременно оглядывая толпу, будто ища виновного. Остановил взгляд на одиноко стоявшем Евгении Марковиче.

Тот шутя всполошился, замахал руками:

— Нет-нет, мы за это не голосовали!

— У нас всегда так, — с укоризной проговорил дед. — Виноватого не сыщешь. Кошка обычно виновата. Или крайний.

В сей момент охрана впустила во внутрь новую партию страждущих и жаждущих. По законам физики, в образовавшийся вакуум передняя часть очереди рухнула. Середку перекрутило, перебуровило. Меня отбросило в сторону и прижало к стенду с портретами лучших людей ГПЗ. Тут я лицом к лицу столкнулся с Сергеем— Энциклопедистом.

— Привет рабочему классу! — раздалось знакомое до боли приветствие. И с добавлением: — Будешь четвертым.

Они неплохо устроились. Между бетонным забором и длинным щитом был газончик, заросший травой-муравой. Для полного кайфа не хватало родничка. Зато стояла початая полуторалитровая бутылка «Нарзана», будто шубой покрытая изнутри игристыми пузырьками.

— Мы тут между делом в истории копаемся, — весело сказал Сергей. Таким манером сразу приобщился к компании.

Сказанное я за шутку принял. Соответственно и отреагировал.

— Не итоги ль Второй мировой войны пересматриваете?

Переглянулись. Пожали плечами.

— Серега книжку на абонементе выудил. Об истории нашего завода, — ответил визави со шкиперской бородкой и смахивающий на профессора географических наук. В натуре же такелажник заготовительного цеха. В обращении просто Михалыч.

— Дорого бы дал я за такую книгу.

— Ее бы размножить и раздать нашим акционерам, — сказал Энциклопедист, кивнув в сторону очереди. — Большинство же уже позабыло, чьи мы, какого рода-племени. Вот хоть бы ты, Геня, — толкнул он в бок носатого очкарика, — что знаешь ты о своих предках?

Вопросец не обескуражил того, кому предназначался. Привычным движеньем очкарик поправил очки, глядя куда-то в пространство, молвил:

— Родная бабка Фрося на растворном узле работала. О чем имеется документальное свидетельство: почетная грамота, подписанная первым директором, товарищем Бодровым. Сюда, на Сучье Болото добровольцы со всего Союза съехались. Каждую неделю нарком Орджоникидзе в прорабском вагончике планерки проводил.

Сергей провел тыльной стороной ладони по усталым глазам:

— Уму непостижимо, как малограмотные парни и девчата могли за два года такой гигантище отгрохать? И для кого? Пока завод называется акционированный. Но это для отвода глаз. Лично я чувствую за спиной дыхание чудовища-дракона.

Стало как-то не по себе. Вдруг откуда-то повеяло нежным запахом меда. Оказалось, возле забора запоздало расцвел огненный куст из одуванчиков.

— Меня поражает другое, — неотрывно глядя на золотое соцветие, сказал Михалыч. — Откуда послереволюционная нищая Россия нашла такую прорву деньжищ. В первую пятилетку словно грибы после дождичка выросли другие гиганты: СТЗ, ЧТЗ, ХТЗ, ЗИЛ, ГАЗ, Днепрогэс. Не считая бессчетного множества номерных заводов, о существовании которых мы по сей день не знаем и не догадываемся даже.

Очередь опять охнула, колыхнулась. Передние под напором задних смяли охрану. Кому-то ногу отдавили. Пострадавший, как ошпаренный, выскочил на свободное место, матерясь по-черному.

— Глаза б на это похабство не глядели, — сказал присоединившийся к нам Евгений Маркович. И тоже смачно выругался.

Когда шум улегся, залетка потянулся к бутылке, без спроса осушил стаканчик «Нарзана». Его примеру последовали и другие.

— Ты, Серега, души-то наши разбередил, а точки не поставил, — обронил сантехник Геня. — Во что обошлось строительство нашего «Шарика»?

Энциклопедист, не торопясь, запустил руку в боковой карман. Достал опоясанную резинкой записную книжицу.

— Разговор серьезный, а времени в обрез, — бормотал он, листая слипшиеся страницы. Наконец нашел нужное. — Так вот какая арифметика и политэкономия.

Сказал, и будто включил машину времени.

— Стоил ГПЗ страшенных денег. Нынче бы России такой объект не поднять. Кишка тонка. И главное — ворья очень много. Вы слышали, чтобы за последние пятнадцать лет кто-то хоть фабричку небольшую построил? За эпоху Ельцина самое крупное сооружение — храм Христа Спасителя. А шуму-то! Но ежели положить на чашу весов, стройка у Кропоткинских ворот — мизер в сравнении с «Шариком».

Перевернул пару страничек.

— Вот. Только на закупку за рубежом оборудования из бюджета СССР было выделено 10 миллионов 653 тысячи рублей золотом. И все до копеечки кровные! Называю источники. Во-первых, у трудового народа заняли. Помните, займы? Второе, пришлось и толстосумов потрясти: «Раскошеливайтесь, господа хорошие, выкладываете ворованные капиталы». Теперь ведь отечественные олигархи краденную валюту и золото тайком переправляют в заграничные банки, на собственные счета. Хотя это несметное богатство перекочевало жулью из наших кошельков.

— Ты эту цифирь береги, — прервал «докладчика» Евгений Маркович. — Дело черное, подсудное. Пока же власть с жуликами заодно: они с ней делятся! Но придет срок — народ призовет шпану к ответу.

— Замечание полностью принимаю, — проговорил Энциклопедист. В знак признательности даже голову склонил. — Но коль речь зашла о финансовых источниках периода социалистической индустриализации, назову справедливости ради все. Был еще один резерв: сокровища церквей, монастырей. Пришлось их приватизировать, говоря по-новому, в пользу государства. Однако ежели заглянуть в историю, так поступали не только коммунисты. Многие монархи Европы по мере надобности (ради спасения своего отечества) прибирали к рукам чужие сокровища. И никто им в вину то не ставит. Да и наш царь-батюшка Петр Первый сильно потряс церковную казну, колокола на пушки переливал. Только так, собравшись с силами, Россия и смогла одолеть заклятых врагов иноземных.

Получался своего рода политчас по острейшему вопросу.

— Будь моя воля, я бы точно так же поступил, — решительно сказал сантехник Геня.

— В роковой час люди ничего не жалеют, — отозвался Евгений Маркович. У него от волнения на скулах выступили багровые желваки.

Об очереди все напрочь позабыли. Все, что рассказывал Сергей-Энциклопедист, было полным откровением. Словно речь шла о чем-то очень дорогом и сугубо кровном.

— Спасибо надо сказать французам, — проговорил слесарь со светлой улыбкой. — Молодцы и только! Без проволочек выдали Советам весомый кредит да под божеский процентик. На них глядя, итальяшки раскошелились. Немецкие банкиры выделили аж 6 миллионов 865 тысяч марок. Англичане жались, жались, тоже раскололись. Скрепя зубами, продали партию шлифовальных станков, необходимых нам, как воздух. Всего же в Европе и Америке закупили наши для ГПЗ оборудования на 15 миллионов рублей золотом.

— Вопросец можно? — осторожно спросил Геня. — Почему капиталистические хищники, как говорится, себе во вред стали помогать проклятым Советам, которых люто ненавидели?

— Отличный вопрос. И надо его рассматривать через историческую призму. Со школьной скамьи все мы знаем, что в 20-м году капиталистический мир потряс мощнейший экономический кризис. Дефолты, банкротства. Мы же, всем на удивление, как раз и начали свою великую индустриализацию. Пыль столбом! И что вы думаете? Обеспеченные золотом российские червонцы были для Запада сказочным дождем. Нам же капиталистический товар нужен был, как воздух. Случилось такое совершенно нежданное стечение взаимных интересов.

Вот вам и слесарь! До чего же точно расставлены были политические и экономические акценты. Можно подумать, разговор происходил не под забором, а на заседании ученого совета.

— Спасибо. Теперь все ясно, — произнес Михалыч, с удовольствием поглаживая темечко.

— И что же тебе ясно? — уточнил докладчик.

Вопрос лобовой, однако такелажник от него не уклонился.

— А то! Деды и отцы наши жалкие свои грошенята на великие дела употребили. Себе подчас в самом насущном отказывали. Зато потом хребтину немецкой гадине переломили.

— Но ведь, как теперь доказано, в сталинскую эпоху немало было тягот, горя, жестокости, — встрял в наш разговор кто-то со стороны.

Не смутил крутой вопрос Сергея. И ответил он с присущей рабочему человеку прямотой:

— Не помню точно, кажется, Наполеон сказал, что историю в белых перчатках не делают. И все же, все же надо отдать должное большевикам первой волны. Это были настоящие рыцари революции. Прожили они короткую жизнь, но кристально честную. Между прочим, вот вам факт непререкаемый. Хоронили тех рыцарей в той же одежке, в какой они ходили на работу. Они не нажили лишнего богатства. Да и чадам своим не оставили ни собственности, ни капитала. Жили честно, чисто. Потому и сами были беспощадны к окружающим. Заодно и к тем, кто запускал лохматые лапы в государственный карман. За каждый цент, за каждый пфеннинг, за каждый рубль перед народом отчитывались. Такой тогда был общественный настрой, и не нам теперь его задним числом переиначивать на современный лад.

На секунду Сергей осекся. Какая-то женщина, не молодая, но приятная на вид, подавала ему знаки. Он напрягся, сделал паузу, хотел было подняться, но махнул рукой.

— Конечно, я не историк и не политработник, — продолжал в том же духе. — Но я был предан советской власти и по сей день не изменил к ней своего отношения. Не потому, что она мне много дала, а потому, что по сути она справедлива. А слухи зловредные и тогда, и теперь ходят разные, ужасные. Их нарочно распространяли ее отпетые враги. Да, время тогда было суровое, но оно и не могло быть иным. Никому никаких не было поблажек. Ворюг, ловкачей, двурушников брали за ушко и отправляли в ГУЛАГ. И там они вину свою перед обществом искупали подневольным трудом — кто на лесоповале, кто на строительстве Беломорканала или в рудниках. А уж враги ярые, вредители и воры закоренелые — этих к стенке ставили. И так было принято не только в стране Советов, а и во всем мире. Да и нынче так.

После паузы в голосе ведущего возникли новые нотки.

— Разве возможна жизнь без строгости, без страха в душе? Почитайте Библию. В ней не раз и не два упомянуто: человеку истина открывается через страх Господень. Теперь нет страха ни перед законом, ни перед небом. Оттого и хаос вокруг, произвол. Думаете, так оно само собой складывается? Нет, братцы! Это хорошо организованный беспорядок. С какой целью и кем? Кумекайте сами.

Такой вот неожиданный завиток возник у нашей подзаборной беседы. А к нему прибавилась еще и закорючка.

— Из-за океана нынче в Россию доллары на самолетах тоннами возят. Куда только вся эта макулатура девается? Ну как в прорву! — послышался с верхотуры женский голос. Оказалось, по недогляду в мужскую компанию встряла уборщица Веруня. Обычно тихая и бессловесная как мышь, тут, вишь, раздухарилась будто на митинге.

Михалыч, на правах старшого, преувеличенно строго изрек:

— У нас тут свойская беседа, понимаешь. Каленое словцо может ненароком сорваться, не для женских ушей.

— Вера — свой человек. И весьма даже необходимый, — приободрил «жрицу чистоты» Сергей.

— А разве неправда? — поуверенней заговорила Веруня. — Правители наши понабирали в заморских банках миллиарды. А где те деньжищи? Известно уже где: на тайных счетах у прохиндеев. И рады. Рожи от жиру лоснятся. Да еще хватает наглости советскую власть костерить. Тьфу на них! Подошвой растереть ту мокредь и то противно. И все равно — тьфу!

— Ничего, следы на земле остались. По ним хапуг и сыщут, — с угрюмым спокойствием отреагировал дядечка в бейсбольном кепарике. Этот тоже только что примкнул к нашему «политкружку». — Пьют они нашу кровушку чуть ли не взахлеб. Мозги же народу туманят телевидением. Крутят бесплатное кино. Генерального прокурора нагишом показали. Глядите! Потешайтесь! Только нас не трогайте.

Публика чуть не падала от смеха. Когда шум улегся, раздался Верунин голос. Уже не такой уверенный, с грустинкой.

— Чует сердце, приберут «Шарик» к рукам буржуи окаянные. Свои или заморские. Тогда уж плакали наши акции, а с ними и денежки родительские.

В ответ молчание, сдержанное покашливание. Насупленные взгляды. По всему чувствовалось: в головах рабочего люда вызрел ответ на проклятый вопрос «Кто виноват?» вот только не ясно «Что делать?». Но судя по всему за тем дело не станет. Народ отрезвел, почти осознал скотское свое положение. И главное — понял, что никто за него судьбу его решать не будет. Да и некому.

Стрелки электрических часов показывали половину второго. Перерыв в отделе кадров кончился. Я предупредил соседей, что стоять больше не буду. И пошел по своим делам.

Через полчаса возвращаюсь — что вижу? Подъезд безлюдный. На асфальте только мусор. Будто тут целый день не топталось в ожидании подачки многоголовое чудовище под названием «очередь».

У метро встречаю Марковича.

— Что произошло? Где народ?

Очередники ведь не просто знакомые, почти что свои люди, связанные круговой порукой. Маркович осторожно взял меня под локоть. Отвел в сторонку. И там деликатно шепнул:

— С понедельника, слышно, за акции будут давать не по пятьсот, а по тысяче. Приходи, очередь займу.

ИСТОЧНИК ПОЖЕЛАЛ ОСТАТЬСЯ НЕИЗВЕСТНЫМ

Веруня-то оказалась права. Через месяц на «Шарике» сменился собственник. Ну словно в воду глядела. Пифия! Или как там еще — Кассандра?

Ненастным осенним утром генеральный директор В. Комаров явился на работу. Рассказывают: дорогу ему преградили две «фигуры», не предусмотренные штатным расписанием, — омоновцы. Без трикотажных намордников, однако с автоматами Калашникова наперевес. Сказали тихо: «Сдайте пропуск».

Вышел Владимир Викторович на улицу как ограбленный. Попросил шофера отвезти назад домой. К концу дня генерального госпитализировали. Диагноз: сердечный криз в сочетании с язвенным компонентом.

О смене руководства на заводе знал лишь узкий круг доверенных лиц. Заговорщики боялись, что рокировка вызовет нежелательную реакцию в коллективе. Простые работяги доброжелательно относились к Комарову. Не залетка. Опять же свой брат. После ПТУ слесарил в цехе, одновременно в вузе учился. Прошел все ступеньки заводской иерархии: мастер участка, начальник цеха, главный конструктор, главный инженер. В критический момент принял бразды правления коллектива. По совести говоря, вырулил «Шарик» из зоны бедствия, в которой завод оказался после финансового кризиса 1998-го года. Однако не обошлось без пагубных последствий. На Шарикоподшипниковской улице схлестнулись интересы банковских воротил, московских бюрократов и подпольных дельцов-махинаторов.

Пока я был в штате завода, его первые лица под разными предлогами уклонялись от контактов со мной. Одни выжидали, как поведет себя бывший спецкор «Труда», а уж потом. Другие считали, что я «серая лошадка», кем-то сюда специально подослан. Ломали головы над вопросом: чья креатура? Наводили справки о моих связях, с кем контачу. Искали скрытый подтекст и потаенные двусмысленности в моих заметках, особенно в тех, что шли под рубрикой «Разговорчики». В конце концов на нее наложили запрет.

Эта мышиная возня мне порядком надоела и я прервал трудовой контракт. Опять стал вольным соколом. И тут я почувствовал неформальный интерес к своей персоне. Домой стали названивать господа, с коими прежде был шапочно знаком. Иные приглашали к себе на дачу «подышать свежим воздухом». Нашлись и друзья закадычные. Тем более, что наискосок от главной проходной, в невзрачной кулинарии с некоторых пор стали подавать отличное бочковое клинское пивко.

Как-то на выходе из метро станции «Дубровка» меня остановил господин в превосходном блейзере кабы не хилтонского шитья. Бесцеремонно сказал:

— Вы, кажется, уже ушли с «Шарика»?

Я не народный артист, не избалован вниманием публики. Так что всегда откликаюсь на малейшие знаки внимания интересантов. И мы разговорились.

С первой же минуты выяснилось: прежде был уже у нас контакт. Я пришел в их отдел за интервью в связи с Днем металлурга. В. повел себя как капризная барышня: сперва согласился и вдруг бесследно исчез.

— Тот раз я смалодушничал, — сказал он искренним голосом. — Да и настроения, признаться, не было.

— А теперь?

— Готов ответить на все ваши вопросы. Если только вас не смущает мое нынешнее положение.

— Связались с черным бизнесом? С криминалом?

— Пока Бог бережет! Но с ГПЗ ушел. Работаю на частном предприятии.

— А на ГПЗ имеете зуб?

— Не угадали. Очень «Шарик» жаль. Какой заводище гады загубили.

То был некий пароль. Однако шевельнулась мыслишка: «Не провокация ли?» На заводе было немало «странных» случаев избиения и даже исчезновения людей. Уже при мне какие-то гангстеры измочалили до полусмерти главного инженера Бродского. Потому на всякий случай я сходил на Петровку и купил газовый баллончик. Тогда же в метро мы условились встретиться на условиях, что о контакте не станет известно третьим лицам.

Минута в минуту домофон подал позывные: я впустил в квартиру визитера. На сей раз В. выглядел не столь элегантным. Светлая ветровка. Поношенные джинсы. Зато кроссовки первый класс. Еще обратил я внимание на увесистый целлофановый пакет. В нем оказались свежайшие плоды авокадо и несколько тяжелых кистей черного винограда сорта «Изабелла».

Расположились мы не на кухне, а в рабочем кабинете. Машинально по ягодке клевали виноград и рассуждали о проделках зверского капитализма на земле московской. На мой взгляд, В. нашел точное слово, выразительный глагол: «Шарик» методически и целенаправленно угнетали всеми способами. Так обозленный сосед изводит у соседа его живность, кидая через забор отравленную приманку. Гибнет скотина, доказать же ничего нельзя. Схожим образом поступает и «практичный» автолюбитель, задумав пристроить друга — «жигуленка» — под окнами своей квартиры. Вот только красавец клен вырос не на месте. Спилить — дело нескольких минут. Да ведь жильцы шум подымут. Явится участковый инспектор: дознания, протокол, штраф и т. д. Есть же старинный способ избавления от «зеленого друга»: регулярно подливать под корень какую-нибудь гадость. Через год-другой дерево зачахнет и засохнет. Тогда руби его смело, без оглядки на соседей.

— Способом тихого злодейства (саботаж!) угнетают славу и гордость москвичей, завод шарикоподшипников, — так сформулировал коренной тезис мой осведомленный собеседник. И в подтверждение выложил отксерокопированный экономический отчет за 1999 год. Этот документ я пытался раздобыть, но тщетно. Его хранили за семью печатями.

Цифры криком кричали. Задолженность ГПЗ на конец года составила 774 миллиона рублей. Породили эту цифру безумно высокие цены на энергоносители, плюс плата за аренду земли, на которой стоят «от рождения» заводские корпуса. Деньги улетали отнюдь не в трубу, как принято говорить, а в бездонные карманы грабителей, кои сами себя называют олигархами, магнатами, кому как нравится. Теперь они бесятся с жиру. Заводу же нечем платить зарплату. Не было денег на уплату долгов в государственную казну. Разбухали долги в пенсионный фонд, в фонд медицинского и социального страхования. Из общего объема «дутых долгов» 351,3 миллиона составляли штрафные пени. Отсюда сам собой напрашивался вывод: производство подшипников в Москве — дело безнадежное, невыгодное. Проще и дешевле закупать за границей, как организована, например, доставка в Россию из-за океана «ножек Буша».

Не бывает проблем в чистом виде, осложнены они обычно целым рядом сопутствующих обстоятельств, оные выявляются, как говорят, хирурги, в процессе вскрытия.

В начале 1930-х годов Сучье Болото находилось на окраине столицы, сейчас — в пограничном с Центром районе. Тут с неких пор беспредельно выросли ставки аренды на землю. На нее с вожделением зарятся хозяева банков, нефтяные и газовые короли, фирмачи разного пошиба. Они давно уже присмотрели здесь земельные куски для своих офисов-дворцов и европейского стандарта коттеджных поселков за стальными заборами. Да вот ГПЗ-1 мешает, словно бельмо на глазу. Одно время поговаривали о переселении «Шарика» за МКАД, то бишь построить новый заводище. Но это был лисий ход. Прожект породили хитрованы-прожектеры.

За мелкой суетой, за каждодневными хлопотами о наполнении четырех полос заводской газеты дежурным материалом, не уловил и не разглядел я глобальной проблемы. И вот теперь не иначе как сама судьба приоткрыла краешек завесы. По сути дала шанс на повторную сдачу зачета по предмету журналистского мастерства. Свой экзамен «на совесть» сдавал, похоже, и мой гость. Чтобы ни на что не отвлекаться, швырнул я в ящик стола газовый баллончик и решительно выложил на стол заряженный диктофон.

ФЕНОМЕН ВЫЖИВАЕМОСТИ

— Не мог я изо дня в день наблюдать, как умирает мой завод, — нервно барабаня пальцами по столу, глухо молвил В. — Один же противостоять губительному процессу не мог.

— Почему один? На «Шарике» найдется не одна тысяча недовольных.

В. глянул на меня как на несмышленыша.

— Сила солому ломит.

Затем стал неторопливо дальше распутывать клубок запутанных деяний и околозаводских событий.

За период с 1991 по 1998 годы объем производства на ГПЗ уменьшился в четыре с лишним раза. В конце концов перестали выдавать зарплату. Лучшие спецы, мастера с золотыми руками тихо ушли с завода. Остальные безотчетно, по инерции тянулись гуськом на работу, машинально выполняли заученные операции. Это была адская жизнь в круге первом или уже даже во втором.

Попытка руководства завода вернуть (вернее, отоварить) астрономические долги из скудных денежных ручейков, поступавших от покупщиков и заказчиков своей продукции, приводили только к опустошению жалких заводских ресурсов. С запозданием была включена аварийная система: SOS! Дирекция и отраслевой профсоюзный комитет обратились с челобитной к Ю. М. Лужкову насчет кредита, чтобы погасить хотя бы долг по зарплате. Это было обещано, но в обмен на заводские акции и кое-какую недвижимость. Речь же шла о небольшой сумме — в 40–60 миллионов рублей. До реальных денег дело так и не дошло.

Заводская администрация умоляла мэрию освободить ОАО «Московский подшипник» в порядке взаиморасчетов хотя бы от прошлых коммунальных платежей по содержанию своего жилого фонда. Ведь только эта статья расходов: 38 миллионов рублей в год. Еще выше — земельная аренда — сорок миллионов рублей. Кстати сказать, ГПЗ-1 находится в одной территориально-оценочной зоне с такими гигантами индустрии, как ЗИЛ, АЗЛК, однако у соседей базовые коэффициенты почему-то в 3,7 раза ниже. Все вместе и создало на уникальном предприятии столицы невыносимую обстановку с явными признаками неминуемого банкротства.

В слезном своем обращении в московское правительство руководство «Шарика» умоляло разумно «реструктурировать накопившиеся долги», пусть даже ценой частичных жертв.

Это уже типично рыночный способ выживания бедствующего.

В цивилизованном (капиталистическом) мире распространен бизнес на частях человеческого тела. Доведенный нуждой до отчаяния «свободный гражданин» идет в ближайшую клинику и продает нуждающемуся пациенту собственные внутренние органы — ну там почку, костный мозг, часть желудка, кожу, ногу и т. п. Таким образом на два-три года продлевает агонию своего существования. Очень удобно и выгодно.

ОАО «Московский подшипник», оказавшись в бедственном положении, сам напрашивался на распродажу своих жизненно важных подразделений. И первым делом отсек от себя лучшую часть, а именно производственный комплекс в Люблино, построенный на народные деньги в конце семидесятых.

Далее магнитофонная запись:

— Об этом объекте много говорили, но все как-то путано. Вы владеете точной информацией?

— Вопрос нарочито запутан. Первоначальная стоимость объекта свыше трехсот миллионов советских рублей. И вот, чтобы спасти ГПЗ от банкротства и решено было на миру: пожертвовать люблинским филиалом, так называемой Промплощадкой.

— Пустить на торги открыто, через фондовую биржу?

— Нет, то была протокольная сделка. В апреле 97-го года правительство Москвы приняло постановление № 311 «О создании оптово-розничного торгового центра на освободившихся площадях ГПЗ-1». В качестве бесплатного приложения шел пакет заводский акций, соотношение 56 к 44 (в нашу пользу). Соучредителем выступал департамент потребительского рынка. Участие этого партнера было чисто номинальным, условным. Барышей ни одной из сторон не принесло.

— Верится с трудом.

— Тут, похоже, была двойная игра. В октябре 98-го года снова возник вопрос о Промплощадке. Дело в том, что год назад под ее крышей филиала ГПЗ-1 обосновалась фирма «Оптснаб». Навар от этой сделки шел в чьи-то кошельки. «Шарик» же не только не получил ни гроша, но еще платил налог за землю, а также оплачивал чужие счета энергетикам.

— Странный, однако, бизнес.

— Мягко еще сказано. Бизнес криминальный! Причем скрепленный протоколом правительства Москвы. От этой сделки наш завод имел убытка в полтора миллиона рублей ежемесячно. Вскоре выяснилось, что торговый центр «Москва» тоже оказался несостоятельным должником.

— Какая-то чертова карусель.

— Я же говорю: специально так делается, чтобы концов не найти. Теперь другое мнение: дескать, сама Промплощадка никому не нужна. Самое ценное — земля под ней.

— Как быстро меняются приоритеты. Кто их определяет?

— Говорят, рынок.

— Но у рынка есть глашатаи.

— О, точно подмечено. На весеннем хозяйственно-экономическом активе (2000 г.) выступал туз от департамента промышленности мэрии. Так вот его слова: Запад, дескать, уже завоевал российский рынок, потому наш завод фактически утратил свое экономическое значение из-за низкой эффективности производства. Тогда с задних рядов раздался голос негромкий, но внятный: «А кто довел наш „Шарик“ до такого состояния?» Оратор оказался матерым демагогом, ответил чисто демагогически: «Этот вопрос не ко мне». Но люди-то уже прозрели, видят, что в отношении ГПЗ ведется спланированная подрывная работа. Да так хитро, виноватого не сыщешь.

— Пример тому — судьба Союза. Его разрушители нагло заявляют: СССР будто бы пал сам собой. «Зубры» же только засвидетельствовали исторический факт.

— Увертки. Еще ни один преступник добровольно не признал своей вины.

— Вернемся же, как молвится, к нашим баранам. Какова перспектива жизни «Шарика»?

— Это же лакомый кусок для тех, кто не скупил еще Москву окончательно. Проглотят — и не поперхнутся. Кто помнит теперь завод «Децима», бывшего собрата нашего ГПЗ-21? Сгинул с лица земли без остатка, как это случилось с обрами.

(Конец пленки.)

Типичный случай. Пожалуй, достоин того, чтобы войти в спецкурс лекций политэкономии России эпохи бандитского капитализма.

Политрук из Коврова, старший лейтенант Иванов в свободное от службы время стал строчить заметки в дивизионную газету. Повадился разоблачать должностных лиц, торговавших краденым военным имуществом. Насмотревшись гадостей и подлостей, сам решил заняться бизнесом. Начал скромно: подрядился перепродавать свиней-копилок. После же того, как Гайдар распотрошил и пустил по ветру сбережения трудового народа, интерес обывателя к накопительству угас. В том числе и к гипсовым кубышкам. Но уже набирал шальные обороты водочный бизнес. Офеня в офицерском мундире стал самолетами возить «огненную воду» чукчам и якутам.

Важный момент в биографии Иванова — знакомство с банкиром Александром Смоленским. Неизвестно, чем угодил скромный делец денежному воротиле, но тот щедро раскошелился.

Вот как это произошло, по собственному признанию искателя валюты: «Приехал я в банк „Столичный“ и попросил денег. Через три дня получил кредит на 55 миллионов (примерно, один миллион долларов) — без гарантий, без обеспечения. Просто под имя этого человека». То бишь г-на Смоленского.

Какая удивительная сделка. Можно подумать, в ней участвовал сам Али Баба. (Все откровения А. Иванова зафиксированы журналом «Деньги» в № 24, 1999 г.)

От сюжета и впрямь дух захватывает. Без промедления хозяин пускает деньги в оборот. На них клюнули спекулянты «КАМАЗа». Их тут же перепродали в другие руки, разумеется, с барышом. Остановиться нельзя: сатанинское колесо крутится, крутится. Весь ворох шальных дензнаков переводят на банковский счет фирмы, взявшей подряд на завершение недостроенного дома. И меньше чем через год заполучили свои пять этажей готовеньких квартир. На рынке недвижимости разница между собственными и оборотными средствами превзошла в 3700 раз. Такой гешефт даже Али Бабе, пожалуй, не снился.

С такими средствами на банковском счету можно уже было начинать собственное дело.

— Неизвестно, каким ветром занесло комиссара Иванова на «Децим», — рассуждал мой словоохотливый источник. И продолжал: — По слухам, рекомендовала его мэрия как опытного экономиста, знающего юриста и дальновидного хозяина, способного вывести предприятие из прорыва. Директор завода Юлин ухватился за залетку обеими руками, поверил ему. Не подозревал, что сам себе яму копает.

Спустя два месяца милый и услужливый пришелец совершил на ГПЗ-22 «военный переворот». Это был первый отечественный опыт захвата власти с участием силовых структур.

Под прикрытием вооруженных охранников Иванов с утречка пораньше пришел на «Децим» и расставил на постах своих людей. Затем явился в кабинет директора. Разговор был короткий: ключи от сейфа и печать на стол! Тут же подписал уже заготовленный приказ о назначении Юлина исполнительным директором, а себя генеральным.

Все договоры с арендаторами и поставщиками были перезаключены или же ликвидированы. Предприятие изменило свой производственный профиль. Вместо подшипников стали отливать пульки для пневматических ружей. Однако сей товар, быстро заполнив рынок, сам себя исчерпал.

— Нет, на производстве теперь деньги не заработаешь, а только головную боль, — откровенничал г-н Иванов перед корреспондентом вышеназванного журнала. — Проще сдавать производственные площади в аренду.

Теперь на «могиле» бывшего завода функционирует магазин «Старик Хоттабыч». Одновременно ведется строительство спортивного парка для гульбищ тинейджеров-скейтбордистов. Промышленная индустрия уступает свое место индустрии развлечений. Москва превращается в новый Вавилон.

Тут в салатнице и виноград кончился. Взяли по последней ягодке. С авокадо возиться не стали.

Вставая с кресла, В. сказал:

— Не хочу быть пророком, но чувствуется приближение беды.

— С какой стороны?

— Со всех. Завод ведь взят в кольцо.

На невеселой ноте и кончилась беседа. Мы обменялись номерами телефонов. У В. был сотовый, по тому времени большая редкость. Уже у порога взял с меня твердое слово. Все, что я только что узнал-услышал, на источник не ссылаться. Впрочем, это и мое давнишнее правило: держать язык за зубами.

ОПЕРАЦИЯ СО ВЗЛОМОМ

Вокруг «Шарика» шныряли жучки с угрюмыми лицами. В подъездах, на столбах и рекламных щитах вблизи заводских домов появились печатные листовки: «Солидная фирма скупает у населения акции ГПЗ-1».

Потом жители округи обнаружили в своих почтовых ящиках настоящую газету «Окружной вестник». Явно подпольное издание: без обязательных выходных данных, без разрешения Минпечати. Неизвестно кто и где выпустил в свет сей пиратский листок. Полторы полосы в нем (из восьми) заняла аналитическая статья «Завод, который умирает». Фактуры было на грош, все остальное демагогия. Подтекст же прост, как осиновый кол: ГПЗ-1 может спасти только сильная рука!

Интрига закручивалась спиралью. Чувствовалось, что процессом управляет хорошо организованная компания, имеющая на руках солидные финансы, оргтехнику и, главное, поддержку в верхах власти. Указывали на Грефа, разработчика новой схемы приватизации. В злых кознях подозревали также бывшего директора господина Носова, который заправляет нынче ЗИЛом, куда унес толстый пакет персональных акций ГПЗ-1, к тому же скупивший ворох ценных бумаг у спившихся работяг. Уйдя на автогигант, Валерий Борисович сохранил в наблюдательном совете подшипникового завода персональное кресло с высокой резной спинкой и незыблемый авторитет. Ни один мало-мальски существенный вопрос не решался, пока не удостаивался едва заметного «носовского кивка».

Воздух на Шарикоподшипниковской улице был перенасыщен грозовым электричеством неизвестного происхождения. Доки объясняли это следствием выброса в космос огромной массы солнечной энергии, отчего нервы у многих заводчан были перенапряжены. Тут же, как на грех, иссяк любимый народом телесериал «Санта Барбара», а объявленный «Просто Мария» по какой-то причине задерживался. Спасибо неведомым благодетелям, подмаслившим «блин». Подтвердился прогноз Марковича: за акции стали выдавать по целой тысяче. Да и профком подсуетился. Идя навстречу пожеланию трудящихся, открыл дополнительный пункт скупки. Прямо в заводоуправлении, в комнате 317, что в главном коридоре.

Выходило, будто профком пер против администрации. И оная не выдержала такого афронта. На стыке смен, возле монумента Матери-Родины собрался митинг сознательных представителей трудового коллектива. Штатные ораторы (в основном те, кто уже продал свои акции, но продешевив) заклеймили позором жадин, поддавшихся на приманку мошенников. Среди митингующих видели и гендиректора Комарова. Да, теперь так! В акциях протеста впавшего в нищету бедствующего народа участвуют и сильные мира сего. Недавно в массе негодующих у Васильевского спуска топтался Юрий Лужков в паре с Михаилом Горбачевым. Разумеется, с тыла и с флангов их надежно прикрывал конвой телохранителей.

После крикливого митинга очередь у подъезда профкома поредела. Тогда дилеры-иллюзионисты в третий раз повысили ставку, подняв до 1300 рублей. Те, кто сдали ценные бумаги раньше, теперь с досады кусали локти, роптали на судьбу.

Чародейству, казалось, конца не будет. И вдруг все стихло. Под занавес великого торга по внутризаводской трансляции был сыгран щемящий душу марш «Прощание славянки». После чего опять наступили серые трудовые будни. Однако тишина представлялась подозрительной, тревожной.

С первым снегом явился слух: на «Шарик» зарятся чужаки. «Кто?

Откуда? Пусть только сунутся. Покажем им кузькину мать». Скептикам прозрачно намекали на прецеденты. Тот же «Децим». Потом захват Выборгского ЦБК, Московского витаминного комбината. В схватке с захватчиками еле-еле устоял столичный завод «Компрессор». Бандитизм нынче в обычае, властями поощряется.

Штурм ГПЗ-1 состоялся в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. На рассвете к Дворцу культуры и техники подкатили «Мерседесы». На асфальт вышли молодые люди в безукоризненных черных смокингах. На некотором удалении следовали сопровождающие лица. Голливуд, чистый Голливуд! Вахтеры широко распахнули перед незнакомцами двери, склонив головы, почтительно препроводили в тысячеместный зал. После короткого совещания делегаты решили: для их собрания вполне хватит и фойе.

Заседание проходило по строгому протоколу. Президиум. Счетная комиссия. Жесткий регламент. Так как вокруг было множество зеркал, создавалась видимость многолюдья. В действительности же вместе с охраной было человек 16–17. На повестке стоял единственный вопрос: вступление в права нового собственника. Какого еще собственника? Разве не хозяева ГПЗ — те восемь тысяч работяг, которые, не покладая рук, вкалывают в его цехах по две, а то и по три смены.

Рассказывали, первым якобы прозрел наладчик цеха конических роликов Евгений Николаевич Пчелкин. Дело было так. Во время обеда (у них на четверых все еще держится коммуна-складчина) Пчелкин открывал банку с грибной солянкой. Вдруг на мгновенье замер, будто на ум явилась великая мысль. Воскликнул в полный голос:

— Братцы, да нас же с вами охолостили!

Пояснять ничего не надо было: товарищи враз смекнули, о чем речь. У самих та же мысля в башке занозой сидела. Евгений же, вишь, первый сообразил. Что ж, на то и рационализатор! Но ежели честно Пчелкин сам против соблазна не устоял. Долго держался! И все же поддался общему психозу: отдал прохиндеям не имевший цены документ собственника ГПЗ-1, словно библейский Исав за чечевичную похлебку. Заводские программисты на компьютерах подсчитали, что в руки скупщиков перешли акции на безумную сумму: не менее как на 340 миллионов рублей. Вот настала жизнь для ворья! Не куют, не пашут, не сеют, а деньги возами возят.

Процедура заседания в фойе заняла не более двадцати минут. Протокол был тут же нотариально утвержден. С тепленькой, только снятой с факса бумагой группа захвата снова беспрепятственно миновала электронный контроль. Блокирующее устройство оказалось обесточенным. Не суетясь, цепочкой пришельцы поднялись на четвертый этаж. В приемной директора представились как новые собственники.

Переворот на ГПЗ-1 совершился тихо, без эксцессов. Не то, что в Останкино, на злосчастном НТВ, в защиту которого поднялась московская творческая интеллигенция и примкнувшие к ней фанаты «Спартака». Свое «фе» по сему поводу высказал без задержки американский президент Клинтон, а сенат США выразил озабоченность и возмущение.

Мои же заводчане долго не могли понять, что на «Шарике» произошло. Только четыре месяца спустя, редакция многотиражки чуть-чуть приоткрыла завесу, опубликовав в честь 8 Марта заметку такого содержания. «Бывший руководитель нашего ОАО Владимир Комаров на прошлой неделе уволился по собственному желанию. Как известно, его отстранили с поста гендиректора на внеочередном собрании акционеров. Новые собственники предложили В. В. Комарову любую должность (брехня! — Н. П.). Однако он не согласился и ушел в продолжительный отпуск по состоянию здоровья.

В связи с закрытием больничного листа бывший директор должен был появиться на работе. Появился. И тут же написал заявление об увольнении по собственному желанию.

Увольнение В. В. Комарова, — продолжал корреспондент, — примечательно еще вот чем. Конфликт, который возник на ОАО «Московский подшипник» после прихода новых собственников и смены гендиректора, разжигался коммерческими структурами и отдельными персонами. В один голос утверждали, что отстранение Комарова было незаконным, требовали восстановления его в должности. Но что теперь?

Владимир Викторович сам отказался от «Московского подшипника». Конфликт, таким образом, исчерпан. Комаров ушел. Юридически теперь никто, кроме Н. В. Плешакова, не может находиться на посту генерального директора (до нового переворота! — Н. П). Судебные иски, которые были направлены против нового руководства, теряют всякий смысл».

Недвусмысленный намек: «Не тратьте, братцы, силы. Ваша карта бита. Но разве такую игру с налетчиками во фраках из твида можно назвать честной? Сплошная фальшь. Наглый обман. Лихая подделка».

БИЗНЕС С ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОДКЛАДКОЙ

А вспомним-ка, как в эпоху заклятого тоталитаризма люди делали карьеру, как росли?

Разные были способы. Ну вот самый, пожалуй, характерный. Работник на службе отличился. Его заметили и предлагают занять более оплачиваемую или почетную должность. Второй вариант: освободилась вакансия. Объявляется открытый конкурс, своего рода поединок, в котором побеждает сильнейший, умнейший. Конечно, не обходилось и без курьезов: карьеру делали благодаря родственным связям и знакомствам. Дяди и тети, сынки и дочки, кумы и сваты попадали из грязи в князи. В таких случаях в расчет брались не деловые качества назначенца, а личная преданность шефу, патрону, хозяину в широком смысле. Именно по этому принципу теперь чаще всего формируются служебные и деловые команды сверху донизу.

Да, чтобы не забыть, был еще архаический, однако, в свое время достаточно распространенный вид карьеры, когда Имярек собственноручно принимал участие в сооружении объекта (завода, фабрики, комбината, рудника, шахты, вуза, школы и пр.), на котором потом самому же предстояло трудиться. Пожалуйста, информация для размышления: начальником Господшипникстроя был в 1929 году назначен Советом народных комиссаров A. M. Бодров, питерский рабочий, коммунист с 1914 года. По завершении строительства объекта он, по праву, стал его первым директором. Андрей Михайлович перетащил из Ленинграда на ГПЗ своего папаню. Устроил токарем в цехе, где особенно ощущался недостаток умных голов и умелых рук. Много лет потом отец и сын трудились плечом к плечу под одной крышей.

Откуда же взялся теперь на Московском Шарикоподшипниковском заводе новый (седьмой по счету за всю его историю) генеральный директор — Н. В. Плешаков. Расспрашивал я своих знакомцев, те только плечами пожимали. Наконец заводская пресса опубликовала «визитную карточку» пришельца. Оказалось, он из Волгограда. Работал на Волжском ГПЗ. Какими судьбами занесло Николая Васильевича в «белокаменную»? Не было никакой информации. Но вот туман рассеялся после публикации в элитном журнале «Эксперт» (№ 10, 2001 г.). Центральная статья номера «Бизнес для патриотов». В главе «Волжский захват» обнародованы некоторые детали и «пружины» хитро обставленной многоходовой операции.

Читаем: «Летом прошлого года на ОАО „Московский подшипник“ ведущем предприятии отрасли сменился хозяин. Им стал Олег Савченко, контролирующий через аффилированные компании Волжский подшипниковый завод (бывший ГПЗ-15). В настоящее время десант с берегов Волги завершает перехват управления на столичном гиганте».

Дорогой читатель, вам что-либо понятно? Дело в том, что Плешаков Н. В. — посланец Савченко. В таком случае резонен вопрос: кто же тот, который стоит за спиной нынешнего генерального директора «Шарика»?

Детектив на лоне экономики! Но вот наконец маска снята. Председатель совета директоров Волжского семейства подшипниковых заводов предстал перед корреспондентом журнала в своем настоящем виде.

«Начал я, как и все остальные олигархи. Помните, Фридман окна мыл. Ходорковский компьютеры из Сингапура возил. Абрамович шил детские игрушки. А я возил из Азии компьютерную технику, аппаратуру».

Через агентуру Савченко пронюхал: много разного добра скопилось на складах Агроснаба. Полки буквально ломились от утаенных подшипников, в то время как в колхозах и совхозах они шли на вес золота. Делец снюхался с кем надо, договорились о цене. И начал скупать товар крупными партиями по бросовым ценам. За несколько месяцев, получив сверхприбыль, стал миллионером.

Следующий шаг. Тоже вроде бы невинный. Деляга уломал руководство Пензенского ГПЗ отдать ему в аренду «сущую безделицу» — бесхозный цех, который все равно ведь без дела стоял. Поначалу Савченко использовал объект как склад, немного погодя пристроил к нему «подсобку». И получился собственный мини-завод, поглотивший основное производство наивных хозяев. О их дальнейшей судьбе «арендатор» скромно умалчивал. Но и без того ясно: она печальная.

То были делишки на стороне. Между тем, в Волгограде, под боком прозябал ГПЗ-15. В соответствии с правилами «жанра чудес» обстановка тут была преотвратная. Производство влачило жалкое существование. Акционеры имели грустный вид. За кусок хлеба готовы были повторить жалкий опыт библейского Исава. Чем и не преминул воспользоваться охочий до чужой собственности пронырливый г-н Савченко. Его жучки шныряли меж рабочих, предлагая за «никчемные бумажки» хорошие деньги. Народ жался, осторожничал. В итоге сбор оказался никчемный: всего лишь один процент от общего числа акций, что были на руках.

И что же Савченко? Он пробует блефовать. С тощей пачкой акций ГПЗ-15 является к гендиректору и говорит: «Бачка, хочу серьезно заниматься проблемами вашего бедствующего предприятия. Тем более что пришел я не с пустыми руками».

Хозяин кабинета, видно, почувствовал запах жареного. Засуетился, встал в третью позицию.

«Между нами возникло непонимание, а потом и противостояние, — с наивностью простачка исповедовался Савченко перед корреспондентами журнала „Эксперт“. — Пришлось покупать акции ГПЗ-15 до контрольного пакета. Теперь уж чуть ли не очередь образовалась из желающих продать».

Через год ситуация один к одному повторилась в Москве, на Шарикоподшипниковской улице, где уже я был свидетелем криминального действа.

Таким вот образом и сбиваются нынче в России шальные компании и холдинги, похожие на сказочные миражи. Причем, со слов магнатов, пекутся они, сердешные, исключительно ради блага бедствующего Отечества и страждущего народа. Фотокорр запечатлел Олега Савченко на странице журнала с обворожительной улыбкой. И рядом чарующее душу признание: «На адский труд меня толкает чувство патриотизма». И рядом еще один, не менее трогательный афоризм в виде заголовка: «Я — патриот, потому и олигарх!» Адресовано, конечно, лохам, чтобы не боялись хищников: они же такие приятные на ощупь. Их и по шерстке погладить можно, когда они сыты.

КТО РИСУЕТ СХЕМЫ РАЗБОЙНИКАМ?

Друг, спец по большому криминалу, недавно открыл мне глаза:

— В преступном мире не так, как у нас. У них каждое дело в деталях расписывается. В малых группах работу эту ведут дядьки паханы. В солидных компаниях операции разрабатывают спецы-программисты. Причем на высоком математическом уровне.

— Ты, братец, загнул, — сорвалось у меня с языка.

В ответ Д. открыл кейс, извлек радужной окраски знакомый журнал «Эксперт». Ткнул пальцем на статью А. Матвеевой под рубрикой «Русский бизнес». Оказывается, в Москве существует под эгидой федерации учебное заведение, готовящее флибустьеров для экономического рынка. Называется ЦКП: центр корпоративного предпринимательства. Отсюда в широкий мир выходят маклеры абордажных боев по захвату недвижимости. Проще говоря, мастеров разбойного промысла.

Читал я журнальчик и диву давался. Неужели все это всерьез? Неужели такое возможно? Но вот факты.

Студент пятого курса А. Иванов сотрудничает в компании «Минфин», где выступает в роли консультанта. На вопрос корреспондента, как он туда попал, Алексей рассказал:

«Я слушал лекции А. Волкова, генерального директора „Минфина“. Видимо, приглянулся ему. Александр Дмитриевич предложил мне и еще двум студентам хорошо заработать. Нам пообещали отдать в управление 20-процентный пакет акций одного промышленного предприятия. С его помощью мы должны были попытаться сменить власть на заводе и взять его под свой контроль. (Очень знакомая ситуация, не правда ли? — Н. П.) Сначала мы отнеслись к этому делу очень серьезно. С таким пакетом у нас в стране ничего подобного сделать нельзя.

Корр.: Так чем же вы занимались в «Минфине»?

Иванов: Генерируем идеи. Впервые в России смогли получить от Сбербанка, Газпрома, Мосэнерго и Юкоса практически всю их финансовую документацию. Мы придумали юридическую схему. Не буду вдаваться в подробности (профессиональная тайна! — Н. П.), но она работает таким образом, что российские эмитеты (?) не имеют юридического права отказать (интересанту-разбойнику с бандитского притона. — Н. П.) в предоставлении абсолютно конфиденциальной информации».

Господа, совесть-то у вас есть? Ведь то, о чем тут идет речь, не просто коммерческая тайна, в какой-то мере и государственный секрет. Как, впрочем, и частная жизнь человека. Посторонним сюда вторгаться запрещено. Кто же позволил непрошенным аудиторам учинять откровенно криминальную ревизию? Назовем вещи своими именами. Это же браконьерская охота на чужих угодьях, за чужой собственностью. Действо уголовное!

Но читаем дальше.

«Мы изобрели красивую схему увода у владельцев контрольного пакета акций компаний. Делается так. Скажем, мы хотим получить контрольный пакет акций „Газпрома“. Его держателю мы посылаем оферту (не от слова ли „афера“? — Н. П.) на приобретение акций, скажем, «Юкоса», по цене, превышающей рыночную раз в пять. Даже если у него нет этих акций, он скупит их на открытом рынке и продаст нам с большой выгодой для себя. А через какое-то время вышлем оферту с предложением купить уже и контрольный пакет акций «Газпрома», но формулируем свой запрос таким образом, чтобы они разбирались с этим недели две. (Все это опять же похоже на то, что годом раньше творилось на ГПЗ-1.) Все это время владелец акций будет ломать голову над вопросом: что от него хотят? Потому и молчит. Мы же через суд забираем у него ценные бумаги, легко доказав, что поскольку наши деловые отношения носят такой характер (жульнический!), мы понимаем молчание как знак согласия. И получив пакет, немедленно распыляем его так, чтобы уже никто не мог его собрать. Вот и все».

Ай да компания! Это же разбойный скит, где засели дельцы, промышляющие грабежом по-черному. Куражась, собеседник признался корреспонденту: «Такого рода схем у „Минфина“ накопилось уже много». Так что ждите, господа, налетчиков на свой офис!

Под конец журналистка приберегла раздухарившемуся программисту вопросец морального свойства:

— Александр, а о Родине вы думаете? Собираетесь поднять ее экономику, улучшить жизнь российских граждан?

— Нет, не собираюсь, — ответил молодой волчок с нескрываемым цинизмом. — Мне бы самого себя «поднять и улучшить».

Напрашивается вывод: не эти ли «спецы» помогли олигарху-патриоту Савченко осуществить дерзкий захват столичного «Шарика». Приятель-криминалист подтвердил: «Очень знакомый почерк».

Кстати сказать, бывший (законно избранный) гендиректор Комаров подал было на захватчиков в суд, но забрал заявление. Друзья отговорили! Это, дескать, будет похоже на известное сражение одного рыцаря с ветряными мельницами.

М-да, кузнец-то Сычев оказался куда смышленней и напористей своего начальника. Потому и праздновал победу. Не зря же молвится, что смелым сам Бог помогает.

НАШИ В ГЕНУЕ

Позвонили из общества «Союз».

— В четверг у нас встреча с участниками альтернативного «саммита» в Генуе.

— О, значит, и наши ребята там отметились?

Сказали в трубку со смешком:

— Выходит — так!

В Большой Харитоньевский переулок явился я с некоторым опозданием. Небольшую зальцу до отказа заполнили представители разных СМИ. Нашлось местечко на галерке. Отдышался. Огляделся. Ба, кого тут вижу! В президиуме, под красным знаменем с серпом и молотом восседал мой приятель Сергей Сычев. Тут как раз ему первому и предоставили слово.

— Товарищи! — произнес он с хрипотцой. Полузабытое обращение достало, кажется, до сердца каждого.

— Товарищи, — сильно волнуясь, повторил он. — Это была моя первая вылазка за рубеж. Да не куда-нибудь, а сразу в Италию. Увидел капиталистический мир воочию. Когда первые впечатления улеглись, пронзила мысля: «Какую же страну потеряли мы в девяносто первом году!» Потом, прислушавшись, усек, что ведь о том же не меньше нас сожалеет простой люд разных стран. В бытность существования СССР эксплуататоры, империалисты всех мастей действовали все же не так нагло, с оглядкой на Советский Союз. Теперь же им сам черт брат! Стратеги нового мирового порядка силой и обманом хотят затащить простой народ в капиталистический «рай» американского пошиба. Красивая жизнь гарантируется только так называемому «золотому миллиарду», то есть элите. Остальным уготована роль рабов как умственного, так и физического труда.

Собратья мои по перу сидели с опущенными головами. Большинству такие речи царапали душу правдой, которую потом в свою газету втиснешь. Антиглобалист же гнул свое:

— Нас в угол загнали. А в этом положении, что остается делать? Ждать, как вол обуха на бойне? Но мы не быдло, мы пока еще люди! Потому и возник международный фронт сопротивления глобализму. В него вошли и некоторые республики бывшего СССР.

Битых два часа продолжался политизированный диалог зала и президиума. Пресса пыталась выманить смачные детали, скандальные подробности дальнего и необычного для россиян вояжа. Большинство журналистов специально прибыли сюда за «жареными» фактами. У антиглобалистов же намерения были очень даже серьезные. Сказано было открытым текстом: такое мироустройство им не по душе. За счастье свое и своей страны готовы биться до победного конца. Эту свою позицию они высказали еще в Генуе, в открытом письме президенту Путину.

«Мы против господства мирового капитала, — заявлено в нем. — Мы против вовлечения России в губительный процесс капиталистической глобализации. Это ведет к окончательному разрушению отечественной экономики и культуры, в конечном счете к полной деградации российского общества. Потому мы и встали в ряды участников альтернативного „саммита“. Открыто заявляем о своей готовности участвовать во всемерной борьбе трудящихся за свои кровные права, за прекрасное и счастливое будущее».

Под этим обращением поставил свою подпись и Сергей Сычев.

Из старинного особняка мы вышли вместе и неторопливо двинулись к метро. Только на улице я заметил, что у Сычева вид усталый, изнуренный. Много сил, видать, забрала даже у силача-тяжелоатлета нервная и неравная борьба. Опять же и обратная дорога из Апеннин в Москву была трудная. В отряде продукты иссякли еще на подъезде к австрийской границе. В основном перебивались сухариками да кофе. И все же настроение в салоне автобуса царило боевое, задорное. Со стороны можно было подумать: домой возвращаются счастливые воины, одержавшие трудную победу.

— В Генуе мы получили заряд энергии, которой, кажется, хватит на всю оставшуюся жизнь, — рассуждал мой попутчик, энергично дирижируя на ходу будто литым из стали кулаком.

Скорым шагом пересекли мы проезжую часть улицы и вступили под благодатную сень Чистопрудного бульвара. Сычев не потерял нить разговора — взволнованно, в полный голос говорил о том, чем была переполнена душа.

— По российским телеканалам всячески искажали суть происходящего. Действительно, немилосердно зверствовала итальянская полиция. Но антиглобалисты мужественно держали удары. Помогала выдумка, смекалка. Из пластмассовых бутылок и гофрированного картона мы мастерили себе бронежилеты. Из прозрачных баллонов для воды вырезали забрала, наподобие хоккейных масок. Кабы не самоделки, не дружество, увечий, жертв среди безоружных демонстрантов было бы намного больше.

За то время, что мы не виделись (с год примерно), Сычев внешне переменился. В нем явно усилились бойцовские качества — в облике и, между прочим, в мускулатуре. И одет был соответственно: во все спортивное. Хорошо облегала торс кроваво-красная футболка навыпуск, командная форма посланцев объединенного Совета рабочих Москвы. Плечом к плечу со мной шагал человек, освобожденный от расхоже-пошлых условностей и понимающий мир по-своему. Философия же Сергея житейски проста, основана на известном библейском постулате: собственным трудом (в поте лица) человек должен добывать хлеб свой насущный. В душе сорокалетнего атлета, прибывшего двенадцать лет назад в столицу «по лимиту» из Свердловска, продолжается мучительно сложный процесс формирования личности борца. Хочется, конечно, верить, что на трудном — с виражами — пути друг мой не отступится и не погрязнет в бытовых соблазнах. А главное — не купится за тарелку «чечевичной похлебки». Лукавый враг силен, хитер.

Бульвар кишмя кишел от вечерней публики. Преобладали в основном сытые, праздные, беспечные гуляки, вышедшие на охоту за невинными и порочными удовольствиями. Москва в этом отношении напоминает древний Вавилон. Не повторит ли Первопрестольная его сатанинскую судьбу. Не приведи Господи!

Тревожные мои думы будто по электрической цепи передались кузнецу. Положив руку мне на плечо, он сказал:

— Подключайтесь плотнее к нашей компании. Не пожалеете. Братва — что надо. Есть самородки первого разбора, как говорят уральцы. Например, Ваньков Юрий, технарь с нежной душой. Рекомендую сблизиться с Николаевым. Он инженер, к тому же мыслитель. Человек-кремень. Против него я — глина.

Через несколько шагов Сычев снова заговорил о Генуе.

— Холеные господа из элитного клуба «Семерка» задумали гадство мирового масштаба. Хотят сделать из живого человека пластмассовую игрушку типа «робот», послушную и удобную. Чтоб люди-куклы их ублажали, от врагов внешних и внутренних бы защищали. Но самое главное — наращивали безумные прибыли своим ненасытным хозяевам. Нет, лично я — пас! Не хочу, не желаю игрушкой быть в чьих-либо руках.

Боевой настрой рабочего лидера с «Шарика» мне определенно по сердцу. Чувствуется в нем недюжинная сила, притягательность. За ним хочется идти.

Однако у меня был вопрос. Зародился он еще в зале, во время пресс-конференции. Теперь же вдруг заострился. При всем том вопрос из разряда неудобных. Задашь — друга-приятеля смутишь, а то и потеряешь. Но и ходить, согласитесь, с занозой под черепной коробкой тягостно, намаешься. И я решил разом от нее избавиться. Сделав вдох-выдох, спросил:

— Участие в движении антиглобалистов. Не распыляет ли это и без того наши слабые силы? Не отвлекает ли непосредственно от нашей внутренней борьбы?

Реакция была моментальная:

— Да, тут есть повод для полемики, а вот почвы нет.

— Просветите темного.

Сычев улыбнулся во всю ширь своего скуластого лица.

— Мы сильно отстали, мы заново учимся. Проходим на международных полигонах курсы современной тактики сопротивления эксплуататорам. Потом и самим пригодится.

Как ни ерничают нынешние эстрадные кривляки-пошляки насчет похабной роли совков в общественном развитии, сей гнусный «тезис» утратил свою привлекательность даже среди оголтелых защитников Белого дома в августе 91-го. Подавляющее большинство граждан страны поняло: с ними сыграли злую шутку.

Мало-помалу жизнь отрезвляет. Морок проходит. Хотите верьте, хотите нет. В тот памятный день, на Чистопрудном бульваре мне прибавилось ума. И паче чаяния, распрямились несколько мучительных вопросов. Что, как нынче молвится, дорогого стоит.

Пока я писал и доводил до кондиции свои записки, на заводе опять сменилось руководство. Загадочный Плешаков ушел с головой в коммерцию. Стал хозяином торгового дома в Люблино, возникшего на базе пресловутой Промплощадки. Место Плешакова занял некто Осипов, из своих же заводчан.

Помогут ли кадровые перетасовки ГПЗ-1? Говорят, это все равно что мертвому припарки. Жизнь из «Шарика» уходит уже не по дням, а по часам. В лучшие времена на московском гиганте работало 8180 человек. Теперь списочный состав ужался до четырех тысяч душ. Куда подевался честной люд? Расклад, значит, такой. Часть сами сбежали по добру по здорову. Других за проходную силком выперли. Иные же безропотно тихо ушли в небытие, на радость госпоже Хакамаде и Пенсионного фонда РФ.

Так что жизнь наша идет в полном соответствии с программными установками всесильного комитета трехсот.

ТЕМНОЕ ДЕЛО

(Мистификация вокруг романа «Тихий Дон»)

Юность моя прошла в Придонье, в «шолоховских местах». В атмосфере народного поклонения гению.

В 1943-м году нас с матушкой занесло вихрем войны в только что освобожденный город Богучар. В кругу сверстников вскоре выяснилось, что я до сих пор не держал в руках «Тихий Дон».

— Засмеют, — предупредил пятиклассник Николка Ткачев. И тут же вручил ужасно потрепанный том, аккуратно обернутый газетой.

Недели две ходил я сам не свой. Читал запоем. Волновался и переживал, словно речь шла о близких людях, порой и обо мне самом. Льстило самолюбию, если упоминалось имя нашего городка в связи с какими-то событиями.

Через некоторое время родители мои перебрались на постоянное жительство в саму станицу Вешенскую. Я регулярно наведывался сюда на побывку (дважды в год) из далекого Кишинева, где учился в университете на филолога. Теперь я мог уже осмысленно воспринимать и жизнь казачества, и самобытный характер их кумира. Разумеется, я и не мечтал о сближении с литературным светилом. Разными были наши жизненные орбиты, разница в возрасте велика. Однако же внимательно ко всему приглядывался, прислушивался. Живя бок о бок — дом моих родителей стоял в трехстах метрах от двухэтажного «куреня» классика советской литературы, — я мог беспрепятственно наблюдать будни шолоховской семьи. Приходилось лицом к лицу сталкиваться и с главным ее хозяином. При встречах я почтительно раскланивался. В ответ коротко кивали. Но и этого мне было много. А однажды «рыбалили» чуть ли не вместе.

Вышел я затемно, но меня кто-то опередил. Сквозь туман виднелись неясные очертания сидельца. Я направил лодку к противоположному берегу, заняв срединное положение. Забросил несколько донок. Закурил. И началось. Буквально одолели ерши. Хотел уже менять место, вдруг зацепился приличный окунек, взял линь. К тому времени туман рассеялся, и я разглядел сутуловатую фигуру. В пятидесяти метрах сидел, попыхивая трубкой, сам Михаил Александрович. Дела у соседа, похоже, шли не очень, но он стоически переносил неудачу.

Вдруг я почувствовал на крючке сильную тяжесть. Оказался классический, черный как негр чебак, кило на три, кабы не больше. Видя, как я борюсь с рыбиной, сосед от удовольствия (или от зависти) выразительно кашлянул. Но это был финал. Фортуна отвернулась от студента. Опять одолели ерши. И я стал сматывать удочки.

Медленно проплывая мимо Шолохова, я негромко пожелал доброго утра. Он слегка коснулся полей шляпы. С хитроватой улыбкой, но приказным тоном молвил:

— Ну-ка, покажи его!

Я достал рыбину. Поддел за жабры, продемонстрировал трофей.

— Хор-р-рош! — донеслось до моего уха. И следом: — Лещ, брат, это вещь.

— Желаю вам большой удачи, — промямлил я, налегая на кормовое весло.

На следующий год я встретил Шолохова на переправе. Был каленый августовский полдень. У парома скопление машин, подвод, масса людей. Беспрепятственным конвейером двигались только комбайны, тракторы и их обслуга.

Маршрут известен был всем и каждому. Технику гнали на Алтай, на целину. Паромщики работали, как черти: молча, сжав зубы. Пышущий жаром катерок, к тому же еще и окрашенный красной краской, носился туда-сюда как угорелый. Словно понимал всю возложенную на него государственную ответственность.

В какой-то момент порядок нарушился. С крутого берега бежал, тяжело дыша и размахивая руками, деятель райпотребкооперации. Казалось, вот-вот станет палить из маузера.

— Не имеете права! Безобразие. Я, я, я. Меня на той стороне ждут товары.

Паромщик и глазом не моргнул.

Откуда ни возьмись появилась хорошо всем знакомая кофейного цвета «Победа». В толпе зашелестело: «Шолохов, Шолохов». По всему было видно, писатель торопился. Навстречу вышел хозяин переправы. Поручкались. Перебросились дежурными фразами. Тут как раз с базковской стороны прибыл катер со своим неразлучным прицепом. Машинист вылез из рубки: вышел на берег. Похоже, они были дружны.

— Михаил Александрович, — молвил машинист, — мы вашу легковушечку как-нибудь меж комбайнами пристроим.

Шолохов категорически воспротивился:

— Не будем ломать и путать очередь. Целинники заждались, чай, наших машин. Пока на берегу позагораю.

Паромщик и машинист разом глянули в сторону снабженца. Тот молча переступал с ноги на ногу, безостановочно попыхивая цыгаркой. Все было понятно без слов.

По возвращении в Кишинев я принес в редакцию университетской газеты свой пышущий жаром каникулярный репортаж под названием «В станице Вешенской». Это была моя первая печатная работа, она сыграла важную роль в моей судьбе. Преподаватель курса советской литературы Леонид Яковлевич Резников однажды обронил:

— Слушайте, коллега. Вам счастье в руки плывет. Беритесь за дипломную работу по Шолохову. Тема плановая: «Образы коммунистов в романе „Тихий Дон“.

На кафедре идею поддержали. Я принялся собирать материал. Следующее лето предполагал провести в Ростове-на-Дону, покопаться в архивах. Хотел встретиться с оставшимися еще в живых подтелковцами и их соратниками. По моим планам, это должно было вылиться в историко-литературное исследование.

Но когда после зимних каникул я возвратился в «альма матер», в списке дипломников против моей фамилии стояло: «Некрасов — литературный критик». И был обнародован новый руководитель, доцент П. А. Мезенцев.

Немного погодя в студенческую среду просочились сногсшибательные слухи. Будто автор «Тихого Дона» — белогвардейский офицер, страшно талантливый, погиб в 1920-м году. Рукопись его случайно попала в руки Шолохова, ну и…

Меня потрясло это до глубины души. Мой кумир оказался!.. Язык не поворачивался произнести то мерзкое слово. От смятения я готов был оставить вуз и ехать куда глаза глядят, хоть на великую стройку. Опять же и время какое было на дворе. Только что состоялся «исторический» XX съезд КПСС, развенчавший и смешавший с грязью личность И. В. Сталина. В студенческой среде начался разброд и шатания. А тут еще и «шолоховская история».

Наш преподаватель Петр Андреевич Мезенцев, фронтовик, человек кристальной души, узнав о моих терзаниях, попытался успокоить подопечного дипломника. Мы часто разговаривали, не только в коридоре, в университетском сквере, но и дома у него. В отношении же Шолохова мой мудрый учитель был деликатен, осторожен. Было найдено обтекаемое слово: «недоразумение». А суть проблемы объяснял интригами литературной среды, завистью собратьев по перу. И еще «кое-чем». При этом решительно и твердо добавлял:

— Поверьте, туман рассеется. Рано или поздно. И все станет на свои места.

Ах, как долго туман рассеивался. Да что туман! После вручения МА. Шолохову Нобелевской премии на его голову полились потоки грязи. При этом неблаговидную роль сыграл его земляк Александр Солженицын. Что было, то было.

Потом малость развиднялось. Оказалось, что грязные сплетни вокруг авторства «Тихого Дона» возникли сразу же вскоре после выхода первых томов романа. Многих, в том числе и мэтров пролетарской литературы, удивляла (раздражала) молодость их создателя. В Париже вышла скандальная книжка окололитературной дамы Ирины Медведевай, скрывшейся под псевдонимом Г. Тогда-то и всплыло из небытия имя белогвардейского казачьего офицера Федора Крюкова. И пошло-поехало!

Слухи обрели характер сенсационности, на которую падок скучающий обыватель, стремящийся во чтобы то ни стало шагать в ногу с модными веяниями. Ну а уж потом, в годы перестройки, телевидение, освободившееся от пут «тоталитаризма», обрушило на наши головы «сенсацию века». Якобы «Тихий Дон» украден бесталанным Шолоховым у благородного и очень талантливого — почти гениального! — писателя, положившего жизнь свою за царя-батюшку.

Кто же он такой, Крюков? По литературной табели о рангах это был «мелкотравчатый» литератор, кстати сказать, земляк Шолохова, из станицы Глазуновской, что в Волгоградской области. Окончил Петербургский историко-филологический институт. В течение двадцати лет преподавал словесность в Орловской гимназии, учительствовал в Нижегородском реальном училище. Был депутатом Первой Государственной Думы от казачьей курии Войска Донского. После Октябрьской революции примкнул к белому движению. Редактировал правительственную газету «Донские ведомости». Принимал личное участие в борьбе с советской властью в составе усть-медведицкой сводной бригады, с которой отступал от Новороссийска. Умер в начале 1920 года от возвратного тифа в станице Новокумской.

За свою литературную жизнь Ф. Крюков создал цикл рассказов и написал повесть из казачьего быта. В последние годы (после революции) вообще ничего заметного не создал. Так что «красть» Шолохову, по сути, и не у кого было. Как же возникла версия об украденном романе? Попробуем вместе разобраться.

Во время нашествия немецких фашистов на нашу Родину, сгорел огромный шолоховский архив при следующих обстоятельствах. 8–9 июня сорок второго года вражеские самолеты бомбили станицу Вешенскую. В дом Шолохова попала большая бомба. Осколком насмерть сразило мать писателя. Бумаги разметало окрест. Чудом сохранились 137 листов черновой рукописи. Подобрал их на улице командир танковой бригады. Он хранил драгоценные страницы все годы и возвратил их Михаилу Александровичу осенью 1945 года. Но то был всего-навсего мизер.

Самой тяжкой для Шолохова утратой была потеря черновиков 1-й и 2-й книг романа, из-за которых еще в 1929 году возник скандал. Опять же на том основании: недоверие к автору. И все же общими усилиями удалось отстоять доброе имя молодого писателя, ворвавшегося в большую литературу, как шторм.

Итак, писательский архив сгорел дотла. Но ведь была еще одна кипа бумаг, которые находились в Москве, причем вроде бы в надежном месте. Но именно вокруг них и возник впоследствии головокружительный детектив, растянувшийся на годы, на десятилетия.

В связи с печатаньем в Москве первых двух томов «Тихого Дона» М. А. Шолохову часто приходилось наведываться в столицу. Тут он нечаянно сошелся и крепко сдружился со своим годком (тоже начинающим писателем) Василием Кудашовым. И всякий раз по приезде в московское издательство находил приют в тесной комнатенке друга-единоверца. Немало вечеров провели они вместе в тесном кругу. Здесь Шолохов, попыхивая трубкой, читал прямо с рукописи только что вышедшие из-под пера главы романа. Часто при этом присутствовала и жена Кудашова — Матильда Емельяновна. Вскоре эта семья чистосердечно разделила радость успеха вышедшего перед самой войной «Тихого Дона», которому была присуждена Сталинская премия первой степени.

В квартире Кудашовых так и осталась рукопись первой половины романа Шолохова. Судьба вскоре развела друзей-литераторов в разные стороны. Михаил Александрович, получив звание полкового комиссара, стал корреспондентом газет «Правда» и «Красная Звезда». А малоизвестный Кудашов пошел в ополчение, в составе писательской роты. Вскоре его перевели из солдат в сотрудники газеты «Боевой путь» 32-й армии. Однако судьба ее была плачевная, армия попала в окружение. В результате Кудашов оказался в фашистском плену.

Будучи на фронте в действующей армии Василий Кудашов очень беспокоился за судьбу рукописи своего друга. Он словно предчувствовал беду. И вот какой созрел у него план. Они с Шолоховым должны встретиться в Москве, чтобы из рук в руки передать драгоценные листы. Для этого Михаилу Александровичу, у которого были обширные связи в верхах, следовало хоть на пару деньков вызвать Кудашова в Москву. И тогда бы вопрос решился. Таков был план.

Однако встретиться друзьям не довелось. Под Юхновым (западное направление) 32-я армия попала в окружение. Предчувствуя неладное, Матильда Емельяновна обратилась в военкомат за разъяснениями. После проволочек ей наконец дали понять, что муж пропал без вести. И только после войны, окольными путями пришла скорбная весть. Василий Михайлович все эти годы томился в плену. Умер от туберкулеза зимой 1945 года в немецком концлагере в Померании.

А где же рукопись шолоховского романа? Совсем недавно она «нашлась» в квартире Кудашовых, что и следовало ожидать. Вот только почему Матильда Емельяновна пятьдесят лет молчала? Так и не возвратила страницы по принадлежности М. А. Шолохову. По сути, взяла на душу великий грех. А близкому другу своего мужа принесла много горечи и страданий.

В Писании сказано: «Темна вода во облацах». Да и душа человеческая — особенно женская — потемки. Возможно, Матильда Емельяновна не простила Шолохову, что тот, несмотря на неоднократные настойчивые просьбы В. М. Кудашова, не смог или не успел вызвать друга на несколько дней с фронта. Ведь даже в трагическую и святую минуту, уже у могилы М. А. Шолохова она солгала. На вопрос вдовы писателя Марии Петровны: «Мотя, у тебя никаких Мишиных бумаг не осталось?» Она коротко обронила: «Нет».

Что значит для творческого человека потерять рукопись? Коротко — горе великое. О глубине его знает лишь сам хозяин да очень близкие люди. Говоря казенным языком, отсутствие документальных свидетельств рождения произведения (в случае спора) делает автора, даже такого, как всемирно известный Шолохов, крайне уязвимым со стороны недоброжелателей, завистников, коими хоть пруд пруди в литературной среде. Шолоховскую рукопись надо было положить на стол еще и потому, что в либеральной отечественной, а также в зарубежной печати открыто, без стеснения говорили о свершившемся (и не наказанном!) литературном воровстве.

Позже Шолохову было брошено в лицо новое обвинение. Будто для прикрытия бесспорного факта отсутствия рукописного оригинала он придумал историю бомбежки своего дома в Вешенской. Израильская газета «Окна» посвятила этой теме большой очерк «Рукописи не бомбят», где «доказывалось», что никакой бомбежки и не было, как не было и гибели шолоховского архива. Надо сказать, что присуждение Михаилу Александровичу Нобелевской премии подлило масла в тлеющий костер.

Как эта грязная возня отразилась на душевном состоянии великого русского писателя? Безусловно, выбила из творческой колеи, а главное подорвала здоровье.

Одно время работал я в журнале «Коммунист». Как-то на редколлегии возник разговор: не худо бы редакции коснуться сложной темы — как идет поиск шолоховских рукописей. Явилось предложение: выйти на автора «Тихого Дона», ему первому и предоставить слово, хотя бы в форме обстоятельного интервью. Мне показалось, что работа вполне осуществима. За мной ее и закрепили. Уже на руках была командировка. И вдруг незадача. Меня валит с ног сильная простуда в сочетании с пневмоническим компонентом. В итоге — госпитальная койка.

Командировку переписали на спецкора Феликса Родионова. Я был уверен, что друг справится с задачей не хуже, а то и лучше меня. Это был классный журналист, имевший талант от Бога. Сам же без всякого наигрыша именовал себя репортером. Феликс умел вызвать на откровенность, «расколоть» самого закоренелого молчуна. А с Шолоховым предстоял ведь трудный разговор. Ради такого случая редакция раскошелилась: приобрела за валюту редкий в то время и дорогой портативный магнитофон.

В больницу до меня доходили слухи неутешительные. Родионов безвылазно прозябает в станичной гостинице, ждет звонка от Михаила Александровича. В «деле» участвовала своего рода группа поддержки — в лице писателя Виталия Закруткина, первого секретаря Ростовского обкома партии Бондаренко, а также местные партийные авторитеты. Бесполезно! Шолохов никого не принимал. На звонки домочадцы отвечали односложно: «Бате неможется».

Что остается делать нашему брату? Ждать да уповать на Бога.

Родионов извелся, изнервничался. Вторая неделя на исходе, а на магнитофонной ленте ни звука! Положеньице хуже губернаторского. Вдруг в гостинице переполох: «Появился Шолохов». Один, без провожатых. Сам поднялся на второй этаж. Постучал в номер.

— Ну, что, браток, скучаешь? — обронил Шолохов у порога. — Извини, что заставил ждать. Поехали-как в степь. Посидим рядом, погутарим.

Отправились куда глаза глядят. Расположились у подножья скифского кургана. В основном молчали. Так что до «Филипса» не дошло. Да впопыхах Феликс его и забыл в гостинице.

— Ну и что? — спросил я друга напрямик.

Родионов полез в карман, дрожащей рукой достал блистер с индералом (препарат от аритмии сердца). Да хватил не полтаблетки, как следовало, а целиком. Сбивчиво стал рассказывать о единственной встрече с писателем.

Когда Михаил Александрович узнал о намерениях редакции журнала, он онемел. После продолжительной паузы молвил шепотом:

— Выходит, я перед всем честным народом должен оправдываться. Значит, доказывать, что я не верблюд и не вор. Извини, брат, у меня на это нет ни сил, ни желания.

Феликс закончил так:

— По-моему, старик совсем плох. И в голове его, похоже, уже неземные мысли.

Сказано это было осенью семьдесят восьмого года, после второго инсульта. Многие только догадывались, а близкие знали наверняка, что это было следствием открытой травли. Но сильные мира не пожелали защищать великого художника от гнусных наветов. Почему? Вопрос пока что тоже остается открытым.

Литературный детектив без перерыва, плавно перешел во вторую серию. Она тоже заняла немало времени, полтора десятка лет. Среди действующих лиц объявился новый персонаж. Как ни странно, весьма заинтересованный в рукописи уже покойного классика русской и мировой литературы.

Журналист газеты «Московский комсомолец» Лев Колодный случайно (интуитивно?) вышел на вдову Василия Кудашова. И не только «вышел», но и глубоко проник в ее сердце: выведал великую семейную тайну. Оказалось, что все эти годы — более шестидесяти лет — рукопись «Тихого Дона» была спрятана в той же комнате коммунальной квартиры, где молодой Шолохов читал друзьям главы еще неопубликованного романа. Все эти годы и ютилась здесь вдова со своей единственной дочерью Натальей. Женщины жили более чем скромно: на пенсию, крохотный заработок да случайные пособия Литфонда. Возможно, мать и дочь согревала мечта: когда-нибудь сбыть с рук рукопись Шолохова за приличное вознаграждение и тем самым решить свои материальные проблемы. На этом и сыграл известный московский репортер.

И начался великий торг, который к тому времени уже, можно сказать, вполне соответствовал новой идеологии и общественной морали. То есть рыночной.

Лев Колодный, пользуясь своими связями и служебным положением, помог решить семье Кудашовых сначала квартирный, а затем и телефонный вопросы. Все, разумеется, за государственный счет. Таким образом стал третьим участником, которому была доверена великая семейная тайна. В одной из комнат (уже новой квартиры) ему был выделен стол, где он мог спокойно читать и даже переписывать наиболее интересные, с его точки зрения, страницы. Воспользовавшись оплошностью хозяев, унес часть архива в портфеле и на «воле» отксерокопировал сто с лишним листов. В это время Матильда Емельяновна уже тяжело болела. В конце лета 1995 года умерла.

Единственной наследницей и хранительницей рукописного фонда стала дочь Кудашовой. К тому времени уже созрел план продажи «пропавших» черновиков «Тихого Дона». По первому замыслу, их цену определили в 50 тысяч долларов. Вскоре цену пересмотрели, назначили новую — 500 тысяч! В печати появилась информация, что к «делу» подключился даже премьер Черномырдин, давший согласие выделить требуемую сумму из резервов родного Газпрома.

Через два года, вслед за матерью, ушла из жизни и Наталья Васильевна. Все тот же рак. Дочь не успела даже оформить завещание всего своего достояния вместе с чужой рукописью. Права на собственность Кудашовых кому-то перешли. Два года об этом не знали, к кому именно.

Все это время квартира стояла опечатанной. На всякий случай писательская организация (общественность) была на чеку. Кто станет хозяином шолоховского «клада», было тайной. Очень беспокоился Колодный! Несколько раз в сопровождении милиции он наведывался в подъезд роковой квартиры. Требовал от участкового инспектора, чтобы ее вскрыли. Но всякий раз получал твердый отказ.

Наконец печать с квартиры сняли. Одновременно предали огласке и юридический документ. Права наследства шолоховского архива перешли к двоюродной племяннице Матильды Емельяновны. Сразу же возник вопрос: как новая владелица распорядится свалившимся на ее голову сокровищем? У этой скромной женщины не было великих претензий. Без лишних слов, спокойно Е. (не будем раньше срока оглашать ее имя) согласилась на первоначальные условия, выставленные было десять лет назад покойной тетушкой, — в пятьдесят тысяч долларов. Но даже такая сумма представлялась «безумной» как для Литературного фонда, так и для Института мировой литературы. Но и откладывать дела тоже было нельзя: темное оно! Да и время нынешнее непредсказуемое. Совестью многих людей теперь правил желтый дьявол.

Через несколько дней после этого известия в Минфин поступило распоряжение нового, только что вступившего в должность председателя правительства РФ Владимира Путина: «М. М. Касьянову. Прошу рассмотреть совместно с Российской Академией наук и найти возможность решения данного вопроса».

И вот долгожданный финал. Рукопись романа «Тихий Дон» в руках государства. Это высоченная кипа пожелтевших от времени листов формата 22x36 см, исписанный рукой Шолохова. В основном синими, черными, порой красными чернилами и простым карандашом. В рукописи было 800 страниц. Из них 605 написаны рукой Шолохова. Остальные — его неизменной спутницей жизни и верным другом Марией Петровной.

БЫЛ ЛИ ДВОЙНИК У ШОЛОХОВА?

Шумиха вокруг романа «Тихий Дон» на какое-то время утихла было. Но вдруг вспыхнула вновь. Теперь, в соответствии с законами «жанра», направлена она на личность писателя. Схема такова. Это совсем не тот человек, за кого всю жизнь себя выдавал. Произошла подмена! Была она порождена путанными обстоятельствами гражданской войны, а также политической борьбой в последующий за ней «мирный» период развития и формирования нового общества. Важную роль при сем сыграл личностный фактор.

В этом запутанном деле с самого начала и по сей день смущает меня одно: почему в стороне оказались наши криминалисты?

Будто что-то выжидали или же стеснялись применить свои средства к такой деликатной материи, как произведение искусства. В конце концов за наших это сделали чужие «дяди». Хотя опять же их никто не просил и не уполномочивал.

Скандинавские ученые-филологи Б. Бекман и X. Гил провели на компьютере стилистической анализ шолоховских рукописей и единодушно пришли к категорическому выводу: автор «Тихого Дона» — не кто иной, как Михаил Александрович Шолохов. В стане мистификаторов-скандалистов возникло замешательство. Будто ежа проглотили! Однако немного погодя в умы был вброшен с новой силой провокационный вопрос: «Мог ли 23-летний молодой человек создать столь значительное литературное полотно?» И началось по-новой.

Напомнило мне это историю полуторавековой давности. Когда американский инженер Стефенсон изобрел паровоз, общество раскололось. Одни взахлеб приветствовали создателя «стального коня», другие, напротив, были уверены, что такое в принципе невозможно. Настал день испытаний. На пустыре собралась несметная толпа. Кто-то с замиранием сердца ждал исторический момент. Противники же суетились, кричали неистово: «Ваше чудовище ни на дюйм не стронется с места!» Но вот раздался гудок, и чудовище, пыхтя, пуская во всех стороны клубы пара и дыма, покатило по рельсам. Тогда противники моментально изменили тактику. Столь же яростно завопили: «Да, оно поехало, но уже никогда не остановится!» И снова потерпели фиаско. Стефенсон, проехав целую милю, без труда остановил паровоз. Подождал, пока желающие прокатиться рассядутся по местам, после чего поезд с ликующими пассажирами покатил дальше. Опозоренные, но самолюбивые скептики плелись по прерии пешком, глотая пыль и дым.

Сильные личности, как правило, не укладываются в свои возрастные рамки. Да и появляются обыкновенно в переломные моменты жизни общества. Тому достаточно примеров как из мировой, так и отечественной истории. Помните, сколько лет было Жанне д'Арк, когда она, оседлав коня, повела за собой войска, чтобы защитить Францию от интервентов? Ей было неполных пятнадцать. Скажут: «Когда это было?» Пожалуйста, более близкий случай. Четырнадцатилетний Аркадий Гайдар (дедушка нашего Егора) успешно командовал полком красногвардейцев.

Требуются примеры по литературному ведомству? Извольте. Сергей Есенин в двадцать лет выпустил в свет свою первую книгу стихов, а в тридцать вообще покончил все счеты с жизнью. А Лев Толстой. Он тоже в двадцать три года написал первую — и самую лучшую — часть трилогии о детстве. В истории литературы был случай уникальный. Томас Манн в юношеском возрасте создал нашумевший роман «Будденброки». Так что возраст гению — не помеха. И все же этот довод мистификаторы снова и снова ставят в укор великому мастеру. Впрочем, теперь в иной интерпретации.

Говорят, в историю можно войти не с парадного, а с черного входа. А то и просто примазаться к гению и, таким образом, обратить на себя внимание хотя бы современников. Эту ситуацию великолепно отразил Крылов в басне о Мухе. Типичный случай. Лошади едва-едва тянут в гору груженую колымагу, изнывая от жары и бездорожья. А тут, как на грех, к бедным животным привязалась настырная муха. «То под носом юлит у коренной, то лоб укусит пристяжной, то вместо кучера на козлы вдруг садится». Наконец гору одолели. Спасибо надо бы сказать лошадкам! Но Муха их заслуги приписала себе. По сему поводу баснописец делает вывод:

Людей на свете много есть,

Которые везде хотят себя приплестъ.

И любят хлопотать,

Где их совсем не просят.

Вспомнилась мне эта ситуация после прочтения в журнале «Чудеса и приключения» (№ 3, 2000 г.) статьи К. Смирнова, в которой журналист без обиняков высказал «гипотезу», что автор «Тихого Дона» — лицо вымышленное.

Известно, Шолохов не любил похваляться. Когда его просили поподробней рассказать о своем жизненным пути, он обыкновенно отнекивался, говоря, что его биография — в его произведениях. Тем не менее известно все же много.

Родился МА. Шолохов в 1905 году в станице Вешенской, в купеческой семье. Значит, был не пролетарских кровей, что в тогдашнее революционное время могло серьезно помешать карьере. Возможно, факт сей Михаил Александрович не то чтоб утаивал, а старался микшировать. Люди старшего поколения не станут его за это судить. Поглядите вокруг, прислушайтесь. Сколько ныне объявилось вокруг дворян, аристократов, князей, баронов, графов разных. Не счесть наследников огромных поместий, бывших банкиров, заводчиков, капиталистов. Все это отпрыски. Где только они раньше были? Понятно, сидели тихо, помалкивали.

Но вернемся к персонажу нашего расследования. В 1915 году родители отправили свое чадо в московскую частную гимназию, где Миша учится до 1918 года (успел окончить четыре класса) и возвращается на Дон, где уже пылала гражданская война.

Не колеблясь, Шолохов примкнул к красным и быстро сделал карьеру. Четырнадцатилетний подросток возглавил продовольственный отряд численностью в 200 штыков. Участвовал в рискованных операциях, побывал в сложнейших переделках. Многие эпизоды вскоре вошли в рассказы, в роман. Однажды продотряд попал в ловушку махновцев. Юного командира допрашивал сам батько Нестор. Не найдя в его действиях состава преступления, отпустил смышленого паренька на все четыре стороны.

В 1922 году Шолохов приезжает в Москву с намерением продолжить образование. Но на руках не оказалось необходимых документов. Да и средств не было. По-теперешнему статусу стопроцентный бомж.

Но провинциал не растерялся, быстро нашел свою нишу. Работал грузчиком на товарной станции, мостил булыжником улицы. Через год его взяли счетоводом в ЖАКТ Краснопресненского района столицы. При этом выделили комнатенку в занюханной коммуналке. По тем временам почти квартира. В ней и начал донской казак свои литературные опыты. И сразу же удачный дебют. Газета «Молодой ленинец» (предшественница «Московского комсомольца») 14 декабря 1924 года опубликовала рассказ «Родинка», положивший начало книге «Донские рассказы».

Добрые люди приветствовали молодое дарование. В 1926 году Шолохова с ходу принимают в члены РАППА (Российская ассоциация пролетарских писателей). Положа руку на сердце, стало бы такое возможно, кабы на собрании парень сдуру объявил, что он сын приказчика? Таковы были тогда нравы и не нам их теперь задним числом осуждать. Откроюсь, как на духу, что автор этих строк — попович. Точнее сказать, дедушка по линии матушки был сельским священником. Однако это в нашей семье держалось за семью печатями. Только теперь впервые я проговорился.

Удачный исход взбодрил новоиспеченного литератора. Тогда же у Шолохова и возник замысел будущего романа. Не откладывая дела в долгий ящик, он оставляет полную соблазнов столицу и катит в 1927 году в родную станицу. И за год с небольшим выдает на-гора первую, вторую и третью части книги под названием «Тихий Дон». Но вскоре по непонятной причине прерывает работу над романом и с жаром берется за повесть «Поднятая целина».

Успехи названных произведений превзошли все ожидания. Но и насторожили литературный Олимп. «Такой молодой. К тому же недостаточно образованный. Серая лошадка, на которую выпал счастливый номер. Да и куда еще она вывезет?»

Все так, а вместе с тем и не так. Удивительно другое: ни один шолохововед до сих пор не удосужился, не взял на себя труд всерьез проанализировать жизнь писателя, явившегося в большую литературу из самых низов, из гущи народной. Но природа не терпит пустоты. И вот за дело берется с легкостью необыкновенной некий журналист. Не слишком утруждая себя, он, мягко говоря, сочиняет за умершего классика мировой литературы его биографию. Теперь ведь в моде погоня за сенсациями. Ради них борзописцы пускаются во все тяжкие. Не пренебрегают вымыслом, изобретают домыслы, а факты выворачивают наизнанку, без стыда.

Реальный факт жизни — причастность Шолохова к продотряду — Константин Смирнов решил проверить документально. И как утверждает, в архивах не оказалось необходимых сведений, подтверждений, а в жизни не нашлось уже живых свидетелей, которые хотя бы устно подтвердили службу писателя в органах ВЧК.

Вопросы, вопросы. Они возникали на каждом шагу. Например, на какие средства жил в Москве бывший прокомиссар? Признание Шолохова, что ему приходилось исполнять любую работу, таскать на горбу мешки, ящики, показались Смирнову маловероятным. Странным опять же представлялся «исследователю» брак М. А. Шолохова с Марией Петровной Гремиславской. На том основании, что невеста была на несколько лет старше жениха. Ему в двадцать третьем году исполнилось всего 18.

Нонсенс? Скандал на всю Белокаменную? Да ничуть. Тогда вообще такое поветрие было жены частенько были старше своих избранников. Первая жена Сергея Есенина актриса Зинаида Райх была на год старше, а вторая — Айседора Дункан — и того более. Сей факт поэт придал гласности в своей поэме: «И какую-то женщину сорока с лишним лет называл скверной девочкой и своею милою». Для сведения строгих моралистов можно напомнить: разница была в семнадцать лет. Но разве кто-то упрекнул тогда поэта за его выбор? Наоборот, многие ему завидовали.

Почему же теперь Шолохову ставится в укор его счастливый брак с будущей женой? В данном случае у «биографа» Смирнова свой расчет: все это «звенья» его будущей явно эпатажной концепции, имеющей цель учинить в умах читателей и литературоведов форменный переворот.

Привязан к ней (концепции) и такой общеизвестный факт, как дружба Шолохова с редактором издательства «Московский рабочий» Евгенией Григорьевной Левицкой. Она была редактором главных его произведений. К тому же они были полные единомышленники.

По возвращении из Москвы в Вешенскую писатель своими глазами увидел безобразия и произвол, которые лихо творили левацки настроенные партийцы, в погоне за сокращением установленных сроков коллективизации. Об этом и многом другом Михаил Александрович с возмущением писал Е. Г. Левицкой. И что же? Частное письмо каким-то образом попадает в руки Сталина. И тот на основании приведенной фактуры пишет известную статью «Головокружение от успехов». Сверх того, Сталин и Шолохов обмениваются телеграммами. Так, собственно, и было положено начало многолетней дружбы «деспота» и малоизвестного казака из донской станицы.

Спрашивается, возможно ль такое? А почему нет? У дружбы ведь нет законов, как и границ нет. Сталин наверняка нуждался в честном и искреннем «нештатном сотруднике», который говорит правду, не кривя душой. В то же время и вождь, со своей стороны, покровительствовал приватному корреспонденту. А главное — помог протолкнуть в печать третью книгу «Тихого Дона», ибо у автора с ней возникли серьезные проблемы. Рапповские демагоги и перестраховщики учуяли в романе белогвардейский душок и даже дискредитацию партийной линии ЦК в вопросе борьбы с затаившейся контрреволюцией.

В среде нынешних литераторов ходит то ли быль, то ли незлобивый анекдот — будто Сталин и Шолохов тайком от всех уединялись на Кунцевской даче. И здесь в «две руки» занимались конъюнктурной правкой рукописи, дабы угодить церберам Политпросвета. То есть система была такова, что от жестокой цензуры порой страдали и сами диктаторы.

И это еще не все. Иосиф Виссарионович спас Шолохова от неминуемой гибели. К молодому писателю-выскочке питал неприязнь руководитель НКВД по Ростовской области. Уже готов был необходимый для ареста компромат. И вдруг гневный окрик из Кремля. Что опять же вполне возможно. Но и этот «кирпич» тоже занял подобающее место в надуманной биографии писателя невесть откуда взявшегося на его голову биографа-лихача.

Гуляют нынче по умам досужие слухи, якобы у Михаила Александровича были весьма сложные отношения с матерью. Она жила в Вешенской по соседству, в одиночестве. Погибла летом 1942-го года при бомбежке. Будто бы к сыну своему единственному Анастасия Даниловна относилась с прохладцей. Да и он якобы не очень баловал матушку вниманием.

Снова роковой вопрос: «Возможно ли такое?» Вполне. Нередко отношения между родными и близкими по каким-то причинам не складываются. Однако о том как-то и не принято заявлять во всеуслышанье. Тем более оповещать праздных биографов. Так вот факт семейного «несогласия» стал, в сущности, краеугольным камнем сногсшибательной концепции «антишолоховедов» новой волны.

Тут самое время познакомить читателей со «схемой» К. Смирнова. По его версии, то бишь предположению, настоящий Михаил Шолохов погиб в 1920-м году. Возможно, его казнили махновцы. В таком случае уместен вопрос: кто же тогда тот человек, занявший вместо него место классика русской литературы? И вот она, «великая сенсация»: путь автора «Тихого Дона» предопределили большевистские спецслужбы. Точнее, ЧК вкупе с НКВД. С этого места сюжет раскручивается в жанре боевика.

В так называемом «вешенском мятеже» Шолохов якобы играл роль двойного агента. С одной стороны, доверенное лицо чекистов, а с другой — у него было спецзадание: по свежим следам изобразить художественными средствами кровавую драму на Дону, но с позиций, так сказать, коммунистической идеологии и средствами социалистического реализма. Проще говоря, оправдать красный террор. Можно подумать, такие же «задания» получили в свое время Фадеев, Серафимович, Маяковский, Гладков.

В сущности, все это домыслы, игра воображения «биографа». Впрочем, как и то, будто сам товарищ Сталин придумал для своего порученца гнусную роль и заодно подобрал ему псевдоним. В натуре же это был кадровый чекист по фамилии Попов.

Так возник детектив в детективе. Хотя тут опять требуется упреждающее уточнение. В 1998 году московский литературовед В. Васильев на основе собственноручно добытых материалов (архивных) воссоздал в общих чертах генеалогическое древо писателя. Как уже упоминалось выше, отцом Михаила Александровича был хозяин вешенской мануфактурной лавки Александр Михайлович Шолохов. Частенько по коммерческим делам наведывался он в дальний хутор Ясеневку, где и повстречал будущую мать своего сына-первенца — Анастасию Даниловну Черникову. Она служила горничной в доме помещика Попова.

Случилось так, что тринадцатилетняя девушка забеременела от хозяина. Появившийся на свет младенец (девочка) умер во младенчестве. При содействии хозяина-любовника горничную «пристроили» — выдали замуж за казака Стефана Кузнецова. Но душа к законному мужу у строптивой Анастасии не лежала. Вскоре она возвратилась в Ясеневку, хотя ее полюбовник успел жениться на богатой вдовушке. К тому времени и относится знакомство бедовой хуторской красавицы с приказчиком Сашкой Шолоховым. От него она и забеременела. Тот увез Анастасию к себе, на Кружилин хутор, под видом экономки. Здесь 24 мая 1905 года и родился их единственный ребенок Михаил.

У жизни свои законы и правила. Часто они не укладываются в моральные догмы и схемы человеческого общежития. Иной раз, рассудку вопреки, верх берут страсти. Случилось так, что Анастасия Даниловна все же возвратилась в дом Попова, куда ее влекла настоящая любовь. И все же жизнь ее с Дмитрием Евграфовичем не сложилась, хотя тот заботился о ее сыне, даже принял горячее участие в его судьбе.

Тут биограф В. Васильев прервал жизнеописание красавицы-казачки. Но дальше к «делу» подключился небезызвестный уже нам К. Смирнов. Он разработал собственную версию. Якобы помещик Д. Е. Попов имел сына от первого брака. Он был старше предполагаемого «сводного» брата на 12–14 лет. Имя его Александр. Значит, к началу Первой мировой войны это был вполне зрелый и самостоятельный человек. Как офицер он участвовал в военных действиях против немцев.

Как черт из табакерки выскочил этот молодой Попов. Возможно, и был такой казак. Но в данном случае речь-то идет о Шолохове, великом русском писателе! Смирнов же, как коверный иллюзионист, напропалую жонглирует фактами, событиями и поступками реального человека, который для многих является, между прочим, еще и современником. Таких «вольностей» не мог себе позволить Андре Моруа, когда создавал свои литературные портреты. Не знаю, как это и назвать: флибустьерство, что ли?

Между тем, К. Смирнов не мог уже остановиться. В другой статье, вышедшей в журнале «Четвертая власть» (№ 4, 2000 г.) он мотивирует линию поведения придуманного двойника следующим образом. «Представим себе, что Александр Дмитриевич не погиб и не покинул Россию (после революции семнадцатого года), а был одним из офицеров, кто принял советскую власть и стал с ней сотрудничать. Многие из таковых использовались в ЧК в качестве разведчиков в стане белых. По окончании Гражданской войны он еще под своим именем появляется в Москве, но уже в качестве офицера спецслужб, стал доверенным лицом Сталина на Кавказе. Но отправляться туда под именем Александра Попова немыслимо. Там ведь его знают, как офицера царского, сына помещика. И вдруг под руку попадается фигура Михаила Шолохова, который к тому времени действительно погиб. Возможно, что между братьями существовало и портретное сходство».

Как хотите, но это настоящие литературные турусы. В итоге, Александр Попов, с подачи чародея Смирнова, присваивает себе имя Михаила Шолохова и становится вскоре великим писателем земли русской. Чем хорош этот ход, чем он удобен? Сразу же отпадает вопрос об авторстве «Тихого Дона», который более семидесяти лет будоражит мозги россиян-патриотов. Шутка ли, но на основе этой концепции возможен «консенсус в обществе», о чем взахлеб мечтал главный перестройщик нашей жизни.

Далее Смирнов учит нас осмотрительности, прозорливости не только в политике, но и на бытовом уровне. Почему-то никто в свое время не обратил внимания на режущее взгляд несоответствие, какой-то станичник в первые же дни войны вдруг обряжается в форму полкового комиссара — по теперешнему рангу полковник. Хотя штатскому такое по уставу не положено. В чем же дело? Да в том, подсказывает Смирнов, что Попов-Шолохов получил то, что негласно имел, служа в «органах». Разве мог его двойник-продотрядовец (в сорок первом году ему исполнилось всего только 36) рассчитывать на столь значительное воинское звание? То-то же! Ну а для служаки чекиста это было в порядке вещей: очередное перевоплощение.

В данном случае К. Смирнова бдительность подвела. Поглядите на пожелтевшие фотографии, запечатлевших наших литературных кумиров. Совсем молоденький Константин Симонов (в сорок первом году ему стукнуло 26) при погонах подполковника. А в конце войны они с Шолоховым в одном звании. Другой пример. На снимке, сделанном в 1942-м году, у поэта Иосифа Уткина на петлицах гимнастерки видны явственно три шпалы (батальонный комиссар). В таком же чине были Сурков, Ставский и многие другие. К слову, чины военные тогда давали по литературным заслугам.

Уже восьмой десяток лет в отечественной литературе существует целое направление, имя которому — антишолохововедение. Корнями оно уходит в почву, пропитанную ложью, клеветой. Среди борзописцев в этой когорте значатся даже мэтры словесности. Их имена у всех на слуху.

Весьма и весьма трудно бывает определить мотивы того или иного поступка конкретного индивидуума. Импульсы обыкновенно лежат в сфере подсознания. Они скрыты, закамуфлированы и, значит, трудно поддаются скоропалительному анализу. Последствия же ужасны, губительны. Не столько даже для современников, как для потомков.

Умные люди уже поняли, чуткие сердцем почувствовали: на Западе сложился отрицательный образ России. В каких только не обвиняют нас грехах. Отсчет им ведется отнюдь не с ночи с 24 на 25 октября (7 ноября) семнадцатого года. Если оглянуться назад, истоки неприязни лежат в глубинах средневековья. Еще в те времена внешние враги пытались под разными предлогами оккупировать Русь. Но всегда вроде бы из гуманных, так сказать, соображений. Для нас же, телепней, старались! Потому что очень хотели нам добра. От души желали приобщить несчастный, «дикий» народ к благам западной цивилизации. Мы же, дурни, корячились, огрызались, ощетинивались, кусались.

Наивные люди вправе спросить:

— Ну а при чем тут Шолохов?

Сошлюсь на авторитет. Известный норвежский славист, один из признанных знатоков творчества М. А. Шолохова Г. Хьесто в своей книге по поводу развязанной против автора «Тихого Дона» гнусной кампании на весь мир писал: «Обвинение, предъявляемое Шолохову, можно считать уникальным. Этот автор в такой степени является предметом национальной гордости, что бросить тень сомнения на его магнус опус (главное произведение) — по сути „Иллиады“ нашего времени, — значит, совершить деяние, близкое к святотатству».

Тут ничего ни прибавить, ни убавить. Действительно, идет великая война. На всех фронтах одновременно. Трудно и подсчитать, какая по счету. Соответственно с законами и правилами военного времени уничтожают не только живую силу, но и населению туманят мозги, смущают мирянам души соблазнами. Наконец, унижая великих наших соотечественников, подвергают сомнению величество России.

НАРОДНАЯ ЖИЗНЬ

В столицах шум, гремят витии,

Кипит словесная война.

А там, во глубине России —

Там вековая тишина.

Н.А. Некрасов

ПОД ПРОХОРОВКОЙ

БРОНЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ КРЕПКА

В хутор Жилин добирались кружным путем. От непрестанных дождей черноземные проселки просели, раскисли. Последний рубеж, уже возле околицы вообще казался неодолимым. Но тут нас караулили. В сопровождении бывшего полкового разведчика форсировали пеше разгулявшийся ручей. Да так удачно. Едва ступили на крылечко, за спинами нашими хлынул ливень.

Как среди крестьян водится, разговор поначалу вертелся вокруг хозяйственных дел. Главная новость: травы повсеместно удались бесподобные. Уже и хлеба подходили. Греча вся в цвету, словно каша с молоком. Однако пчела к ней не летела: сыро больно.

— Нет погоды! — сокрушался Петр Яковлевич. — Мочит и мочит. Как тогда, в сорок третьем.

— Дед, может, не надо о том, — послышался из сенцев тревожный голос хозяйки. — У нашего от военных разговоров сердце болит, — адресовалась Мария Тимофеевна уже к нам. — Ему же завтра в Прохоровку, с товарищами в пешем строю идти. Вишь, мундир-то уж готов, выглаженный.

На спинке стула висел поношенный пиджачишко. Обе полы блестели от металла. Бросились в глаза ордена — аж два Красного Знамени, орден Красной Звезды, Славы. И чуть ли не дюжина медалей, в числе которых сияла «За отвагу», особо чтимая меж военными людьми.

Хозяйка поставила на стол решето с душистой малиной. Словно по заказу в тесную горенку заглянуло редкое в то лето солнышко, осветив скудное убранство деревенской избы. Похоже, спаситель Отечества и защитник Европы для себя лично от родного государства ничего существенного не отвоевал. Просить же не научился. Да и не он один таков. Пройдитесь по российским селам. Жилища ветеранов войны всяк определит и без провожатого, не только по жестяной звездочке на воротах. Как правило, это невзрачные хатенки. Похуже разве будут хибарки солдатских вдов.

Памятуя предостережение Тимофеевны, не решаюсь терзать собеседника нервными вопросами. Спутник же мой, редактор районной газеты Александр Шеховцов держался свободнее. Выбрав момент, спросил:

— Наверное, война вам снится?

Петр Яковлевич вздрогнул:

— Который год вижу один и тот же сон. Будто из всей нашей группы разведчиков я один остался. И ползу в сторону противника. А по мне из пушек палят и те, и наши.

Разговаривать с фронтовиками об их прошлом — занятие трудное. А с разведчиками еще трудней. С них ведь по сей день не снят приказ молчания. Большинство деликатно уклоняется от военных тем, предпочитают жанр бытовой, житейский. А меж тем в солдатских душах запечатлены эпизоды, кои не ведомы были ни маршалам, ни историкам, ни хранителям госархивов.

Петр Яковлевич Булгаков рос невзрачным хуторским пареньком. Отличился в 1940-м году на районных соревнованиях по пулевой стрельбе: выбил из пятидесяти очков сорок восемь. Военный комиссар собственноручно навесил на грудь счастливчика значок «Ворошиловский стрелок». А вскоре и война началась.

Не терпелось на передовую. Его же, словно в насмешку, отправили в тыл, в Пензу, учиться на танкиста. Выпуск их как раз подоспел к боям под Москвой. С железнодорожных платформ танки прямиком шли в бой. Удивляла дерзость необстрелянных еще курсантов. Командиры и политработники терялись в догадках, не могли понять, где кончался патриотизм и начиналось безрассудство. Позже фельдмаршал Манштейн на прямой вопрос, что на Курском направлении его поразило больше всего, ответил: «Страшен был русский танк с необученным экипажем».

Конечно, жизнь полна парадоксов. Вот и я, дожив до седых волос, не могу взять в толк: почему в боевой обстановке мы хорошие воины, а в мирное время никудышные хозяева? Рискнул спросить об этом мнение старого гвардейца и опять же хлебороба с огромным стажем. Как позже выяснилось, этакого доморощенного философа. И как философ, начал он издалека:

— Мужик русский никогда своей воли не имел. Им помыкали баре, дьяки разные, прихвостни их и начальники. Когда случалась трудная година, особенно если супостат на Русь-матушку наваливался, власть преображалась, к народу, значит, подлащивалась: «Да мы же, братцы, одного поля ягоды. Мы же соотечественники, православные. Подымайтесь все, как один! Спасайте Расею!»

Булгаков пристально глянул в наши лица. Видимо, желал убедиться, правильно ль его поняли.

— Точно также, — продолжал он, — поступают ездоки, застигнутые бураном в степи. В критический момент кучер не нудит лошадей. Просто опускает вожжи, доверяет свою жизнь находчивым животным. Лошадки не подведут.

Словно весенний ручей текла беседа. На равных участвовал в ней и внучок, шустрый Женька.

— Дедушка, а про Жукова-то не забыл? — вставил он свой вопросец. Да так кстати.

Был случай. На четвертый день после сражения у Прохоровки сюда прибыл сам главнокомандующий. Судя по всему, Жуков очень торопился. Хотел уж было садиться в свою легковушку-танкетку, как вдруг заинтересовала его груда искореженного металла на обочине опаленного огнем поля. Подошел ближе. Оказалось, что в боковину немецкой «пантеры» врезалась наша «тридцатьчетверка» и застряла в образовавшейся бреши. Взрыв был страшенной силы: с той и другой стороны броня расплавилась. И оба танка намертво сварились. И уже никакая сила не могла их вырвать из смертельных объятий.

— Апофеоз войны, — сказал маршал командарму Ротмистрову. — Готовый памятник. Хоть на постамент ставь.

Разговор долетел до ушей стоявших в сторонке танкистов. Среди них был и Булгаков. Жуков приказал узнать имена воинов геройского экипажа. Ротмистров тут же дал поручение своему генерал-адъютанту.

И малый бой, и великие сражения начинаются с разведки. Успешное развитие событий на Курской дуге стало возможно благодаря ценнейшим сведениям, полученным от пленного сапера 158-й немецкой пехотной дивизии. В поисках «языка» одновременно участвовало несколько спецгрупп. Одну из них возглавлял сержант Булгаков.

Внучок окаменел на низенькой скамеечке. В горницу неслышно вошла его двоюродная сестренка, тоже Женя, примостилась у бабушкиных колен.

— Вылазка была удачной, — продолжал Петр Яковлевич, поудобней усаживаясь на стуле. — Возвращались в часть не пустые. Но в пути ждало нас серьезное искушение. Куролесили-то ведь мы по родным местам. Стало развидняться. Чую, сердце заколотилось. Приложился к оптическому прицелу — точно, хутор Жилин! И вся округа видна как на ладони. Домишко наш вижу. Из печной трубы дым валит. Гостя ждут, что ли? Говорю наводчику Саше: «Видишь, хата моя, которая с краю?» А он парень был юморной: «Давай, — говорит, — вашим привет пошлем». Спрашиваю: «А как это?» «Саданем, — отвечает, — из пушечки по трубе, вот и привет». Шутник чертов Конечно, поехали мы безостановочно своей дорогой. И довела она нас до Берлина.

В январе 1946-го танкист-разведчик возвратился домой. Батю в живых не застал, он умер от ран, полученных под Сталинградом. Мужиков на хуторе можно было по пальцам перечесть. Так что победителям пришлось вкалывать и за себя и за погибших. Битвы за урожай сменяли одна другую. Сражались за молоко и мясо: догоняли Америку. Семь годков отбарабанил сержант Булгаков в собачьей должности председателя колхоза. Против других их хозяйство выглядело неплохо. Во всяком случае, люди были довольны. Но однажды вожак хуторян не угодил высокому начальству и оказался без портфеля. Да он за него и не держался. Без сожаления сменил должностное кресло на обшарпанное сиденье грузовика. Двадцать три года крутил баранку. Только перед пенсией уже колхозники избрали председателем ревизионной комиссии правления.

— На старости лет к живому крестьянскому делу потянуло, — потирая мозолистые ладони, говорит дважды ветеран войны и труда. — Слава Богу, силенки пока есть. У сарая мотоблок видели? Пашем, сеем, убираем — все на нем. Уже и Женька, стервец, освоил все операции. Теперь я у него в подручных. Мне последнее время осколок покоя не дает. Фрицев подарочек! — повернулся и показал вздувшийся на шее бобон. — Пятьдесят два года сидел, гад, смирно. А тут вдруг наружу запросился. Да можно сказать, не ко времени.

И вдруг зажмурился от внезапной боли. Марию Тимофеевну с места будто ветром сдуло. И вот уже протягивает таблетки и питье.

Переборов приступ, успокаивает и нас, и супругу:

— Ничего, мы еще повоюем. Броня еще крепка.

В горнице опять стало сумрачно. Небо заволоклось тучами.

— Не подумайте, будто я на судьбу ропщу, — тихо проговорил Петр Яковлевич. — Сколько моих друзей-товарищей в боях сгинуло. Я же с фронта домой на своих двоих явился. И по сей день по грешной земле топаю.

— Это он за дружка своего, за тезку Колодяжного переживает, — шепнула Тимофеевна.

У этой истории пока еще нет конца. А начало ее — все в том же 1943-м году. Но уже на другой территории, на Украине.

Операция по форсированию Днепра была не только кровопролитной, но и самой урожайной на Золотые Звезды Героев. Среди награжденных должен был быть и Петро Колодяжный. Его танк участвовал в захвате плацдарма на правом берегу, первым ворвался в обороняемое немцами местечко Великий Букрим. Бои на переправах — ад кромешный. В первую очередь в это пекло бросили штрафные роты. Сгорая в огне, они облегчали участь идущим следом. По недоразумению, Колодяжный попал в список штрафников. Это означало: при любом исходе боя отличившимся награды не выдают. Награда для них одна — от Бога: жизнь! И как потом однополчане не хлопотали перед командованием, что ни делали, пробить казенную броню не смогли. Рассказывали, что его Золотую Звезду присвоил авантюрист-проныра.

— Я уже доживаю свои года, — обронил Петр Яковлевич. — Но мне думка покоя не дает: что скажу там при встрече другу. Спросит меня Колодяжный: «Чего это вы там с Великим Союзом сделали? До чего Россию-матушку довели?» У меня же нет ответа.

Замолчал. Долго разглаживал складку скатерти. Наконец совладал с собой, продолжал спокойно:

— Пропаганды теперь развелось всякой как бы не поболее, чем в худшие застойные годы. Кружат народу голову, туманят мозги. Кто-то очень старается перебуровить историю, тем самым умалить и унизить подвиг русского народа в той кровопролитной войне.

Махнув в волнении рукой, задел висевшую на стуле свою «кольчугу». Звякнули награды. Звон, однако, вышел не победный, какой-то жалкий.

— Конечно, я все понимаю: новая политика, перемена декораций и все такое прочее. Но душу ты мою не тронь, святые мои чувства не оскверняй. За что тогда мы кровь свою и чужую проливали.

За занавеской из боковушки послышались вздохи, причитания.

— Еще об чем я тревожусь, — продолжал ветеран. — Женьке нашему этой осенью в третий класс идти. Какой похлебкой будут пичкать парнишку на уроках истории? У них же теперь все переиначено, на американский манер.

Военные болезненно воспринимают возню вокруг скверно известных участников Второй мировой войны, таких, как генерал Власов или Степан Бандера. По словам Петра Яковлевича, этих ублюдков «перелицевали и подгримировали», приспособив под современную моду. Теперь бывшие смотрятся как непримиримые борцы против сталинского режима и коммунизма.

Как ни хитри, как ни крути, есть извечные, данные Богом человеческие ценности. Они не подвластны ни времени, ни тем более капризам политических выжиг. Были и есть любовь и коварство. Существуют известные образцы храбрости и трусости, верности и подлости, как и уставные правила долга перед Родиной, перед товарищами по оружию. Ну а предательство — оно и в Африке презренно. Красная ему цена (по международной валюте!) тридцать серебреников. Но нашлись же и у иуд защитники! Вот почему и негодует старичье. Особенно те, которые некогда прошли ад войны.

Поблагодарив хозяев за прием, мы вышли во двор. А тут красотища! Солнце — в который раз за день — стряхнуло с неба тучи. Мир будто обновился, сверкал и переливался всеми цветами радуги.

Напоследок Булгаков показал в натуре свое хозяйство: сад, огород, скотный двор. Все содержалось в полном порядке. Потрогав отполированные мозолями рычаги мотоблока, старый колхозник сказал:

— Тракторишко во дворе у себя иметь неплохо. К нему бы еще и лошадку.

Вспомнили, что завтра в Прохоровке большой праздник. По сему случаю в их райцентр съезжаются со всего света участники того великого сражения. Поговаривали, что ждут и германских ветеранов из армии «Рейх», оказавшим нашим на Прохоровском поле самое упорное сопротивление.

— Слыхала, мать, к нам в гости немцы едут, — толкнул в бок супругу Петр Яковлевич.

Тимофеевна отмахнулась:

— На кой ляд они тебе сдались.

— Ну как же, как же. Историческая встреча. Будет о чем вспомнить, по душам поговорить. Нам же и переводчик не потребуется. Сами сыщутся нужные слова.

ХЛЕБ НА КРОВИ

Бывает, долго нет гостей — и нате! Тут же на «Икарусе» целая делегация подкатила. Избенка Головиных, казалось, не выдержит натиска. Народ же валил и валил. И ничегошеньки не понять, что оно и к чему. Главное — приезжие лопотали на чужеземном языке, угадывались лишь отдельные слова. В какой-то момент Илларионовну озарило: «Господи, да это ж немцы!»

Опустилась на лавку, боком привалилась к стене. В этом положении и застала свою мать Мария Ефимовна.

В деревню Тетервино действительно пожаловали немцы. Что привело чужеземцев в сей угол России? Когда суета улеглась, о том без лишних слов поведал руководитель «экспедиции» Хейнц Махер. Моложавый, подтянутый, стройный, он смотрелся как фельдмаршал. Хотя, как позже выяснилось, был всего-навсего рядовой солдат. А по профессии — фельдбауэр. Проще говоря, фермер.

— Мы стойяль у Тетервино в сорок третий год, в составе железная дивизия «Рейх», — отрапортовал бывший вояка.

— По правде сказать, большей частью лежали, зарывшись носом в землю, — с улыбкой дополнил его один из соотечественников. И мрачно добавил: — Многие так и остались тут навсегда. Потому мы теперь тут, где воевали.

Пока переводчица Ксения старательно перелагала иностранную речь, немцы меж собой переговаривались и поглядывали на мужчину примерно одного с ними возраста. Несмотря на сильную жару, на его плечах был суконный пиджак, борта и даже полы которого ослепительно горели от множества военных наград. Упреждая вопросы, толмачка представила гостям и местным жителям незнакомца.

— К вам в деревню нас привез Павел Денисович Гончаренко. Сам он из Белоруссии. Дорогу же в Тетервино он знает потому, что пятьдесят пять лет назад тоже воевал в этих местах.

Тогда их разделяла узкая полоска земли, шириной в полторадва километра. Фронт тянулся от Сторожевой яруги, по краю Сухого лога и упирался в мокрую балку. Супротивники друг друга чуть ли не в лицо знали, один другого держали на прицеле. В нужный момент спускали боевые курки.

И вот встретились безоружные. Развалясь на шелковистой траве-мураве, немцы громко обсуждали дорожные впечатления. На мемориальном комплексе Танковое поле всех поразил прямо-таки библейский сюжет. Пара малиновок умудрилась свить гнездышко в жерле смертоносной 77-миллиметровой пушки. Оттуда доносилось попискивание птенцов. Запомнилась другая душещипательная картина: мирно пасущиеся козы на холмике, под которым был скрыт блиндаж, откуда командарм Ротмистров руководил Прохоровским сражением.

Приезжие быстро освоились в новой обстановке. Впрочем, многие квартировали здесь в том же 1943-м году. Дом колхозницы Головиной, как теперь вспомнили, был пристанищем штабс-капитана Коха. Всегда ровный, выдержанный, однажды он не на шутку разгневался на хозяйскую дочь. Убирая комнату, девушка нечаянно разбила его флакон с французским одеколоном. И у Кати начались неприятности. Через несколько дней сельский староста приказал Головиной, чтобы она собиралась ехать на работу в Германию. Девушка была в панике, хотела даже руки на себя наложить. Но Бог уберег. Нынче же работа за рубежом почитается как великое благо, удача.

Оклемавшись, Илларионовна выбралась из закутка, вышла на крылечко. А супротив их дома — настоящий табор. Шум, гомон. В воздухе витали слова: «Фриден, фриден!» (по-ихнему значит «мир»). Тетервинские мужики согласно отвечали: «Да, конечно же, мир. Ясное дело. Об чем разговор! Мир, дружба». Немцы энергично кивали, что-то лопотали. При этом пристально вглядывались в лица. Вроде как искали знакомых.

В сторонке на ошкуренном бревне бок о бок сидели Гончаренко и Альфред Гофман. Если бы мирно беседующих седовласых солдат противоборствующих стран обрядить в их прежние мундиры, несомненно, бросилось бы в глаза нечто их роднящее. Известно, что совершенно чужих людей делает внутренне и даже внешне схожими долгая совместная работа, сожительство. Это может быть и длительное пребывание в заключении (сокамерники), в каких-то экстремальных обстоятельствах.

Бывшего разведчика Гончаренко и в прошлом заряжающего многоствольного миномета Гофмана в течение нескольких месяцев разделяла в прямом смысле слова огненная дуга. В то же время их и многое связывало. Воины и с той и с нашей стороны находились на грани жизни и смерти. Они одинаково мучились от страха и ран, от нестерпимого зноя и жажды. Тогда, в июле сорок третьего, в здешней округе пересохли все колодцы и ручейки, а до ближайшей реки было, казалось, так далеко, как до марсианских каналов.

Разведка донесла: в дальней балке обнаружен родник. Но тут же выяснилось, что наших опередили. В горячих головах возник план охоты за водоносами противника. Горе-вояк свои же осадили, устыдили. И вопрос об «охоте» на водной тропе больше не возникал.

Практически у Павла Денисовича с тех пор не было прямого общения с немчурой. Но каким-то чудом удержался в башке с десяток-полтора ихних слов. Что касается Гофмана, то русский знал еще хуже, хотя понимал решительно все.

Разговор у них начался с солдатского анекдота, гулявшего тогда по позициям — с той и другой стороны. Как известно, вину за поражение под Москвой гитлеровский вермахт свалил на «генерала Мороза». А что решило исход битвы под Прохоровкой? Было несколько версий. Вот одна расхожая.

Техническое оснащение германских войск ни у кого не вызывало сомнения. Немцы были уверены в своей победе. И все же на всякий случай подстраховались. Неподалеку от предполагаемого места сражения, в стогах соломы была упрятана ударная бригада. Она должна была вступить в бой в критический момент. Но хитрые планы стратегов спутали силы рока, приняв образ русских мышей. С голодухи маленькие грызуны попортили изоляцию в электрооборудовании. И когда дана была команда: «В бой!», тысячесильные двигатели отказали, не завелись. А в это время советские танки широким фронтом утюжили немецкие позиции.

— Ох-хо-хо! Мыши провода погрызли в «Тиграх» и «Пантерах», — сотрясаясь от беззвучного смеха, смаковали бывшие соперники старый окопный анекдот.

Вдруг заметил Павел Денисович сиротливо стоящую у калитки хозяйку избы. Он дал понять собеседнику, что оставляет его «на айн момент», сам же поспешил к воротам.

Старые люди быстро находят общий язык.

— Вопрос житейский, но и политический, — без предисловий начал ветеран. — Это по поводу годовщины Курской битвы в вашу местность фронтовики прибыли. И с немецкой стороны тоже.

— Я уже поняла.

Павел Денисович продолжал:

— Между прочим, германцев интересует, верней, они разыскивают местных жителей, которые участвовали в захоронении павших.

Мимо прошмыгнула младшая дочь Илларионовны — глухонемая Мария. Она несла на вытянутых руках целый таз отборной клубники. В стане иноземцев послышались радостные возгласы.

— Хорошо, что пожаловали, — неопределенно молвила старая. — Пусть свежим воздухом подышат, пешочком походят. Вспомнят, где кровушку-то проливали. Но уж не обессудьте, — понизила голос, — чего нет, того уж нет. Всех, и наших и ихних, в одну могилку поклали. И зовется она братская.

— Как я вас понял, — начал было Гончаренко, но осекся.

— Ага, все рядышком лежат. И родные наши сынки и пришлые супостаты.

Первое его желание было уйти куда-нибудь подальше. Уже было поднялся, но почувствовал в ногах неодолимую слабость. Снова сел. На висках проступила испарина. «У служивого-то нервишки совсем никуда», — подумала Илларионовна. Пожалела о том, что сболтнула, пожалуй, лишнее.

— Что сделано, то сделано, — проговорила она то ли в оправдание, то ли в утешение. — Ну а уж которые там, им один Бог судья.

Как на крыльях к ним подлетела экскурсоводка:

— Хозяюшка любезная, гости просят проводить их, если не трудно, на немецкое кладбище.

Илларионовна, смахнув с лавки несуществующую пыль, пригласила дамочку сесть рядом.

— Давно любуюсь вами. Вы такая славная, милая, ученая. Похоже, и сердцем добрая. Потому позвольте перед вами повиниться.

О той великой войне известно многое, но не все. А одну проблему упорно обходят и сами участники ее, и писатели, и репортеры. Вопрос, скребущий душу. Кто приводит в порядок поля сражений после того, как побежденные откатываются, а победители ускоренным маршем, под гром салютов устремляются вперед? Издревле у народов существовал обычай: между кровопролитными боями сражающиеся стороны делали паузу, чтобы предать земле павших.

Кстати сказать, в немецких войсках существовали особые подразделения, так называемые «зондеркоманды». Им и вменялось в обязанность уборка захваченной территории от всевозможного хлама войны. Вместе с тем поручена была и скорбная работа — захоронение убиенных. Я видел немецкие кладбища. Они являют собой подобие воинского строя. Только вместо как бы застывших по команде «смирно» солдат стоят березовые кресты. А на изголовьях могил лежат стальные каски. Вид поразительный. Часто его «обыгрывали» в своих карикатурах неистовые наши Кукрыниксы.

Язык не поворачивается вслух обсуждать эту щемящую душу проблему. Сколько русских косточек разбросано по лесным опушкам, оврагам, болотам и пустырям великого нашего Отечества — не счесть! Мы же в след за агитпроповскими краснобаями повторяем как попугаи: «Никто не забыт, ничто не забыто». А если копнуть глубже, каждый в душе корит себя за то, что не смог или не нашел времени исполнить христианский обряд погребения павших защитников Родины. Не оттого ль от нашей великой победы над лютым врагом нет полного ощущения радости, полета? До сих пор чувствуется привкус горечи и неизбывной вины.

По-детски поставив локти на колени, а кулачки уперев в острые скулы, Илларионовна говорила незнакомой женщине:

— Поначалу-то наши бабы глядеть боялись в ту сторону, где недавно гремел страшный бой. А вскоре после того дождь зарядил, лил и лил, как из сита. Шагу не сделаешь, не то что. А после жары ударили. Не продыхнуть. Хоть вон из деревни уходи. А куда итить? Да и времечко настало неотвратное: сеять надо. Поля же наши заняты. Нюрка-бригадирша собрала наличный колхозный актив, вопрос поставила ребром: «Перво-наперво управиться с делом христианским, предать земле погибших воинов. А уж опосля, по силе возможности, проведем посевную».

Взялись бабы задело небабье. У кого-то нашелся старый противогаз. Большинство же обматывало лицо тряпьем, оставляя лишь узкую щелку для глаз. Кому-то сразу было худо, кто-то терял сознание. Но потом все же втягивались, даже слабаки приспосабливались.

Тела были сильно разбухшие, как те барабаны. Гимнастерки и френчи по швам расходились. А уж лица-то вообще одно непотребство. Придумали трупы земелькою присыпать. Через пару деньков к ним можно было хоть подступиться. А за это время выкопали могилу 7x7. И углубили на полную сажень. Хотели было и за другую браться, но силенок уже не хватило. Хоть самим ложись да помирай! Но тут произошло неожиданное. Присыпанные черноземом тела утратили свои отличительные особенности. Не разобраться, кто чей. Все стали на одно лицо. Не станешь же проверять документы.

На лужайке среди экскурсантов произошло движение. Гости почувствовали неладное. По одному стали пробираться к забору, где сидела хозяйка избы с переводчицей. Поодаль стояли Гончаренко и муж хозяйкиной дочери Иван Владимирович, беспрестанно смоливший цигарки, прикуривая одну от другой.

Вскоре сюда перебазировались и немцы. Образовав широкий круг, стояли безмолвно, словно истуканы: только глазами хлопали.

Переводчица Ксения несколькими фразами обрисовала сложившуюся ситуацию. И вот как оно тогда было.

Со слезами пополам посеяли бабы рожь. Да и без передыху переключились на дела домашние. Стали землянки копать, дровишки на зиму собирать, картошку копать, кое-какую одежонку справлять. Притихла деревенька. Но однажды на рассвете всех поднял на ноги истошный крик вдовы Панкратихи:

— Ой, лихо! На всходах покойники живые проступают.

Думали, рехнулась баба. Прямо в исподнем побежали за околицу. И правда. На зеленом ковре озими явственно виделись человеческие силуэты. Бабы запаниковали тоже было, потом уж смекнули. Пропитанная трупной сукровицею земля дала дополнительную силу злакам. И соответственно, значит, силуэты «пропечатались» на поверхности, словно тени на фотопластинке. Где пал воин, раскинув руки, на том месте вырисовался крест, кто скорчившись лежал на боку, там было темное пятно, напоминающее младенца в материнской утробе. Поглядели тетеревинские великомученицы на те «печатные картинки», поохали, повздыхали да и подались к своим остывшим очагам.

Зато на следующий год на тех окровавленных полях случился урожай небывалый, сказочный. Колосья — с мужскую ладонь, да литые, тяжелые. Снопы неподъемные. Когда хлебушек молотили, кто-то ненароком обронил: «Ржица на крови-то, вишь, какая вымахала». Может, то был знак судьбы. Но факт остается фактом: прохоровская нива по сей день поражает своей плодородной силой.

— Хлеб на крови! — без помощи толмачки перевели гости на свой немецкий язык. И это словосочетание на их языке звучало как бы даже не горше и не сильнее.

Раздвинув плечи тесно стоявших соотечественников, из толпы на первый план выдвинулся Хейнц Махер. Все приготовились услышать приветственную речь. Но фельдбауэр, не сказав ни слова, пал ниц перед колхозницей. Старая замахала руками:

— Свят, свят. Сроду у нас такого не было.

Постепенно волненье улеглось. Хозяева спохватились и стали хлопотать насчет обеда. Вскоре перед домом на лужайке образовался общий стол. Немцы выложили из сумок солдатский походный паек. Там было все, даже шнапс.

Ну и денек выдался. Такое и во сне не приснится. В одном кругу, плечом к плечу сидели бывшие завоеватели и хозяева этой многострадальной земли. Судьбы и тех и других с тех пор трансформировались причудливым образом. Побежденные сравнительно быстро наладили свою жизнь. А вот победители… Мы были похожи на тех блаженных горемык, которые, бедствуя, в то же время изображали из себя довольных счастливчиков. И теперь тоже! Земляки мои перед чужеземцами в грязь лицом не ударили. Вино лилось рекой. Стаканы осушались до дна. По обычаю, пили за мир и дружбу во всем мире.

Возникла пауза. Тут кто-то предложил зайти в дом, чтобы поглядеть комнату, в которой некогда квартировал штабс-капитан Кох, убитый при отступлении партизанами. Оказалось, что среди приезжих был его внучатый племянник. Сама хозяйка и повела экскурсантов в избу.

Горенка оказалась крохотной, словно монастырская келейка, но была ухожена, чиста. Оба подоконника едва не ломились от горшков с комнатными цветами.

Первым переступил порожек капрал Вольфган Купер. Он ведь тоже бывал когда-то здесь. Все узнал и все понял без слов. Купер сделал вид, будто поправляет шнурки на своих штиблетах. Нагнулся и незаметно колупнул ногтем пол. Оказалось, под ногами была натуральная глина — как и тогда, в сорок третьем году. С уст его невольно сорвалось:

— Майн Готт!

Надо сказать правду. Несмотря на радушный и сердечный прием, кое-кто из дойчзольдатен испытывал разочарование. Некоторые ведь прибыли в Тетервино с определенной целью и не с пустыми руками. То есть имели от близких и родных поручения: везли из Германии траурные ленты, венки, чтобы возложить на могилы. И вдруг конфуз! Ни в Тетервино, ни в Сторожевом, ни в Лучках и даже в райцентре Прохоровке не оказалось специальных немецких захоронений. Что можно было расценивать как грубость нравов или же как жестокость обиженных войной местных жителей. Если бы не земляной пол в доме колхозницы Головиной! У нее за все годы мирной жизни так и не нашлось средств на то, чтобы привести свое жилище в цивилизованный порядок. А между тем именно она — и такие, как она, — исполнили христианский долг перед павшими воинами, независимо от того, под чьими знаменами они сражались. Хотя среди «чужих» могли быть и повинные в гибели ее мужа и безвременной кончине дочери, угнанной на чужбину.

Ах, как все в жизни сложно, как странно все в ней перемешено. Как трудно бывает отделить чистое зерно от мусора и плевел.

Между прочим, кто-то обратил внимание на руки Илларионовны. Кожа была в рубцах, в глубоких ранах.

— Это у вас, верно, случайный ожог?

Будто впервые увидела она свои болячки.

— Тут-то? Это с тех самых пор, когда мы мертвяков тягали. Руки огнем взяло от трупного яда. Так врачи объяснили уже потом. Мы же понятия не имели о той вредности.

Толмачка Ксения перевела слово в слово. После чего уже вся группа экскурсантов молитвенно произнесла: «Майн Готт!»

С позволенья местных жителей дойчзольдатен увозили с собой в Германию мешочки с прохоровской землей.

— Копай, не жалко, — сказал зять Илларионовны Иван Владимирович, вручая немцу маленькую саперную лопатку, чудом сохранившуюся еще с военной поры.

В последнюю минуту, уже перед расставанием произошла трогательная сцена братания Хейнца Махера и Павла Гончаренко. Это было так неожиданно. Кое-кого даже смутило. Не однополчане же, хоть и давние, но все же супротивники.

Старая и болящая солдатка Илларионовна слабой рукой благословила братающихся крестным знамением.

ТРЫН-ТРАВА

Из домашнего архива

Стало не модно общаться письменно друг с другом. Чаще звоним. Обмениваемся скудными фразами по телеграфу. Отделываемся поздравительными открытками. Кое-кто уже пользуется услугами пейджера, Интернета. Однако все это не то. Другое дело неспеша вынуть из конверта многостраничное письмо. Потом не раз возвращаться к нему, давать читать знакомым, близким.

А тут некая сила вознесла меня на антресоли. Но вместо искомой вещи под руки подвернулась тяжелая папка, перевязанная шпагатом. Совершенно забыл о ее содержимом. На верхотуре, в потемках ломать голову не стал, швырнул находку через плечо. От пола до потолка взвился столб пыли.

Под пуленепробиваемыми корочками из старинного, с радужными разводами коленкора оказались слипшиеся и пожелтевшие от времени странички писем. Сразу же узнал знакомый почерк.

В середине 1960-х годов служил я обозревателем на Всесоюзном еще радио. Из бурного потока редакционной почты однажды выудил письмо из хутора Крутой, что в Волгоградской области. Колхозник Валентин Васильевич Рак умолял журналистов помочь ему осуществить на практике идею почти фантастическую: наладить в фабричных условиях массовое производство весьма необходимого для пастухов предмета, вернее, орудие труда. А именно: соединить в единое целое кнут и зонт.

Так было положено начало нашей сперва деловой, а затем и товарищеской переписке, растянувшейся на годы, на десятилетия.

Рассортировав и заново перечтя старые письма, я понял, что эпистолярное наследие колхозного пастуха представляет отнюдь не только частный, но и общественный интерес. В некотором роде — человеческий документ канувшей в вечность цивилизации.

Письмо первое

Привет с Придонья! Здравствуйте незнакомые товарищи!

Сызмала связан я с колхозным производством. Положением своим доволен. Животных люблю. Работа идет споро. Заработки приличные. Однако и трудности имеются.

Зимой, в сильные морозы на ферме холодно. Сапоги значит в сторону, от кирзы, от резины ноги коченеют. Достаешь валенки, напяливаешь галоши. Но они мелковаты и непрочны. Не всегда выручают, а то и подводят. Идя на МТФ ночью, по глубокому снегу, в буран и вьюгу по пути их теряешь. Да и во время работы они с валенка спадают. Потом долго ищешь их в соломе или в навозе. Это отвлекает от дела, портит настроение.

Секрета не открою: огромным спросом пользуются у селян галоши не фабричные, а самодельные, из автомобильных баллонов. Делают их умельцы на дому. Чем удобны резиновые лапти? Они довольно глубоки, туго обхватывают головку валенка. И достаточно носки. На 2–3 сезона хватает. Но за ними гонка. Животноводов-то много, галошников единицы. Вот кабы родное государство наладило изготовление такой обувки хотя бы для своих крестьян. Тогда всяк бы чувствовал себя покорителем мороза и сырости.

Но это еще не все. Вторая мысль почти фантастическая, хотя тоже весьма-весьма желанная.

Всем известно, что главное орудие труда пастуха, конечно, кнут. Штука вроде бы удобная, неказистая. Ничего в ней, кажется, нельзя усовершенствовать. Но вполне можно сделать более удобной и полезной. Вот моя идея: предлагаю соединить в единое целое кнут и зонт.

Пастух, скажу я вам, сильно страдает от капризов природы. В первую очередь от дождя. Но и от солнышка тоже. Ведь по 12–14 часов в день шастаем мы по голой степи из конца в конец, под открытым небом. И зонт в этой обстановке крайне необходим. Но он должен быть не щегольской, как у горожан, а покрепче. И несколько иной конструкции. Целесообразно соединить кнут с зонтом. Или же зонт с кнутом. Это уж вопрос конструктора. По-моему, тент должен вмещаться в рукоятку кнута. Пастух свой кнут никогда и нигде не бросит. Он всегда при нем, в руке или за поясом. Вместе с тем наш брат всегда будет защищен от дождя и солнца.

Пытался я смастерить эту вещь сам, но, видно, руки не те. Да и материала подходящего нет. Пусть Госплан даст заказ солидному заводу: наладить массовое производство пастушеского «пульта управления». И я гарантирую, что в нашей отрасли возрастет производительность труда. Значит страна получит намного больше животноводческой продукции.

Будет ли на такую вещь спрос? Более чем уверен: заводчане в накладе не останутся. Недавно в газете прочел, что только в Казахстане насчитывается 150 тысяч пастухов. А сколько нашего брата в России? Кажется, никто еще не сосчитал.

Извините за неграмотность. Писать лучше не позволяет малое школьное образование.

Жду ответа, как соловей лета. В. В. Рак.

Письмо второе

Уважаемый Н. Ф.! Ответ пришел раньше, чем ожидал. Большое вам колхозное спасибо. Но есть беспокойство. В глубине души я надеялся, что заявочку на галоши и комбинированный кнут-зонт направите в Кремль. Вы же переслали в министерство сельского хозяйства. Эх, не тот уровень!

Я смалодушничал, скрыл от вас. Ведь год назад с тем же вопросом я обращался в редакцию газеты «Сельская жизнь». Они поступили точно так, как и вы. В подтверждение вот и документ. (В конверте оказался квиток. На казенном бланке напечатано: «Уважаемый Валентин Васильевич! Ваше интересное предложение мы доведем до сведения соответствующих организаций. Зав. отделом животноводства — М. Глинка».)

Еще минутку внимания. Третьего дня меня призвал к себе председатель колхоза Бочкарев и строго-настрого предупредил, чтоб я не порол отсебятину и не нарушал субординацию. Для наглядности еще и кулаком пригрозил. Я не из пугливых. Но с начальством ссориться — все равно, что плевать против ветра или что-то другое похожее.

Очень мне польстило ваше предложение: описывать в картинках и деталях хуторскую жизнь. Заманчиво, хотя и хлопотно. Но сперва надо подобрать подходящий псевдоним. Чтоб земляки не догадались, кто это по ним строчит из-за угла. Рак В. В.

Письмо третье

Отвечаю на прямопоставленный вопрос: за что люблю степь?

Вся жизнь моя прошла на хуторе. Когда в 41-м отец по мобилизации ушел на фронт, около матушки нас осталось трое.

Из-за малолетства начало ВОВ не помню. Но рано узнал, что до нашей степной глубинки война не докатилась. Грохотала поблизости. Я кожей чувствовал огонь и смертельное дыхание сталинградского «котла». Еще б чуть-чуть и немцы заняли б хутор Крутой. Но наши выиграли битву на Волге и погнали фашистскую сволочь в ту сторону, откуда она явилась.

Знаю также, что наш батя принимал горячее участие в этом историческом сражении. По рассказам, был он рядовым, как специальность пришлось поменять по независящей от солдата причине.

Короче, вышла кутерьма. Неудачи на Кавказском фронте Сталин объяснил тем, что высшие генералы недооценили роль кавалерии. Особенно в лесистых районах. Наши конные отряды могли бы дезорганизовать управление и снабжение немецких войск.

Директиву Верховного Главнокомандующего оперативно исполнил любимый маршал Буденный. Войскам был дан приказ: откомандировать мастаков по конному делу в специальные подразделения. Папка наш был колхозным коновалом, охотно пересел на коня. Их кавалерийский эскадрон передислоцировали в район Харькова, где вскоре начались кровопролитные бои. С одной и с другой стороны пропали сотни тысяч. С зимы сорок третьего года от нашего бати перестали приходить драгоценные треугольники. Сгорел в огне войны папаня. Нам неизвестна и могилка.

Однажды матушка сквозь слезы сказала: «Ну теперь, Валя, ты у нас остался за хозяина». Мне в тот час исполнилось ровно восемь годков. За малый рост и сверстники и взрослые называли меня «мужичок с ноготок», чем я втайне гордился. Потому-то как должное принял вскорости ответственное поручение правления колхоза пасти овец.

К обязанностям своим относился вполне ответственно. Тогда-то я и узнал, что овечий пастух правильно называется чабан. А его главный инструмент не кнут, а ярлыга: клюка с закрученной рукояткою. В степь я уходил с первыми лучами солнца. В течение дня много-много раз подымал голову вверх, мысленно торопил солнышко к закату. Дома время оставалось лишь на то, чтобы перекусить, да на боковую. А утречком снова в степь. И так до глубокой осени.

В холода сиднем сидел в хате, приглядывал за малыми. И скоро понял, что караулить малышей куда трудней, чем пасти овечек.

Да, надо сказать, пестун я был плоховатый. В хате же были одни только голые стены — ни игрушек, ни радио. Только часы-ходики. А рядом с печкой, под потолком был устроен настил дощатый, проще говоря, нары, где мы обретались день и ночь. Выйти наружу не было возможности, не во что было обуться. Когда мама на какой-то часок в полдень приходила с фермы, я брал ее валенки, надевал просторный бушлат и выбегал на улицу порезвиться.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Моя тетка, мамина сестра обезножила, беднягу разбил паралич. Ну и мне по наследству достались ее валяные сапоги на резиновом ходу. Удача великая! Тем более было кстати, что накануне в сарае, под стрехой случайно обнаружил отцов подарок. Перед войной, по случаю купил он в раймаге заводские лыжи, правда, великоватые. Но я быстро освоил лыжный ход, обходился даже без палок. И по ровному, и по горкам носился как ласточка, на зависть другим пацанам.

Но радость обычно не бывает долгой. Как назло вмешалась непогода, явилась оттепель. Снега в ту зиму больше не было. Зато мне хватило времени, чтобы привести в норму чабанское снаряжение. Была и крупная удача. В посадках обнаружил подходящий ясень, у которого оказалось закрученное корневище. Дерево я обработал по всем правилам, выстругав замечательную ярлыгу. Она служила мне лет десять. До сих пор висит в сарае как ценный экспонат.

По мере взросления все больше и больше проникался я любовью и уважением к окружающему миру, к природе. Летом с нетерпением мечтал о зиме, а всю зиму жил в предвкушении красного лета. Были в степи и любимые места. Например, дальняя яруга, которую мы с овечками излазили вдоль и поперек в поисках подходящего корма и водицы. Любил навещать одинокую вербу-вековуху, что стояла особняком у ручья в дальней пустоши. Это дерево, между прочим, помогало в работе. Под его кроной мы с овечками прятались в нестерпимый зной, хоронились от дождя и грозы.

Осторожно, но без боязни вникал я в степной мир. И вскоре заимел верных друзей. Приручил хомяка. Подружился с сусликом и очень робким тушканчиком. Когда я приходил к его норе, он как настоящий хозяин встречал меня у входа в свое жилище, разведя лапки в стороны и смешно склонив голову набок.

И с лисятами дружбу заимел. Зверушки всякий раз выбегали мне навстречу с радостным лаем. Я делился с малышами своим скудным завтраком и обедом. Играл с ними. Научился по-лисьи лаять. Мать их обычно сидела в сторонке, зорко наблюдала за тем, как мы дурачимся, резвимся.

Пригнав отару к пруду, я сразу же шел к старой ветле. И тут меня тоже ждали. Первые, конечно, лягушки. Это очень любопытные создания. Многие, наверно, обращали внимание: когда шагаешь берегом реки или пруда, чувствуешь на себе чьи-то взгляды. Говорят, будто это проделки водяного. Дудки! Это лягушки во все глаза следят за нами, вернее, за движущимся объектом. И все это от своего сильного, прямо-таки жгучего любопытства. Значит, не зря существует байка о лягушке-путешественнице.

Развлечений для мальца в степи предостаточно. Лета не хватало. Вот только голод мучил. Опять же и обувки надлежащей не было. Но и в мыслях не было сменить пастушество на другое занятие. А главное — все равно с приятцей вспоминается то давно минувшее трудное время. Вот и пойми человека! Все ему не так, никто не угодит. Капризы у нас веером.

Жизнь деревенская и после войны была скудной. От войны колхозы долго не могли очухаться. Вдобавок крестьян обложили повышенными планами, а также налогами. Зато на трудодни выдавали натуроплату, то есть платили продуктами. Многие отвозили их на рынок или же сдавали в ближайшее сельпо в обмен на вещи или товары фабричного производства.

Теперь колхозников, можно сказать, сравняли с горожанами: выдают настоящую зарплату. Многие имеют к ней и домашний приварок — от собственной скотины, птицы, огородины. Появилась, значит, возможность накапливать деньгу. Но ведь правильно распоряжаться деньгами тоже ум требуется. Некоторые бездумно пускают ассигнации на ветер или же употребляют себе же назло. На водку уходит половина собственного бюджета, а то и больше. Вокруг стало много куражу, хвастовства.

Есть и скопидомы, падкие на деньгу. Их страсть — накопительство. Дрожа от нетерпения, складывают рубль к рублю «до кучи», потом несутся, как угорелые в сберкассу. Сами же чуть ли не в проголодь живут.

Моя мечта: совершить кругосветное путешествие. После чего вернуться на хутор и жить тут до последнего дня.

Вам привет от моей жены Лиды. Валентин.

Письмо четырнадцатое

Получил из Москвы открытку с поздравлением. Спасибо. Непонятно мне ваше внимание к малограмотному человеку. Ну был бы хоть выдающийся пастух района, тогда другое дело. Да и в нашем колхозе есть люди знатные. Взяли бы командировку да приехали в Крутое, наведались бы на центральную усадьбу, в село Лемешкино. Там работают Щеглов, Павлов, Плужников. Их портреты красуются на Доске почета, напротив Дома культуры. Таких и надо пропагандировать. Вы же связались с рядовым пастухом. Глядите — не промахнитесь. Тут же, как на беду, и погодные условия не вполне благоприятные. Потому наши показатели не будут соответствовать всесоюзному уровню.

Пока я письмо свое писал, пошел дождик, первый в сезоне. А уж август на дворе. Валентин.

Письмо шестнадцатое

Дело насчет кнута поперло чертом. Минсельхоз обратился в министерство легкой промышленности РСФСР с официальным заказом: изготовить небольшую партию кнутовищ с вмонтированными в них тентами. Полученные образцы проверить в производственных условиях.

Вай-вай! Боюсь вспугнуть удачу. Но тут слух прошел: в Рудню был телефонный звонок из Москвы. Министерство настаивает, чтобы эксперимент провести на средства нашего колхоза. Наш голова встал на дыбы, но райком стукнул кулаком по столу. Теперь Бочкарев во всем винит меня. Завтра с утречка еду в Руд ню.

Продолжаю по возвращении. В райкоме меня утешили и поздравили. Вопрос поставлен так. Я должен бороться за то, чтобы пробная партия орудия пастушеского труда строго соответствовала моему ГОСТу. Кнут должен быть удобным и хлестким. Много значит цвет тента. Белый хорошо защищает от солнца, но белый цвет пугает животных. Если, сидя на лошади, вы неожиданно распахнете зонт, конь станет храпеть и рваться. И может так чертыхнуть, что всадник окажется на земле. Поэтому в инструкции надо напечатать: «Не раскрывайте зонт, сидя верхом на непривычной к тому лошади». Возможны и другие предупреждения, уточнения. Хорошо бы заранее знать, где будут делать эту штуковину. Туда бы смотаться и понаблюдать. А то бы нам с вами вместе съездить, а? Валентин.

Письмо семнадцатое

Вы хотите, чтобы я высказался насчет нового Устава сельхозартели. Народ шумит и волнуется. Некоторые опасаются, что государство намерено поддерживать сильных, слабые же пусть сами выкарабкиваются. Но это же называется капитализм. По жизни выходит так: слабые — это обыкновенно несчастные люди, оказавшиеся на мели по причине горя или семейного несчастья. И их значит — что? — тень! Это жестоко, не по-божески. Значит, сироты с завистью будут глядеть на богатых сверстников, затаив в своих сердечках обиду, зависть. Во что потом их горькие чувства выльются, можно только гадать.

Колхозы способны усреднить и выровнять семейные доходы. Например, с помощью доплат сирым и убогим, одиноким старикам. Я не читал Библию, но слышал, что богатым в рай хода нет, тому мешает великий грех из-за нечестно нажитого имущества. Богатых на Руси испокон веков не любили, богатый же богатого вообще ненавидит. Потому-то Советская власть и не поощряла хапуг до последнего времени. Вопрос очень сложный, я не готов его анализировать. Истина проста, как божий день: каждый должен добывать хлеб насущный личным трудом и в поте лица. С небольшой оговоркой: по силе возможности.

Наш двор в этом отношении нехарактерный. Азарта к земле нет. Сорок соток, считаю, даже много, тридцать вполне хватит. Скотины тоже много не держали. Мы с Лидою работаем в общественном секторе, причем на самом бойком участке производства, на МТФ. Дел здесь всегда сверх головы. К тому же и детки наши малолетки: нужен глаз да глаз. Детсадика же на хуторе нема.

Новый сельхозустав предоставляет каждому право иметь на подворье двух коровок, тройку свиней, до десятка овечек и неограниченное число гусей, индеек, кур. Если относиться к делу серьезно, с полной ответственностью, из говна, как говорится, не вылезешь. И все же, по-моему, главное в жизни — не домашнее производство, а общественное, как более производительное. Таков наш революционный курс, такова наша государственная политика, которая вполне отвечает планетарной гармонии и космического баланса. Кто-то сверху должен ограничивать эгоизм отдельной личности, чтобы сохранить мир от нерациональных перегрузок.

На этом кончаю, потому как устал и боюсь нагородить лишнее.

Письмо восемнадцатое

Прошлый раз я отложил перо не только из-за усталости. У нас корова телилась, двойню принесла. Я не жадный, но люблю нечаянный прибыток.

О том, что написал в прошлом письме, с теперешним стыковаться не будет. Не взыщите! Русские люди в душе своей общественники. Сельский мир со времен царя Гороха представлял собой общину. По сути, тот же колхоз, в артельной стадии. Однако в общей массе встречаются персоны, которые желают жить наособицу, тянутся не к стандартному богатству. Они из породы двужильных, может, у них гены такие. Для них личная выгода — превыше всего. Цыган знал, когда говорил: «Краденая лошадь обходится немного дешевле краденой». Чуете, не намного. Это если все-все взвесить, подсчитать до мелочей. А сверх того есть еще и азарт и риск. Мне же важней всего спокойствие, свободное время. Это ведь тоже чего-то стоит. Да, пожалуй, и немало.

Сосед наш, что с правой стороны, Дмитрий Лысенко — обычный мужик, но рукастый и азартный. У них с женой Верой полон двор всевозможной живности. Даже сельсовет точно не знает сколько чего именно. При всем том ни Дмитрий, ни Вера не имеют прогулов и нареканий насчет дисциплины. При всем том люди безотказные. Три года назад накануне весеннего села правление надумало переукомплектовать нагульные гурты, освободившихся работников послать прицепщиками на тракторные агрегаты. Дмитрий в то время занимал должность «непыльную», исполнял функции учетчика в тракторной бригаде. Пришел к нему в дом предколхоза и прямо с порога говорит: «Без тебя, Дмитрий, колхоз наш развалится».

Дмитрий в ответ: «Без жены решать вопрос не хочу и не буду». Позвали Веру на совет. И здесь же, на кухне, не рассусоливая, супруги решили: коров не только пасти, но и обслуживать, то есть доить. И по сей день превосходно управляются. Да как! Надаивают по 3200–3500 килограммов молочка в год. При том и собственное хозяйство не ущемили ни на грамм. Держат двух буренок, телка полуторагодовалого, свинью с поросятами. Много птицы. К тому же всем на удивление развели черно-бурых лисиц, тем самым подав пример другим.

Если хотите знать, крестьянский труд для здорового человека прилипчив и весьма-весьма азартен. (Не найду более подходящего слова.) С потрохами забирает человека, целиком, без остатка. Интересно мне знать и ваше мнение. Обязательно сообщите. Валентин.

Письмо двадцать первое

Вы озадачили меня, спросив: «О чем думаю, когда один в степи?» Мысли плавают, как коршуны в небе. Не угадать, каким будет следующий поворот крыла.

Недавно всплыл в памяти образ дедушки Никодима. Был он в бригаде ездовой. По характеру весельчак и балагур. Слыл за грамотея. Выписывал несколько газет, в том числе «Советский патриот». И не просто прочитывал, а делал вырезки и аккуратно складывал в самодельный ящик, наподобие сейфа.

Застал я как-то дедушку за этим занятием. Шкапчик был настеж растворен, и я увидел, что он битком набит резаной макулатурой. Спрашиваю: «Зачем, деда, утаиваешь газетки? Мужикам не из чего цигарки крутить». Старик заговорил со мной, парнишкой, как с равным. «Когда помру, захвачу газетки на тот свет. Тамошние старожилы всегда рады приходу новопреставленного. И первый вопрос: „Что в России новенького?“ Если им нашим, крестьянским языком о земных делах рассказывать, ни за что ведь не поверят. Так я землякам-покойничкам собираю с этого света прессу. Нехай читают да удивляются».

Да и правда, иной раз диву даешься, что оно в мире-то деется! А уж что нас всех впереди-то ждет, никакой философ и даже пророк вообразить не могут.

Я все о себе да о себе. О вас же, дорогой товарищ, ничегошеньки не знаю. Женка моя Лида дала наказ, чтоб вы обстоятельно и подробно поведали б нам свою автобиографию. Очень интересно знать, откуда вы родом? Кто ваши родители? Какое учебное заведение кончили? Какой ваш возраст? Служили ли в армии? И где? Есть ли детки? Лида приглашает всю вашу семью на отдых. Это серьезно. Валентин.

Письмо двадцать второе

Так вот, вы земляк моей супруги. Она тоже с Дона, из города Ростова.

Вопросы вы задаете сногсшибательные. Спрашиваете: стыжусь ли того, что я пастух? Помилуйте! Отвечаю вопросом на вопрос: «Стыдится ли цыган, что он цыган?»

Когда я служил в армии, дружки спрашивали: «Не беспокоит ли меня то, что у меня корявая фамилия?» Дескать, режет слух свежему человеку. Я же к ней привык. Она для меня звучит так, как, к примеру, Иванов или Ивбнов.

Прославился я в части тем, что не боялся высоты. По пожарной лестнице лез с закрытыми глазами на 4–6 этажи и выше. Не боялся же высоты потому, что перед этим два года работал в Волгограде каменщиком на большой стройке. Обыкновенно начинаешь кладку стены дома с нулевого цикла. И гонишь выше, выше.

Точно также привычно мне и то, что я пастух. С малолетства же хожу за скотиной. Однажды оказавшись в чужой компании, утаил я свою профессию. От небольшого, верней, незрелого еще ума.

С таким вот настроением подался я из хутора в большой город. Выучился на каменщика. Меня уважали. Другим в пример ставили. Я же тайком скучал по степи. Когда возводили многоэтажные здания, любил с верхотуры глядеть в заволжские дали. У дружка Коли был хороший бинокль, и он, видя мою страсть, его подарил. Я с этим прибором и на работе не расставался. Зимой же, когда Волга замерзала, брал лыжи и уходил на 25–30 километров. Гулял на просторе.

В конце концов такая жизнь надоела. Но и стройку бросить нельзя: трудовой фронт! Сдуру решился я на самоволку. Украдкой прибыл в Крутое. А в Сталинграде переполох. На ноги поднята милиция: со стройки сбежал каменщик Валентин Рак.

Меня задержали, арестовали. Посадили на скамью подсудимых. Судили не строго: дали полгода принудработ. Когда же узнали, что я каменщик, послали строить молокозавод. Подобрал я свойскую команду парней и девчат. Работали с огоньком. Объект сдали досрочно. Тут и срок подошел в армию идти.

Выпало счастье служить в городе Ростове-на-Дону. Случайно выявилось, что я неплохой стрелок. Участвовал в дивизионных соревнованиях, завоевал первый приз. Стою я на высшей ступеньке пьедестала, а сам думаю: «Эх, сейчас бы в степь да там поохотиться».

В колхоз летел как на крыльях. Через недельку бригадир своей властью определил меня конюхом. Должность считалась некрасивой, работа позорной. Конюшня имела вид убогий. Лошадки худые, облезлые. За ними приглядывали два опустившихся старика. Вот вам живая картинка с натуры. Вдоль хуторской улицы табунщик гонит с ночного десятка два лошадок. Бредут они шагом, с опущенными низко головами, будто на мясокомбинат. Да и у коновода вид отнюдь не бравый. Вместо седла под ним замызганная фуфайка, из нее клочьями свисает желтая вата.

Все это меня смутило, но не оттолкнуло. Да и случай помог. Вышло так, что я подружился с однохуторяниным Петром Карповичем Борщом, который был чуть ли не вдвое старше. Однако ж что-то влекло нас друг к другу. Вернее так: был у нас общий интерес к русской литературе. А в нашей неказистой с виду хатке была (и есть!) вполне приличная библиотечка. Всю жизнь ее собирал мой папаня. Так что Петр Карпович стал пользоваться книгами по своему усмотрению. Ну и как сам человек бывалый, многому меня научил. В том числе и лошадничеству.

Перво-наперво довел я до желанной кондиции молодого и необъезженного еще конька, по кличке Ростан. Через полгода он обрел боевой вид, смотрелся блестяще. Между прочим, был предан мне как собака.

Но конь без сбруи все равно, что ружье без заряда. Стал я обхаживать завхоза: и так и эдак. В конце концов уговорил купить новое седло, приглядев оное в Рудне. Седло спортивное, легкое, изящное.

Веселей дело пошло. Табун стал оживленным, привлекательным. К любой работе охочий. Лошадки имели также привлекательный вид. Занял я деньжат, купил ружьишко, приучился охотиться. И когда вечерком гнал табун с попаса по хуторской улице, глядеть со стороны, думаю, было приятно. Лошадки бежали играючи. Подо мной был конь игреневой масти.

Это значит корпусом рыжий, а грива и хвост белесые. Ну как у маршала Буденного! За спиной всадника красовалось ружье, у седла телипалась свежая дичь.

Молодые парни и даже мужики завидовали моей должности, хотя недавно посмеивались. Хорошо бы, шутками и кончилось. Нет, стали плести всякую небывальщину. В расчете на то, чтобы самим занять эту видную «должность». Как бы то ни было, каверза свершилась. Состоялась рокировка! Да, но у меня оставалась еще бескрайняя степь. Отобрать ее и хитрованам не под силу.

Степь я обожаю в любое время года, в любое время суток. Когда остаюсь с табуном на ночь, слежу за полетом стрепетов. Они веселятся и играют в небе перед наступлением сумерек. В летнюю ночь, лежа в траве, я наблюдаю за звездами, за перемещением планет. В эту пору суток степь звенит от звуков и голосов, исходящих от сверчков, кузнечиков. Мне кажется, что я нахожусь в концертном зале или даже в государственной консерватории.

Летняя ночь коротка и проходит быстро, как увлекательный кинофильм. Часов у меня тогда не было, я ориентировался по звездам, они никогда не подводили. А когда небо закрыто тучами, не менее точное время выдают жаворонки. По наступлению темноты эта серенькая птичка тихонько сидит в траве. Но едва забрезжит рассвет, все до единой взмывают в небо, наполняют воздух нескончаемыми трелями. Позывные их абсолютно точные, не уступают моряцким хронометрам.

С рассветом на душе веселей. Слышу, как играют на поляне беспечные зайцы. Как деловито устремляется в лесок Патрикеевна-лиса. Как бредут по своим делам, понуря тяжелые свои головы, волки.

Все. Рука писать устала. Поздравляю вас с праздником 9 мая, с победой над фашистской Германией. Валентин Рак.

Письмо двадцать третье

Долго не было вестей из Москвы. Наверно, наскучили письма с каракулями. А у меня созрел план: вести дневник.

К тому подзадорил гонорар с Всесоюзного радио. Почтальон принес 25 рублей 38 копеек. Куча денег за маленькую заметку. Я собрал друзей. Мы выпили, закусили. И Лиде на хозяйственные нужды 19 рублей осталось.

Я и теперь еще под хмельком. А перо чешется. Опишу один случай. Однажды весной была большая вода, а на скотном дворе кончилась солома. Стога далеко, в поле. Снарядили два гусеничных трактора и одни сани. Целый день ждали. Скотники и доярки переживали, что буренки останутся на ночь некормленые. У всех ушки на макушке: не гудит ли трактор? Тишина. Но вот из-за холма показался тракторист. Пеший. Все к нему: «Где солома?» Отвечает: «Трактор отказал, одним мотором не вытянуть».

Вызвали Видишева, бригадира, он механизатор еще эмтээсовской закалки. Каждая минута дорога. Бригадир посылает нарочного за своим другом Постниковым. И вдвоем отправились выручать братву из западни.

Прошел час, другой, третий. Из степи не доносится ни звука. Животноводы разошлись по домам, остались только дежурные.

Около полуночи кое-как дотащился тракторный обоз до МТФ. По сигналу тотчас же явились скотники. Прямо с саней разносили корм в охапках по кормушкам.

Вот что значит колхоз! Да разве единоличник мог бы ту скирду одолеть в одиночку? У бедняги от натуги пупок развязался бы. Гуртом, сказано, и батьку повалить можно. Вообще, если мужика русского расшевелить, он может горы своротить. Причем способен на великие жертвы. Жаль, вожаки никудышные. Талант им даден на шкоды, на несправедливости. И все от жадности да от холуйства. Когда я с этим сталкиваюсь в натуре, то борзею. И спуску не даю.

Сейчас у меня затянувшийся спор с правлением колхоза. Так что имейте в виду, что для Всесоюзного радио я не положительный герой.

У нашего Бочкарева сильный характер, к тому же и в верхах связи. Даже райком партии под себя подмял. С пастухом же совладать не может, потому как я костистый. Теперь он с главбухом изменили тактику: пытаются наладить со мной «товарищеские отношения». Иначе говоря, хотят меня купить. Но затея обречена на неудачу. Потому что на дурные деньги я не падкий. А это их еще больше злит.

Не хочу вас в свои дела втягивать. Сам разберусь. В. Рак.

Письмо двадцать четвертое

Веселая есть новость. Во дворе у нас поселились павлины. Хвосты пока небольшие. Но берем обязательство: к вашему приезду птицы обретут надлежащий вид.

История павлинов такая. Мой друг и товарищ детства работает директором пионерлагеря большого завода. С дружественным визитом к ним однажды пожаловал гость из Индии, чуть ли не падишах. И привез в дар нашей детворе пару изумительных птиц, которых мы видели лишь на цветных картинках да в мультфильмах. Первое время птицы мучились, переживали, не могли приспособиться к новым условиям. Однако приноровились и начали даже размножаться. Теперь в пионерлагере собственное стадо павлинов. И Антон Григорьевич, зная мою страсть к птицам, подарил мне молоденькую пару.

Поездка в Иловлю стоила немалых денег. Но я считаю, что оправдал затраты. Во-первых, развеялся, увидел новые места, встретил хороших людей. Во-вторых, обогатил свой птичий двор. Уверен, будет и практическая польза. Ведь павлины — любители колорадского жука. У нас же этой гадости видимо-невидимо.

Хорошо пошло дело и с индюками. Эта птица тоже своеобразная. Я отдал ее под ответственность ребятни. На их попечении и карликовые куры. Павлины, как и «карлуши», прибыли в наш дом не принесут, а душе приятно. На хуторе надо мной посмеиваются: «Зачем, Валентин, тебе павлины? Их же не едят». Я отвечаю: «В природе много такого, что люди не употребляют в пищу, но для жизни на планете необходимо».

Насчет павлинов у меня такие планы. На центральной усадьбе, в селе Лемешкино есть старинный парк. Он огорожен. А председатель сельсовета тоже большой любитель природы и разных диковин. Он слезно просит у меня павлинов для общественной пользы. Я согласен их передать, только пусть сперва окрепнут, подрастут. Валентин.

Письмо двадцать пятое

С тех пор, как мы подружились, стал я обращать внимание на журналистов, которых слышу по радио, вижу по телевизору. И вот что хочу сказать. Проблемы, которые очень беспокоят сельский народ, ваши коллеги излагают фальшиво. Такое впечатление, будто знать они все знают, говорить же прямо стыдятся. Как о срамном.

В сельской местности до войны (и в первые послевоенные годы) было много парней и девчат. Молодежь украшала деревни, хутора и села. Легко и весело справлялись молодыми руками колхозные работы. И хотя жизнь вокруг была нелегкая, работа трудная, подчас и грязная. Ребята и девчата крепко держались за землю, любили свою местность, были даже ярыми патриотами. А власти, как ни странно, силой отрывали молодежь от родной земли. И своего добились. Земное притяжение у народа русского ослабло. Я считаю, что в натуре скрытое вредительство.

Нынче стоят обескровленными крестьянские поселения. Вот в нашем колхозе угасли и зачахли три в недавнем прошлом полнокровные деревни. Возможно, и хутор Крутой исчезнет с лица земли. Не приведи Бог!

До крайности заострился и кадровый вопрос. Без молодых рук хиреют фермы. Старичье со скотиной не управляется. Начальство по команде сверху стягивает животноводство на центральные усадьбы — объединяет, укрепляет. В поселках доживают свой век бабули и дедули. Обрывается преемственность поколений. Не слыхать детских голосов. Школы закрывают. А там и магазинам приходит черед. Старики трясущимися руками заколачивают крест-накрест двери и окна, — едут доживать свой век к детям. А тем в городах самим трудно и тесно. И получается уже не совместная жизнь, а жалкое существование.

В семи верстах от Крутого процветала деревня Татьяновка, приятное для слуха название. Славилась, между прочим, красивыми девчатами. Считалось, если парень взял в жены девку их Татьяновки, ему сильно повезло. Но и местность вокруг была замечательная. Огибала ее полноводная речка. Вокруг простирались красивые луга. Поля представляли собой саженной глубины черноземы. Сама деревня по самые крыши утопала в садах. Всего десять лет назад в Татьяновке насчитывалось около сотни усадьб. Теперь остался неполный десяток. Грибок и плесень поедает заколоченные избы. Когда мимо едешь, жуть берет. Словно на тот свет угодил.

Как и болезнь, разрушение начинается незаметно, исподволь. Стоит одному отколоться, как говорится, от коллектива, возникает перекос, дисбаланс. Тяжесть, которую, скажем, Иван удерживал на своих плечах, перекладывается на плечи соседей. В расстановке сил что-то нарушается.

По причине нехватки рабочих рук в бригаде я уже четыре года не был в отпуске. И опять, похоже, не светит.

Печать и телевидение трезвонят: надо в деревнях строить больше клубов. Они станут как бы плотиной на пути миграции молодежи. У нас в Крутом недавно появился свой очаг культуры. Да только он больше коптит, чем светит и греет. Редко кто в него ходит. Большей частью, конечно, по пьянке.

В городе у сельского жителя сразу возникает множество проблем. Но новоселы крепятся, стыдно назад ни с чем возвращаться. Живут и мучаются. Но и коренному горожанину в селе укореняться нелегко. Кабы не трудней, чем крестьянину на асфальте.

Недавно в Крутое переселилась из города Камышина молодая семья. Им подарили пустой дом: обживайте! Через пару деньков молодая хозяйка вышла на работу. Бригадир дает наряд: «Привези, Галя, глины». Та в слезы: «Не умею, дяденька, запрягать. И вообще, лошадей боюсь до смерти». И смех, и горе.

Человек, выросший в селе, все в колхозе знает, все может. Такими кадрами надо дорожить, изо всех сил их удерживать. При Сталине не выдавали «кому зря» паспортов без особой на то нужды. Мера жестокая, но дальновидная. Так было нужно ради блага Отечества. Возможно, благодаря этому мы и Родину свою спасли, и фашизм победили. Впрочем, кому действительно нужно было, выдавали путевку в большую жизнь. Особенно людям талантливым.

Но и имеющимися резервами надо умеючи распоряжаться. Несколько лет назад на МТФ не хватало доярок. Две выехали из Крутого по уважительной причине. Желающих занять их место не было. Две группы коров доились кое-как, с пятое на десятое. И я, как пастух, от этого материально страдал. На примете у меня была одна работница, точнее, разнорабочая. Пошел я на досуге к преду Бочкареву и говорю: «Пошлите Евдокию хотя бы на месячишко поработать возле коров».

Евдокия нехотя, но согласилась. Когда же через месячишко получила кучу денег и приноровилась к непривычным обязанностям, заметно погрустнела. Да тут и замена нечаянная нашлась. И что вы думаете? Наша Дуся в слезы: «Ах вы, хитрые! Я доила коровушек по плохой погоде, в сырость и холода, теперь же на дворе ведро, теплынь. Да в группе как раз две лучших буренки отелились, и кому-то их отдать. Дудки! Пойду в райком жаловаться!» В итоге вышло так, как она и хотела. И вот теперь Дуся (Евдокия Петровна) стала незаменимой дояркой, передовик.

Сказано кем-то: с людьми надо дружить и умело сотрудничать. То есть знать, с какой стороны к конкретной личности подойти. А начальство этой грамоты не знает, рубит с плеча. Таким образом и сами себе и колхозу вредят. До свиданья. В.

Письмо двадцать восьмое

Долго я молчал, теперь кричать хочется. Держу в руках бумагу из Москвы. Отсылаю вам, может, сгодится.

(Напечатано на казенном бланке.) «Волгоградская обл. Руднянский р-н, колхоз „Россия“. Тов. Раку В. В.

При реализации вашего предложения об изготовлении спецзонта, вмонтированного в кнутовище, выяснилось следующее. Стоимость его даже при серийном производстве обойдется свыше сорока рублей за штуку.

В связи с этим Министерство сельского хозяйства РСФСР считает нецелесообразным начинать производство упомянутых зонтов».

А. Абдразяков, заместитель министра.

24 июня 1969 года, № 33–20».

Эх, Н. Ф. Я же предупреждал! Надо было в Кремль обращаться. Вы смалодушничали. В итоге, нам с вами кукиш.

С хуторским приветом Валентин.

Письмо двадцать девятое

Вчера только отправил письмо. Сегодня пишу вслеп.

Писал спешно, расстроенный. Много сделал ошибок. И вас вместо Федорович назвал Ивановичем. Простите грешного.

Продолжаю свое жизнеописание. Чтобы знали, с кем имеете дело.

Я уже говорил, что служил в Ростове и там встретил девушку, воспитанницу детдома. Сильно в нее влюбился. Девушка имела один недостаток: вышла малым ростом. До плеча мне не доставала. Зато сердце золотое. Эта девушка — Лида.

Многие на хуторе смеялись с того, что я издалека привез малютку. Говорили прямо в глаза: какой-де прок будет от нее колхозу? Ошиблись. Лида стала незаменимой. Пошла на МТФ. И так полюбила профессию, что не оторвешь.

Я уже как-то писал, что народ больше всего страдает не от неблагоприятный погодных условий, а от несправедливости комсостава. Даже у надежных работяг гаснет азарт к труду. Подчас руки сами опускаются.

У нас, как и везде, в конце года подсчитывается надой по каждой группе коров. Все, что доярка надоила сверх плана, оценивается на 15–20 процентов дороже. Восемь месяцев Лида шла впереди всех. Но до конца года не дотянула: пошла в декретный отпуск. Группу ее взяла доярка Катя. И что же в конце концов? Всем животноводам заплатили за сверхплановую продукцию, кроме моей жены и ее сменщицы. Хотя группа вышла на второе место по МТФ.

Обидно? Не то слово. Кулаки стали каменными.

Пошел к председателю. Он и не выслушал. Бросил на ходу: «Не положено — и точка!»

С досады поехал я в райком, все рассказал секретарю. Тут же при мне он позвонил Бочкареву: стыдил, укорял. Тот чертыхнулся: недоразумение вышло, уладим. И как же поступило правление? Выплатили грош, но одной Катерине. Хотя она подменяла Лиду всего два месяца.

Еще одна выходка Бочкарева, совсем свежая. Возвратился после службы в армии мой двоюродный брат Николай. Он предан крестьянскому делу, землю любит. На хуторе у него семья: жена, малые детки, больная мать. Домашнее хозяйство никудышное. На хате провалилась соломенная крыша. Сгнил потолок, сарай завалился.

Правление утвердило Николая звеньевым по кукурузе. Сеяли, культивировали они гуртом, после поделили плантацию на участки. Все лето безвылазно ухаживал братан за «королевой», как величают кукурузу. Она оправдала старания ухажера. Такая вымахала, что с головой скрывался в ней всадник на коне.

Братан все силы и время отдал колхозному полю, в ущерб личному хозяйству. И упустил момент, когда мог выгодно купить шифер для кровли. Думал, что за его старание колхоз поможет.

Подошло время уборки. Кукуруза стояла как лес, не прорубиться. Долго с ней возились. Как вдруг мороз! Полгектара (из семидесяти) ушло под снег. Видя такое дело, Николай отпросился у бригадира на пару деньков, чтобы смотаться в Волгоград, купить у спекулянтов кровельный материал. Бригадир выразил сочувствие и отпустил.

Погода резко переменилась. За ночь снег потаял, пошел дождь. Поле превратилось в хлябь. Бочкарев рвал и метал. Приказал постороннему трактористу вывести комбайн Николая на делянку и срезать кукурузные бодылья. Агрегат, едва выехав за хутор, завяз в черноземе по самые ступицы. Еле двумя тракторами вытащили. Но по закону подлости, следом ударил сильнейший мороз. Тут как раз и Николай наш возвратился. Увидел свой искореженный и облепленный грязью комбайн, как пацан разревелся. Новенькая машина превратилась в кучу металлолома.

Но то полбеды. Через неделю будто с неба свалился корреспондент районной газеты. Со слов Бочкарева накатал презлую заметку, обрисовав Николая как нерадивого и беспечного колхозника.

Озлился братан. Да и сами вы оцените положение. Хата без крыши, двор без ворот, душа кипит от обиды. Решил Николай с командой такого преда не связываться. Тем более, что его звали в другой колхоз, где один хозяин продавал свой дом.

Нужны были деньги. Гуртом собрали мы нужную сумму. Тогда и смекнул бригадир, что он теряет хорошего работника. Поехал в контору, изложил председателю. Надеялся, что тот найдет подход к беглецу, отговорит. Бочкарев — хитрый лисован. Сказал: «Пусть Николай сперва хату покупает, а вопрос об освобождении решим в момент».

Сделка состоялась, дом был куплен. Но Бочкарев своего «раба» на сторону не пускает. Николай — к прокурору. Тот говорит: закон на твоей стороне. В конце концов Бочкареву пришлось подчиниться. И все равно на беглеце отыгрался: зажилил заработанные деньги. Мотивировка: Николай Рак плохой работник, потому, дескать, и цена ему соответствующая.

Еще древние говорили: «Никогда не доказывай патрицию свою правоту». Валентин.

Письмо тридцатое

С приветом и массой наилучших пожеланий! Сегодня, 22 апреля, столетие со дня рождения Ленина.

А у нас неприятность. Пострадал самый меньшой наш семьянин — Саша. Ребята играли на улице в мяч. Лида одела малыша и вышла за ворота. Один пацан размахнулся по мячу, тут и Саша подвернулся. Удар пришелся в переносицу. Слава Богу, глаза целы, хотя сильно гноятся.

Но есть и странный сюрприз. В честь рождения вождя революции меня наградили медалью «За доблестный труд». Считаю, что это хитрый ход Бочкарева. Таким манером хочет вовлечь меня в число своих сообщников и подручных.

Так и живем: то жара каленая, то холод несносный.

Ваш хуторянин В.

Письмо тридцать первое

Вы намекали, что наша дружба вскружит мне голову и осложнит жизнь. Заявляю: никогда в нашем роду хвастливых не было. Правда, я не люблю, когда меня унижают или зазря задирают. Всегда готов за себя постоять.

Затея с зонтом не дает покоя. Теперь надежда на своего братца. Управлюсь с делами и поеду в Волгоград, встречусь с главным конструктором их завода. Я готов сам финансировать свою заявку.

Еще беспокоит меня вопрос о многолетних травах. Скотины теперь развели много, она вытаптывает пастбища до черноты. Я же хорошо помню, что лет 25 назад у нас по пустошам рос житняк. Растение это имеет глубокую и очень разветвленную корневую систему. Один массив (без подсева) служит десять и более лет. Но во время борьбы с травопольем ретивые начальники злак сей извели, перепахали. Следов не осталось. Выпасы засевают пшеницею, овсом, ячменем, горохом. Глупость несусветная. Затрат много, пользы на грош. Ведь всякий раз надо пахать и заново засевать. Потом еще месяца полтора жди, пока посеянное отрастет. На такое поле скотина зайдет и за два дня все до основания вытопчет.

Однолетние травы для выпасов непригодны. Корова такие растения выгрызает с корнем. Верхушку съест — остальное вон! Житняк же для скотоводства как будто специально природой придуман. Крепко внедряется он в почву. У нас за хутором, возле леска чудом сохранился житнячок. Уже ранней весной здесь зелено: скотинку на это место магнитом тянет. Да и на сено житняк хорош. Теперь многие увлеклись люцерной. Культура хорошая, но этой травой коровы часто объедаются. Приходится животинку забивать прямо в поле.

Еще о житняке. Скошенный, он лежит под дождем и на солнце без ущерба, не теряет полезных свойств. Помню, в 56-м году на небольшом участке рос житняк, оставленный на семена. После обмолота трава лежала до снега. Ее заскирдовали. И скотинка тот корм всю зиму жевала с превеликим удовольствием.

Откуда взялся тот клин житняка? Деды сказывают, что то дело рук бывшего помещика. Делянка же служит по сей день, спасает скот от весенней бескормицы. Обязательно надо восстановить житняк в правах кормовой культуры. Он принесет социалистическому сельскому хозяйству много пользы.

Валентин.

Письмо тридцать второе

Вы будто с парашютом спустились. Не знаю, как и благодарить за приезд в Крутое. Жители хутора не меньше меня ошарашены. Теперь все молчат. Думают.

Пишите прямо, чем остались недовольны? И чем довольны? Я ведь не чинного воспитания, к нежностям непривыкший. Еще хотелось бы знать, какой во мне обнаружили недостаток? Обязательно должен быть. А со стороны оно виднее.

Привет от Лиды вашей супруге. Кажется, зовут ее Наташа? Это мое любимое женское имя, о чем знает и Лида. И втихомолку, бедняжка, ревнует. Валентин.

Письмо сороковое

Мне даже неудобно, что в часовой передаче вы уделили мне столько времени. Чуть ли не половину. Кладовщик Петр Карпович случайно поймал радиорассказ в эфире. Бедному старику пришлось два-три дня пересказывать однохуторянам его содержание.

Лемешкинцам повезло больше. Мнения разные. Директор Дома культуры Ольга возмущена тем, что радио доверило читать стихи великого Пушкина какому-то пастуху: «Неужели во всей Москве не нашлось стоящего артиста?», — сказала она, выступая перед участниками художественной самодеятельности. Некоторые в недоумении: почему я выбрал стихотворение «Погасло дневное светило»? При этом сделал непростительную ошибку: не там, где нужно поставил ударение. По ее мнению надо было произнести «дневное», я же сказал правильно, как у Пушкина «дневное». Разбирают нас с вами по косточкам.

У меня оправдание: так читал Пушкина мой отец. О своем родителе я вам еще не рассказывал. Был он потомственный коновал. В школе учился всего один день. Но русскую литературу любил до самозабвения. Ну и мне, видать, его страсть по генам передалась.

Ушел наш батя на войну и как в воду канул. Ни одного письмеца не получили. И от того в нашей семье большая печаль. Мама все годы переживала. Кажется, с этой думкой она и покинула сей грешный мир.

В Рудне живет один человек, который в молодости знал отца. Зовут его Андрей Всеволодович. Он подтвердил, что мой папаня тонко разбирался в конских болезнях, хотя системной грамоте и не был обучен. Когда-то в стране проходил в организованном порядке школьный всеобуч. Правительство засадило за парты десятки миллионов людей. Настойчиво приобщали мужиков и баб к знаниям. Папаню нашего тоже завербовали. Так он, будучи самоучкой, порой побивал знаниями матерых учителей.

Андрей Всеволодович с укором мне сказал: «Далек ты, Валентин, от своего отца». Хорошо бы вам с этим человеком встретиться, поговорить по душам. Валентин.

Письмо сорок первое

Прервалась наша переписка. Придется наверстывать. Дал себе слово отсылать в Москву депеши каждый день, пока тепло не станет.

Чуяло сердце, что из-за эфира у меня будут неприятности. Не знал только, с какой именно стороны. Как всегда, с самой неожиданной.

В райгазете против меня появилась убийственная статья. Упрекают, будто в гурте снизились привесы. Я же, как главный гуртоправ, больше занимаюсь личным хозяйством. Косвенно статейка нацелена и на обозревателя Всесоюзного радио. Намек такой: «С кем же ты, братец, связался?» Так что ждите, у вас тоже возможны неприятности на работе. Не исключено, что в радиокомитет, на улицу Пятницкую поступит обращение районного партактива с официальным запросом: почему и как? Или не хуже того: появится опровержение ТАСС.

Имейте в виду: в моей хате вам найдется место и кусок хлеба с мясом. Валентин.

Письмо сорок второе

Получил от вас толстую пачку писчей бумаги. Обложка бандероли оказалась изорванной в клочья. Наверно, внутри и письмо было. Перебрал все листочки по одному — пусто.

Только после вашего отъезда понял, что много еще не успел рассказать. Да еще бы надо было вам побеседовать с Лидой. У нее своя жизнь и не менее трудная.

Асфальт жизни пробила она своей головой и сердцем. Лида — коренная горожанка, а пришлось укореняться на деревенской почве. Да в такой глуши, глуше которой, кажется, и не сыщешь. Хуторок в степи, три десятка дворов. Вся красота — пруд, что напротив нашей хаты. В преддверии коммунизма наша мазанка все еще покрыта ржаной соломой. Зато тепло и над головой не каплет. Все мое богатство — собственная библиотечка. Ею не брезгует пользоваться даже учитель литературы из станичного села Лемешкино. В книжном шкафу, будто в строю стоят солдаты. 317 экземпляров. Есть уникальные, дореволюционные издания. Да вы и сами видели, в руках держали.

По поводу вашего приезда до сих пор много разных толков. Все сходятся в одном: Валентин прислал на радио кляузу. Будто в нашей местности перевелась вся дикая живность. Потому Москва прислала специального корреспондента. Во всем разобраться. Однако факты не подтвердились.

Так рассуждали и в бригадной каптерке, в моем присутствии. Я сидел в уголке, никому не перечил. Когда же выступила жена Павла Трошило, я не удержался, спросил: «Откуда у тебя такая дичь?» Таня с гордым видом ответствовала: «Это, к твоему сведению, живые слова товарища Садыкина». То есть нашего секретаря райкома.

Жаль, мало у нас пожили. Много времени потеряли в Рудне. И все равно преогромное спасибо. В.

Письмо сорок третье

В разгар лета хутор посетила рейдовая бригада во главе с редактором райгазеты Буяковым. Был воскресный день. Мы пасли гурт в Кривой балке. Видим, на дороге пыль столбом. Вдруг машина повернула в нашу сторону. Пассажиры сошли на землю и повели плотный разговор. Упрекали меня и подпаска, что плохо боремся за высокие привесы.

Спору нет, Буяков и Бочкарев — люди образованные. И все же в тонкостях пастушьего «искусства» смыслю я поболе их обоих. За холодную весну, действительно, привесы мы потеряли, но впереди лето и осень. Сейчас берем по килограмму в сутки с каждой коровы.

Оба члена (рейдовой бригады) лыбились и дружески похлопывали меня по плечу. Потом Буяков, изогнувшись параграфом, проговорил: «А почему, товарищ Рак, вы до сих пор не в партии?» Мне и прежде задавали этот же вопрос. И у меня всегда готов ответ: дескать, я малограмотный. И второе: живу далеко от центральной усадьбы, где проходят партсобрания. И это мне затруднительно, будет отвлекать от основной работы. К тому же вам, говорю, требуются ударники. Я же числюсь у вас как элемент «нерадивый, безответственный», как писала районная газета.

Слова эти были для них как горсть песка в зенки. Аж рты поразевали. Разговор о членстве, догадываюсь, затеян был неспроста. Хотят они меня обломать и опростать.

Вы меня давно предупреждали: кабы наша дружба не принесла мне лишнего беспокойства, неприятностей. Пожалуй, вы были правы. В народе, в обществе недолюбливают людей пишущих. Имею в виду не только такого угловатого селькора, каким являюсь сам. Большие люди, корифеи — и те страдают от своего же народа. Какой-то рок! Больше всех, кажется, претерпел Александр Сергеевич Пушкин. Я считаю его русским Иисусом Христом, принявшем на свою душу грехи русского народа, чтобы очистить и спасти нас от геенны.

На хуторе теперь много шума. Народ гуляет. То проводы в армию, то встреча демобилизованных. На днях в полном армейском блеске явился дружок мой Володя Реех. Мы с ним некогда пасли отару, сезонов пять или шесть. Вдвоем нам было очень интересно. Потом Володя писал мне письма чаще, чем своим родителям.

В честь возвращения парней со службы в клубе устроили прием. Я замешкался, немного опоздал. Как только вошел, в момент освободили место, тут же подняли рюмки. Один шалопай произнес тост: «За нашего корреспондента!» И весь вечер эта тема не утихала.

Домой со мной увязался Павло Трошило. Дорогой молол всякую чепуху. Например, будто мои выступления по радио глушит Америка. Я сказал: «Дурак ты нечесанный!» Трошило схватил меня за грудки. По пьянке-то забыл, что я пастух, могу и быку шею свернуть. Как раз это место я ему ладонями и сдавил. Держал до тех пор, пока слюна у него не пошла.

Вот отчего я пьянки и не люблю. Тосты во здравие часто кончаются скандалами, драками. До свиданья. Валентин.

Письмо сорок четвертое

Поздравление новогоднее получил. Новостей особых нет. Ездил в Волгоград. Хотел кое-какое барахлишко купить. Не нашел подходящего. Деньги назад привез.

В отпускное время позорно дома сидеть. Потому и вышел на работу. Скоро мой любимый праздник 8 Марта. Вроде масленницы. Загадали чушку заколоть. Вам повод наведаться в Крутое. В натуре увидите, как гуляет русский народ.

Неделю назад слушал по радио передачу «Марксистско-ленинская теория». Кандидат наук рассуждал: если тебя считают неумным, ограниченным, не паникуй, а проверь свой ум на практике, ибо практика — критерий истины. И мысль попутная: почаще советуйтесь с Лениным.

К чему это я? Ученые пропагандисты считают простых людей вроде бы за дураков. Дают практические советы, которым сами ведь не следуют.

Так точно действуют и местные идеологи. Несколько раз в году собирают свои научно-практические конференции. И о чем же говорят там? Один человек (не хочу обозначать его личность) доверительно мне сказал: «На районных активах серьезные люди дурью мучаются. Рассказывают один другому сказки да небылицы. Главный ихний тезис: „Мы-де непобедимы, ибо имеем самое совершенное оружие. Оружие это — марксистско-ленинское учение“.

Не стал я с товарищем спорить, а про себя подумал: на этих конференциях собираются члены партии, но какой-то другой, тайной, подпольной. Для чего, спросите? Что-то они против народа замышляют. А для отводу глаз морочат нас.

По прочтении письмо советую уничтожить, лучше сжечь. В.

Письмо сорок пятое

График свой выдерживаю. Это уже пятое письмо за неделю.

Сегодня на МТФ явился какой-то корреспондент с парторгом Шеренко. Журналист, хмурясь, спросил: «Почему и как ваша ферма стала лучшей в колхозе?» Я ответил шутя: «Стараемся, хотим погнать Америку». Ой, как обрадовался этот дядечка. Будто я в его присутствии открыл новый закон механики. Или что-то в этом роде.

Почему среди ваших коллег столько пустозвонов и дурней? Вроде бы как все вы люди образованные, кончали факультеты и университеты. Но рассуждения многих корреспондентов напоминают детский лепет. Обвести вашего брата вокруг пальца ничего не стоит.

Стоявший рядом парторг с гордостью сказал, что в адрес правления получена от вас поздравительная телеграмма. Потом был и телефонный звонок. Вы будто бы намекнули, что усиленно работаете над крупным произведением.

Не знаю ваших планов. Кабы знал, так, может, чем и помогнул. Но для этого требуется магнитофон. Готов отдать за такую блестящую, как у вас, штучку любые деньги. Я бы тут записывал, вы бы в Москве прокручивали пленку по радио. В.

Письмо сорок восьмое

Ждал в гости брата, пришлось же опять самому в Волгоград ехать. Из-за сына. Головка у Саши все еще побаливает. Врачи говорят, что без операции не обойтись. Слово это с болью отзывается в наших сердцах.

В Волгограде была встреча с писателем Сергеевым, у него на квартире. Он настаивал, чтобы я сел писать произведение из хуторской жизни. Ради этого бросить все, даже работу.

Смешно такие речи слушать. Я сказал: «О чем вы говорите! Я же неграмотный». Он смеется: «Это совсем не обязательно. Максим Горький тоже не кончал университетов, но прославился на весь мир». Сергеев настаивал, чтобы для начала я делал короткие заметки, вел наблюдения. Зафиксированное отдавал ему. А уж он «писулькам» будет давать ход.

Я продолжал смеяться. Тогда они с братом свели меня с другим писателем, по фамилии Мишаткин. Тот повторил те же слова, что и Сергеев с Володей.

У меня же другая мысля. Давайте с вами дело делать сообща. Крыша в нашей хате не течет. Питание же обеспечим вам такое, к какому вы привыкший. А? Валентин.

Письмо пятьдесят первое

Простите за долгое молчание. Скотину пасу даже в выходные. Пригнав стадо на ферму, беру вилы в руки, бегу скирдовать солому. Пора в колхозе горячая, к тому же и дома дел полно. Да затеял еще давно задуманное. Обиваем снаружи хату дощечками. Занятие непростое, но решил освоить. Хозяину стыдно перепоручать дела постороннему.

Когда последний раз были вы у нас, то познакомились с трактористом Бабенко Федором. Это который на рожке искусно играл. Еще он понравился, как вы выразились, своей рассудительностью и техническими познаниями. Так вот Федор серьезно болен. Счет жизни уже идет на дни.

Н. Ф., вышлите мне еще такой бумаги, как в тот год. Я привык к гладким и неразлинованным листам. Лида подсчитала, что уже 12 лет нашей с вами переписке.

Скажу напоследок: жизнь моя дала глубокую трещину.

Валентин.

Письмо пятьдесят седьмое

Я фугую свои пухлые конверты в редакцию, а вы, сообщили мне ваши товарищи по работе, тоже заделались сельским жителем. Поздравляю с новосельем.

У нас пока все нормально. Вовку призвали в армию, служит за границей, в Германии. Ира учится в восьмом. Сашка-разбойник ходит в третий класс. Буренка наша, по имени Лушка, принесла тройню. Что-то будет!

Хату свою со всех сторон обернул рубероидом, обшалевал вагонной дощечкой и покрасил в голубой цвет. Тепло, красиво. Теперь наш домок (не изба!) издали бросается в глаза. Обновили и сад. Высадили несколько сортов породистых яблонь. Вот только кому с них снимать плоды?

Желаю успеха в жизни и творчестве. В.

Письмо шестьдесят третье

Затеряли конверт с вашим новым адресом, а тут вдруг сам под руки попал.

Недавно был в гостях, сидел в подвыпившей компании. Один товарищ, по виду городской, меня озадачил: «Что такое флора?» Я признался, что такого слова не знаю. Вслед другой вопрос: «Что есть фауна?» Тут уж я сообразил, что речь касается животных. А незнакомец мне с ухмылкою говорит: «О тебе, браток, журналы пишут, ты же таких простых понятий не знаешь». Про себя я смекнул: значит, вы опять где-то мое имя упомянули, да в сочетании мудреных терминов. За все приходится в жизни расплачиваться. В том числе и за известность. Смешно, не правда ли?

Доложу вам, у нас на хуторе появился первый магнитофон. Сосед Серега научил меня этой штуковиной управлять. Записываю всех подряд, от меня народ уже шарахается.

Высылаю голос Алексея Панченко. Бригадир наш рассказывает об историческом прошлом своей фамилии, точнее, о своем деде Власе. Он организовывал колхозы в здешней волости, а также в Крутом. Это был умный, веселый и целеустремленный партиец. Его взяли в район, где он на деле проявил свои лучшие качества. А закончил в Крутом.

Влас Борисович имел привычку ходить пешком энергичным, быстрым шагом. Всюду поспевал, никуда не опаздывал. А вот что говорит о нем Алексей:

«Несколько лет назад приехал я в Лемешкино, на мельницу. Когда оформлял квитанции, стоявший поблизости старик спросил: „Вы Власу Борисовичу кто будете?“ Ответил: „Внук его“. Старик отвел меня в сторонку и стал выпытывать о Власе. Ну и сам кое-что поведал. Оказывается, наш дед любил собирать вокруг себя людей. Не пустословия ради, а все по делу, для общей пользы. Прекрасно ориентировался в сложной политической обстановке как в стране, так и за рубежом. Все знал не с чужих слов, а из первоисточников. Жаль, здоровье было слабое, ноги болели. Перед войной их ему обе ампутировали. Здоровые мужики ушли на фронт, в селе остались больные да калеки. Тогда и избрали нашего деда Власа бригадиром в Крутом. Воевал он из последних сил против фашистов в тылу. Всю войну руководил бригадой. Даже медаль боевую за труды заслужил».

От себя добавлю. После победы над фашистской Германией Влас Борисович сдал бригаду в молодые руки, сам же перешел в мастерскую. Поначалу стажером, потом стал мастером. Старший из его сыновей как бы принял бригаду по наследству. Со временем эта ответственная должность перешла внуку, который во многом деду подражает.

Мне лестно, что Леха ко мне хорошо относится. Без всяких поблажек. Я же, со своей стороны, ни в чем бригадиру отказать не могу. Порой в ущерб своему времени, во вред личному хозяйству. За что от Лиды имею справедливые попреки. Но какие могут быть счеты меж близкими людьми? В.

Письмо шестьдесят девятое

Есть в деревне крайне тягостная работа: запасаться на зиму топливом. Наша местность, как знаете, степная. Каждая щепка чуть ли не на вес золота. А главное топливо — уголь. Так вот я этого добра целых три тонны раздобыл. Кричу: ура!

Жить бы можно, но гнетет работа. В бригаде осталось полторы калеки. Вся тяжесть легла на таких, как я. Нормы возросли как бы не вдесятеро.

Я вам уже намекал, что подумываю об отъезде. Вы меня попрекнули. И все же дело близится к развязке. Да ведь вы же мне и подали пример! Уехали из своей Москвы. Скажете: «Да, уехал! Но ведь в село, а не как другие — в Париж». В.

Письмо семидесятое

Однажды вы спросили мое мнение о колхозном начальстве. Кадры современные я не люблю и не уважаю. Потому и растекаться словесами о них не стал. Но вы снова настаиваете.

Скажу так: Бочкарев — это волк в овечьей шкуре. Он довел меня до нищеты и сделал из меня кляузника. Поймите меня правильно. Я вынужден был искать защиты, чтобы хоть малость смягчить собственную участь.

Год назад я написал в газету «Сельская жизнь» откровенное письмо, что Бочкарев никудышный и злой хозяин. Подтвердил примерами, фактами. Была большая проверка, после которой нашего дуролома освободили от должности, не дожидаясь общего собрания. Но мое письмо прочел человек, который сейчас сидит в кресле Бочкарева. И у него сложилось мнение, что Рак — интриган и, значит, он (Рак) не даст новичку спокойно работать. Потому отношения у нас с новым предом сразу же сложились неприветливые.

Я вам уже, кажется, рассказывал о павлинах, часть которых передал в Лемешкино.

Перед тем как переселиться в Крутое, павлины жили в пионерском лагере. Даже не в вольерах, а просто в лесу. Птицы одичали, к себе людей не допускали. Я же весь во власти их обаяния! Вот такое сложилось положение. Как быть? Выработал я такую тактику. Вокруг их сельбища разложил собственной конструкции силки и сложные петли. И стал терпеливо ждать. Долго шла охота. И все-таки каких хотел, такие и попались. Поместил я пленников в огромные ящики и больше суток со всеми предосторожностями вез на машине в Крутое.

За время путешествия птицы на меня сильно обиделись, а самочка даже обозлилась. В одном дворе со мной жить не хотели, норовили убежать. Месяца два длилось противостояние. Зла и неудобства птичкам я больше не причинял. В то же время заботился как мог: поил, кормил. И вот гордые павлины со своей участью смирились. Прежнее простили. И теперь в бывшем своем «злодее» души не чаят.

Примерно такие же отношения сложились у нас и с новым председателем. На данном этапе я для него такой же «злодей». Что дальше будет, покажет время. Валентин.

Письмо семьдесят первое

Здравствуйте! Трудно выразить словами накопившееся в душе.

Работаю изо всех сил, живу же хуже всех. А тут выясняется, что и трудовой стаж мой пропал, испарился. Бочкарев уничтожил его с помощью химических реактивов.

Вообще 72-й год во всех отношениях неудачный. А тут еще наша ферма стала замыкающей. Произошло это по вине правления: не успели соорудить летний лагерь. Стадо гоняли в хутор, за десять и более километров. В конце июня сбили кое-какой баз, молочко же за этот срок упустили. Тут, как обычно, и нагрянула на наши головы рейдовая бригада. Член райкома Буяков, не вылезая из машины, костерил меня и позорил почем зря. Я не спорил, не перечил, ибо был уверен в своей правоте.

Как я и полагал, наша МТФ к концу лета вышла на второе место, да не по колхозу, а в районе. Но следите дальше: уполномоченный райкома Буяков успех коллектива приписал себе. На этом основании Бочкарев мне и напарнику не выдал премиальные за перевыполнение плана. А для острастки (чтобы не пикнул!) перевели меня в конюхи. Прямо как в сказке «О рыбаке и рыбке».

Безумные кадровые перестановки к добру не приводят. Наш Володя Реен был учетчиком, его же ни с того ни с сего назначают техником-осеменатором. Володя пришел в правление и поставил вопрос прямо: как намерены платить? Бочкарев ответил как дельфийский оракул: «Как получаешь теперь твердую ставку, она и сохраняется». Конечно, это форменная издевка. И результаты были подстать. Половина буренок в стаде остались холостые. Хотя долго были в охоте, ревели диким ревом. В итоге, снижение продуктивности. Половину дойного стада отправили на мясокомбинат.

В сталинские времена это назвали бы вредительством. Что и есть в натуре. По тогдашним законам виновнику грозило не менее как десять лет (с правом переписки). Теперь же явных врагов народа и Отечества тихо переводят на новое место. И там все повторяется сызнова. Волк не может переродиться в овцу.

Решено всей семьей ехать на Кавказ. Валентин.

Письмо семьдесят седьмое

Ваш новый адрес у меня есть, но без индекса. А почта без индекса письма не принимает. Пишу наугад.

Вы говорите, чтобы я не дразнил и не обижал Бочкарева. Как могу я начальника обидеть, если у меня в руках никакой власти нет. Власть вся у него и ему подобных. И они ею злоупотребляют. Люди же бесправны, молча обиды сносят и втихомолку проклинают мучителей.

В правлении есть экономический отдел. В нем сидят две дамочки. Одна (Кравченко) приехала как-то к нам на собрание. Слушала, слушала. Потом взяла слово и говорит: «Почему вы все такие робкие и забитые? Поступайте так, как Рак. Он молодец». Мне теперь неудобно чужие комплименты повторять.

Всю сознательную жизнь работаю я в животноводстве. Среди здравствующих скотников нет старше меня по стажу. Бочкарев же выставил мне в трудовой книжке всего четыре года работы. Я не стал ссориться-ругаться. Чужие люди приводили Бочкареву пример. Второй пастух в нашей бригаде — Карлуша. Так он у меня в подпасках ходил. Так что вы думаете? Карлуше поставлен стаж больше, чем мне.

К нам прислали со стороны новую кадровичку. Пересмотрев дела в картотеке, она поставила мне стаж 15 лет. Учетчик вернулся с этой приятной для меня новостью. На другой день я сам поскакал в Лемешкино, чтобы удостовериться. Кадровичка меня успокоила, заявив: «Никто не имеет права урезать работнику его стаж».

Слова эти услышал Бочкарев. Он сделал безразличное лицо, как игрок при проигранной партии. И замыслил каверзу: тайком испортить трудовую книжку. Новый председатель из солидарности встал на сторону своего предшественника. Даже дальше пошел. Подставил лжесвидетелей: будто я не выработал 20-летнего стажа по своей халатности. Нашли какой-то давней давности приказ, где записано, что я бросил колхозное стадо «на произвол судьбы, чем нанес сельхозартели непоправимый ущерб». Это фальшь, небывальщина.

Чуть было главное-то не забыл. Из Министерства сельского хозяйства пришло письмо от нового заместителя министра тов. Огрызкина. Он сообщает, что «найден более приемлемый вариант изготовления кнута в комплекте с зонтом». Не верится мне. Боюсь сглазить.

Прямо на почте распечатал я запечатанный дома конверт, чтобы сообщить о другой новости. Стаж мне восстановлен, поставили 25 лет. Это стало возможно благодаря вмешательству райкома. Все-таки коммунисты и добра немало делают, надо отдать им должное.

От сердца малость отлегло. Пасу коров. Со мной в компании Дмитрий Лысенко и Павло Трошило. Три крепких лба. Значит, продукция должна быть. Валентин.

Письмо семьдесят восьмое

За то время, как мы потеряли друг друга, немало воды утекло. Вы уехали жить на север, а я подался со всем семейством в курортные палестины. Это рядом с Кисловодском. Из хутора выбирались в бездорожье и половодье. 20 марта — историческая дата в моей жизни.

Вот как все это произошло. В десять утра ко двору подкатил мощный трактор «Кировец». Стали грузиться. Тем временем народ подходил — друзья, кумовья, неприятели. Всех до одного угостил водкой. Попрощались. Под пальбу из ружей и дробовиков тронулись мы в путь. В душе было легко. Вернее, пусто.

Надеюсь, вы и тут нас не забудете, навестите. Место курортное, мирового значения. Вокруг красивые горы, много минеральной воды отличного качества. Она здесь ничего не стоит. Пей, сколько влезет. Хочешь из фонтанчика, хочешь прямо из источника. Валентин.

Письмо семьдесят девятое

По вашей просьбе описываю обстановку в совхозе. Главное лицо тут — Богданов, он царь и бог. Давно я приметил, что недобрые люди умеют ловко подбирать ключ к сердцу начальника. Но вокруг нашего управляющего, не поверите, пустота. Всех держит на дистанции. И это его главное преимущество. Тем он и силен.

О директоре пока ничего конкретного сказать не могу. Он вообще как бы Саваоф.

Поселок обликом похож на средний городок. Люди живут в многоэтажных домах. Есть повыше, чем у вас в Москве. Но из-за квартир идет тихая, сложная борьба. Общая приманка — работа на виноградниках. Эта сладкая ягода имеет горько-соленый привкус. Потому жилье в первую очередь (и даже вне очереди) дают тем, кто трудится в садоводстве. Вот люди и хитрят, всячески изворачиваются. Сперва соглашаются на все, а немного погодя оставляют на каторжном винограднике одного «заложника» из членов своей семьи — остальные растекаются по учреждениям, предприятиям.

Есть кое-какие наблюдения о здешних порядках, нравах. Однажды мне необходимо было смолоть зерно для поросенка. Договорился с трактористом насчет поставки туда и обратно. Но вот как дело повернулось. Хозяин трактора магарыч выпил, а работу что-то не торопился делать. В Крутом такое считается верхом наглости. Я решил стребовать долг. Встретил этого мужика на улице, стал ему выговаривать. Разговор услышал управляющий. Он подошел к нам, поздоровался, затем так спокойно приказал нахалу сделать «все по уговору». После, как говорили, за эту халтуру с него еще и деньги высчитали.

Дисциплина здесь жесткая для всех, без выбора. Месяц назад Лида получила на руки мало денег. Пожаловалась управляющему. Кассир принесла недостающие 145 рублей прямо на рабочее место. Не хочется говорить языком прессы, но в данном случае не обойтись. Богданов — коммунист кристально честный, благородный. За ним хочется идти туда, куда позовет. Еще хочется таким и подражать. И все равно во сне вижу Крутой хутор. Днем же, бывает, находит такое, что хочется зареветь по-бабьи. Будь проклят Бочкарев. Из-за него мы здесь.

Письмо восемьдесят третье

Собрался было на родину. Не отпустили. Дел больно много. Обещают отпуск в июне.

Восьмой год уж как мы осели на Кавказе. В одном из писем я, кажется, переложил меду и сахару. На самом деле жизнь в Капельнице не столь уж и сладкая. Много тут людей политичных, хитрованов разных мастей.

Когда сюда мы в спешке уезжали, своих павлинов я оставил у сестры, надеясь потом за ними вернуться. Получили квартиру, сарайчик. Но птицам места не находилось. Как быть? И вот что надумал. Совхоз богатый, вокруг культура и красота. Ну и хотелось со своей стороны прибавить малую толику. Пошел с докладом к самому директору: дескать, намерен подарить коллективу необычных птиц. И место им приглядел — в детском саду.

Мысль директору понравилась. Но когда он подсчитал расходы, за голову схватился. Много требовалось бензина в оба конца. Горючее же в дефиците, лимитируется. Тогда я решил перевезти пернатых за свой счет. Сколько трудностей в пути встретилось, не описать. Совхоз оплатил расходы по минимальному железнодорожному тарифу, как поездку в плацкартном вагоне. Остальное — из своего кошелька.

Наконец павлинов можно было поздравить с новосельем. Но сразу выяснилось, что в хозяйстве нет подобающего корма. Дома у меня был целый мешок семечек, и я уговорил соседа привезти их на мотоцикле. Там всего четыре километра. На обратном пути нас захватила сильнейшая гроза. На крутом вираже машина перевернулась, едва в пропасть не полетели, дерево спасло, а фару разбили. Конечно, я оплатил товарищу убыток. А моя семья меня ругала за пустые расходы. Попутно было сказано, что я слишком прост, потому и живем бедно. Мне же хотелось, чтобы павлины не пропали и радовали людей поселка своей природной красотой.

Когда мы жили на хуторе, многие просили перья этих птиц. Кое-кто и воровал, живьем вырывали из хвостов. Перья ставили в красном углу, укрепляли на стенах. Держали в качестве подарка на торжественный случай. И вышло так, что сами мы остались без павлиньих перьев. А ведь у одного самца их вырастает за сезон до 150 штук. И все равно не хватало.

Когда мы перебрались на Кавказ, одно перышко Лида сберегла. По приезде поставила в вазу и сказала: «Пусть будет на память». Но вышло иначе. На каникулы в Капельницу приехал Сашкин товарищ. Как ни зайдет в горницу, с завистью глядит на лазоревое перо, глаз не отведет. Оно и, правда, приковывает взор. Когда же паренек собрался ехать в Магадан, стал умолять Сашку, чтобы тот выпросил у меня перо павлина.

Жаль было расставаться с красотой. Но я подумал, что самцы осенью снова сбросят перья, и я выпрошу одно. Лида же стала меня укорять, что всегда готов отдать последнее. Я же ее утешал: детский сад не пожалеет нам перышков. А Лида в ответ: «Жди, они для своих только! И такого простофилю еще поискать».

Никак не мог я согласиться с женой. Но на досуге подумал: ведь не раз уже Лиде я проспоривал. Она рассудительней и зорче. Однако, выбрав час, пошел в детский сад и обратился к заведующей. «Вера Никитична, — говорю, — когда самцы сбросят перья, вы мне дадите хотя бы парочку?» Она стала громко смеяться: «Зачем тебе, ты же не маленький». Я был осторожен в словах. А Вера Никитична, видя, что в нашу сторону приближаются дети, стала смеяться еще громче и сильней, делая при этом вид, что разговаривает шутя. Наконец, успокоившись, спросила уже вполне серьезно: «Зачем вам перья павлина? Какой в них секрет?» Я был недоволен ее шутками. Но она меня успокоила, заметив: «Придет срок, хоть все перья забирай». Я же подумал: «Хоть и насмешлива эта женщин, но щедра».

Настала осень. Павлины освободились от хвостов. Я снова пошел в детсад и обратился к Вере Никитичне с тем же вопросом. Теперь уже она без смеха, серьезно взглянула на меня и зло сказала: «У нас у самих большой коллектив. Зачем нам такую красоту раздаривать посторонним!» Напомнил я ей весенний разговор. Она в ответ: «Скажите, зачем вам триста перьев?» Я заметил: «Но павлины-то все же мои». Она почувствовала укор в моих словах. Дико завертела глазами и выпалила: «Мы тут ухаживали за птицами. А вы кто такой?» Мне припомнились слова из кинофильма «Чапаев». Василий Иванович адресовал их своему ближайшему соратнику Фурманову: «Я — Чапаев! А ты кто такой?»

Вера Никитична догадалась, что попала впросак, своему низкому поступку не может дать отчет. Сказала: «До свиданья!» И фальшивой походкой пошла к себе.

С тех пор годы прошли. Жена про несчастные перья уже и забыла. Мне же до сих пор неловко, что я своим упреком зря обидел жену.

Валентин.

Письмо девяностое

Здравствуй, мой далекий друг!

Новоприезжему все бросается в глаза. В нашем совхозе довольно большой тракторный парк. Более полета единиц. Другой техники и не счесть. Но если вы случайно попадете на машинно-тракторный стан, не поймете, что за территория. Чистота вокруг идеальная. Всюду клумбы, газоны, декоративные деревья и культурные кустарники. Свободно растет ароматная лаванда. На каждом шагу розы. Нигде не пролито ни капли солярки. Неподалеку хоздвор. Тут картина та же самая, если не лучше.

Поселок Капельница расположен вокруг озерка. В кольце крутых берегов с нависшими над головой скальными нишами, с которых вечно капает вода. Оттого получила и название соответствующее. Справа находится, как говорил, хоздвор. Тут меня заинтересовало одно странное помещение: без окон, но с тяжелой железной дверью. Сбоку пристроена мощная печь, вроде котельная. Я поинтересовался назначением объекта. Случайный собеседник пояснил: «Это общая коптильня!» Из разговора выяснилось, что совхоз продает своим работникам по сниженным ценам разную живность — поросят, уток, кур. Причем обеспечивает и кормами. А чтобы продукция лучше сохранялась, коптят мясо. Услуга бесплатная.

В совхозе много делается для удобства рабочих и служащих. Потому люди и тянутся сюда. Хотя труд на производстве нелегкий. Однако предусмотрена и компенсация. Плюс к тому — бесплатные кавказские красоты. Природа тут буйная, щедрая. На нашу нисколько не похожа. В.

Письмо девяносто первое

Вчера, в субботу, к нам зашел земляк. Служит он в Баку. Ездил на родину, в Крутое. Зовут его Андрей. По пути меня вот отыскал.

До полуночи просидели. Не торопясь, выпивали. Говорили о нашей родине, о людях, которые еще есть, а больше все же о тех, кто уже далече. У меня сохранилась запись, которая лет двадцать назад звучала в эфире. Андрей очень удивился: «Разве о нашем Крутом рассказывало большое радио?» Я ответил, что было даже несколько передач.

Майор поддерживает связь со своими соучениками. Намечена дата встречи, в честь 25-летия их выпуска из лемешкинской школы. Среди них есть некто Щеренко. Он служит в Москве, в Министерстве иностранных дел, в большой должности. Андрей хочет вас с ним заочно познакомить, чтобы вы вместе прибыли на шумный сельский праздник.

Здешняя местность по-своему знаменита. В двух шагах от Капельницы находится гора Машук, где был убит поэт Лермонтов. Этот человек для меня большая загадка.

Как много хочется рассказать. Мысли бегают, перескакивают с одного на другое, навроде бегу через ступеньки бесконечной лестницы.

Ждите письмо теперь уже зимой. Уродился сказочный урожай ягод, фруктов, овощей. Хлопот столько, только поворачивайся. Как нужны свободные руки! Наведались бы сюда, а? В.

Письмо девяносто третье

Наконец-то на родине побывал. Четыре дня жил в Крутом. Дела у них неважные. Сильная засуха.

Лысенко рассказал, что прошлым летом встретил Бочкарева. Очень постарел, выглядел неважнецки. Живет в Камышине. У него случилась неприятность. Шел вечером через парк, на него напали хулиганы. Сильно побили. Получил и несколько ножевых ранений и потерял сознание.

Дети наши растут, как деревья в саду. Старший Вова живет в Ельце, инженерствует. Ира закончила девять классов. Дальше учиться не желает. Сашка служит в рядах Советской Армии. Прислал большую карточку. Сфотографирован на фоне развернутого полкового боевого знамени. Это же какая честь!

Мне тоже приятно сознавать, что живу и работаю в хорошем совхозе. Чувствую себя полноценным человеком, полезным для общества. Привет вашей семье. Кладу в конверт свою фотокарточку. Делали для Доски почета. Я выпросил для себя. В.

Письмо девяносто шестое

Сообщаю, что хутора Крутого больше нет. После нашего отъезда его жители бросились врассыпную. Побросали дома и свои хозяйства. Большая часть перебралась в Лемешкино. Скупили пустые дома, взвинтив цены.

Когда я увидел безлюдный поселок, сердце мое зашлось, тело похолодело. Вспомнился стишок: «Мальчик в овраге нашел пулемет. С тех пор в деревне никто не живет». Не плакать хочется, а реветь белугой. Внутри меня звучат голоса бывших земляков. Умоляю, вышлите передачу, которую сделали после второго приезда. Теперь у меня свой магнитофон. Готов выкупить у вас ту заветную кассету хоть на вес золота.

На днях опять собираюсь в Крутое, которого нет. Кассету пошлите в Лемешкино, моей сестре Нечай Надежде. Это моя великая и единственная теперь просьба.

Я всегда уходил от ваших прямых вопросов. Знайте же, что уехали мы с земли наших предков из-за того, что меня там унижали до глубины души. А ведь я себя не щадил, работал как вол. А начальство выставляло меня как бездельника и тунеядца. В конце концов я вынужден был признать свое поражение. И капитулировал. Бегство оказалось единственным спасительным выходом. Но ведь и Пушкина враги тоже одолели. Победа же его злодеям счастья не принесла, только позор в веках и вечные муки. А что я против Пушкина? Пылинка в космосе. Но и пылинке тоже больно.

Земляки мои смотрелись унылыми, потерянными. Помню, когда настала последняя минута перед расставаньем, победители мои как бы очухались. Они предвидели последствия. Окружили меня тесным кольцом, умоляли остаться. Всех взбодрил Павло Трошило. С громким смехом он сказал: «Валентин никуда не уедет. У него в кармане одна только блоха на аркане.

(Это его очередная шутка.) Он подарил нам бесплатный спектакль под открытым небом. Целую речь толкнул. Но на сей раз у меня были грошенята. Трошило ошибся в счете. Но его слова подействовали на хуторян успокаивающе, как наркотик. Все угомонились.

Согласен с вами: я жестоко поступил, оставив земляков в дураках. Они это поняли сразу, как только пыль на дороге осела. Но а нам-то каково? До свиданья. В.

Письмо сто первое

Привет с Кавказа!

Вы спрашиваете, как мы здесь оказались? Да по чистой случайности. Доктора посоветовали мне съездить на минеральные воды. В профкоме оказалась горящая путевка. В один день получил я отпускные и катанул. Лечился, как было предписано, в санатории, а в свободные часы куролесил по окрестностям. Однажды забрел в поселок Капельницу. Местность показалась привлекательной, напоминала декорацию театрального спектакля. Но во всем чувствовалась крепкая рука хозяина. Захотелось узнать его имя. В сей момент со двора вышла благообразная старушка. Я поздоровался и следом выплеснул свои впечатления. Женщина, в свою очередь, заметила, что сюда наведываются не только простолюдины, но и знаменитости. «Космонавты у нас чуть ли не все побывали», — сказала с гордостью. Следом добавила: «Все это стало возможно благодаря директору совхоза». И назвала его имя: Иван Ефимович Сашко. С печалью произнеся: «Дай бог ему здоровья».

Спросил я: «Где же нынче ваш волшебник и чародей?» Женщина сказала: «Он сердцем сильно болеет. Лежит на излечении в совхозной больнице. Да вон и контора наша виднеется».

Пошел я в указанном направлении. Увидел красивое и статное строение с вывеской — совхоз «Машук». Поднялся в отдел кадров, спросил насчет работы. Мне с готовностью ответили: «Если есть серьезные намерения, то препятствий, дескать, не будет».

Легко и просто решился наш с Лидой кадровый вопрос. Через полгода мы влились в незнакомый трудовой коллектив. Скажете: «Легкомысленно мы поступили». Нет, друг мой дорогой, все мы продумали до мелочей. И все же пришлось живьем рвать родовые корни. Боль ту в письме не выразить. На земном шаре не найдется столько бумаги. В.

Письмо сто восьмое

Жаловаться грех, устроились мы неплохо. Есть что поесть, есть во что одеться и чем утешиться. Детей подняли, они стоят на ногах. Близок уже и наш пенсионный возраст, когда можно расслабиться и пожить в полное свое удовольствие.

Говорят, кабы мне образование соответствующее, из меня бы вышел классный специалист по животным, то есть зоотехник. А один человек, прочтя мои рукописные заметки, уверил, что они могли бы быть полезны для детей. Я же нисколько не сожалею, что остался малограмотным. Зато нахожусь в самой гуще народа. Иной раз, правда, тянет в компанию людей бывалых, с широким кругозором.

В нынешнем своем положении очень сожалею, что уехал с хутора. Спору нет, Кавказ красив, притягателен, но все же он чужой, не для русской души. Мне снится степь. Слышу голоса односельчан. Спорю с ними о жизни и связанных с нею мелочах. Вспоминаю собачку Найду. Это было душевное создание. Павлинов я спас, ее же предал. Дело было так. Когда вернулся в хутор за павлинами, трое суток искал Найду, да так и не нашел. Рассказывали, она с полгода дежурила у порога дома, свернувшись калачиком. Потом куда-то сгинула.

Но если совсем-совсем честно. Жизнь не задалась. На мелочи растратил отпущенные мне судьбою дни. В натуре вышло вышла тр-р-рынь тр-р-рава-а-а.

Письмо, написанное незнакомым почерком

Уважаемый Н. Ф. Пишет вам Лида. Валентин совсем плох. У него инсульт. Отнялась правая рука и правый же бок. Вчера была у него. Еле языком ворочает. Я поняла, что он хочет, чтобы я переслала вам все его записки. Собрала все, что попалось под руки. Отправила в Москву бандеролью.

Эту перестройку Валентин сердцем не принял. Переживал сильно, мучился. По ночам плакал, как дитя малое.

Будьте хоть сами здоровы и счастливы. Лидия.

У СВОЯКОВ

На путевку денег не хватало. Но был запасной вариант: катануть к своякам, в Иловку. Едва подумалось о том, защемило в груди. Не помню, как до места доехал.

И вот стою на крыльце. Крадучись, аки тать, миновал сенцы. Переступил щербатый порожек. Из боковушки собственной персоной вышел кот Сафрон. Хвост трубой (признал значит!). Что-то промурлыкал в знак приветствия.

Нервно колыхнулись ситцевые портьеры. В разрезе обозначилось лицо тетушки:

— Долго же не было тебя.

— Да ведь только на пять минут со двора вышел. Пять лет как не бывало.

Осенила крестным знамением:

— Ну, блудный, здравствуй.

День-другой на улицу глаз не кажу, наслаждаюсь дворовой работой. Ладони стали шершавые, как наждак, зато держаки инструментов отполировались до глянца. Здорово чувствовать себя хозяином, хоть и временным.

Горячие ветры приносили из степи пряный дух поспевающих трав. Начинались сенные хлопоты. В последнюю субботу июня общественная комиссия распределяла по дворам покосные делянки. Село загомонило. От мала до велика вооружились косами, граблями, вилами. Своих сил показалось мало. Кликнули на подмогу городских родичей. Те словно сигнала ждали. Явились мигом и с ходу включились в страду.

Я предложил свои услуги. Екатерина Ильинична оценивающим взглядом смерила меня с ног до головы.

— Коль охота есть, коса найдется.

К концу дня к воротам подкатил мотоцикл с коляской. Не вошел, влетел в дом дядя Егор. Прямо с порога попросил напиться. Безотрывно опорожнил гвардейскую чашку кваса. Наконец дух перевел:

— Слыхать, косари у нас завелись?

Я понял намек и пошел облачаться в рабочее.

Ехать решили сразу же. На месте, значит, переночевать, а с солнышком браться за дело. В компании с нами был Егоров сват, Иван Демьянов. Я у него когда-то на агрегате сеяльщиком робил. На тетушкин вопрос, каков им бригадиром срок даден, Егор доложил:

— Ровно в десять я должон уже на стане быть.

— Как же обернетесь-то?

— Ты глянь на косарей. Сено возьмем одним махом.

Так со смехом и вышли.

По приезде на место не стали отдыхать-роскошествовать. До темна успели сделать пару кругов.

Двигались журавлиным клином. Демьянов впереди, а мы с Егором на некотором отдалении. Конечно, я отвык от деревенского дела. Напарники со своей стороны делали все, чтобы я не чувствовал их снисходительности к слабаку: всячески подстраивались под мой ход и ритм. Были, однако, моменты, когда у меня перед глазами все плыло. Казалось, еще шаг сделаю и упаду. Наконец силы совсем иссякли. И тут же почувствовал на плече чье-то прикосновение. Оглянулся — рядом стоит улыбающийся Демьянов.

— Обрати внимание, земляничка поспела, — и протягивает полную горсть.

— Вот так допинг! Да так кстати. Но съесть все самому — нахальство. — Поделился с Егором. Он осторожно и как-то неловко взял щепоткой две-три ягодки. Неспеша отправил в рот.

— Эх, хорошо. Освежает.

Потянулись за куревом. Прикурили от одной спички. И гуськом по свежей кошенине потянулись к месту ночевки. Засветло собрали простецкий ужин. Маленько расслабились.

Демьянов вдруг озадачил меня вопросом:

— Чего тебя туда-сюда нелегкая носит? Возвращайся насовсем. Хозяином, глядишь, станешь.

Словно щепоть соли на открытую рану кинул. Оно, конечно, заманчиво. Да каково горожанину обживаться на новом месте. Какие силы надо иметь, какие средства!

— Не к чему, — говорю, — возвращаться. Из всей родни осталась только тетка. Да и та неродная.

— А мы кто? — возвысил голос Егор. — По-русски говоря, свояки. Значит, свои люди. Между нами, мальчиками говоря, за сезон, глядишь, домишко бы справили. За работу ни гроша не взяли бы. Зато уж магарыч и весь приклад к нему выставь полную норму.

— Не сумлевайся! — категорично молвил Егор Ильич.

Не готов я был к серьезному разговору, а все равно приятно было. Тут как раз и чаек подоспел. Душистый напиток из разнотравья пили уже в потемках. Усталость как будто растворилась в чаю без остатка. Полный кайф! Да сверх того ночь подарила нашей компании музыкальную мистерию. Скрипичный концерт начали кузнечики. К ним подключились дрозды, перепела. Как на контрабасе тянул свою ноту болотный дергач. Солировала сладкоголосая иволга.

Думалось как-то обо всем сразу. Потом мысль сосредоточилась на стародавнем. Вообще последнее время меня сильно занимает история. Особенно после того как сошелся с местным краеведом Иваном Степановичем Миргородским. Это он вызнал, почему наше село называется Иловка. Вопрос сложный, довольно запутанный. Он же докопался.

Из старых писцовых книг известно, что на левом берегу реки Тихая Сосна, у места впадения в нее Усердца, в 1637 году, по приказу царя Алексея Михайловича был заложен военный городок. Вокруг него, как грибы после дождя, возникли земледельческие слободы. В ту пору армия, что называется, сама себя кормила. Сюда, на окраину Среднерусской возвышенности, стекался вольный крестьянский люд с Вологодчины, из-под Рязани, Твери и Костромы служить царю-батюшке и Отечеству. Где теперь Иловка, обосновались пушкари, народец расторопный, смекалистый. Поближе к реке, на месте села Подсереднего разместились казаки разудалые. На противоположном берегу, в Ильинке заняли позицию стрельцы, то есть обыкновенная пехота.

Ходит по здешней округе радужная легенда. Усердский воевода (по званию полковник) объезжал на ладье сторожевые посты. В тот год Тихая Сосна разлилась необычайно, затопила все низменные места. И воинский начальник во время инспекторской поездки узрел немало недостатков и серьезных упущений. Потому было зело сердит. Словом, пребывал в преотвратном настроении, которое для свиты могло обернуться большими неприятностями.

Вдруг — о, чудо! — чело воеводы посветлело. Среди моря необъятного вырисовался будто сказочный городок, к тому же обитаемый. Селеньице утопало в купах зелени. По краю воды стояли высоченные осокори, что тебе богатыри в карауле. Улыбнулся полковник, аж привстал на ладье, дабы лучше рассмотреть чудную картину. «И ловко же они тут устроились, — молвил он. Потом вновь повторил: — И ловко! И ловко!» Вся дружина вслед тотчас повторила командирские слова. Да так в народ и пошло: Иловка да Иловка.

Есть, однако, и другая версия. Будто название селу пошло от илистого лога, который после вешнего половодья долго не просыхал. Такое вполне возможно. Но первая легенда кажется моим землякам заманчивей, привлекательней. Опять же главное действующее лицо в ней — полковник! А иловцы издавна чтят воинство. «Наши пушкари Расею от турок обороняли», — говорят наши не без гордости. И это уже факт точный, исторический.

Характер трудовой деятельности, — как, впрочем, и соответствующий род войск (точнее, принадлежность к оному) накладывает неизгладимый отпечаток на личность. По версии Миргородского, пушкари всегда дружили с математикой. Значит, при необходимости применяли математические правила к делам житейским, хозяйственным. Кроме того, была им свойственна неторопливость, медлительность. Впрочем, до поры, до времени. Эту свою теорию Миргородский проецировал не только на давних предков, но и на наших современников. Отсюда и следовало: дескать, иловцы по натуре тугодумы, зело тяжелы на подъем.

Помню, районное начальство искоса поглядывало на «музейщика» Миргородского за то, что он как бы оправдывал консервативные настроения пушкарей, которые резко отрицательно относились ко всему новому, передовому. Даже и теперь упрекают моих земляков: они-де медлят с реформированием своего колхоза по новейшей схеме рыночных отношений, которые апробированы во всех цивилизованных странах. Опять вроде бы наши пошли не в ту степь!

Ветераны коллективизации еще помнят, что Иловка считалась очень трудным селом по части обобществления собственных средств производства. Рассказывают, что здесь была весьма мощная прослойка кулачества, едва ль не треть крестьянских хозяйств. Их безжалостно выкорчевали и разметали по белу свету. И все равно коллективизацию в данной местности провели с грехом пополам и позже остальных в Алексеевском районе. Только к 1934-м году.

Но вот жизнь снова дала крутой поворот. Дана была с верхов команда: разбирайте землю по дворам. Пожалуйста, разводи на своем подворье любую скотину и сколько хочешь. Хоть озимых крокодилов, хоть страусов. Ничего и никому не возбраняется. Свобода, значит, полная! Слышно, в других колхозах имущество и скот в один момент растащили по дворам, разбазарили. Потом общественное — бесхозное — добро профукали, прогуляли. Теперь же бедствуют. Локти собственные кусают. И попутно матерят власть.

А в Иловке все еще живут по-старому. О приватизации и разделе колхозной собственности и разговора нет. Я пытался вызвать своих друзей и приятелей на откровенность: почему тянете волынку? Экономист Белоусов ответил уклончиво:

— Нет пока острой необходимости. — Почесав за ухом, добавил: — Наши еще душой, похоже, не созрели. Сам же знаешь — пушкари!

Поди-ка разберись в мужицкой душе. Нет у нее ни дна, ни покрышки. Мы же лезем в нее с казенным аршином. Особенно начальство. Оно ведь всегда шагает в ногу со временем. И даже опережает оное.

Костерок наш почти померк. Месяц скрылся за горизонтом.

— Не пора ль на боковую? — раздался голос Демьянова с командирской ноткой.

Мы все разом поднялись и замерли, словно завороженные. В глухом урочище, среди ночи откуда-то взялась песня. Звучали женские голоса. Но сколько? Не разобрать. То слышался дуэт, то одинокий, соборной чистоты голос. В то же время можно было спорить, что рядом, в лесополосе расположился целый академический хор.

Туман яром,

Туман долиною,

За туманом ничего не видно.

Только видно,

Только видно

Дуба зеленого.

Каждая песенная строка повторялась дважды, но песня от того не проигрывала. Слушать было нескучно.

Егор шагнул в темень, бросив на ходу:

— Что выделывают! Думают, небось, что в целом мире одни.

Под тем дубом

Криница стояла.

В той кринице,

В той крини-и-ице

Девка во-оду бра-а-ала.

Голоса были истинно ангельские. Заранее было жаль, что вот-вот кончится фантастическое чудо, и мы не увидим лиц поющих.

Оказалось, похожие мысли тревожили не только меня. Раздался легкий щелчок, и из фары мотоцикла вырвался ослепительный сноп света. Пение оборвалось на полуноте. Слышался лишь скрип тележных колес.

На освещенную поляну вышли кони, тащившие тяжелый «пульман» — колымагу военного образца, на коих пушкари некогда возили снаряжение и прочие артиллерийские причиндалы. Егор повернул фару, высветив две съежившиеся женские фигуры.

— Ой, не балуйте!

— Мы-то думали, вас там не менее ста душ, — игриво проговорил Иван Михайлович. — Со свадьбы, что ли?

— Кабы со свадьбы, — ответили строго. — С пасеки. Мед вот везем.

В пульмане произошло движение, шепот, звяканье посуды.

— И кто же там еще с тобою, тетя?

— Унучка. Кто ж еще!

— И это вы на пару такую самодеятельность развели?

— Ага. Трудно ль умеючи.

Разговор был легкий, шутейный.

— Танька пристала: «Научи, ба, старым песням». В школе у них кружок сформировался, чтоб песни казацкие сполнять. Так я у них за репетиторшу. А вы, мужики, возьмите на пробу медку. Только что из улья.

Из горячих рук я принял тяжелую трехлитровую банку.

— Куда столько!

— В город повезете.

— Да мы же иловские.

— Гля, соседи значит. И кого же караулите?

— Просто косари.

— Что-то припозднились. Ну да высокой травы вам.

По очереди мы приложились к банке. Мед был еще теплый, духовитый. С кислинкой. С привкусом цветочной перги. Его пьешь и пить хочется.

Наконец мы угомонились. Во второй раз легли.

— А ведь тетка-то — наша родня. Нашей мамки двоюродная сестра. В Глуховке живет. Да в нашей-то местности мы тут, почитай, все свояки. Вишь, в потемках аль с испуга и не признала, — бормотал Егор уже засыпая.

В трудах праведных целый месяц прошел. Но я о том нисколько не жалею.

А мысль: перебраться к своякам в Иловку зудит в голове. И покоя не дает. Может, и правда решиться?

КОЗЕЛ И ОВЦЫ

— Веч-веч-веч! — мягко, ласкательно взывал Колядин в темное чрево кошары. Сгрудившиеся у противоположной стены овцы глядели отрешенно. Будто и не к ним обращались. Бригадир достал из полевой сумки обмусоленный сухарь. Но и приманка не помогла. Отара боялась подвоха. Таскать же баранов силком — намаешься. Ведь впереди была еще та работенка — стрижка.

— Подавай, Пахомыч, своего Инициатора, — хмуро сказал Колядин сидевшему в холодке сторожу. При этом криво усмехнулся.

Инициатор — кличка колхозного козла.

По рассказам, родился он в Мухоудеровке, в семнадцати верстах от села Подсереднего. Жил у дедушки Ильи. Дедок тот вдовствовал, мыкался один-одинешенек. И незаметно перевел всю домашнюю живность. Остались, как в той сказке, кот да козел. От козла, известно, ни шерсти, ни молока, ни мяса. Поначалу-то старый терпел возле себя иждивенца, потом, махнув рукой, отпустил на все четыре стороны.

На воле у бездомного открылся природный талант. Да какой! Стали козла приваживать хозяева, у которых были козы. Тут уж дедушка предъявил на бомжа права собственника. И ему за каждый «случай» кое-что перепадало: не трояк, так пятерочка.

Так они и жили. Стихийный кооператив неожиданно распался. Помер дедушка. А наследники без лишних разговоров прогнали козла в степь. Долго, видать, бедолага скитался по ярам да буграм, пока не занесла его нелегкая в наше Подсереднее, к тому же при странных обстоятельствах.

В жаркий полдень на общественное стадо напали злыдни оводы. Разогнали они по буеракам и логам обезумевших коровушек. Пастухи вскочили на верховых лошадей. Куда там! Нет стада. А на ферме доярки нервничали, места себе не находили. Ругали всех подряд, начиная с председателя. Между тем, солнышко клонилось уже к закату, буренок же и духу нет. И вдруг чудо! К МТФ своим ходом, без пастухов двигалось стадо, ведомое чужим обшарпанным козлом.

Подсередненцы — народ юморной. Однако к этому происшествию отнеслись с подобающей серьезностью. Соответственно и решение было принято неординарное. За оказанную сельскому обществу услугу пришельца оставили при ферме, выделив персональное место на конюшне. Здесь и нашел его один мужик из Мухоудеровки. Заодно поведал козлиную биографию и обнародовал настоящее его прозвище — Инициатор.

За теперешней круговертью интерес к личности рогатого уникума заметно поослаб. Да вдруг, паче чаяния, он в деле сгодился.

В осенний промозглый день на МТФ случилась напряженка. Колхоз получил выгодный заказ, имевший, между прочим, еще и политическую подоплеку. Возникло поветрие: демократической России обидно, дескать, потреблять закордонное мясо. Да к тому же, понимаешь, еще и от бешеных коров. Начальство идейку быстро подхватило и разослало по всем селам чувствительную телеграмму: «Гоните мяса, кто сколько сможет».

Прямо с утра в Подсереднее прибыл спецтранспорт международного стандарта. Но возникла закавыка. Старенькая погрузочная эстакада не соответствовала габаритам пришлых тяжеловозов. Пастухи наскоро соорудили своего рода турусы. Один вид их отпугивал скотину. Животные упирались, не желали взбираться на пугающую верхотуру. Несколько коров поскользнулось, поломав себе ноги и хребты. Тут же пришлось прирезать. Остальные, почуяв кровь, заартачились, совсем озверели. Тут кто-то и предложил использовать для пользы дела обленившегося Инициатора. Известно, стадные животные безотчетно доверяются козлам, готовы идти за ними в огонь и воду.

По первому же зову лежебока вышел из-за укрытия. Пахомыч, помахивая сухариком, прямиком двигался к грузовикам. Козла прельстил хлебный дух: пуская слюни шел он следом. За ним потянулась и предназначенная на убой скотина. Десять минут — скотовоз полнехонек! Через специальный лаз козла вываживают наружу и ставят во главе следующей группы. Ни брани, ни крови! Загруженные по завязку машины точно по графику отбыли на мясокомбинат. Козел же с чувством исполненного долга вернулся в свое логово, где его ждала свежая охапочка сена.

Вот и на стрижке овечек чабаны решили проверить притягательность рогатого уникума.

— Выводи! — решительно скомандовал Колядин.

А уж Инициатор тут как тут. Потряхивая сивой бородой, хозяйски обошел сгрудившихся в кучу овец. Что-то проблеял, видимо, взбодрив колеблющихся собственным примером, и смело повел всех туда, куда надо. Ни одна овечка не сачканула, не задержалась, не затаилась в темноте. Вышли на свет даже хромые и больные, на ходу глядя в глаза козла.

Теперь наступил наш черед. Началась поголовная стрижка. Работенка колготная, пыльная, нудная. Словом, на любителя. А платят за нее гроши. Но дело есть дело. Приходит время — овечек надо стричь. Не буду вдаваться в подробности, как при умопомрачительной жарище обрабатывали мы ножницами отару. Несмотря ни на что шерсть-таки взяли. Когда тюки взвесили, оказалось 847 кило. Удачливей всех был Попов со своим племяшом Сашкой. В былые времена в честь таких работников на флагштоке возле конторы правления подымали вымпел и зажигали красную звезду. Мы же устроили для себя мужицкие посиделки.

Был товарищеский обед, который венчала чабанская каша. Непосвященный, пожалуй, скажет: «Эка невидаль!» Но так рассуждают только профаны, да и то до первой ложки. Подсередненские чабаны готовят свое фирменное яство из четырех мяс — молодой баранины, говядины, свинины, курятины. Всего в ней 24 компонента, причем счет таинственный. Почему-то в котле должно присутствовать четное число петушиных гребешков и нечетное куриных желудков. В качестве приправы берут корешки семи лесных трав. И то это всего лишь малая каша. Рецепт же большой ведом только деду Кузе.

У нас за кашевара был Попов. Остальные прохлаждались, курили самокрутки. Папиросы, сигареты колхозникам нынче не доступны. Вернулись к самосаду. Мешают с чабрецом и донником. С непривычки глаза на лоб лезут. Мужикам же хоть бы хны! Затягиваются в полную силу да похваливают взрывчатую смесь.

Совсем обеднело село. Жизнь на земле вообще бы прекратилась, кабы не шальной товарообмен. Идет такой бартер, какого свет еще не видывал. Всех, кажется, превзошли кооператоры из Мухоудеровки (родина Инициатора). Тамошнее АО за сданную на переработку свеклу получило четыре или пять большегрузных машин сахарного песку. Конечно, лучше бы живые деньги, два года как колхозники зарплату не получают. С жратвой еще куда ни шло, огородиной перебиваются. С одежкой же беда, вернее, без нее. Мужики и бабы совсем ведь пообносились.

А тут как-то вечером кладовщик Сапелкин вошел в кабинет председателя с предложением: он, дескать, самолично берется реализовать общественный продукт на взаимно выгодных условиях. Сказано было: «Твори, но под личную ответственность». И дело пошло. Правление выдало кладовщику документ, будто сахар евонный, то есть получен в результате переработки свеклы с приусадебного надела, вроде бы как на давальческих началах. Бумага была сфабрикована суконным языком да заковыристо. Но именно филькиным грамотам милиция почему-то больше верит.

Первый шаг — и сразу же потрясающая удача. Мешки с сахаром выменяли на шоколадные наборы московской фабрики «Красный Октябрь», изготовленные, как ни странно, где-то в Африке, а в Придонье доставленное из республики Саха. Смущало то, что сладкое менялось на сладкое же. Потому поиски продолжили. Нашелся желающий взять конфеты в обмен на дамское белье французской фирмы «Папагей». Прослышав о том краем уха, мухоудеровские модницы задрожали от нетерпения, сказали Сапелкину: «Пусть товар везут, да побыстрей. Два года жили без получки, еще потерпим!» Но когда деликатные дамские штучки прибыли в местную глубинку, то выяснилось, что гарнитуры, похоже, скроены были для девочек-подростков. Прозрачные лифчики не прикрывали целиком даже сосцы полнотелых колхозных дам.

Ну и намучился Сапелкин с тем шмотьем! Правление выделило ему трех помощников. Мужики оказались пронырливыми. Любителя женской галантереи нашли на другом конце России, аж на Чукотке. Правда, предлагаемый в обмен товар тоже был «специфичным». За исподнее бельишко полярные бизнесмены предлагали звено американских бомбардировщиков типа «Стэлс», которые в свое время отличились в боях под небом Ирака. Хорошо еще, что самолеты были в разобранном виде: колхоз их завозить не стал, а просто по Интернету (заочно) обменяли на бумажники и косметички из рыбьей кожи, которые вырабатывают по соседству, в областном центре.

Казалось, конца не будет бартерной цепочке. Был и такой вариант. Туристическая фирма предложила мухоудеровцам пакет (в полторы тысячи штук) двухнедельных путевок на Канарские острова с заездом в Монте-Карло. В таком разе из поля зрения местной администрации исчезала значительная часть трудоспособного населения. Оно же могло не только задержаться, но и не возвратиться. Скандал на всю область. А главное — кто бы налоги платил в государственную казну.

Наконец свершилось. Дистрибьютер Дурнев (разговор велся по сотовому телефону) предложил за шальные путевки партию сахарного песку. Председатель правления дрогнувшим голосом сказал, чтобы Сапелкин даже не торговался.

И вот оно, новое чудо! После долгого кружения по планете в Мухоудеровку вернулся тот же самый товар, с которым незадачливые колхозники вышли было на мировой рынок. Образовалась, правда, маленькая недостача. В партии не хватало четырех или пяти мешков. Но то была такая мелочь, в сравнении с тем, чем вообще рисковали. Сахар с ходу оприходовали и через день, к общей радости, раздали на трудодни. А уж конкретным продуктом всяк распорядился по собственному усмотрению. Если честно, в основном перегнали на самогон. И дело с концом.

Пока на поляне мы праздно разглагольствовали, Попов колдовал над кашей. Наконец громогласно объявил:

— Прошу работников к столу.

На широко разостланном брезенте места хватило всем. Получился прямо-таки царский стол. Каждый выложил прихваченный из дому паужинок. Но каша. Ничего другого к ней и не требовалось. Сытое, духмяное варево мы запивали игристым вином домашнего приготовления. И за сердце брало, и в нос шибало. После третьей миски все разомлели. Напряжение спало. От души отлегло. Дружественно разговаривали о том, о сем. Загадывали о новой работе.

Всех заинтриговала брошенная учетчиком Ярцевым реплика:

— В Новой Зеландии стригали гипнотезерству обучены. С той овцой они чего только не творят. Ее и не вяжут. Сама, стерва, подставляет под руки любую часть тела.

В разговор встрял Попов:

— Ты, Колюня, сказки-то не рассказывай. Лучше просвети, сколько денег нам за эту работенку причитается?

Учетчик вынул из-за пазухи мятую-перемятую тетрадь. В уме что-то считал, пересчитывал. И при общем напряженном молчании выдал такую информацию. Старшему стригалю бухгалтерия должна начислить 106 рублей с копейками, а подручным по 61 рублю. И тоже с копейками.

— Да за эти три дня я одежки-обувки истрепал больше, чем грошей заробил, — проворчал старшой Колядин.

Мой кореш Толя Безбородых поднял руку и вопросец обронил:

— А за деньгами-то когда приходить?

Ярцев скорчил уморительную козью рожу:

— А Чубай его знает!

Попов подвел итог:

— Пошли мы с вами, братцы, по шерсть, да сами возвращаемся стриженными.

В сей момент из-за угла кошары вышел Инициатор. Раздалось требовательное блеянье. Колядин понял намек. Взял с миски горбушку и протянул козлу. То был его законный гонорар. Плата за услугу.

СЕМЕЙНАЯ ТАЙНА

Пять лет или около того не был я в Стрелецком. Новостей накопился ворох. Поразило больше всего то, что друг закадычный Егор превозмог свой горький недуг. Проще говоря, пить бросил.

— И безо всякой терапии, — многозначительно изрекла моя тетушка Екатерина Ильинична. Дав тем самым понять, что применили некие особые, чуть ли не колдовские средства.

С незапамятных пор Егор Степанович стоял у руля тракторной бригады. Ни у кого и мысли не возникало насчет обновления руководства. Мнение такое бытовало: «Люди Попова» трудные, не всяк с ними совладает. Потому и планы против остальных доводили бригаде малость облегченные. Давали некую фору на бесшабашинку.

В дела вмешался трагический случай. В разгар уборочной на виду у всех погиб безотказный работник, Иван Стопичев. Следом за комбайном тюковал он пресс-подборщиком солому. Что-то в двигателе показалось ему неладным. Полез в нутро, мотор же впопыхах не выключил. Одно неосторожное движение. Случилось непоправимое. Люди кинулись на душераздирающий крик, но тюковальный агрегат успел сработать. Прямо в руки прибежавшим было выброшено спрессованное и перевитое проволокой сочащееся кровью тело.

Когда Попов услышал о беде, лишился дара речи. Они с Иваном дружки были еще со времен МТС. На одном тракторе робили. И вот какой удар судьбы.

Авторитетная комиссия долго копалась. И пришла к выводу: в бригаде пренебрегали правилами техники безопасности. Тут царила атмосфера ложной отваги и бесшабашного товарищества. Много было гонора, хвастовства, не хватало порядка и организованности. Акт составляли доки. Доказывать обратное было бы бесполезно. Да и формулировки соответствовали действительности, без прикрас.

Бригадир кровавое происшествие принял близко к сердцу и сильно занемог. По выздоровлении же, из больницы домой не заходя, направился прямиком к председателю колхоза: заявил об отставке. На склоне лет отдал служебный портфель. Сам сел на трактор.

После трагедии в душе Попова что-то надломилось. И он не нашел иного способа успокоения, кроме как с помощью спиртного. Выпивки чуть ли не каждый день, порой до бесчувствия. Всех местных алкашей превзошел. Пробовали беднягу увещевать, наказывали штрафами, мурыжили в районном вытрезвителем. Кару и хулу принимал безропотно, а в образе жизни ничего не менял. В конце концов на Попова махнули рукой. К тому времени пьянство у нас стало не только общественно презренным, но и обрело признаки государственной поддержки. Со всеми вытекающими последствиями.

То, что произошло со страной и с нами за последние 10–15 лет, умные люди когда-нибудь досконально разберутся и вынесут объективный вердикт. Долго ль ждать придется? Трудно пока сказать. Но работа идет. И не только в академических верхах, а и в тихих закоулках великого нашего Отечества. Оказалось, что и село Стрелецкое имеет собственного расследователя-любителя.

Михаила Ефимовича (по-уличному Жук) в летописцы никто официально не назначал, не уполномочивал. Это личное хобби. Человек он въедливый и дотошный. До выхода на пенсию работал учетчиком в тракторной бригаде: фиксировал, регистрировал, контролировал, подводил итоги. Промашек, поблажек никому, в том числе и себе самому, не позволял. В цифири его никто с роду не сомневался и не перепроверял. Верили. На общем собрании как-то главбух Григорий Васильевич обронил: «Каждый документ, прошедший через руки товарища Жукова, — зеркальное отражение наших успехов и недостатков». На сей комплимент зал ответил бурными аплодисментами.

Есть старая поговорка: «Мужик сер, но черт его ум не съел». Да и не сер мужик-то! Даже нынче, в годину смуты и разврата, не утратил природного благоразумия. Думает о происшедшем, осмысляет случившееся в разной ипостаси. Приятно было узнать, что и стрелецкий Жук время не теряет. По его словам, пока накапливает факты.

Сидя в садочке, под вековой грушей, мы рассуждали с ним о пьянстве, как явлении русской жизни. Словно попугай-репортеришко повторил я гуляющее по умам разжиревшей на подачках элитной интеллигенции мнение: русскому мужику (и бабе тож) никак нельзя без спиртного. Опять же проник сей порок в наши души не в одночасье: он у нас исстари, со времен Гостомысла. Сей князь якобы во хмелю изрек ставшие крылатыми слова: «Питие на Руси есть веселие». Отсюда и еледует сентенция: пьянство — никакой не порок, а натуральный образ жизни восточных славян.

— Это поклеп, напраслина! — воскликнул мой собеседник и аж отпрянул от меня. — Я документально докажу, — и исчез в мгновенье ока.

Однако вернулся довольно быстро с каталожным ящиком, битком набитым вырезками из разных газет и журналов.

Порывшись, извлек на свет конверт, на котором фломастером крупно было выведено: «Пьянство».

— Прошу внимания, — проговорил Жуков. — Вот что говорил преподобный Ельцин на XXXVIII съезде КПСС, всего за несколько дней до того, как стать президентом России. Развитие событий Борис Николаевич прогнозировал таким макаром: «Начнется борьба за привлечение к суду руководителей партии всех уровней за ущерб, который они нанесли лично стране и народу. Могу назвать одно из этих дел — об ущербе в результате антиалкогольной кампании» (Выделено Жуком). И в самом деле, ошибку нехороших Советов быстренько исправили. Открыли все шлюзы. Суррогатная водка, в том числе и печально известный спирт «Рояль», хлынули через кордон, в обход казенных пошлин. Россию окольцевал в смертельных объятиях зеленый змий.

Земляк поднял на меня свой вопрошающий взор.

— Какое гадство! Трезвый народ ни за что бы не пошел на преступные реформы. Нас дурманом опоили. А пьяному, известно, море по колено.

В руках «Нестора» еще один убийственный документ: фотоснимок из газеты. По сути, фотообвинение режиму. Объектив запечатлел то, что по сути многими уже позабыто. Меня, право, оторопь взяла. На прилавке стоит пакет литровый молока (в пять тысяч рублей), а рядом — бутылка водки (цена та же, один к одному). Вот оно, зеркальное отражение новой рыночной политики. Расчет стратегов был прост. Оглушив народ алкоголем, скопом гнать его в «распрекрасную жизнь».

Все заранее взвесили и все предусмотрели главари и подельщики перестройки. В том числе, и душеспасительное шоу президента в новогоднюю ночь, до того, как сойти с политической арены. Чуть ли не на коленях просил у россиян прощение за содеянное зло. Но ведь свершившееся не вернешь. Теперь воспреемники его повторяют: к прежней жизни возврата-де не будет. А где гарантия?

Милостью божьей колхозный архивариус высказал тогда, под старой грушей, «тезис», достойный внимания большого. Вот что мне, в частности, запомнилось. Русские — трезвее других народов. Но свои же правители умышленно спаивают мужиков. По сути-то свой электорат. Зачем, спрашивается? Теперь уже многие обманутые и обобранные до нитки россияне сами способны на сей сакраментальный вопрос. Властям нужен безвольный робот с мозгами набекрень. Понимать-то понимают, да дьявольскую привычку не в силах перебороть. Так с ней и мыкаются. Тем более что окружающая обстановка толкает граждан на нетрезвый образ жизни. Имеются в виду не только ее мерзости, коим несть числа. Всяческими способами пудрят разные Кудрины нам мозги: дескать, мужик непьющий — значит недалекий, некомпанейский. С таким серьезного дела не сделаешь и даже каши не сваришь. Потому по-обезьяньи друг перед дружкой и упиваемся.

Если рассуждать не вообще, а конкретно, от себя готов добавить. В Стрелецком мно-о-ого таких, как здесь говорят, подверженных. Попов же все-таки нашел в себе силы, преодолел горький недуг. Да не то чтоб, как иные норму себе снизил или «под одеялом» проклятое зелье стал принимать. Нет, на сей раз все было честно и чисто. К тому же, народ намекал, обошлось вообще без врачебной терапии.

Еще один момент: на отступников от «русского обычая» косо поглядывают. Трезвенник по нужде, по крайней необходимости, что белая ворона. Жизнь его частенько не складывается. Иной раз слышно у самого уха: «Коль ты, браток, шибко правильный — сиди и не рыпайся». Это одна сторона. А есть и другая. Пьянство — в некотором смысле кураж, род хвастовства. По количеству выставленных (выпитых) бутылок в гостях, на свадьбе, крестинах, новосельях, поминках народ наш судит о широте души хозяина, его положении в обществе и т. д.

Мы простодушны, сильны задним умом. Год назад в Стрелецком все сочувствовали спившемуся бригадиру, переживали за него, давали практические советы по части преодоления «слабости». И вскоре чуть ли не в один голос укоряли за якобы бедно сыгранную свадьбу любимой дочери Татьяны. И вывод: Егор Степанович на почве трезвости не иначе как умом тронулся — для дочери вина, вишь, пожалел. Хотя стоило открыто, публично похвалить смельчака за отвагу, ибо мужик бросил обществу вызов! Выскажу мысль крамольную. На фоне бесславно закончившейся кампании по борьбе с пьянством и алкоголизмом трезвенников, по официальному толкованию, преподносят как носителей прокоммунистической идеологии. Потому как истинным демократам ничто человеческое не чуждо. Такая вот новейшая философия!

Сельский мир аршином общим не измерить. В нашей местности уже не один век бок о бок живут крестьяне двух деревень — Репенки и Глуховки. Разделяют их суходол да небольшая роща. Ничем особенно жители не прославились. Не вышло знаменитостей из их среды. Обычные трудяги. И все же в округе о них идет молва. Дело в том, что в названных селах с незапамятных пор бытуют самобытные застолья. Фактически ритуал. В Глуховке, к примеру, порядок такой: хозяин (тамада) наливает всем поровну и потом строго следит за тем, чтобы гости непременно осушили стаканы. И до дна! Чтобы ни один не сачканул. В Репенке же застолья демократичны. Каждый сам наливает себе «свою меру», причем никто не вправе принудить пить до дна. Достаточно лишь пригубить. Подражая соседям, жители прилегающих сел округи расширили ритуал застолья. Собираясь по случаю какого-то торжества, компания сразу договаривается: «Как будем пить — по-глуховски или по-репенски?» Как условились, так потом и действуют. И дальше уже никаких проблем.

Итак, Попов освободил душу от пьянства. Стрелецкое думало-гадало, как такое чудо могло произойти? Строили догадки, предположения. В конце концов сошлись на том, что тут не обошлось без участия Нинки-Премудрой, то бишь женки Егора Степановича. Прозвище такое тянется за ней чуть ли не сызмальства. В девичестве была заводилой, была мастерица на выдумки и выходки. Между прочим, частушки сочиняла. В драмкружке при Доме культуры в пьесках роли разные играла. В семейной жизни все потом повыветрилось.

В селе секреты долго не живут. Постепенно семейная тайна Поповых стала проясняться. И в конце сложился такой сюжет.

Как-то после коллективной попойки Егор Степанович притащился домой среди ночи «на бровях». Но в доме не спали, его караулили. И прямо на кухне встретили с концертом. Семейное трио в составе: Нинка-Премудрая и дети — Сашка с Татьянкой — разыграли перед отцом что-то такое. Словом, похожее то ли на оперу, то ли на оперетту. Спьяну он ничегошеньки не разобрал и прямо перед артистами заснул. Утром же, очухавшись, спросил:

— Чегой-то вы вчера передо мной репетировали?

Нина созвала детей и вместе повторили они номер перед трезвым. После чего уже обычными словами выдала резюме: если Егор не бросит пить, она (то есть Нинка) отдаст сочиненное стихотворение в колхозную стенную газету.

Зная нрав жены, Попов смирился: полгода или больше никакого спиртного в рот не брал. Но перед Октябрьскими праздниками назюзюкался. Короче, не совладал с собой. Хотел было прямо у комбайна в поле заночевать. Но переселил трусость и стал — где ползком, где короткими перебежками — пробираться к своим. В дом заходить не рискнул, провел остаток ночи в летней кухне. Утром же, не объявляясь, спозаранку ушел на тракторный стан. Однако смутное чувство тревоги не покидало виноватого весь день.

Началось сразу после обеда. По дороге на хоздвор Егора Степановича догнала учетчица Шура и передала, что его сейчас ждет к себе главбух Григорий Васильевич. Пришлось возвращаться, в бухгалтерию зря не кличут.

В конторе было пусто. «Без посторонних-то оно и лучше», — подумал про себя Попов. Но то, что далее последовало, ни в какие ворота, как говорят, не лезло. Словно дело было в кино и, значит, происходило вроде бы с кем-то.

Бухгалтер не ругался, не воспитывал, а как бы докладывал.

— В редколлегию стенной газеты «За урожай» поступила критическая заметка в стихотворной форме, написанная членами семьи механизатора Попова.

Егор Степанович почувствовал, что земля под ногами буквально поплыла. Тем временем главбух продолжал спокойным тоном: дескать, колхозница Попова (то бишь Нинка) передала письмо в руки не только запечатанным, но и проштемпелеванным. На конверте от руки было написано: «Вскрыть, а заметку тотчас же опубликовать при первом же случае опьянения моего супруга».

— Содержания документа не знает никто, — важно, прокурорски продолжал Григорий Васильевич. — Пожелание автора будет исполнено неукоснительно при указанных обстоятельствах.

После чего главбух положил конверт в несгораемый старинный сейф, который закрывался отдельным ключиком.

Говорят, письмо до сих пор лежит нетронутым, нераспечатанным. В колхозной редколлегии свято чтут авторские права.

Как сказано было, в этот приезд я не обошел дом Поповых. По такому случаю было чаепитие с пирогами. Пили совершенно необыкновенный напиток. Оказалась смесь: второсортный грузинский с липовым цветом, с лепестками садовой розы и дикой богородской травкой, что пока встречается по здешним суходолам. Опорожняя чашку за чашкой, мы предавались воспоминаниям. Пережитое воспринималось без налета грусти, с легкой иронией. Сам собою всплыл из памяти эпизод с заветным конвертом.

— Забрать, что ли, заметку? — смеясь, сказала Нина Васильевна.

— А вы уверены, что она уже сыграла свою роль?

— Кажется, вполне, — молвила хозяйка. — А как ты сам считаешь? — оборотила она к мужу вдруг помрачневшее лицо.

— Пускай лежит. Оно же хлеба не просит, — отшутился Егор Степанович.

— Или, может, забрать и сжечь?

— Даже не распечатывая? — сорвалось у меня с языка.

— Зарок все-таки. А его нельзя нарушать, — проговорили супруги в один голос.

Распиравшее меня любопытство тут вырвалось наружу:

— А текст той своей заметки еще помните?

Хозяева мельком переглянулись.

— Таня, выйди, пожалуйста, на минутку.

Дочь молча встала из-за стола:

— Теперь могу и продекламировать.

Зазвучали куплеты. Наивные и простые. Словно детские рисунки, писанные мелом на асфальте. Вместе с тем в них чувствовалась некая магическая сила, какая бывает в народных причитаниях, заклинаниях. Своего рода стон души.

Без тебя, наш папочка,

Стих мы сочинили.

Немудреный стих. О том,

Чтоб мы мирно жили.

Дорогой наш папочка,

Брось ты водку пить.

Ты же в пьяном виде

Можешь нас побить.

Ты себя же мучаешь

И тревожишь нас.

Через ту злодейку

В доме чертопляс.

Признаться, у меня было ощущение, что когда-то я уже слышал эти слова, причем в том же порядке. Или, может, они жили в душе всегда? Странно еще и другое: тогда я не записал этот стих, теперь же воспроизвел его на бумаге без запинки.

Нина Васильевна с низко опущенной головой торопливо ушла в другую комнату. Мы же остались вдвоем. Сидим. Молчим каждый о своем.

— А пошли-ка в садок, вишенки поклюем, — не своим голосом молвил Егор Степанович. — Мы специально для позднего расклева одно дерево оставляем. Переспелые ягоды на нем страсть как хороши.

Вот и вся история одного алкаша. На сей раз, правда, со счастливым концом.

ДИКАРОЧКА

До сих пор никто из наших не задумывался, откуда в чистом поле взялась эта яблонька. Наверное, из оброненного птичкой семечка. Росла. Росла. И выросла. Хотя место неуютное, беспокойное место. Рядом лог, переходящий в глубокий овраг. Каждую весну, иной раз и летом шумит тут кромешный водограй. Жизнь стебелька на волоске висела. А еще страшнее, дважды в год (иногда и трижды) сюда являлись огнедышащие вездеходы. Сновали взад-вперед, изрыгая дым, смрад. Колесом как-то яблоньку переехали. Верхушка переломилась. Стебелек придавило тяжелым пластом. Чудом корешок уцелел. Пришлось все начинать опять сначала.

На одиннадцатую весну, перед пасхой деревце в одну ночь обрядилось в бело-розовое покрывало. Лучший певун округи в честь этого исполнил свою величальную, от которой у местных жителей вскружились головы.

Первым в цвету ее увидел тракторист Демьянов. И так он ее перед товарищами здорово обрисовал, что бригадир Соломин, не доев любимые чахохбили, под предлогом срочного дела, махнул на своем «козлике» в Кудеярово урочище. Потом через пару деньков как бы ненароком обронил:

— Правда, дикарочка хороша, — затем уставясь на носок запыленного ботинка, прибавил: — Похожа на заневестившуюся хуторяночку.

Так вот, яблонька с крутояра стала местной достопримечательностью. И это при всем при том, что село наше Иловка славится на весь район как колхозными, так и приусадебными садами. Впрочем, предпочтенье издавна отдавалось вишне, а на втором плане яблоневые сады. И то была не какая-то блажь, а хозяйственная целесообразность.

Давным-давно заводчикам приглянулась здешняя садовая ягода. Обозами ее скупали и делали знаменитую в округе острогожскую наливочку. Причем без единой капли спирта. А крепости такой, что даже гусаров с ног валила. Позже вишневый промысел поутих, завял, вышел из моды (читай чеховский «Вишневый сад»), но с развитием коллективизации снова воспрянул. Жару поддала потребительская кооперация. Надо заметить, что при советской власти пьянство — водочное — сильно поутихло. Народ перешел на настойки-наливочки. А тут кстати находчивые виноделы из Острогожска вызнали рецепт белорусского «Спотыкача» и наладили его производство в «континентальном» масштабе.

Да вдруг беда явилась. Перед самой войной, в сороковом году сады вымерзли от катастрофических морозов. В первую очередь погибло вишенье. Яблоневые насаждения тоже сильно пострадали. Пришлось вырубить.

Возродил сады в Иловке Борис Мартынов. Хотя тому было внутреннее (селян) сопротивление, а также внешнее (чиновников) противодействие. Впрочем, и то и другое только усиливало азарт дальновидного Якова Борисовича. Это был вожак-самородок, с характером крепче кремня. В итоге правдами и неправдами колхоз имени Чапаева не только восстановил довоенной поры посадки, а и превзошел. Теперь же это были исключительно семечковые. Немного груш, остальное — яблони, яблони. Да не абы какие, а с разбором и дальним прицелом. Наряду с традиционно русскими сортами культивировались новомодные: Суслеппер, Мэкинтош, Пепин шафранный, Мельба.

С тех благодатных пор много воды утекло. Иловские сады состарились, новые не удосужились заложить. А перед самым началом перестройки начальству ударило в голову: сады долой! Под корень! Эта отрасль, видите ли, не вписывается в мировой рыночный порядок. Да уж куда нам, сиволапым, супротив образованных буржуев тягаться, кои тонко чувствуют конъюнктуру. И оглянуться мы не успели, как наши прилавки заполонили киви, бананы, ананасы, кокосы. Теперь уже и яблоки в российскую глубинку со всего света трейлерами везут. Да каждое, вишь, обернуто бумажной салфеточкой. Красотища, на вкус же все одинаковые, ровно жвачка резиновая. А стоит рупь за один укус! Не больно-то и раскошелишься. В то же время доморощенные плоды до нашего внутреннего потребительского рынка почему-то не доходят. Вроде бы их кто-то перехватывает.

Заморская пресса тут как-то проговорилась: все эти, похожие на муляжи плоды по сути своей изначальной — выверты генетики. Так называемые трансгенные продукты. Последствия их на человеческом организме непредсказуемы. Осторожные американские едоки особо ценят яблочки, внутри которых поселился червячок. Значит, особо ценят яблочки, внутри которых поселился червячок. Значит, такой фрукт совершенно безвредный. Даже полезный. Это, так сказать, для тугодумов информация для размышления. И для остальных тоже.

Наша заовражная яблонька цветет и плодоносит всякий год, без передыха. Плоды имеют вкус резковатый, своеобычный. Да, на любителя. Иные находят в том не только своеобразие, но и приятность. Кроме того, целебные свойства. Если кому-то плохо, то первым делом идут не в амбулаторию к фельдшерице Зиночке, а к дикарочке. Соломин, тот вообще, повадился грызть плоды совсем еще зеленые, когда они величиною с грецкий орех. Да такого «дикого вкуса», что с непривычки глаза на лоб лезут. Но как раз в том и заключается их целебная сила. Действие ее начинается при условии: яблочки надобно жевать медленно, не поморщившись, не скривившись, а еще лучше с приятной улыбкой на спокойном лице. Натуральная психотерапия. Таким образом, говорят, колхозный бригадир поборол застарелую язву желудка, хотя районный хирург вроде бы определил срок неминуемой резекции. Намеченный план пришлось изменить в корне.

В добавление к сказанному еще вот что. Иловские хозяйки придумали добавлять дикие кругляши во взвар из садовых плодов. В процессе длительного хранения созревает напиток божественного вкуса. По словам моей тетушки Екатерины Ильиничны, образуется «чистый нектар». Его пьешь — и пить хочется.

Пора уж поведать, как я познакомился с дикарочкой.

Демьянов предложил мне поработать на агрегате сеяльщиком. При условии не рассчитывать на немедленное вознаграждение, потому как колхоз уже третий год своим зарплату деньгами не платит, а всякой всячиной.

Однажды после смены возвращались мы домой не проселком, а тропинкой, по краю дубравы, прикрывающей село с юго-востока высоким воротником от злых суховеев.

В середине апреля лес стоял еще голяком, насквозь просвечивался. Всякое деревце вырисовывалось отчетливо и акварельно, будто тут накануне потрудился сам Левитан.

По пути потревожили мы зяблика. Нехотя перепорхнул он на старую березу и уединился в персональном дупле. А на отшибе стояло деревце-подросток. На расстоянии я затруднялся определить его вид: то ли ясень, то ли кленок.

— Ах ты, моя скромница, — по-журавлиному закурлыкал вдруг за моей спиной Демьянов. — Недотрога ты моя, дикарочка. Природы совершенство.

Я опешил. Не мог взять в толк, кому именно адресовались такие нежности. Грешным делом подумал: не зазнобу ль свою друг Демьянов в урочище ненароком встретил. Он же, ускорив шаг, обогнул меня и, распростерши объятия, шел прямым ходом к дереву, на которое я бы лично ни за что не обратил внимания. И вот же как бывает. Откуда-то взялся сквознячок. Он прошелся по нашим разгоряченным спинам и слегка потряс одинокое деревце. При некоторой фантазии это можно было принять за волнение от шального мужского комплимента.

В следующий погляд я заметил: лесная Золушка была не потрясена, скорей смущена и растеряна, что чужие застали ее средь бела дня — в разгар весны! — неубранной, почти что нагой. Против солнца сверху донизу просвечивался весь ее симметричный «скелет».

Иван Михайлович снова заговорил, теперь уже без всхлипов, без придыхания:

— Ну, как ты тут? Как зиму-то провела, моя хорошая?

Мне показалось, в ответ она что-то пролепетала своими веточками, понятное только им двоим.

Мы неспешно разоблачились. Сбросили ватные куртки, расстелив на земле. Под яблоней было тепло, уютно, сухо. Вскоре к нашей компании присоединился пернатый друг и ради встречи выдал на своей жалейке сладкозвучное соло. Слушая нежную мелодию зяблика, Демьянов в такт водил пальцами по слежавшейся листве, сквозь которую пробивались острые шильца пырея и шелковистые букетики сныти. Потом запустил руку поглубже, малость там поворошил. С улыбкой фокусника разжал пальцы:

— Накось, держи, — и высыпал мне на ладонь горсть перезимовавших кругляшей. Все были как на подбор, один к одному, величиной с крупное яйцо перепелки. Да и цветом схожие: с коричневыми разводами и крапинками.

Мне так заранее скулы свело:

— Они же дикие!

— Дак и хорошо, — сказал Демьянов, кладя за щеку сразу два яблочка.

Нерешительно последовал я примеру. Но едва зуб проколол тугую кожицу, во рту разлился духмяный, вяжущий сок с привкусом перебродившего хмеля. Напоминало хороший марочный сидр. Хотя чему, собственно, удивляться. Исходный материал да и технология соответствовали таинству производства данного продукта виноделия.

— В лесу, братец, не пропадешь, — с детской улыбочкой изрек Демьянов, доставая еще одну горсть яблочек. — Во время Отечественной войны наш дедушка Савелий целых три месяца скрывался от оккупантов в Кулиге. Жил на подножном корму. И хоть бы хны. Досе живет.

В ту достопамятную весну я так и не дождался цветения садов в Иловке. Срочные дела позвали в город. И долго потом не было пути в дорогую сердцу сторонку.

А тут недавно что-то в башку плеснуло. Сердце защемило. Бросил свои столичные дела и делишки. Покатил в Придонье первым же подвернувшимся поездом. Интуиция не подвела.

За время долгого отсутствия моего лесная красавица преобразилась до неузнаваемости. Стала повыше ростом, раздалась в плечах. По человеческим меркам, теперь это была не юница, а женщина в поре. Щедро одарила ее мать природа отменной статью, жизненной силой, кроме того, великолепными пропорциями как главных, так и вспомогательных ветвей. Как всегда на посту оказался ее старый поклонник, голосистый певун. Верно нес свою кавалерскую вахту.

В одну из музыкальных пауз мне показалось: само дерево поет. Звуки исходили вроде бы из-под земли, затем растекались по древу, по каждой веточке и по цветочку. Боже, уж не галлюцинация ли? Затаив дыхание, я сделал шаг-другой. Ну чудеса! Это жужжали пчелы. Их было несметное число. Они плотно облепили дерево со всех сторон, от макушки до нижних ветвей. Явилась шальная мысль: дескать, это проделки хозяина урочища — озорника лешего. Опьянев от весеннего воздуха, набросил он на хрупкие плечи лесной красавицы поверх бело-розовой кисеи соболиную мантию. Думалось, что сей истинно царский подарок принят был с подобающим достоинством. Ни единым листочком не дрогнула.

Я был потрясен, ошеломлен. От волнения не мог найти слов, точнее тех, что прошлый раз легко сорвались с уст звеньевого тракториста Демьянова:

— Дикарочка. Красавица. Природы совершенство.

Хорошо помню: ехал я в Иловку в расстроенных чувствах.

Возвращался в столицу бодреньким. Со спокойным сердцем. И с великим желанием поведать об этой прекрасной встрече другим людям.

СВАДЬБА В ИЛОВКЕ

Свадьба редко приходит неожиданно. Зарождается она тихо, исподволь. Тем не менее в селе есть человек, который «во вкусе» первей отца родного с матерью. Не успело с губ сорваться заветное слово, а уж кумушке досужей известно все. Да не в общих чертах, в подробностях. И что самое поразительное — ошибаются крайне редко. В назначенный день, в урочный час, словно ракета на орбиту врывается на сельскую улицу очередная свадьба. Как у Дуси Дворяцких и Вани Ходыкина.

После того, как сваты побывали в доме невесты, где стороны заручились честным согласием, я спросил Дусю:

— Вы с Ванятой давно знакомы?

— Сколько помню себя.

Иван подтвердил:

— Отцы наши в одной бригаде плотничали. Мы к ним с Дусей на стройки бегали. Обеды носили. Малость подсобляли. До восьмого класса вместе учились.

За годы дружбы бывали разлуки, размолвки, ревность. Но верх всегда брала любовь. И теперь, глядя на эту парочку, люди в один голос говорили:

— Княгиня достойна князя.

Будто заря майская озарила свадьба заснеженное село. С шумом, звоном, пением голосистым несся по улице свадебный кортеж. Сани от верха до полозьев украшены кумачом. Дуги тоже красные. Ленты в гривах коней огненные. Щеки иловских красавиц горят натуральным румянцем. Ради такого дня из рощ на улицы явились расфуфыренные снегири, облачились в малиновые жилеты, в тон колокольчиков и бубенцов щебетали по-весеннему. Далеко окрест разносился смех девичий, «приказания» свашек, разодетых в пух и прах, в одежды стародавние.

В Придонье гуляют свадьбы по уставу исконно русскому — с размахом, с затеями и «черемониями». Всякий раз это неповторимый спектакль с интермедиями. Например, бытует обряд поднесения жениху рубахи, невестин дар. Прежде действительно дарили одну лишь рубаху. Теперь же, пользуясь «случаем», преподносят ворох добра. И непременно костюм модного покроя.

Особая статья — невестин сундук. Это настоящее произведение искусства. Бывали и с музыкой. Матери хранили в нем главные свои сокровища и потом делились с дочерьми. Теперь молодежь сундуки не признает, предпочитает шифоньеры. Тоже вещь! И более практичная.

Свадебный поезд катит вкруговую. На перекрестках остановки: порезвиться, повеселиться, размяться. Гармонистов обычно несколько, играют без перерыва. Мороз хоть и не велик, а стоять не велит. Ноги сами в пляс идут. На свадьбах пляшут не «молчачка» (не молча), а с голосом, то есть в сочетании с частушками. Большинство — хлесткие да заковыристые. Словно занозы. Застрянет в памяти — годами сидит. Вот как эта:

Я гуляла по садочку,

Наступила на жука.

Не везет мне на парнишек,

Полюблю — ка мужика.

Естественно, что соперница моментально дает ответ.

Объехав село вдоль и поперек, свадебный поезд на рысях подкатывает к храму. По полному чину проходит обряд венчания. Сельсовет напротив, широко распахнуты двери. Тут уж свой ритуал, официальный. Каждому свое: власти — властное, Богу — Богово.

Свадьба — народная игра, но не забава. В этом красочном обряде переплетается старина языческая с элементами современного крестьянского быта. Открыто или подспудно тут происходит своего рода кавээнный поединок, соревнование сторон в остроумии, ловкости, расторопности. Тон, как правило, задает главная сваха — «золотая голова».

Валя Ушакова молода, сама года два в замужестве, превосходно играла свою роль. Неутомима. Вездесуща. Только-только гостей на крыльце встречала, на старинный манер хвалила-величала жениха и невесту. А через минуту голос ее слышен на пороге горницы.

— Ирина Стефановна, — кличет матушку Ивана, — повыди-ка сюда. Что я буду говорить, ты слухай. Что не запомнишь, на листок записывай. Ехали мы мимо леса, на опушке приметили чудную лисичку. Славные наши охотнички хотели было взять ее голыми руками. А она вдруг у всех на виду превратилась в красну девицу и задами побегла в ваш двор. Молва такова: это чистый брильянт яхонтовый. Потому и оправа требуется ему соответствующая.

Это уже обращение к гостям: настало время подношения даров свадебных. Для одних выставлен особый столик, для разной «мелочи» — блюдо. Громоздкое вывешивают на стены горницы. Всякую вещь хвалят, аттестуют, дают совет, как ее лучше использовать. И все это с шутками-прибаутками.

Интермедия окончена. Гости и хозяева занимают места за праздничным столом. В красном углу — князь и княгиня. Подружки невесты проникновенно исполняют величальную. Славят родителей.

Иловка зовется селом звонким. Но и здесь отменные певцы наперечет. Издалека приезжают, чтобы своими ушами услышать, как играет песни Злобина Пелагея Ивановна. Молодой ее в Воронежский народный хор приглашали. Не дала согласия. Сказала: «Я же без своего колхоза пропаду-завяну, быстро голос потеряю». И всю жизнь безвыездно прожила в Иловке. Ей уж под восемьдесят, а голос все такой же, как в молодости, — звонкий, чистый, прелестный. И в тот раз, вишь, не усидела, пришла к внучатой племяннице на праздник.

Каждому свадебному этапу приличествует свой песенный жанр. Отзвучали величальные. Пришел черед застольных (надблюдных), игровых, затейливых. Самая трогательная — душещипательная — посвящается, конечно, невесте. Их множество. Какая же нынче-то прозвучит? Ведь это своего рода напутствие.

Пелагея Ивановна слегка пригубила рюмочку. Концами головного платка провела по устам. Чуть слышно взяла первую ноту:

Калинка с малинкою рано расцвела.

Да, видать, не в пору

Матушка меня родила.

Не собравшись с разумом,

Замуж отдала.

Повезли меня, младую,

Во чужую сторону,

Далеко-далеко, за Волгу-реку.

Пожила-то я годочек,

Пожила в слезах другой.

А на третий на годочек соскучилася.

На третий на годочек задумалася.

Да кубыть была я пташка-канареечка,

Полетела бы из золотой клетки

В родной простенький домок.

Слова простые, бесхитростные, но как глубоко западают в душу. Чувствуется в них томная грусть, есть и горчинка. Но такова уж доля женская, самой природой предопределенная. И где как не на свадьбе о том напомнить людям.

На следующий день санный поезд тем же порядком направился к свадебному истоку.

Родители невесты встретили молодых хлебом-солью. С ног до головы щедро обсыпали ярой пшеницею вперемешку в лепестками хмеля. А кстати сказать, по стародавней традиции жениху и невесте спиртное пить возбраняется.

В этот день свадьба обрела иные черты, новые краски. Я не сразу уловил разницу, пока кто-то не подсказал:

— Дуся-то нынче уже без фаты.

Невеста сменила убранство девичье на женское. Вместо белоснежной фаты на голове сверкала радужным светом сказочная корона. Так называемая «сорока», из натуральной парчи. Стан украшала доходящая до щиколоток красная домотканная панева. Поверх такой же длинный фартук с подпоясками. Плечи туго обхватывала полотняная блуза, отороченная по рукавам замысловатой черной вышивкой. Трудно было сказать, какой наряд лучше? Вчерашний — белый, почти невесомый, воздушный. Или сегодняшний — ослепительно яркий, тяжеловесный, пролежавший кабы не сотню лет в пробабушкином сундуке, теперь же, на свету смотрится как будто бы только что пошитый. Одеяние дополняют «драгоценности», опять же самодельные. Кажется, все краски земли вобрали в себя бусы. Среди них угадываются чистейшие сердолики, редкие самоцветы.

Тут смешение всего и вся. А все вместе — изыск и гармония. Иной раз встретишь на улице иловскую «барыню-сударыню» в праздничном убранстве — глаз не отвести. Встречные невольно расступаются, дают дорогу. А едва разминулся, то, право, хочется оглянуться, еще полюбоваться. А представьте если на сельском гулянье или в одной горнице собирается развеселая компания. Впечатления словами не передать. Это надо самому видеть, слышать, чувствовать.

Еще хороша здешняя свадьба плясками. В этом виде искусства иловцы не имеют, кажется, равных во всей округе. В ходу до сих пор «барыня», «сербиянка», «матаня», зажигательный «елецкий» — по сути донская кадриль. Те же самые танцы в соседних селах — Подсереднем, Афанасьевке, Казацком, Стрелецком — исполняют разухабисто, истово, громобойно. Кажется, аж на противоположной стороне планеты отдается. Иловцы ж больше заботятся о хореографии, усложняя рисунок «фигурами», переборами, перестуками. Есть, например, мастаки плясать «в три ноги». И в нашей компании нашелся такой умелец, колхозный бригадир Николай Соломин. Ну и частит! Не уследить за движениями его в общем-то грузной фигуры.

Тесно стало. Из залы вынесли столы. Стулья, скамьи придвинули к стенам. «Шире круг! Раздайся море-океан, наш пескарь плывет!» Взвизгнула гармонь, и как заведенный закружился карагод. Поначалу на малых оборотах. Но темп убыстрялся, учащался. Кажется, сама горница ходит ходуном. Дребезжат стекла, позванивает посуда. Вдруг свашка Валя Ушакова взлетает как из пушки на скамью и, ликуя от своей выдумки, что есть силы барабанит каблуками, выбивает дробь. Руками аж до потолка досатет. На нее глядя, другие молодухи по-птичьи вверх вспорхнули. Кто-то в экстазе вскрикнул:

— Разбирайте, мужики, потолок, желаю на крышу!

Бабушки-старушки головами покачивают, но не осуждают.

Сами же когда-то такими же были — огневыми, задорными.

Как бы не гремела свадьба, приходит ее тихий час: пора бесед. Говорят о делах житейских, об устройстве молодых, об их месте в колхозе и прочем. Кто-то делает робкую попытку оценки сегодняшней свадьбы: удалась ли? Да чем запомнится? За одно прогнозируют, чья очередь следующей.

Тут можно услышать откровенные суждения по злободневным вопросам. Затрагиваются иной раз и политические темы. В тесном кругу, отгородясь от окружающих шумом, можно поговорить по душам: выяснить отношения, распутать узелок старой обиды, получить совет или заручиться поддержкой в своих намерениях, предприятиях.

Легко и шутить за свадебным столом. Только, чур, не переборщить.

— Ты человек бывалый, — вкрадчиво говорит плотник Егор куму Ивану. Он знает за своим сродственником привычку всех, кого ни попадя, озадачивать каверзными вопросами. — Ответь, пожалуйста, почему передняя ось на телеге завсегда стирается быстрее задней?

Похоже, Иван в затруднении. Пробует отшутиться:

— Кучер спереди сидит. Задом своим давит на ось.

Шутку оценили. Отгадчика похвалили.

В женской половине более приземленный разговор.

— Мой-то кроссвордами увлекся. Энциклопедии читает. Кругозор уже такой, что дальше и некуда.

— Кто ж тебе по хозяйству пособляет? — спрашивает золовка Полюшка мужнюю сестру, известную своей домовитостью.

— Иногда отвлекается. Да у нас же и помощников полон двор.

К разговору подключилась соседка справа:

— А наш к телевизору присох, как банный лист.

— Пусть лучше к телевизору, чем к молодухе.

Одна из собеседниц пригорюнилась, остальные рассмеялись.

— А споем-ка, что ли? — предлагает Ольга Злобина, невестка Пелагеи Ивановны. Тоже звонкоголосая певица, а в работе знатная ударница. Не дожидаясь общего согласия, первая и начинает.

Как наши ребята охотнички были,

Как наши ребята чечеток ловили.

Песня жанровая, бытовая. И вот как дальше развивался песенный сюжет:

Родила наша чечетка аж семь дочерей —

Дарью и Марью, Арину да Марину,

Степаниду, Салманиду, а седьмую Катерину.

И пошла наша чечетка в селе торг торговать.

Счастливые, ясноглазые сидели в красном углу молодые. Нынче их день. Все для них. Не только родня, а и люди посторонние стараются хоть в малом им угодить, украсить праздник, чтобы стал незабываемым этот исторический день возникновения новой семьи.

В разгар гулянья еще один гость пожаловал — сам председатель колхоза Николай Прокофьевич. Речь его была короткая, но содержательная:

— Молодым совет да любовь. Остальное найдется и приложится.

И сделал широкий жест. На хрустальное блюдо выложил сберегательную книжку с весомым вкладом.

— От души. На обзаведение.

За что прилюдно был удостоен поцелуя входящей в свою роль молодой хозяйки.

В тот вечер долго гомонилось большое село. Молодежь вообще чуть ли не до утра по улицам колобродила. Старики тоже долго не могли глаз сомкнуть. Вспоминали, перебирали по дням свои цветущие годы.

С тех пор с десяток лет минуло. Значит, именно столько и не был я в родных и дорогих сердцу местах.

Тут же вдруг звонок в дверь. Открываю. Мать честная! На пороге гость нежданный, но желанный: земляк, друг юности.

Славный выдался вечер. Всех мы вспомнили, иных же и помянули. Между прочим, я спросил друга-кореша: так ли звонко и весело гуляют нынче в Иловке свадьбы? Насупился мой гость. После паузы с горькой усмешкою изрек:

— Такие мероприятия нынче в диковинку. Случаются, ну раз-два в году. Да и то норовят сыграть свадебку под сурдинку, по-тихому. Дабы ни себя, ни близких не вводить в большие расходы. Денежки-то видим мы теперь только по телевизору.

Свадьбы «под сурдинку» — вот до чего дожили! В старое время этак гуляли людишки ущербные или доведенные до крайней нужды. Теперь же такое стало в обычае. Так куда же всех нас занесло?

Мои земляки-донцы в подобных случаях говорят:

— Вертайте оглобли назад.

Али еще определенней:

— Распрягайте, хлопцы, коней!

Ведь если и дальше так пойдет, забудем свое прошлое, в том числе и обряды предков. Есть такая опасность.

Любителей старины и русского фольклора хочу успокоить. Свадьбу Дуси и Ваняты — со всеми «черемониями» и прибамбасами — записал я «от» и «до» на магнитофонную пленку. Находится она в радиокомитете, на улице Пятницкой. Ей гарантировано вечное хранение. Так что имейте в виду: есть на худой конец законсервированный образчик.

Значит, не все еще потеряно.

СТРАШНО ЛИ В КОЛХОЗЕ БЫЛО?

Наша Машенька успешно перешла в третий класс. И стала приносить из школы вопросы один трудней другого.

Как-то отвела меня в другую комнату. Сделав большие глаза, полушепотом спросила:

— Дедушка, правда, что ты был колхозником?

Я не стал отпираться, признал данный факт своей биографии. В доказательство показал личную трудовую книжку.

Быстро-быстро своими пальчиками она все до последней странички перелистала. Некоторые записи перечла по складам. Дрогнувшим голосом спросила:

— Признайся. Страшно в колхозе было?

Чтобы Машеньку успокоить и утешить, рассказал о своей прошлогодней поездке в село, где еще остались кое-какие родовые наши корни. Да и колхоз худо-бедно, однако еще функционирует.

В Придонье ожидалось цветение садов. Эту пору люблю больше красного лета. Но прошлый раз в природе в один час все переменилось. Задул знобкий северян. Уже набухшие цветочные почки скукожились. Над ними автоматически сомкнулись жесткие створки.

День-другой на улицу глаз не кажу, наслаждаюсь дворовой работой. Во вдовьем хозяйстве тетушки дел скопилось невпроворот. Так что мои ладони скоро стали шершавыми, как наждак, а держаки инструментов глянцевыми.

С утречка Екатерина Ильинична послала меня к Колядинам за солеными помидорами. Едва переступив порог избы, был я ошеломлен новостью:

— Слыхал? Попов-то наш отличился.

Село, похоже, вдосталь наговорилось, уже известны разные подробности. А тут вдруг объявляется незнайка.

Всех опередил второклассник Сергуня:

— Наш дядя Коля спас колхозное добро!

Захар с укором глянул на сынка: куда, пострел, поперед старших лезешь. Бабушка выпроводила выскочку из кухни да еще и шлепка дала.

Золовка Дуся дипломатично уладила конфликт:

— Правда-правда, Николай совершил похвальный поступок.

После чего все вместе, чтобы ничегошеньки не упустить, принялись выкладывать подробности ночного происшествия.

В маршрутном листе Попова было записано: заехать на растворный узел стройбазы. Загрузиться бетоном и ехать к животноводческому городку, где дорожники ремонтировали подъездные пути. Дело было к вечеру. Очередь уже рассосалась. Мастер, шутник и балагур, крикнул с верхотуры: «С тебя, брат, причитается. Одна гуща досталась». Колян ответил в том же духе: «В долгу, мол, не останемся». И с хорошим настроением выехал из ворот.

Пока куролесил по улочкам райцентра, мысля явилась: сократить путь, выиграть время. Переехав мост, взял круто влево.

С ходу одолеть подъем на Алексеевскую гору не смог. После захода солнца полотно покрылось коварной ледяной коркой. То была летняя дорога, по весне ее размывали дожди и талые воды. Одна ямина оказалась ловушкой. Самосвал нырнул в нее как субмарина, по самый бампер. Следом и мотор заглох.

Колян впал в транс. Пропали куда-то даже крепкие слова, приберегаемые для крайних случаев. Кого винить? Самого себя! Да и дорога-то кружная, нечего было рассчитывать на подмогу.

Пока зачищал контакты свечей и проверял систему зажигания, стало совсем темно, ветер переменил направление. Со стороны Тихой Сосны подул колючий норд-ост. Заполнившие ямину гравий с мегрелем образовали монолит. «Морозец-то кстати», — подумал Попов. Но следом и тревога явилась: от холода бетон быстрее коченеет и схватывается. Потом его из кузова просто так и не выпростать. Значит, отбойным молотком придется по крохам отколупывать. Во смеху-то в Иловке будет. Село коллекционирует разные истории, особенно смешные. Накомедивший становится объектом шуток, розыгрышей. Долго потом в компаниях припоминают позорный случай: не со зла, а хохмы ради. Пусть потом ты стал уважаемым в селе человеком али шишка в районном масштабе, все одно не застрахован от подковыристого юмора земляков.

Такие гусли-мысли вертелись в башке Попова, пока руки безотчетно дело делали. Наконец мотор ожил. Машина с первой же попытке вырвалась из плена, будто истекло назначенное время колдовства и морока.

Теперь уж наш водила ехал словно по минному полю, осторожно объезжая рытвины, промоины, боясь расплескать груз. «Еще немного, еще чуть-чуть», — вертелись на языке слова запетой песенки. Под колесами уже чувствовался асфальт.

Фары выхватили из потемков приземистые сараи кирпичного завода, напомнив Попову ферму, где его Нюся работала и куда теперь с грехом пополам вез груз. К бетону, к цементу вообще село относится почтительно-уважительно. Материалы эти несут в крестьянскую среду желанную культуру производства, с ними неразрывно связаны такие хозяйственные понятия, как добротность, основательность, чего частенько так не хватает в жизни. Вот же и на Нюсиной МТФ вечно грязюка непролазная, даже в сушь не пересыхает. Шоферня меж собою спорит, когда надо ехать к третьему корпусу.

Вдруг нутро Попова похолодело от мысли: ремонтеры, пожалуй, уже разошлись по домам! Ну выпростает он груз, а дальше что? К утру бетон окоченеет. Глянул на часы: уже половина одиннадцатого: беда и позор!

Но мысль работала: как быть? Что предпринять? В крайнем случае вывалит бетон в кучу, прикроет брезентом и еще соломкой. Или же заедет в теплый бокс, а утром рано разгрузится. Нет, все не то, не то! А что если поднять на ноги село? Людям беспокойство: не пожар ведь. И все же случай из ряда вон выходящий. Надо только действовать оперативно, по схеме. Сразу катить к Пахому. Мужик совестливый, опять же родич, хоть и дальний. От него прямиком к Лехе, к напарнику своему. Дальше кто? Приобщить Славу Кузнецова, а то ж еще и обидится. Кореша еще со школы, в одну осень в армию уходили. Правда, к нему далековато. Зато попутно можно прихватить Ваську Рыжего, мужик безотказный.

В потоке света мелькнула фигура с поднятой рукой. Хотел мимо проехать, верх взяли добрые чувства.

— Отвага, ты, что ли?

— Она самая, — отозвалась полуночница, открывая кабину.

Редко кто зовет ее по имени. Уличное прозвище — Отвага.

Мария Ивановна отличилась во время целинной эпопеи. От имени иловской молодежи написала решительное письмо в райком комсомола в таком духе: «Считаем преступным отсиживаться в глуши. Искренне желаем служить Родине на самом передовом рубеже». За три дня из девчат колхоза имени Чапаева сформировался ударный отряд. Под предводительством Кузнецовой поехали в Кокчетавский край подымать целину. И подняли! Последней — через четыре года — Маша возвратилась домой. С орденом на груди и с сынишкой на руках.

— Ты чего хмурый? — спросила Отвага.

— С чего взяла?

— Автоинспектор прижал, да?

— Сказал же — ничего! — да вдруг махом выложил ситуацию.

Машина свернула на главный проспект. Изредка попадались возвращающиеся из клуба парочки. Отвага попросила притормозить. Попов подумал: хочет сойти. Попутчица же, не вылезая из кабины, что-то вполголоса сказала пареньку с велосипедом.

Немного погодя поравнялись с усадьбой Пахома. Николай пулей полетел во двор. Вернулся довольный. Затем еще остановка, еще и еще. Обогнули центральную площадь. Впереди открылся вид на освещенный ртутными фонарями животноводческий городок. Без труда нашли участок. Там уже ни души не было.

Попов заглянул в кузов, потрогал раствор. Верхний слой уже подернулся хрупкой коркой. Пока что верхний.

Отвага командовала разгрузкой. Нутром своим Колян чувствовал, как самосвал с трудом освобождался от беспокойного груза. Когда же наружу вылез из кабины, увидел: вся площадка запружена народом. Гомон. Суета. Ну как бывало на субботниках.

От группы отделился дядя Пахом:

— Мы, понимаешь, по улице неводом прошли. Кого ветрели — всех поголовно сюда.

— Да тут и делов-то, — набегу обронила Отвага.

Под покровом ночи, при свете ярких прожекторов, казалось, кипит большая стройка. Распоряжалась Кузнецова:

— Ровней кладите, товарищи. Самим же ходить.

Кто-то озорно крикнул:

— Айда, вторым рейсом, Колян.

К Попову подошла бабка Фрося:

— А чегой-то туточки будя, сынок?

— Дорога на ферму. Тебя-то каким ветром сюда занесло?

— Все бегут, и я с постели подхватилась.

— Залазь у кабину. В момент в кровать доставлю. Пока еще перина не остыла.

— Спасибочки, любезный. Я рядом живу.

Дуся сказала напоследок:

— Папаня наш тоже было кинулся на ферму бечь. Долго собирался. Теперь, вишь, сидит как сыч. Переживает.

Такова в натуре колхозная жизнь. На общественные, на компанейские дела, на первый же зов откликнуться. Привычка неискоренимая.

В одной солидной монографии молодого историка нашел я тому теоретическое подтверждение. В общем виде тезис таков: русичи по своему менталитету издревле глубоко общинный народ.

Как педагог не могу не высказать в этой связи собственное мнение. Зря учителя-наставники пугают пытливых школяров политическими страшилками: поливают дерьмом и грязью советское прошлое. Колхозное житье-бытье, по примеру распоясавшихся публицистов, сравнивают с ГУЛАГом.

Не надо коверкать нежные детские души. Очень это некрасиво. Да и непедагогично.

ХОТЬ СТОЙ, ХОТЬ ПАДАЙ!

Провожал друзей на Киевском вокзале.

До отхода поезда оставались считанные минуты. По сумрачному подземному переходу неслись мы, не разбирая пути. На повороте в поле зрения попала молодая женщина с малышкою в оберемке. И негромкое:

— Подайте копеечку на пропитание.

Не сентиментальный я, тут же сердце защемило. Запустил руку в карман. Собрал всю наличность. На ходу пересыпал горсть металла в скорбную ладонь.

К поезду не опоздали. Осталась еще минута на прощальный ритуал.

Назад возвращался той же дорогой. Снова бросился в глаза знакомый силуэт. Теперь ситуация переменилась. Дитя стояло своими ножками на асфальте, а мамаша-побирушка пересчитывала сбор. Точней сказать, сортировала. Крупные кружочки ссыпала в один карман куртки, мелочь — в другой.

Я уже никогда не спешил, решил досмотреть сюжет до конца.

Рассортировав наличность, попрошайка подхватила дитя и устремилась к мусорной урне. Подойдя, стала пригоршнями швырять в открытый зев «презренный металл». Порой промахивалась. Тогда в подземном коридоре возникал пронзительный звук, будто вдребезги били стекло.

Освободившись от лишнего, молодайка поправила на голове яркую косынку, переменила на лице выражение и неспеша направилась в метро.

Оказалось, не только я следил за происходящим.

Едва главные действующие лица растворились в полумраке, от противоположной стены отделилась чья-то тень и, крадучи устремилась к той же урне. То была прилично одетая дама, уже в возрасте, однако еще не старая. Из категории так называемых молодых пенсионерок.

Я стоял за углом лестничного марша, отсюда просматривался весь злачный отсек. Пугливо оглядевшись, дама принялась быстро-быстро подбирать с пола, как курочка, разбросанные вокруг монеты. Показалось, было также намерение пошарить и в чреве урны. Но опуститься еще на один уровень падения, похоже, не позволила гордость или совесть. Словом, называйте как хотите.

Снова возникло у меня искушение помочь несчастной. Но побоялся унизить трепетную душу непрошенным подаянием. А может, следовало все же попытаться найти подход.

Это был тот редкий случай, когда говорят:

— Хоть стой, хоть падай.

Примечания

1

Прошу, друг. Будем здоровы! (молд.)

2

Мария, иди быстрее к нам! (молд.)

3

Высказывания эти отнюдь не поздней поры. Провозглашены они по свежим следам тогдашних событий, в 1990–1991 годах.

4

К. А. Кожевникова, сотрудница «Литературной газеты».

5

Путинский монастырь, где похоронен господарь Стефан Великий.

6

Будем здоровы! (молд.)

7

Доброе утро! (молд.)

8

Аналог русской поговорки: «Яблоко от яблони недалеко падает».

9

От молдавского слова «боец» — мальчик.

10

См. главу «Литургия с кулаками и кайлами».

11

3. Бжезинский. Великая шахматная доска. — М. Международные отношения. 2005 г.

12

Журнал «Гастроном», № 1, 1996 г.

13

По материалам журнала «Спрос», № 3, 1994 г.

14

См. Г. Гудков. Журнал «Человек и закон», № 2, 2005 г.

15

«Рух» — фаланга народного фронта на Украине.

16

Д. Колеман «Комитет 300». — М., Изд. «Витязь», 2001 г.

Content

Николай Плахотный
Великая смута

ОТ АВТОРА

ВЕЛИКАЯ СМУТА

МОНОЛОГ БЕЖЕНКИ (Расшифровка с аудиокассеты)

КРЕСТ НЕУДОБОНОСИМЫЙ

БЕДА БЕДУ БЕДОЙ ПОКРЫВАЕТ

ЖИВЕМ, КАК В ТУМАНЕ

ЛИТУРГИЯ С КУЛАКАМИ И КАЙЛАМИ

ЦВЕТОЧНАЯ ПОЛИТЭКОНОМИЯ

ИСПОВЕДЬ «ОККУПАНТА»

ПАЧЕ ЧАЯНИЯ

КУДА МОЛДАВАНИНУ ПОДАТЬСЯ?

ЗА КУЛИСАМИ

НА БАЗАРЕ МУЗЫКА ИГРАЛА

БЕРЕГ ПРАВЫЙ, БЕРЕГ ЛЕВЫЙ

НЕЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

КУДА ВЕДУТ СЛЕДЫ

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ИНТЕРМЕДИЯ В СТИЛЕ РОНДО

ДНЕСТРОВСКАЯ РАПСОДИЯ

КОМУ ЧТО ДАНО

ОКАЯННЫЕ

НЕ БЫВАЕТ ДЫМА БЕЗ ОГНЯ

ПОД СТАРЫМ ОРЕХОМ

ВЗГЛЯД КОЛХОЗНИКА СТОЙКО НА ОТДЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ

СПАСАЛИСЬ КТО КАК МОГ

НАЗАД В ЛЯДОВЕНЫ

ПО КРУГУ

ДЫМ БЕЗ ОГНЯ

БАЛАМУТЫ

ХАМЛЕТ

ТА ЖЕ ТЕМА ПОД ИНЫМ РАКУРСОМ

ЗАМНЕМ ДЛЯ ЯСНОСТИ

ДОВЕСОК К ТЕМЕ

СКОЛЬКО СТОИТ ЗЕМНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ?

КОШМАР И УЖАС

ЭПИЗОД СО ШКЕТОМ

В ЛАБИРИНТЕ МИНОТАВРА

ДЕЛА БЕЗУМНЫЕ

ШАГ В СТОРОНУ И ДВА НАЗАД

ДОЖДАЛИСЬ: ДЕФИЦИТА НАВАЛОМ!

КРУТЕЖ

ЧТО БЫЛО, ТО БЫЛО

СГОДИЛСЯ СТАРЫЙ БЛОКНОТ

ВА-БАНК

КОПАЙ ГЛУБЖЕ

КУДА ВЫВЕЛА НИТЬ АРИАДЫ

ЕЩЕ ОДИН ПОВОРОТ

СПОР С ЕДИНОМЫШЛЕННИКОМ

ЖИЗНЬ НА «ШАРИКЕ»

БРАТЬЯ ПО КЛАССУ

НА РАЗДАЧЕ

КОТЕНОЧЕК

У ХЛЕБНОГО ЛОТКА

КОРЕШ ИЗ-ЗА БУГРА ВЕРНУЛСЯ

КОНТРАКТНИК

НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

КОШКИ НА ДУШЕ СКРЕБУТ

УРОК ПОЛИТЭКОНОМИИ

ИСТОЧНИК ПОЖЕЛАЛ ОСТАТЬСЯ НЕИЗВЕСТНЫМ

ФЕНОМЕН ВЫЖИВАЕМОСТИ

ОПЕРАЦИЯ СО ВЗЛОМОМ

БИЗНЕС С ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОДКЛАДКОЙ

КТО РИСУЕТ СХЕМЫ РАЗБОЙНИКАМ?

НАШИ В ГЕНУЕ

ТЕМНОЕ ДЕЛО (Мистификация вокруг романа «Тихий Дон»)

БЫЛ ЛИ ДВОЙНИК У ШОЛОХОВА?

НАРОДНАЯ ЖИЗНЬ

ПОД ПРОХОРОВКОЙ

БРОНЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ КРЕПКА

ХЛЕБ НА КРОВИ

ТРЫН-ТРАВА

Из домашнего архива

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четырнадцатое

Письмо шестнадцатое

Письмо семнадцатое

Письмо восемнадцатое

Письмо двадцать первое

Письмо двадцать второе

Письмо двадцать третье

Письмо двадцать четвертое

Письмо двадцать пятое

Письмо двадцать восьмое

Письмо двадцать девятое

Письмо тридцатое

Письмо тридцать первое

Письмо тридцать второе

Письмо сороковое

Письмо сорок первое

Письмо сорок второе

Письмо сорок третье

Письмо сорок четвертое

Письмо сорок пятое

Письмо сорок восьмое

Письмо пятьдесят первое

Письмо пятьдесят седьмое

Письмо шестьдесят третье

Письмо шестьдесят девятое

Письмо семидесятое

Письмо семьдесят первое

Письмо семьдесят седьмое

Письмо семьдесят восьмое

Письмо семьдесят девятое

Письмо восемьдесят третье

Письмо девяностое

Письмо девяносто первое

Письмо девяносто третье

Письмо девяносто шестое

Письмо сто первое

Письмо сто восьмое

Письмо, написанное незнакомым почерком

У СВОЯКОВ

КОЗЕЛ И ОВЦЫ

СЕМЕЙНАЯ ТАЙНА

ДИКАРОЧКА

СВАДЬБА В ИЛОВКЕ

СТРАШНО ЛИ В КОЛХОЗЕ БЫЛО?

ХОТЬ СТОЙ, ХОТЬ ПАДАЙ!

Примечания