Павел Астахов

Продюсер

«…А чтоб война не скучной была, мы с красными „товарищами“ и белыми „господами“ договор негласный заключили: „проституток и артистов не убивать!“»

Батька Нестор Махно.

Манифест

Выстрел

Выстрел глухо отозвался в лестничном проеме и затих где-то в верхних этажах. Две миловидные благообразные пожилые дамы переглянулись. Одна из них с трудом привстала и прислушалась.

— Анна Герасимовна, вы слышали? — повернулась она к своей товарке.

— А что такое? — сидевшая старушка удивленно приподняла брови.

— Этот звук. Этакий «бабах», — дама взмахнула палочкой.

— Звук? Нет. Ничего не слышу.

— Давай-ка, Аннушка, мы все же посмотрим, что это там бабахнуло. — Она потянула собеседницу за рукав кофточки, и та, подчинившись, так же тяжело поднялась, и обе старушки засеменили к подъезду.

Лифт оказался внизу, и уже через пару минут они поднялись на самый верхний, девятый этаж и стали медленно спускаться по лестничным пролетам все ниже и ниже. Наконец на площадке пятого этажа они обнаружили лежащего ничком человека. Это был мужчина крупного телосложения в джинсах и замшевой куртке. Анна Герасимовна отшатнулась, тихонько охнув, осела на ступеньки и принялась мелко и быстро креститься. Ее подружка тем временем наклонилась над телом, попыталась слегка повернуть его голову и тут же отпрянула:

— Анечка, это же Шлиц! Он еще дышит! Скорее зови на помощь. «Скорую» зови! Беги, Аня! Беги, — сама же наклонилась к нему совсем близко и пощупала пульс на шее.

От прикосновения Шлиц застонал и попытался что-то сказать. Но выходило лишь какое-то мычание:

— Фффу-уф…

— Кто это? Кто это сделал? Что с вами? — Бабулька засыпала несчастного вопросами.

Он еще раз попытался что-то сказать, но сквозь кровавые пузыри снова и снова выходило лишь «фуканье»:

— Фффы… Фффа… оффф… — Смертельно раненный Иосиф Шлиц замолчал, и его голова, поддерживаемая сочувствующей старушкой, безжизненно откинулась.

Рулетка

Так называемые элитные дома отличаются отсутствием надписей на стенах, мусора в кабинках лифта и неприятных физиологических запахов в подъезде. В остальном же, несмотря на ставшие столь популярными в последнее время видеокамеры и технические средства охраны, любой московский двор одинаково небезопасен для его обитателей. Единственной надежной и бдительной службой охраны остаются старушки, несущие свою неусыпную вахту на лавочках, скамеечках и в беседках, — они и сообщили о происшествии в милицию.

Реакция милиции была мгновенной и масштабной. Район стали патрулировать, а бригаду следователей возглавил генерал юстиции Геннадий Дмитриевич Агушин, с недавнего времени еще и исполняющий обязанности председателя следственного комитета. Да, нечасто увидишь генерала, работающего с рулеткой, но случай был особый: убили величайшего продюсера современности. Убили нагло и демонстративно — прямо у дверей квартиры, и Агушин счел своим долгом исследовать все обстоятельства жуткого преступления лично.

— Так, записывай, тело расположено в сорока… — Агушин внимательно посмотрел на зажатый пальцами хвост карманной рулетки и поднял голову: — …восьми сантиметрах от головы до порога квартиры номер тринадцать.

— Готово, Геннадий Дмитриевич, записал, — негромко отчитался помощник.

— И теперь от правой ноги до порога лифтовой шахты… так, так. Сколько у нас здесь? — бормотал следователь и разматывал рулетку. — Ага! Один метр и шесть сантиметров. Вот. Так и пиши.

Помощник заносил данные в протокол осмотра места происшествия, сидя на ступеньках и подложив под желтый бланк свой потрепанный портфель. Криминалист все это время беспрерывно щелкал затвором фотоаппарата, ослепляя вспышками Агушина. Тот морщился, но продолжал диктовать результаты своих скорбных вычислений.

Внезапно со скрежетом открылись двери лифта, и из кабины медленно выплыла высокая стройная женщина. Умелый макияж и тотальный уход за внешностью лишал наблюдателей возможности определить ее настоящий возраст. И лишь мельчайшие морщинки вокруг глаз и губ, замеченные внимательным оперативником, выдавали возраст Виктории Медянской, отныне вдовы. Она вышла из лифта и застыла. Глаза наполнились влагой, которая в слезы так и не превратилась. Медянская молча смотрела на погибшего мужа. Следователь, криминалист и опер оглядывали ее. Немая сцена затягивалась, и Агушин кашлянул:

— Виктория Станиславовна, если не ошибаюсь?

Женщина вздрогнула и повернулась на голос, а следователь поднялся и приблизился.

— Извините, госпожа Медянская, я прошу вас открыть квартиру и, если можно, пройти внутрь.

Женщина, не поворачиваясь, кивнула и стала судорожно доставать ключи, не глядя ни на следователя, ни на распростертое тело супруга, подошла к двери и открыла ее. Группа вслед за хозяйкой прошла в квартиру. На площадке остался лишь судмедэксперт. Он перевернул тело и осмотрел пулевое отверстие на груди в районе сердца. Заглянул в глаза, подсветив их фонариком, и в рот. Покряхтел, покачал головой и крикнул в открытую дверь:

— Геннадий Дмитрич, ну, чего с телом-то делать? Я закончил.

В ответ на порог выскочил только что удалившийся Агушин. Он яростно завращал глазами и зашипел на эксперта:

— Ну, ты обалдел совсем, Петрович?! Тише ты! Она же все слышит. Это ж муж ее. Чего ты разорался?

Эксперт обиженно пожал плечами:

— Вот еще нежности. Муж! А сама перешагнула и даже не глянула. Му-у-уж — объелся груш. Не дай бог такую жену… Как знаешь.

Эксперт махнул рукой и закурил сигарету, Агушин скорчил кислую мину.

— Слышь, Петрович. Если закончил, то увози. Только без шума, — он приложил указательный палец к губам, — тихонько.

Эксперт нервно передернул плечами и принялся упаковывать тело убитого продюсера в темный полиэтилен. Следователь удовлетворенно кивнул и снова исчез за дверью, на этот раз прикрыв ее за собой. Он, как и эксперт, понял, что трагических сцен прощания ждать не стоит. Жизнь Медянской и Шлица давно уже носила формальный характер.

Квартира

Квартира Медянской-Шлица олицетворяла собою понятие «полная чаша». Изобилие выступало из всех углов: с богатого лепного потолка, с шикарных персидских ковров под ногами и даже из мягко свисающих портьер на окнах. И пока вдова стояла возле окна и нервно покусывала кончик указательного пальца, вся следственная группа непрестанно водила глазами, оглядывая богатое убранство жилища великого продюсера Шлица. Первым очнулся следователь Агушин:

— М-да. Виктория Станиславовна, вы уж извините.

— Что? — Медянская вздрогнула, оглянулась и замутненным взором обвела комнату, наполненную чужими мужчинами.

— Кто вы? Что вам угодно?

Тон, каким это было сказано, мог смутить кого угодно, однако Агушин считался бывалым следователем вполне заслуженно — и тут же нашелся:

— Мы — сотрудники прокуратуры и органов внутренних дел. Меня лично зовут Геннадий Дмитриевич Агушин, государственный советник юстиции третьего класса, следователь по особо важным делам следственного комитета при Генеральной прокуратуре.

— Да? — Виктория повела бровями и так же отрешенно уставилась на кончик его носа.

— Не сомневайтесь. Вот мое удостоверение, — «важняк» Агушин протянул раскрытые корочки.

Медянская посмотрела мимо и опустила голову, и следователь откашлялся и продолжил уже бодрее:

— Я понимаю, как вам тяжело, Виктория Станиславовна. Что ж мы, не люди?! Мы понимаем. Но и вы поймите нас. Нам надо дело раскрыть.

— Раскрыть… — как эхо отозвалась Медянская.

— Да. И желательно скорее. И так уже Президенту доложили.

— О чем? — она вновь повела бровями, но по-прежнему смотрела мимо Агушина.

Тот икнул:

— Так… об убийстве доложили. Он ведь… ваш супруг… был членом Президентского совета по культуре.

— А-а-а… — безразлично протянула Медянская и вдруг вся поникла, уронила голову на руки и беззвучно зарыдала.

Ее плечи, сгорбленная спина содрогались в такт редким всхлипам. Собравшиеся мужчины переминались с ноги на ногу, а Геннадий Дмитриевич виновато подумал, что насчет хладнокровия вдовы ошибся. В дверь протиснулся человек в белом халате и тут же подошел к плачущей Медянской. Он молча достал из кармана упаковку таблеток, выдавил в ладонь одну и протянул вдове. Она не отреагировала. Тогда врач потянул ее за руку и наклонился ближе, пытаясь вложить таблетку ей в рот:

— Примите. Вам станет легче. Прошу вас…

Его голос был спокоен и убедителен, и Медянская приняла протянутую пилюлю и тут же тяжело сглотнула. Врач встал и повернулся к Агушину:

— Вы старший?

— Точно так, я. Следователь Агушин.

— А я старший судмедэксперт спецкримлаборатории Борис Тетерев. Я прошу пройти со мной. Мои эксперты закончили осмотр. Но есть формальности. Нам нужно оформить… перевозку, — подобрал нужное слово врач и кивнул в сторону выхода. Агушин кивнул в ответ и вышел вместе с врачом.

Тело было уже упаковано в специальный пластиковый мешок. На площадке курили два сотрудника спецмедпомощи в белых халатах, криминалист, судмедэксперт и три постовых милиционера, которые по-прежнему сдерживали зевак, любопытствующих соседей и просто прибежавших на шум людей.

— Подпишите здесь и здесь, — врач протянул бланк Агушину, и тот тут же расписался. — Так. О'кей! Увозим?

— Да, конечно. Забирайте. Когда будет готово заключение? — поинтересовался следователь. Старший врач-эксперт на мгновение задумался, поднял глаза к потолку и, что-то посчитав, ответил:

— Если честно, то не раньше, чем дней через десять.

— Да вы что?! — возмутился Агушин. Он понимал, что за такой срок его вывернут наизнанку. Начальство уже названивало без остановки по всем телефонам, требуя немедленного отчета и результатов. Он специально оставил мобильный телефон в рабочем кабинете, а другой, предназначенный для немногих, переключил на беззвучный режим.

— Меня же начальство голым в Африку пустит! Понимаете?

— Понимаю. Но и вы нас поймите. У нас полтора эксперта осталось в конторе. А криминальных жмуриков по десятку в день. Очередь, прости господи! Ваш брат торопит, и всем быстрее надо.

Врач возмущенно сплюнул в угол, и Агушин, пытаясь расположить его к себе, сменил тон и заговорил вполголоса:

— Слушай, брат, я понимаю. Но и ты пойми, какой шум поднимается! Президент уже взял на контроль.

— Да?

— Точно говорю! — Агушин выразительно поднял брови.

Врач снова сплюнул и, чуть помедлив, ответил:

— Ладно. Считай — уговорил. Позвони завтра к вечеру. Попробуем что-нибудь сделать.

Агушин обрадовался:

— Вот выручил, брат! Спасибо. Слышь, только пулю, когда извлечете, отдайте скорее баллистикам. Я подошлю человечка. Договорились?

— Замазано! Получишь ты свою пулю. Давай! — Он пожал протянутую следователем руку.

Тот дернулся и трижды плюнул через левое плечо:

— Тьфу-тьфу-тьфу! Ну, ты сказал! Пулю!!!

— Извини. Профдеформация. Хорош курить. Грузите!

Врач повернулся к коллегам, и скорбная процессия двинулась пешком по лестнице к выходу. Второй раз в жизни продюсер, режиссер, администратор, член Президентского совета по культуре в одном лице Иосиф Шлиц оказался в пластиковом пакете. Однако, в отличие от того давнего случая в детстве, выбраться на этот раз ему было не суждено.

Йоська

— Слабо тебе, Йоська, нырнуть?

— Че? Это те слабо!

— Ой-ой-ой! Йоська-авоська! Слабо! Слабо! Слабо-би-бо!

Чумазые мальчишки вопили что есть сил. На краю огромной ржавой емкости с водой, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась неким очистным сооружением, стоял рыжий вихрастый парень лет восьми в черных сатиновых трусах. Видно было, как дрожат его худые ноги и плечи. Он решительно взмахнул руками и крикнул:

— А вот и не слабо! Вы все слабаки! Ур-р-раа-а-а-а! — Он подпрыгнул и, взлетев метра на полтора вверх, плюхнулся в воду.

Он погрузился не глубоко, но почувствовал, как вода вокруг стала вдруг слишком плотной и липкой. Его затягивало какой-то невидимой пленкой. «Целлофан!» — промелькнуло в голове у Йоськи. Точно! Парни рассказывали, что в этих очистных баках делают специальные прокладки из целлофана, чтобы разделить очищенную воду. Сам он никогда не нырял в эти отстойники и никогда бы не прыгнул, если бы не подначка ребят. Вытерпеть насмешек он не мог и никогда их не терпел. А тонкий, но прочный коварный пластик уже сделал свое дело и облепил все его худое тело, крепко спеленав ноги. Йоська стал грести руками изо всех сил, но целлофан был закреплен где-то внизу и не выпускал его из своих полиэтиленовых объятий. Поверхность воды была совсем рядом, но шансов выбраться практически не оставалось. Он попытался кричать, но звук превращался лишь в массу воздушных пузырей, таявших над головой.

А потом наступил миг, когда Шлиц обессилел, и тогда ему стало страшно. Показалось, что короткая жизнь местечкового мальчишки прожита абсолютно напрасно. Он не успел ни окончить школу, ни стать артистом и космонавтом, как мечтали все его сверстники в Жмеринке. Он даже не успел увидеть Москву и Кремль.

«Как жаль! Какая нелепая гибель…»

В тот же миг сильные руки вцепились в его мокрые вихры и рванули Йоську вверх. Пленка поддалась. Еще рывок, и еще один. Воздух! Яркое солнце и черная от загара перепуганная физиономия Ваньки Бессараба по кличке Цыган — единственного, кто не испугался и бросился на помощь тонущему дружку.

И пока остальные перепуганные пацаны с криками «Йоська Шлиц утоп!» бежали в деревню, Ванька с Иосифом, спаситель и спасенный, отжимали намокшие трусы и дрожали от пережитого. Этот случай положил начало их многолетней дружбе.

Ваня

— Ваня? — телефон трещал и булькал.

— Ну?

— Ванечка, это Вика.

— Кто? Какая…

— Вика Медянская! Ваня! Очнись!

— А-а-а. Ну и что?

— Ванечка, Иосиф… его… его убили!

Бессараб вскочил на кровати. Он перешагнул через двух спящих абсолютно нагих девиц и, как был голышом, побежал в коридор к входной двери.

— Где? Кто? — Он пытался понять, что делать, но мысли отчаянно скакали в голове. «Шлиц! Йоська! Друг! Кто? Как? Убит? Убит! Не может быть!»

Бессараб пытался достать ключи от машины и напрасно искал карман брюк, которых на нем вовсе не было. И все это время в трубке слышалось журчание голоса Виктории Медянской. Но значения ее слов Бессараб не понимал. Он понимал лишь одно: его друг детства, покровитель, благодетель и кормилец убит. С этого мгновения жизнь начнет меняться, возможно, самым необратимым образом.

Иван остановился, пытаясь сообразить, где же найти брюки и ключи, но в голове творился полный кавардак. Поверить в то, что Шлиц убит, было сложно, но Иван, видевший смерть неоднократно, бывший не раз на волосок от нее и даже, что уж греха таить, сам убивавший людей, все же не мог представить своего товарища мертвым.

Митя

Генеральный директор «Олл старз корпорейшн, лимитед» Митя Фадеев занимался своей рутинной работой — считал наличные деньги, собранные к концу месяца со всех «живых» проектов Иосифа Шлица. Это было прескучнейшим занятием, от которого он всегда тяжело морально страдал. Самое же неприятное заключалось в том, что считал он ЧУЖИЕ деньги.

Аппарат в очередной раз отстрекотал сотню банкнот и пикнул: «Готово! 10 000 долларов!» Митя налил стакан минералки и, обмахиваясь какими-то контрактами, в беспорядке разбросанными по столу, сделал большой глоток. Пузырики впились в глотку, побежали в нос и с шумом вырвались наружу.

— Ууу-ф-ф-ф! — выдохнул Фадеев.

Тут же зазвонил мобильный телефон, а вслед за ним и второй, лежащий рядом на столе. Они наперебой выдавали последние хиты Шлица, который заказал их и уже выкупил у Тима Баланда для стремительно взлетающего по звездной лестнице Клима Чука, недавнего приобретения Иосифа. Дослушав до конца один куплет мелодии, Фадеев сбросил звонок с первой и взял вторую трубку:

— Алло?

— Митя? Митя! Это Виктория. Срочно приезжай!

Фадеев недовольно насупился. Ему предстояло еще сосчитать две коробки денег.

— Виктория Станиславовна, я не могу-у-у… — затянул он.

Но Медянская его тут же оборвала:

— Брось все и приезжай немедленно!

Митя насторожился. Таких глухих и одновременно жестких ноток в ее голосе он никогда не слышал.

— Что-то не так? Что-то случилось? А?

— Случилось. Иосифа больше нет.

— В смысле? Он уехал? Ушел, что ли, от вас?

Фадеев пытался представить объяснения словам Медянской. Если неожиданно уехал, то это бывало и раньше. Увлечется какой-нибудь новой певичкой — и в загул. Если же ушел от Медянской совсем, то и это давно ожидалось. Их отношения в последний год совсем разладились. Но неприятный холодок уже начал сжимать его сердце. Истинный смысл фразы «больше нет» на подсознательном уровне постепенно сковал существо генерального директора всех основных музыкальных проектов Шлица. Предательски дрогнула рука, и вновь затрезвонил второй телефон.

— Митя. Его убили… — В голосе Медянской слышались усталость, отчаяние и боль. — Я тебя прошу приехать. И еще… — она замялась.

Фадеев напрягся и вновь сбросил звонок другого надрывавшегося телефона:

— Что?

— Привези деньги. Они понадобятся, видимо… — вымолвила с трудом Медянская.

— Да-да, конечно, Виктория Станиславовна. Я скоро буду.

— Хорошо, жду тебя, Митя.

Медянская отключилась, а Фадеев вытер испарину со лба. Свершилось то, чего боялись все, кто работал со Шлицем последние годы. Потому что именно в последние лет шесть-семь он нажил таких врагов, только от имен которых у большинства в сфере шоу-бизнеса подкашивались ноги и надолго пропадал аппетит. Митя ошалело оглядел коробки с деньгами, мигающую счетную машину и газировку, которая из последних сил выпускала пузырьки на свободу.

— И что теперь делать?

Он снова протер потеющий лоб и с силой пнул еще не разобранные коробки с наличностью. Одна из них завалилась на бок, и из нее словно водопад высыпались разноцветные деньги. Это были и доллары, и рубли, и евро, и даже английские фунты. Весь урожай от месячного «чеса» по корпоративным вечеринкам и клубам многочисленной артистической и музыкальной команды ныне покойного Иосифа Шлица. Митя Фадеев завороженно смотрел на деньги и мучительно пытался осмыслить все сказанное Медянской и представить себе жизнь без Великого и Ужасного Продюсера. Что-то подсказывало Мите, что проблемы начнут сыпаться одна за другой.

— А с другой стороны…

С другой стороны, в отсутствие Главного Человека в их совместном бизнесе, где Фадееву была отведена одна из ключевых, но все же строго подчиненных ролей, он мог некоторое время почувствовать себя хозяином. Он еще раз пнул денежные коробки так, что они завалились под письменный стол. Митя довольно потер ладоши и сказал шепотом, но вслух:

— Если что, скажу: «Завалились». И это будет чистая правда! — Он нервно хохотнул, вскочил из-за стола и отсчитал три упакованные пачки долларов по десять тысяч. Подержал их в руке, как бы взвешивая, хитро прищурился и спросил сам себя: — Хм! А если сказать, что не успел собрать? — Он задумался и отложил одну пачку обратно на стол. Попробовал оставшиеся две на вес и рассмеялся: — И что, Хозяйка Медной Горы поймет, что ее надули?

Надо сказать, что такое прозвище Виктория Станиславовна вполне заслуженно получила по нескольким причинам. Во-первых, из-за фамилии, которую не меняла ни в первом, ни во втором браке. Во-вторых, из-за характера. В-третьих, ее отец Станислав Медянский, обрусевший поляк, сбежавший из Союза в Израиль, владел акциями крупнейших медных копей на Земле обетованной, но благополучно спустил их незадолго до смерти, пристрастившись к азартным играм. И хотя Медянская не получила в наследство отцовских активов, прозвище все же осталось.

Фадеев нахлобучил валявшуюся на столе бейсболку. Две пачки по десять тысяч запихал в карманы и развел освободившимися руками, репетируя встречу со вдовой:

— Да! Так. Только двадцатка. А остальное? Остальное… не успел собрать, вот и все, — и добавил в сторону: — Пусть проверяет Хозяйка Медной Горы.

Люди

Постепенно квартира наполнялась людьми. Подъехали две давно позабытые школьные подруги Виктории. Она не общалась с ними лет пять, но машинально набрала их телефоны по очереди и сообщила о гибели мужа, — видимо, от бессилия, отчаяния и страха перед непонятным будущим. Подруги тут же откликнулись, так как относились к Виктории всегда хорошо и радовались ее и последнего мужа успехам искренне, лишь потому, что совсем не занимались шоу-бизнесом и были далеки от этой сложной стихии. Они тут же занялись приготовлением к похоронам и поначалу тщетно пытались выяснить у Виктории, был ли Иосиф Шлиц верующим. И если да, то каким? Правоверным иудеем или же православным христианином? Хотя не исключались и другие варианты. Эти сведения были необходимы, чтобы решить вопрос с отпеванием и памятником. Но выяснить, что в итоге изображать на надгробной табличке: крест или звезду Давида — так и не удавалось. Так они тихонько и спорили, пока не появился Иван Бессараб. Он внес еще большую неразбериху. Будучи цыганом по крови и космополитом по рождению, он тут же продемонстрировал свой нательный талисман в виде звездно-полумесячного креста. Такие часто можно увидеть у представителей его нации.

— Пусть над Иосифом горят и сияют все святыни, — пафосно заключил он и тут же принялся успокаивать Медянскую: — Витошенька, дорогая, я тебе клянусь! Я этого… этих извергов, нелюдей, вражин проклятых из-под земли! Со дна морского, из космоса! Достану! В порошок… в крошку порублю.

Иван, пытаясь приободрить Медянскую, принялся гладить ее по волосам, но она отстранилась и убрала от себя его огромную ладонь-лопату. Бессараб же, нисколько не смущаясь, продолжал бубнить какие-то угрозы в адрес убийц, снова и снова пытаясь то обнять вдову, то погладить по голове.

Появлялись один за другим коллеги Иосифа. Композитор Алексеев пришел с огромным букетом красных гвоздик и долго топтался в коридоре, поглаживая свои пушистые усы. Приехали сразу три поэта-песенника, чьи произведения вот уже лет семь выкупал Иосиф, стабильно поставляя на отечественный шоу-рынок хит за хитом. Именно их творчеству все мы были обязаны бессмертными песнями о «Белокрылой каравелле», «Бордовой девятке», «Старшем лейтенанте», «Портрете на стене» и прочей «нетленкой». Потоптавшись в прихожей, они расселись по креслам и диванам, и сразу за ними потянулись лучшие певцы современной эстрады, звезды, зажженные Иосифом Шлицем: Айя Кисс, Клим Чук, группы «Тротил», «Вице-президент» и прочие труженики вокала. Начали появляться журналисты из газет «Наш день», «Такая жизнь», «Эксстресс газета» — пишущая братия слеталась на сенсацию. Диктофоны, фотоаппараты и видеокамеры моментально заняли все свободное пространство. Казалось даже: еще немного — и в этом киберхаосе окончательно исчезнут люди, а останутся лишь «инфо-поводы» и «ньюс-мейкеры».

Они не раздражали и не смущали Медянскую. За долгие годы замужества и жизни сперва с одним продюсером — Женей Кузьминым, а затем двенадцать лет с Иосифом она привыкла, что эти труженики пера и диктофона — такое же неизбежное зло, как чайки, преследующие теплоход, или стая мелких морских хищников, опекающих обедающую акулу. Они были всегда в жизни ее мужей и уже стали частью ее существования.

Вдова вообще не замечала ничего и никого. Она сидела со стеклянным взором и лишь меняла очередную выкуренную сигарету на новую. Люди подходили, что-то говорили, советовали, спрашивали и отходили, но, несмотря на это многолюдье, Медянская чувствовала себя одинокой. А в числе последних в набитой людьми и аппаратурой квартире появился Митя Фадеев. Он посматривал из-под козырька нахлобученной бейсболки и выжидал момент, чтобы подойти к вдове. Но не успел. Виктория увидела его и властным жестом поманила к себе.

— Митя! Подойди. Пропустите его! — обратилась она к столпившимся журналистам.

Те расступились, и Фадеев подошел и присел возле нее на корточки.

— Да, Виктория Станиславовна?

Она положила руку на его плечо:

— Митенька, я тебя прошу, займись оформлением…

— Хорошо. А что надо-то?

— Все, что положено, сделай. Закажи венки, гроб, ресторан. Ну, все, что положено в таком случае.

— Я понимаю, но… — Митя замялся, — у меня как-то не очень… с таким… опытом.

В ответ Медянская крепко стиснула его плечо, и Фадеев охнул и осел на пол. Не выпуская из цепких пальцев Митю, Виктория продолжала ровным голосом:

— Митя, ты постараешься. Ты понял меня? Не вынуждай меня… — она не договорила, а лишь еще сильнее прижала директора. Он застонал чуть слышно и попытался перехватить ее руку. Виктория не отпускала.

— Не дергайся. Люди смотрят уже. Ты прекрасно сам знаешь, что и как делать. А если нет — расспроси друзей. И не вздумай увиливать! — Она отпустила, наконец, несчастного Митю, и тот, болезненно морщась и потирая плечо, встал.

— И еще… — Медянская поманила его пальцем. Фадеев наклонился, уже не присаживаясь. Она посмотрела в его все еще испуганные, но уже ненавидящие глаза и ледяным голосом добавила: — Не вздумай химичить с деньгами! Иначе Бессараб тебя четвертует. Понял? Мальчик…

— Угу, — подтвердил Митя и отыскал взглядом упомянутого Ивана. Тот, несмотря на неподходящий момент, пытался клеиться к Айе Кисс, молоденькой певице, только недавно подписавшей контракт с Иосифом Шлицем. Удивительно красивая, свежая и, судя по зардевшимся щечкам, скромная и еще не испорченная ни славой, ни вниманием публики девушка отворачивалась от надоедливого Бессараба и пыталась уклониться от его тянущихся рук.

Митя прекрасно знал, что ради своего хозяина Иосифа Шлица преданный Иван Бессараб мог не просто покалечить, а даже убить любого, невзирая на лица. Однажды он уже поколотил Митю, когда у того из машины воры-борсеточники увели сумку с деньгами. Фадеев был виноват лишь в собственной наивности и невнимательности, но бил его Бессараб так, будто именно Митя присвоил всю недельную выручку. Даже сейчас, едва Митя вспомнил разборку с этим громилой, у него засосало под ложечкой и заныла челюсть, которую ненароком выбил бандит Бессараб. Митя сглотнул и затряс головой:

— Все сделаю! Только этого… не надо.

Директор умоляюще посмотрел на Викторию, и она царственно кивнула, и впрямь как Хозяйка Медной Горы из бажовской сказки о Даниле-мастере.

Побег

— Иван, ты обещал наказать виновных? — первым делом спросила вдова, едва они с Бессарабом закрылись в кабинете покойного продюсера.

— Конечно, Вика! Гад буду! Порву!

— Хорошо. Рвать пока никого не надо. Но я тебя прошу проследить за тем, чтобы Митя Фадеев не крысятничал, — нарушила она данное Мите слово не обращаться к Бессарабу, — у него остались деньги. Я точно знаю, что Иосиф не забирал последней выручки.

Медянская, не глядя на собеседника, нервно курила, а сидящий напротив огромный Иван Бессараб в белом костюме и лаковых туфлях, поигрывая костяшками пальцев, издавал неприятный щелкающий звук. От каждого такого щелчка вдова чуть заметно морщилась, а Бессараб все пытался поймать взгляд хозяйки. Ему не терпелось хоть как-то подтвердить свою преданность и тот факт, что звание «вора в законе» он носит не напрасно.

Бессараб очень быстро заводился и, будучи не способным к тонкому анализу и дедукции, полагался на два своих прирожденных качества: звериную интуицию и невероятную силу. Поэтому, не сумев предугадать убийство, не обладая возможностями его раскрыть и опасаясь выглядеть в глазах вдовы ненужным, он готов был порвать каждого, на кого укажет хозяйка. Он уже предвкушал расправу с Митей Фадеевым. А в том, что Митька — крыса и подлец, Иван не сомневался. Ему не терпелось «пощупать» гендиректора за самые нежные места. Прежде всего за денежную мошну, к которой имел доступ при жизни только Иосиф Шлиц. А потому совсем скоро, не успел Митя выйти из подъезда, его тут же догнал Иван:

— Алло, Митяй! Ходь сюды!

Фадеев повернулся к окликнувшему его Бессарабу и попятился в сторону своей машины.

— Зачем?

— Иди, иди! Дело есть.

— Дело есть? — дрожа, переспросил Митя Фадеев. — Какое?

— А хрен сварился! Будешь есть? — гаркнул Бессараб, тут же схватил Митю за горло и зашипел ему в лицо: — Ты че, падла? Нюх потерял? Сучий потрох! Я те щас глаз на жопу натяну и моргать заставлю!

Фадеев отчаянно пытался укрыться от огромного кулака Бессараба, которым тот тыкал его в нос. Он не бил его, а именно пихал своим кулачищем, отчего у Мити тут же еще больше заныла поврежденная скула и потекла кровь из носа. Бессараб, увидев кровь, брезгливо поморщился и поволок Фадеева за шкирку к своему огромному внедорожнику «Эскалэйд»:

— Фу-у-у! Баба! Распустил нюни. Счас я тебе пропишу лекарство. А ну пшше-о-ол!

Бессараб распахнул дверь и пинком ноги придал бедному Мите ускорение. Тот влетел в заднюю дверь и тут же растянулся на сиденье. Иван не спеша обошел автомобиль и забрался на водительское место. Он знал, что Митя, самое трусливое существо, которое он только встречал, будет безропотно ожидать казни. Но на него обрушился град ударов по голове и спине.

Митя, оказавшись на заднем сиденье, схватил лежащую там укороченную бейсбольную биту и от страха, боли и унижения вложил всю свою силу и ненависть в удары. Бессараб, оглушенный и ошеломленный, рыча и пытаясь увернуться от ударов, повалился на бок и ненароком нажал на педаль акселератора. Автомобиль взревел и рванул с места, пролетел метров пять, и тут же наступила тишина.

Когда Иван пришел в себя, он был в одиночестве. Митя растворился так же внезапно, как и осмелился напасть на него. Иван потер ушибленное лицо и обнаружил, что оно сплошь залито кровью, хлеставшей из разбитой брови. Он зарычал, как разбуженный средь зимы медведь-шатун, и вывалился из автомобиля.

Огромный кадиллак «Эскалэйд», гордость бандита и громилы Ваньки Бессараба, врезавшись в столб уличного освещения, беспомощно повис на электрической мачте. Из-под капота валил пар, двигатель захлебнулся, а сорванный мощнейшим ударом хромированный блестящий бампер отлетел в сторону. Вокруг собирались зеваки.

Совещание

— Геннадий Дмитриевич, все собрались.

Помощник недовольно топтался на пороге кабинета «важняка» Агушина, но тот ни на кого не обращал внимания. Он и не мог этого сделать — прежде всего потому, что стоял по стойке «смирно» с зажатой в руке и приложенной к правому уху трубке рабочего телефона. Но главное — из-за невидимого помощнику собеседника на другом конце телефонного провода. Если проследить запутанный и сложный путь телефонного сигнала, то можно было установить, что, пройдя многочисленные кордоны соединительных АТС, он исходил из-за Кремлевской стены. Именно там в сей момент находился собеседник Агушина, заставивший его превратиться в соляной столб. Говорил следователь Геннадий Дмитриевич Агушин с новым Президентом страны. Не было слышно, какие именно инструкции отдавал руководитель государства «важняку», но по ответам Агушина можно было догадаться, что самые строгие и непосредственно касающиеся расследуемого «дела Шлица».

— Так точно! Никак нет! — почему-то по-военному рапортовал Агушин, выразительно таращил глаза, надувал щеки и тряс головой. — Все понял. Будет сделано в кратчайшее время. Есть, докладывать срочно. Все понял. Не извольте беспокоиться. Есть!

Разговор закончился, а Агушин еще несколько минут благоговейно держал трубку у уха, вслушиваясь в далекие кремлевские гудки, хотя, скорее всего, их посылала местная телефонная станция. У него кружилась голова, ведь не каждый день с вами разговаривает лично Президент страны. Пусть новый и очень молодой, но все же ПРЕЗИДЕНТ! Не каждому дано и увидеть-то его живьем. А тут такая честь!

«Да-а-а, ради этого стоило убить не только Шлица…» — почему-то пронеслась в сознании Агушина дикая кровожадная мысль. Он тряхнул головой и наконец-то увидал топчущегося помощника.

— Чего тебе?

— Так собрались все уже. Ждут вас. Минут двадцать почти…

— Иду, иду. Давай двигай! Сейчас догоню.

Агушин схватил кое-какие бумаги со стола и поспешил в конец коридора к кабинету начальника следственного комитета. Ввиду отсутствия удобной совещательной комнаты или переговорной именно свой кабинет начальник предоставил для проведения служебных совещаний по особо важным и громким делам. Убийство самого известного в стране продюсера Иосифа Шлица, естественно, к ним относилось. Сам же начальник следственного комитета с утра сидел «на ковре» у Генерального прокурора. И судя по затянувшемуся ожиданию аудиенции, его судьба тоже была предрешена личным вмешательством Президента. Слишком уж громким было убийство Иосифа Шлица, и слишком уж много к сему дню набралось нераскрытых дел в новом следственном ведомстве.

Прикинув возможные перспективы, Геннадий Дмитриевич Агушин вдруг осознал, что лично ему погибший продюсер оставил в наследство счастливый лотерейный билет. И если к вечеру начальник не вернется, то Агушин становится непосредственным претендентом на место руководителя следственного комитета. Не зря же Президент давал советы, как тщательнее расследовать это странное убийство, персонально ему. Агушин почесал затылок и улыбнулся — настроение улучшалось с каждым мгновением. Оставалось совсем немного — раскрыть убийство.

Пистолет

Просторный кабинет начальника следственного комитета заполнился гудящими сотрудниками. Все ждали руководителя следственной группы Агушина. За ним посылали уже трижды, и наконец он появился. Долговязая фигура вынырнула из полумрака коридора и примостилась во главе переговорного стола прямо напротив пустующего кресла хозяина кабинета. Агушин сиял, и многие его подчиненные стали подозрительно переглядываться между собой и даже многозначительно подмигивать.

— Так! — хлопнул об стол папкой с надписью «Дело №» Агушин. — Я пригласил вас сюда, господа… — начал он известной фразой гоголевского монолога, но тут же осекся и прервал сам себя: — Короче, дело ясное, что дело темное.

Сотрудники загудели:

— Вот новость!

— Ага, прояснил.

— Что делать-то?

— Какие версии?

— Так. Спокойнее! — Агушин поднял руку и многозначительно обвел взглядом недовольных сотрудников. — Я не буду объяснять сложности задачи, не буду вас стращать, не буду ничего обещать. Скажу только одно… — Он снова сделал театральную паузу. Поднял левую руку…

Кто-то тяжело вздохнул. Агушин славился своим артистизмом, отчего, видимо, и получил не только прозвище Артист, но и дело убитого продюсера Шлица. Но в столь трудный момент паузы вызывали у коллег раздражение.

— Итак, скажу лишь одно… Только что мне звонил… — снова пауза и уже три вздоха: — Мне звонил сам Президент страны!

В комнате повисла тишина. Слышно было лишь, как в углу тикают огромные напольные часы, подаренные, судя по бронзовой табличке, какими-то благодарными бизнесменами хозяину кабинета за какие-то «бескорыстные усилия по восстановлению справедливости». Агушин насладился вниманием и тихо закончил свой монолог:

— Да, друзья. Именно Президент звонил мне лично и советовался. Он верит в наши силы и готов нам помогать. Мы не должны его подвести.

— Кто бы спорил! — не удержался другой «важняк» — Рональд Рональдович Моджис.

Несмотря на молодость и прибалтийские корни, Моджис уже несколько раз выполнял ответственные поручения высшего руководства по расследованию не менее значимых дел. Порою даже с политическим подтекстом. Однако ни разу не встречался и не говорил ни с одним из бывших, а тем более новым Президентом.

«Ревнует», — подумал Агушин и специально для крикнувшего повторил:

— Мы не можем подвести нашего Президента. Я лично выполняю теперь его поручение. Давайте не забывать, для чего мы собрались здесь.

— Давайте, давайте, Геннадий Дмитриевич. А то уже битый час ждем! — снова подначил Моджис.

Агушин сделал вид, что не услышал сарказма, и требовательно оглядел подчиненных.

— Первичные материалы собраны. Нужно их быстро проанализировать и предложить версии. Предлагаю всем высказываться по порядку. Пожалуйста, начнем с вас, Рональд Рональдович! — Следователь улыбнулся и тут же взял ручку и лист бумаги.

Он всегда записывал предложения своих коллег, чтобы на досуге еще и еще раз разобрать и изучить. И порой он выуживал из прозвучавших на очередном совещании выступлений весьма толковые версии. Высказанные вскользь, они часто не замечались, как не замечают игроки в популярной программе «Что? Где? Когда?» прозвучавших верных направлений мысли и даже готовых ответов. Причем сам Агушин выдвигать рабочие версии не умел вовсе, но вот собрать все услышанное, переработать и выдать в качестве своего плана расследования у него получалось изумительно. Так он поступал и сейчас, а тем временем следователь Моджис встал и уверенно начал доклад:

— Очевидно, что версии самоубийства и несчастного случая при обращении с оружием отпадают. Так?

— Так! — согласились все присутствующие.

— Дальше. Судя по роду деятельности, Шлиц имел немалое влияние на весь шоу-бизнес. Так?

— Так! Так! — эхом откликнулись коллеги.

Агушин покривился. Эта привычка Моджиса все время требовать подтверждения его безукоризненным выкладкам всегда его раздражала.

— Основная версия, на мой взгляд, заказное убийство на почве бизнеса. Надо смотреть, с кем он вел дела и с кем поссорился в последнее время.

— Вы предлагаете перелопатить весь отечественный бомонд? — подначил Агушин.

Моджис на мгновение опешил, и было видно — завелся.

— А хоть бы и так! Вон Починок всех их в свое время тряс как грушу и заставлял платить налоги. Так что они теперь наученные. Будут давать показания как миленькие.

— Ну-ну. Вот вам и поручим провести допросы Пугачевой, Кобзона и Ротару, — съязвил Агушин.

— Нет проблем! — зло огрызнулся Моджис и сел.

— Хорошо, — постучал пальцами по столу Агушин, — думаю, что начнем с документов. У Шлица дома и в офисе изъяты все документы по проектам. Предлагаю в соответствии с планом следственных действий работать по всем обозначенным направлениям. Вся информация от оперативников и по конкретным следственным мероприятиям сходится ко мне. Меня назначили руководителем группы, мне и отдуваться. В том числе и перед Президентом.

Агушин вздохнул, многозначительно поднял указательный палец… И в тот же миг в дверь с силой ударили с другой стороны. Все повернулись. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник следователь-стажер, которого Агушин отправил осматривать окрестности дома и все мусорные баки. Стажер запыхался, а увидев сразу так много начальников, — ему в его должности все они были командирами, — смутился. И лишь увидев вопросительно глядящего Агушина, ободрился и кивнул:

— Здрасьте! Геннадий Дмитриевич, я к вам.

— Чего ты врываешься как угорелый? — Агушин понимал, что стажер прибежал с какой-то важной вестью, и все-таки рассердился: — Ну! Говори же! Чего молчишь?!

— Ой. Извините! Так это, я же нашел! Нашел! — Он замахал руками и каким-то предметом, упакованным в грязный полиэтиленовый пакет.

— Что ты там нашел? Горе ты мое! А ну, тащи сюда!

Пакет был настолько грязным, что содержимое разглядеть было практически невозможно. Стажер подбежал к Агушину и выложил добычу на стол. Тот аккуратно двумя пальцами поднял его и, сморщившись, посмотрел на визитера:

— Что это? Почему вонь такая?

Пакет был не только запачкан изнутри и снаружи, но и буквально смердел. Аромат тухлой селедки, гнилой картошки и крысиных отходов заставил всех присутствующих схватиться за носовые платки и просто носы, у кого платков не оказалось. По кабинету пронеслось дружное «ффффууууу».

— Ты что? Это что там? Крыса дохлая, что ли? — Агушин брезгливо отдернул руки, но стажер отчаянно замотал головой:

— Не-е-ет! Вы что?! Это же… это же… — Он тщетно силился развязать затянувшийся узел целлофанового пакета.

Все морщились, но за манипуляциями новичка следили завороженно. Еще усилие — и пакет открылся, выдав очередную порцию зловония. Агушин отодвинулся и закашлялся, а стажер восторженно выудил на свет металлический предмет, облепленный неидентифицируемой серо-коричневой густой массой, издававшей нестерпимый запах выгребной ямы и помойки.

Агушин, уже хотевший было выставить мальчишку, устроившего эту вонючую выходку, замер. Он уже разглядел среди этой массы грязи отчетливо выступающую звездочку, а вокруг — характерную сеточку из пересекающихся наклонных линий. Неприятный запах и грязь стали не важны, и Агушин протянул руку и схватил предмет. Быстро оттер своим же носовым платком налипшие объедки и мусор и тут же вскочил на ноги.

— Вот он! — восторженно поднял руководитель следственной группы над головой находку стажера.

— Что это? — устремились к нему взгляды.

— Ну, говори же, Дмитрич!

— Это вроде…

— Что это такое? Покажите ближе!

Агушин торжественно и бережно опустил на середину стола звякнувший металлический предмет:

— Это орудие убийства продюсера Иосифа Шлица. Пистолет системы «ТТ».

Фуфло

Молчание было полным, но недолгим, и уже через мгновение сменилось восторженными возгласами.

— Вот это да!

— Ай да Агушин!

— Молодца стажер! — загалдели сотрудники.

Теперь находку, невзирая на продолжающую разноситься по кабинету вонь, аккуратно по очереди разглядывали все. Даже Моджис не удержался и повертел пистолет в руках, затем брезгливо оттерев их платком.

Агушин торжествующе осмотрел гудящих и обсуждающих его везение следователей и вновь возбужденно обратился к ним:

— Кстати, коллеги, чуть было не забыл! Наша дружная реакция на этот вонючий вещдок напомнила мне еще одно важное обстоятельство…

Все напряженно замерли. Теперь, когда Агушин нашел важнейшую улику — пистолет, практически все еще раз поверили в его счастливую звезду и удачу.

— Так вот, старухи-соседки, нашедшие труп, сказали, что он был еще жив и даже говорил с ними.

Следователи возбужденно зашумели:

— Вот те раз!

— Что сказал-то?

— Прямо сказка!

— Может, он и убийцу своего назвал? Адрес, имя? — Моджис попытался поддеть этого не в меру напыщенного Агушина. Но тот отреагировал на последнее замечание спокойно:

— Именно! Да, Рональд Рональдович. Как это ни странно, но он именно назвал своего убийцу!

Агушин торжествовал, а коллеги восхищенно и завистливо глядели на стремительно восходящую звезду Геннадия Дмитриевича.

— Итак, по показаниям свидетельниц Волковой и Новиковой… — он полистал протокол и, отыскав нужное место, зачитал его вслух: — Так, а вот… «Шлиц на вопрос, кто его убил, ответил фразой, которая звучала следующим образом»… — Агушин сложил губы трубочкой, затем растянул их, пытаясь передать точнее эти звуки: — Фффу-уф… Фффы… Фффа… оффф. Вот так описали этот ответ очевидцы. — Агушин вытер рукой забрызганный усердием рот и вопросительно оглядел притихших сотрудников:

— Какие идеи?

Следователи молчали. И только Рональд Моджис нашелся, что сказать:

— Что ж, плодотворно.

Он встал и, прищурившись, посмотрел на Агушина:

— Только предсмертные стоны выдавать за рабочую версию, на мой взгляд, нелепость!

В кабинете повисла тишина. Их противостояние не было секретом ни для кого в комитете. Все ждали, чем же закончится этот разговор.

— Даже так? — поднял брови Агушин.

— Да уж, — развел руками Моджис, — извините, Геннадий Дмитриевич, но из сказанного свидетелями мне приходит на ум только одна ассоциация. Надеюсь, вы не обидитесь? — Он вопросительно и хитро глянул на Агушина. Тот пожал плечами: дескать, мне все равно.

— Так вот, все эти «эф», «уф», «фу» и «оф» складываются в одно хорошо известное всем нам слово, как нельзя более подходящее для характеристики этих «свидетельских» показаний. И название им — ФУФЛО!

Корней

Современное отечественное телевидение немыслимо без целого ряда фамилий известных ответственных лиц, приложивших руку к тому, что мы ежедневно потребляем внутрь. Среди них без труда можно опознать: основателей, создателей, строителей, инвесторов, душителей, гонителей, цензоров, производителей и, наконец, хозяев. В разное время во всех этих ипостасях с той или иной долей успеха побывал Корней Львович Фрост. Корней, безусловно, был талантлив и одарен от рождения, однако искренне считал, что талант его не смог раскрыться до конца в условиях современной России. Поэтому тайной мечтой телеолигарха оставался проект приобретения или создания какого-нибудь западного телеканала. Он даже попробовал пару лет назад состязаться в покупке суперпопулярного музыкально-развлекательного американского канала МТВ. Но проиграл более богатому и ловкому губернатору Камчатки. В последний год все усилия Фрост, прозванный из-за столь странной фамилии, гигантского телосложения и некоторых черт характера Холодильником, сосредоточил на строительстве «Медиасити».

Этот проект родился сперва в голове, а затем и на бумаге Иосифа Шлица. Понимая, что подобный гигантский проект в области телевещания в одиночку не осилить, Шлиц сделал ставку на сильнейшего в этой сфере. Помимо высокого роста и профессионализма Корней Фрост отличался колоссальным влиянием на нового Президента. Именно поэтому многие вопросы он решал, едва снимая телефонную трубку.

Завистливые наблюдатели кусали до крови губы и не переставали сплетничать, высчитывая, когда же рухнет странный тандем и кто первым кинет партнера. Но вопреки их мрачным прогнозам и несмотря на полное отсутствие доверия между Фростом и Шлицем, дело двигалось. По самым скромным подсчетам вездесущего «Форбса», уже к началу текущего года 5000 гектаров земли, выделенной для возведения нового вещательного и производственного центра, и появившиеся из-под земли остовы будущих телестанций и медиацентров оценивались в 3–4 миллиарда долларов. Условия сделки держались в строжайшей тайне, а акционерные отношения были замаскированы тройной прокладкой из гибралтарских, кипрских и багамских офшорных компаний. Лишь Фрост и Шлиц знали, что, к глубочайшему сожалению Корнея Львовича, ему пришлось довольствоваться какими-то жалкими сорока девятью процентами. В то время как Шлиц обладал пятьюдесятью одним.

Это однопроцентное неравенство служило постоянным фактором раздражения для телемагната Фроста. И вдруг владельца контрольного пакета акций не стало; он был устранен, а Корней мерил огромными шагами свой кабинет в Останкине. В голову лезли самые разные идеи, но все они, как ни странно, сводились к тому, как быстро и незаметно переоформить оставшиеся после гибели продюсера акции на свои подконтрольные компании. По поводу адвокатов, отвечавших за проведение юридических формальностей в этом глобальном проекте, Фрост даже не напрягался. Он давно прикормил исполнителей Шлица, чтобы те снабжали его информацией. Сейчас нужно было только повысить им ставки и взять к себе на работу. Хоть они и были прожорливы, но обладали достаточной квалификацией по работе с офшорами и никогда лишнего не болтали. По крайней мере, бесплатно.

Задумавшись над судьбой «Медиасити», Корней вдруг осознал, что может прибрать к рукам и остальные проекты убитого Шлица. От такой идеи закружилась голова и пересохло во рту. Помешать могли только два человека: Виктория Медянская, которой, очевидно, сейчас было вовсе не до бизнеса мужа, и Митя Фадеев, правая и одновременно левая рука Иосифа, его карман, кошелек, слуга и ответственный исполнитель. Так называемую «крышу» в лице одиозного цыганского вора-барона Ивана Бессарабского Корней в расчет не принимал. Его «красная крыша» при желании могла в момент разобрать жизнь Бессараба на многочисленные статьи Уголовного кодекса и избавить его от необходимости платить за квартиру и еду на ближайшие лет десять-пятнадцать.

«И с кого начать?»

Пожалуй, сперва следовало проверить, в каком состоянии пребывает после смерти обожаемого хозяина Митя. Корней налил холодной воды и бросил в нее дольку лимона, размышляя, как лучше начать разговор. На столе задудел легко опознаваемой мелодией дорогущий мобильный телефон — фетишистский знак удавшейся жизни. Корней не любил звонков по мобильному телефону, а этот номер Фроста вообще знали лишь несколько человек, включая Президента и Шлица. Корней поморщился и на последнем аккорде платинового трубача ответил:

— Да! Говорите!

— Корней Львович, простите. Здравствуйте!

Этого чуть искаженного телефоном голоса Корней припомнить не мог.

— Ну? Кто это?

Скорее всего, звонил какой-нибудь проходимец, доставший его личный номер у вездесущих папарацци.

— Это Фадеев. Дмитрий. Ну, Митя от Иосифа Шлица…

— Ах, вот как. Да. Здравствуй, Дмитрий.

Корней не верил в телепатию, но был крайне суеверен. Поэтому посчитал такое совпадение на встречном курсе хорошим предзнаменованием. Он и забыл, что этот его номер знает прихлебатель Шлица.

— Вы уже, наверное, знаете про моего босса?

— Да, конечно. Я тебе сочувствую. Жаль, крупный деятель был…

— Да, да. Мне тоже его жаль. Корней Львович, я, может, не вовремя, но у меня вопрос достаточно срочный.

Фрост весь обратился в слух.

— Давай, давай. Чем тебе помочь?

— Я… собственно говоря… ну, в общем, хотел с вами переговорить на предмет возможного сотрудничества… — Митя замялся и умолк, сопя в трубку.

Корней выдержал паузу и довольно холодно переспросил:

— Сотрудничества? Хм. А какое у нас может быть сотрудничество?

— Ну, я имел в виду… работу. Я мог бы работать у вас…

«А ведь тебя припекло!» — подумал Фрост.

— Ах, вот о чем ты. Не знаю… — протянул он и снова сыграл в равнодушного хозяина положения: — А что ты можешь предложить, Дмитрий?

— Я? Я могу. Я ведь все знаю. Ну, как концерт организовать за сутки. Как корпоративы обслужить по высшему классу и такой же цене. У меня вся информация есть по проектам Иосифа Шлица. Да я еще много чего могу… — Митя снова засопел в трубку, и даже через телефонное расстояние чувствовалось, что его кто-то напугал.

«Этот парень готов на все…» — понял Фрост.

Фадеев действительно был готов на многое, ибо теперь, после того что случилось между ним и Бессарабом, возврат к прежнему состоянию стал невозможен. А терять ему, скажем прямо, было что. Помимо очень неплохой зарплаты, шлицевский директор получал регулярные премии и проценты от корпоративов и концертов. И это не считая мелочишки, которая прилипала к его не совсем чистым рукам. Воровать по-крупному Митя считал глупым и бесперспективным занятием, а потому отщипывал остатки, округляя собранные к концу месяца суммы, прежде чем отдать хозяину. Уже несколько лет, после того как восстановились все лопнувшие связи и отношения после дефолта девяносто восьмого года, меньше миллиона баксов в месяц карусель Шлица не приносила. И это чистыми, после всех расчетов с техперсоналом и певцами. Последним в цепочке стоял сам Шлиц, а перед ним — Митя Фадеев, ожидавший своей очереди. Здесь и появлялась возможность «подкорректировать остатки», и пятнадцать-двадцать тысяч шустрому Фадею перепадало всегда.

Шлиц, возможно, и догадывался о таком «крысятничестве», но закрывал глаза. Хотя бы потому, что в критической ситуации, которая дважды случалась с Иосифом за последние три года, именно Митя мог в считаные часы саккумулировать гигантские наличные средства для своего босса. Естественно, хозяин потом рассчитывался и даже всегда давал премиальные проценты, но услуги такого рода Иосиф ценил. По той же причине он строго отчитал Бессараба, который однажды избил Митю. После чего, вопреки всякой логике, стал ему поручать еще более ответственные проекты и дела.

Почти все это было хорошо известно Фросту, который давно и тщательно собирал информацию на всех своих коллег и конкурентов. На сегодняшний день Корней Львович, пожалуй, обладал наиболее полным досье на всех соратников, противников, врагов и друзей. Последних, кстати, у него практически не было, за исключением любимой собаки — йоркширского терьера по кличке Изя.

Вообще-то он хотел назвать свою собаку Иосиф. Это случилось, когда Шлиц в очередной раз выставил его абсолютным идиотом перед важными политиками, бизнесменами и шоу-тусовкой, перехватив акции в недавно организованном и проданном телеканале. «Вольта-групп» и ее бессменный владелец Марк Фрид поиграл чуть меньше года в телемагната, неудачно продюсируя девичью группу «Ляльки», и решил избавиться от «непрофильного актива». Тут Иосиф и подставил Корнею ножку.

Фрост проглотил обиду, но решил завести собаку, назвать ее Иосифом и расстрелять на даче из именного пистолета «ТТ», подаренного бывшим Президентом за лихо проведенную предвыборную кампанию под лозунгом «Голосуй — не проиграешь!». В итоге Корней Львович приобрел единственного преданного друга — малявку Иоську, которого решил звать искаженно «Изька» или «Изя», чтобы избавиться от навязчивого образа Шлица и забыть про свой жестокий план расправы над несчастным «двойником продюсера».

Все это припомнилось Корнею именно сейчас, потому что пришло время торжествовать победу над проклятым соперником. Поистине мудры и правы китайцы, когда советуют терпеть и ждать. Ждать, пока мимо пронесут труп твоего соперника. Вот и приблизилась скорбная процессия. Он кашлянул и ответил измученному ожиданием и страхом «бессарабской расправы» Мите Фадееву:

— Ну что ж. Ладно, приезжай ко мне через два часа в Останкино. Там и поговорим.

— Спасибо! Спасибо, Корней Львович! Век не забуду. Я правда все буду делать…

Фрост поморщился: «Ага, это вы все так сладко поете вначале. А как забуреете, насытитесь — и готовы за спиной меня же и продать. Суки продажные!» А вслух добавил:

— И вот еще что… Дима, захвати-ка все документы твоего бывшего хозяина, пока с ними чего не произошло. Ведь мы же компаньоны с ним были. Негоже, если наше общее дело вдруг пострадает. Неправильно это будет как-то. Понял?

— Все понял. Я все привезу. Все документы в порядке, у меня. Спасибо. Я буду!

Вдова

Квартиру Шлица-Медянской было не узнать. Роскошные интерьеры были прикрыты черной вуалью. Кто-то невидимый и неизвестный — на самом деле подруги Виктории — укутал шкафы, зеркала, диваны, оконные проемы многими метрами этой легкой, как паутина, ткани. Сама Виктория пыталась, насколько это было возможно, отвлечься. Думать о делах, а тем более о скорбных обязанностях вдовы не хотелось, и поэтому все похоронные хлопоты она поручила трем своим еще институтским подругам и теперь лишь ждала положенные дни до похорон и поминок. Она курила. Незанятой рукой перебирала телеканалы на пульте дистанционного управления.

По всем каналам без исключения, как нарочно, первой новостью сообщали о гибели мужа. Даже канал деловых новостей РБК-ТВ и тот откликнулся сюжетом о достижениях Иосифа Шлица в отечественном шоу-бизнесе за последнее десятилетие. Ее мужу удалось создать как минимум три-четыре десятка звезд первой величины, параллельно с реализацией глобальных проектов типа «Медиасити», «Песенной волны» и, конечно же, «Звездного конвейера». Последний проект был особенно отмечен тем, что с него два раза в год сходили свежевыпеченные певцы и певички, которые сразу же отправлялись в туры и так называемые «чесы». Не зря же в течение трех месяцев вся страна была вынуждена следить за их жизнью в телевизионном аквариуме под маркой «реалити-шоу».

Естественно, страна была отлично подготовлена к приему любимых героев затянувшихся телесериалов из бытовой жизни малолетних оболтусов, готовящихся покорять эстрадные подмостки. Конвейер работал бесперебойно и выдавал поколению Next новых и новых кумиров. После перечисления всех проектов диктор вдруг сделал печальное лицо и произнес:

— Мы от души выражаем соболезнование вдове погибшего Иосифа Шлица, Валентине Мединской…

— Вот же придурки! — выругалась Виктория и уже хотела было переключить канал, забывший уточнить имя и фамилию законной супруги продюсера, как вдруг услышала продолжение:

— …не будем забывать, что на ее плечи помимо тяжкого горя легла и ответственность за незаконченные проекты и распределение наследственных миллиардов…

— Какие еще… — возмутилась Виктория и попыталась вступить с ним в полемику, но тут же услышала своеобразный ответ:

— По подсчетам наших экспертов, состояние погибшего Иосифа Шлица оценивается примерно в пять с половиной миллиардов долларов.

— Да вы что!!! Охренели совсем, козлы!!! — Медянская рванула телефонную трубку, но так и замерла с нею, не набрав никакого номера. Диктор продолжал открывать ей глаза на размеры бизнеса ушедшего от нее мужа:

— Это, конечно же, прежде всего вложения в строительство телевизионного комплекса «Медиасити». Пакет акций радиостанции «Радио Роман» и телеканала «Теле-муз-зон». Но не стоит забывать и про авторские права на произведения, созданные по заказу Шлица, а также сами музыкальные проекты. В стране хорошо известны восходящая звезда «Айя Кисс» и проект «Клим Чук» с Федором Климчуком. Даже по самым пессимистичным прогнозам, их доход составляет около двух миллионов евро ежегодно.

— Откуда они?.. — Медянская уронила пепел сигареты на персидский ковер и даже не шелохнулась, пораженная расторопностью журналистов, которые, казалось, порылись у нее во всех шкафах и тумбочках, разобрав по молекулам бизнес и жизнь ее супруга.

— Еще раз выражаем глубокие соболезнования о безвременной утрате семье Иосифа Шлица.

— Спасибо! Утешили, гады! — зло и тоскливо отозвалась Виктория по другую сторону экрана.

— А мы продолжаем наш выпуск сообщениями с Московской валютной биржи. Курс доллара…

Медянская не глядя ткнула красную кнопку пульта, и экран погас. Виктория задумчиво крутила погасшую сигарету и встревоженно думала о только что услышанном.

Естественно, она не знала точных масштабов бизнеса Иосифа, хотя и предполагала, что станет весьма обеспеченной вдовушкой, но услышанные цифры смутили ее окончательно. «Миллиарды! — крутилось у нее в воспаленном мозгу. Она не могла никак понять, как же теперь поступить с этим безумным богатством. — Позвонить Мите?»

Позвонить Фадееву следовало тем более, что пора было поинтересоваться, когда же он привезет обещанные деньги, ведь девчонки-подружки, не спрашивая с нее никакой платы, за свой счет обеспечили похороны и даже сами выбрали гроб и венки. А Ленка Федорова, жена известного ресторатора, договорилась с мужем о прощальном банкете.

Виктория задумалась. Одних приглашенных набиралось больше ста человек. А остальные наверняка придут на халяву. Иосиф славился тем, что кормил и поил всю тусовку. Стоило ему зайти в какой-нибудь ресторан на деловой обед, и вскоре за его столом гулял весь ресторан набежавших с разных концов города знакомых и незнакомых тружеников сцены и микрофона. Во главе стола, как правило, восседал Киря Фарфоров с неизменной свитой молоденьких мальчиков. Где-то в середине вкрадчиво шептался Леня Булавкин, придворный модельер, рассказывая очередному гостю последние новости из жизни властей предержащих, которых он обшивал и обштопывал одновременно. На другом конце юморист Вова Голубь рассказывал давно надоевший анекдот, над которым вся тусовка неизменно хохотала, обнажая подспудно новые протезы и отбеленные, исправленные, вставленные, украшенные зубы.

Лишь один человек не смеялся. Иосиф Шлиц лишь делал вид, что ему весело и он поддерживает всю эту блеющую за столом, а иногда и блюющую под ним эстрадную братию. На самом деле он грустил, его душа рвалась в далекие края, он хотел бороздить океаны, писать красивую, как свободные островитянки, волнующую, как робкий рассвет, и веселую, как весенние ручьи, музыку и дарить ее людям. А суждено было «разруливать», «тереть» и «перетирать», а также «разводить» и «разбирать» абсолютно приземленные дела. Вся его жизнь, вместо законов природы, когда-то неуловимо подчинилась законам бизнеса, а точнее, приказам безжалостного командира по имени «Деньги» — командира, что не спит, не ест, всегда начеку и отдает четкие, жестокие команды. Он будет с тобой до тех пор, пока выполняешь его команды, и либо ты ему подчиняешься, либо моментально исключаешься из многочисленных алчных рядов, рвущихся по его команде в самые опасные операции.

Виктория часто замечала тоску Иосифа и хорошо понимала, что он постепенно становится заложником своего положения, бизнеса, денег и всего окружения. Она не могла ему помочь, сколько ни старалась. И теперь ей предстояло заниматься именно тем, что и погубило ее мужа: разбираться с капиталами, проектами, наследством.

Виктория вздохнула. Помочь мог бы Фадеев, но телефон Мити почему-то молчал — уже вторые сутки после разговора вечером в день убийства. Тишина угнетала, тем более что Иосиф сделал из Медянской настоящую повелительницу, вокруг которой двадцать четыре часа в сутки кружился водоворот шутов и клоунов. К своему статусу Хозяйки Медной Горы она добавила и Королеву Шоу-Бизнеса. Она и была Королевой, ибо могла и повелевать, и приказывать. Но едва продюсер Шлиц, плативший всегда и за всех, ушел, разбежались и придворные.

Панихида

— С Новодевичьим не получилось, Викуля, прости.

— Да уж. Юрий Михайлович отказал. Припомнил какой-то недострой на Пресне.

— Ну, не скажи! Он же потом смягчился и дал местечко на Ваганьковском.

— Спасибо ему и на этом! Все же рядом.

— Но только по коммерческим ставкам. Да и то ничего.

— Ты не волнуйся. Все оплатили, — наперебой шептали с двух сторон Медянской ее верные подружки Юля и Женя, на плечи которых неожиданно свалилась вся забота о похоронах и поминках. Подлец Митя Фадеев совершенно устранился от этого и куда-то исчез.

Удивительно, но они самоотверженно занялись организацией всех скорбных мероприятий и теперь отчитывались вдове. Впрочем, Виктория восприняла это как должное. Сейчас, сидя в Театре эстрады, задрапированном траурными полотнами, она лишь молча кивала и так же молча принимала соболезнования идущих бесконечным потоком людей. Рядом — подруги. Впереди на постаменте — муж в венках и цветах. Справа налево движется вереница знакомых, малознакомых и совсем чужих людей, шедших проститься с великим Шлицем.

Он поистине стал великим в своей профессии. Начав карьеру с заместителя директора единственного клуба-кинотеатра в Жмеринке, Иосиф за двадцать лет покорил всю страну. От него зависели так или иначе сотни и даже тысячи людей. Композиторы, поэты, певцы, прокатчики, режиссеры, журналисты, теле- и радиодеятели, наконец, слушатели и зрители провожали его в последний путь.

Прошла бессмертная примадонна Алла со своим новым увлечением — пародистом Чайкиным. Парочка положила огромный букет желтых роз на пол и, не глядя на вдову, удалилась. Примадонна никогда особо не жаловала Викторию, но со Шлицем сохраняла крепкие деловые отношения.

Иосиф Давыдович, напротив, долго обнимал Медянскую и шептал на ухо слова утешения. Появился и человек, которого она всегда была рада видеть, несмотря на его неуклонную деградацию. Это был первый муж Виктории Медянской — Евгений Кузьмин, в прошлом довольно популярный композитор, давший более двадцати лет назад молоденькой Вике почувствовать вкус богемной жизни. Он пришел без цветов и скромно встал на одно колено перед Викторией:

— Здравствуй, Витоша.

Именно так он называл ее с первого дня знакомства.

— Здравствуй, Кузя, — ответила она ему тем же.

Это было одно из его многочисленных прозвищ. Прежний муж действительно напоминал какого-то сказочного персонажа, вроде домовенка Кузи из одноименного мультфильма. Казалось, что между ними сохранились дружеские отношения. Но это был скорее призрак давно ушедшего чувства, которое ныне сменилось жалостью к невостребованности и одиночеству бывшего когда-то близким человека. Медянская положила руку на голову Кузьмина и слегка поворошила его спутанные длинные волосы. Этот жест не остался незамеченным для окружающих, поэтому она тут же отдернула руку и кивнула:

— Спасибо, Женечка. Приходи помянуть вечером в «Бистро».

— Прости, Витоша…

Кузя опустил голову и поднялся с колена. Он был помят, потрепан и выглядел совсем не респектабельно, но голову и спину держал прямо, — этакий списанный за пьянство тапер-интеллигент. А потом его отодвинули наступающие люди, и он затерялся в людской массе.

Четыре часа шел нескончаемый человеческий поток. Помимо тех, кто прямо или косвенно зависел от продюсера Шлица, в очереди стояли и простые женщины, любившие все, что создал за свою творческую жизнь Иосиф. Но их слезы были чистыми и искренними. Они восхищались каждым его проектом, находя в нем отзвуки своих несбывшихся ожиданий и надежд, искры давно погасшей в бытовой рутине любви, отблеск романтических чувств, погребенных под детскими пеленками и бельем надоевшего мужа. В их судьбе, как и в искусстве нашей страны, Иосиф Шлиц оставил самый глубокий след.

— Виктория Станиславовна, позвольте передать официальные соболезнования от Президента страны, — почтительно склонив голову, встали перед ней трое рослых мужчин. Один обращался к вдове, двое других держали венок, который сразу же по едва уловимому движению плеча говорившего поставили возле гроба Шлица.

Медянская медленно кивнула, мужчины отошли, и она увидела знакомые хитрые черные глаза-бусинки и роскошную челку во весь лоб. Не узнать это сочетание было невозможно. Леня Булавкин, с некоторых пор ставший придворным модельером, видимо, и организовал это «внимание» высших сфер. Заметив ее взгляд, он быстро подошел, приложился к щеке Виктории и так же молча удалился.

Виктории вдруг пришла мысль, что многие из тех, кто стоял в общей очереди, в отличие от VIP-очереди, готовы были лечь сейчас рядом с покойником или поменять свою жизнь на безвозвратно закатившуюся звезду продюсера. Эстрада, шоу-бизнес, искусство тревожить сердца и души людей действительно понесли невосполнимую в ближайшее десятилетие утрату. А вот для VIP-очереди физический уход Шлица из нашего мира, скорее, стал событием бизнеса, юридически значимым фактом.

Едва подумав об этом, законная наследница Медянская увидала сразу двух адвокатов, которые прошли с цветами и, положив их, на несколько минут задержались в почетном карауле. Это был мэтр Генри Резник и его коллега, считавшийся его же учеником, Артем Павлов. И тот и другой были очень хорошо знакомы с Шлицем. Хотя постоянно ни один, ни другой с ним не работали, но регулярно что-то ему подсказывали. Виктория пару раз принимала их в загородном доме, а Павлов даже приезжал на Лазурный Берег в Антиб, где сразу же после кризиса девяносто восьмого года Иосиф купил за бесценок дом разорившегося олигарха. Он как раз советовался с адвокатом за завтраком, как поступить с наследством отца, умершего тем же летом на Украине в Виннице.

Виктория хорошо запомнила, как размеренно рассказывал Павлов, что-то рисуя на листке бумаги и показывая Иосифу какие-то тексты из Интернета на своем ноутбуке. Шлиц молча кивал, и было заметно, что он доволен. А затем адвокат исчез, и поскольку Иосиф ничего не комментировал и не посвящал жену в свои дела, то и она про него больше не спрашивала.

— Здравствуйте, Виктория. Наши искренние соболезнования. Крепитесь!

— Мы с коллегой всегда очень уважали Иосифа и сожалеем о его смерти. Простите! — дуэтом вывели адвокаты и, чуть поклонившись, отошли.

Виктория заметила боковым зрением, что Павлов скрытно перекрестился.

«Это хорошо, что хоть кто-то просит боженьку за моего Иосю! А то ведь с отпеванием так девчонки и не решили вопрос. Вроде он и не крещен был вовсе. Правда, и иудеем тоже так и не стал. Сколько ни звали в синагогу, даже просто на праздник не приходил…» — пронеслось в голове у Виктории, и она вздрогнула. Иосиф лежал в гробу, но она вдруг остро почувствовала, что он вовсе не умер, а находится совсем рядом и даже как будто смотрит на нее со стороны. Она оглянулась: никого. Только сочувствующие грустные лица.

«Господи… как же я без него?!»

Звонок

Митя спрятался дома у родителей. В минуту опасности ноги, а вернее — колеса его спортивного «Порше» сами принесли Фадеева на окраину города, где он вырос и провел лучшие годы своего детства. Автомобиль он загнал в «ракушку» отца, которая пустовала вот уже два года после смерти родителей, а сам по возможности незаметно проскользнул в подъезд стандартной девятиэтажки спального района столицы. Холодильник был пуст, но и есть не хотелось. Митя налил воды в чайник, поставил на газ и встал у окна, разглядывая двор, в котором когда-то гонял с пацанами шайбу, мяч и девчонок. Деревья, посаженные в скверике двадцать пять лет назад, выросли и доходили уже до пятого этажа, но горка, песочница и теннисный стол остались те же и там же. И все-таки все это было из какого-то параллельного мира; сказка, закончившаяся много лет назад. Даже на скамейке возле песочницы, где любили сиживать пацанами, теперь сидел одинокий мужчина.

Фигура его показалась Мите знакомой, но разросшийся вяз скрывал его больше чем наполовину. А потом сидящий на лавочке вдруг поднял голову и посмотрел прямо в Митино окно, приложив руку «козырьком».

Митя похолодел: так делал иногда, в минуты сосредоточенного наблюдения за концертом или выступлением интересовавшего его исполнителя, его шеф, убитый и похороненный накануне Иосиф Давыдович Шлиц. Засвистел закипающий чайник, но Митя так и смотрел на разглядывавшего его окно знакомого незнакомца, и лишь звонок телефона в коридоре вернул Фадеева к реальности.

Митя напрягся: об этой его вечно пустующей квартире не знал практически никто, а звонок не умолкал, словно звонивший точно знал, что квартира не пуста. «Минута, две…» — отсчитывал Фадеев, а звонок требовал и требовал ответа. Митя прошел в коридор, поднял трубку и, изменив голос, по-девчоночьи пискнул:

— Алло!

В ответ послышался треск и щелчки переключаемого соединения, и к нему обратился строгий голос:

— Дмитрий Николаевич! Вас беспокоит следователь следственного комитета при Генеральной прокуратуре Агушин. Вы меня слышите? Алло!

— Д-да… — промямлил Митя и тут же прикусил язык.

Сколько его ни учил наставник Иосиф не спешить с ответом, он никак не мог усвоить эту простую в объяснениях и сложную на практике науку. И сейчас вполне спокойно мог бы повесить трубку и не отвечать. Нет же, дернула его нелегкая не только трубу поднять, но и вякать что-то, да еще и признаться. Он яростно сорвал бейсболку и швырнул ее в дальний конец коридора. Следователь же продолжал говорить:

— Вот и хорошо. Я предлагаю вам незамедлительно прибыть к нам на беседу. Считайте это официальным вызовом.

Тон следователя отбрасывал всякие сомнения в том, что собеседник обязан не только «прибыть», но и дать показания на всех, кого знает и когда-либо встречал. Но и Митя, как следовало из финальной сцены его общения с Бессарабом в день убийства, иногда проявлял чудеса храбрости.

— А как я могу проверить, что вы и правда следователь, а не самозванец?

Митя и сам удивился своей наглости. В ответ телефон затрещал, а затем кто-то сильно в него дунул:

— Фффуу! Алло! Слышите меня?

— Ну, слышу, — совсем распустился Митя.

— Так вот, я предлагаю вам прямо сейчас, незамедлительно приехать ко мне в управление. Адрес сейчас продиктует мой секретарь. Там и убедитесь, что я и есть тот, кем представился. Мой совет — не откладывайте визит. Поторопитесь! Вы ведь свидетель… Пока!

Это последнее слово «пока» как-то отбило охоту переспрашивать, и все то время, как секретарь диктовала адрес следственного управления, находящегося где-то в районе Бауманки, Митя раздумывал, что имел в виду следователь под этим словечком. Наивно было считать, что он таким образом попрощался с ним по-свойски. Выходило, что это «пока» обозначало то недолгое время, в течение которого Фадеев Дмитрий Николаевич будет считаться свидетелем по делу об убийстве Иосифа Шлица. А если это «пока» пройдет слишком быстро…

Митя вздохнул. Он знал, что следователи тоже иногда выступают в роли волшебников: злых, которые обвиняют и сажают людей, и добрых, которые отпускают невиновных и прекращают дела. Поди теперь отгадай, в кого нынче играют в прокуратуре.

Митя дописал адрес, попрощался с писклявой секретаршей и устало опустился на стул. Только сейчас он заметил, что беспомощный чайник выдудел через свой носик-свисток весь пар и теперь трещит от плавящей его газовой горелки. Фадеев, спасая чайник, закрыл газ, посмотрел на него тоскливо и выругался:

— Толку от тебя — ноль! Ни чаю, ни музыки! Ни душе, ни сердцу! Тьфу!

Вернулся в коридор, подобрал свою кепку-бейсболку, натянул ее поглубже и поспешил появиться перед ясными очами следователя Агушина в качестве добровольно явившегося свидетеля, а не доставленного с конвоем подозреваемого, а заодно чтобы взглянуть на странную фигуру под вязом возле песочницы. Но как ни спешил генеральный директор бизнес-структур Шлица, а все же опоздал. Лавка во дворе возле песочницы была пуста…

Клим

— Нельзя! У него люди! Вы опоздали.

Секретарша, голос которой, несмотря на некоторую писклявость, показался Фадееву по телефону вполне привлекательным, в жизни была еще симпатичнее, но одновременно и вреднее. Она не то чтобы была строга к посетителям, нет! Она просто их ненавидела, так как была твердо убеждена, что на допросы к ее шефу приходят и приводят лишь законченных мерзавцев и негодяев.

Некоторые основания для таких убеждений были. Несмотря на молодость, она работала в системе прокурорского следствия почти десять лет и даже видела, как в свое время сюда приходил «в качестве свидетеля» ныне невъездной в страну медиаолигарх Гусинский, а потом и как его вывели под белы рученьки прямиком в Бутырку. После побывал здесь и нефтяной узник Ходорковский, и многие, многие другие. Естественно, на такую мелочь, как Митя Фадеев, несмотря на все его заслуги в сфере шоу-бизнеса, она даже не стала особо тратить сил и времени. Да она и не смогла бы опознать в этом тощем шкете генерального директора компании, под крылом которой выросли и взошли на эстрадном небосклоне все ее любимые певички и певуны. Так что, пока она морщила носик, губки и брови, Митя топтался посреди приемной.

— Извините, я честно торопился, — попытался он оправдаться. В тот же миг у него зазвонил третий мобильный телефон, и секретарша сердито зашипела:

— Тише тут! Это вам не переговорный пункт, а следственный комитет! Говорите в коридоре!

Митя с виноватым видом шмыгнул к двери. Он твердо решил «сруливать» от Медянской и Бессараба, а потому отключил все телефоны, кроме того, что держал исключительно для разговоров с певцами.

— Кто это? — еще не закрыв двери, прошипел он.

— Але, Митяй, приветик! Это Клим. Клим Чук. Че, не просек?

— Ага. Салют, Клим! Слушай, ты был на похоронах?

— Не-а! Мне не в кайф. Я пахана запомнил живым и здоровым. Мне его в гробу видеть — как серпом по одному месту. Я так его помянул с пацанами. Тут Проша, Ксюнчик, Цецил. Я вот чего звоню-то. Слышь, Митяй, я, типа, больше не работаю…

Фадеев обмер:

— Клим, ты чего? Как не работаешь? Погоди! Ты чего, серьезно?

— Ну! Блин, куда серьезнее. Иосича нет? Нет! Он мне был как мама-папа. Сечешь? Теперь я сам по себе. Короче, край. Закончили совместный бизнес.

Митя заволновался:

— Ты погоди, погоди, Климчик. Давай перетрем этот вопросик. Не по телефону. Там же двенадцать корпоративов, клубы, три концерта… Куча выступлений запланирована. Клиенты же порвут меня на фашистский знак! Ты чего?

— Слышь, Митяй, а ты вали все на Шлица. Ему все одно теперь по барабану. Ну, типа, Шлиц откинулся и нам ничего не оставил. А мы за него не в ответе. Какой базар?

Фадеев утер взмокший лоб рукавом.

— Климуша, я тебя умоляю. Я же живой! Меня и так достают по поводу дня рождения Алимджана. Там крутая вечеринка. Гостей полторы тысячи. Они тебя ждут. Ты же знал за полгода и обещал Иосифу.

— Слышь, Фадеич! Ты на меня не дави! Я теперь свободен, — хохотнул артист и пропел на манер известного хита: «Ай эм фри-и-и. Лайк э рива-а-а!»

— А контракт? — напомнил Фадеев, но он уже понимал: этого зарвавшегося молокососа не вернуть.

— Слышь, засунь его себе в анус! Понял? Я никому не обязан. У меня другие нау контракты и планы. Я вообще уезжаю в Штаты.

Митя разозлился:

— Какие планы?! Какие Штаты?! Ты что, обкурился?!

Полученный от самого раскрученного, выращенного Шлицем певца отказ выступать означал не просто срыв контракта и возможные разборки с весьма неслабыми авторитетами Алимджана. Это означало, что Клим Чук, а в простой жизни, о которой он уже давно позабыл, просто Федя Климчук поднял бунт на тонущем корабле.

«Так… перспектива самая плачевная, — лихорадочно соображал Митя, — подобьет всех марионеток из театра Карабаса-Шлица „делать ноги“, а сам загнется где-нибудь от очередного передоза!»

Так оно и было. Шлиц много лет боролся за спасение не только Климчука, но и других любителей «взбодриться косячком», «пробежать по дорожкам» и «лизнуть бумажку». Он категорически запрещал употребление любых наркотиков и дури. А тех, кто не слушался, отправлял или на принудительное лечение, или на улицу. Исключение делал лишь для Климчука, да и то, видимо, зря.

«Вот же сука! Гнида!» — кусая губы, думал Митя и отчаянно придумывал хоть какие-то аргументы.

Впрочем, он сам же знал: бесполезно. Видимо, кто-то, кроме «герыча» и «кокса», уже поработал над сознанием Клима Чука: воспользовался моментом и перехватил удачный проект Иосифа Шлица, оставшийся на пару дней без хозяйского присмотра.

«Что же делать?!»

Митя регулярно получал долю от всех выступлений Клима — хоть и небольшой, но все же приработок. Тем более что Клим Чук отличался колоссальной работоспособностью и давал по два-три корпоратива за вечер. Только от его «чеса», подогретого круглосуточно вертящимися клипами, песнями и рекламой, выручка зашкаливала под миллион в месяц.

— Клим! Подожди, Клим!

Но телефон уже отвечал голосом девушки-робота:

— Связь с данным абонентом прервалась. Попробуйте позвонить позднее.

Фадеев снова набрал простой номер Клима Чука, состоящий из двоек и единиц, но тот уже вышел из игры, бизнеса и эфирного пространства:

— Абонент находится вне зоны действия сети…

Митины мучения прервал голос секретарши следственного управления:

— Фадеев! Пройдите! Куда вы пропали?

— Да-да, иду.

Обескураженный Митя в два шага оказался в приемной, и на этот раз секретарша смотрела на него как-то странно: строго, но вместе с тем с интересом.

— Скажите, Фадеев, а что, это действительно был Клим Чук? — понизив голос, поинтересовалась она. — Ну, тот, с которым вы там в коридоре по телефону кричали.

Ее глаза светились хорошо знакомым Фадееву фанатическим любопытством.

— Да. А что?

— А вы могли бы мне билет достать на его концерт шестнадцатого? Через неделю? — Ее глаза теперь уже полыхали безумным идолопоклонническим огнем.

«О, боже ты мой! Вот же дура! Идиотка-фанатичка! И эта туда же!» — не сказал, а прокричал Митя. Правда, голоса его никто не услышал. Ведь кричал не он сам, а его внутреннее «я». А вслух, тяжко вздохнув, он ответил иное:

— Мог бы.

Он опустился на неудобный скрипучий стул и уставился в какой-то глупый плакат с призывом бороться с коррупцией. Секретарша, неправильно поняв сослагательное наклонение в ответе Мити, продолжила атаку:

— Тогда два!

Секретарша ждала ответа. Ей во что бы то ни стало нужно было попасть на концерт обожаемого Клима Чука и притащить с собой подружку Катьку, которая гордилась тем, что когда-то этот милый смазливый мальчик-певец расписался фломастером ей прямо на сиськах. Но ответа она так и не получила, впрочем, так же как и билетов, поскольку именно в этот миг дверь кабинета с табличкой «Ст. следователь по ОВД СК ГП РФ Г. Д. Агушин» с силой распахнулась, и на пороге возник Иван Бессараб собственной персоной. На лбу его красовалась красная шишка, а ухо было заклеено пластырем. Видимо, Митя со страху чуть его не оторвал, когда разил громилу, не глядя, бейсбольной битой. Бессараб открыл рот и выпучил глаза, и Митя сделал прямо противоположное: стиснул зубы и зажмурил глаза.

Допрос

— А-а! Фадеев? — окликнули застывшего Митю из глубины кабинета.

Фадеев открыл глаза и, не глядя на свирепо вращающего глазищами Бессараба, не отвечая открывшей рот секретарше, пролетел в кабинет. И только здесь он остановился и, глядя на Агушина как на Спасителя, отрапортовал:

— Я! Прибыл, тов… гражданин следователь.

— Ух ты! Гражданин? Ну, садись, то есть присаживайся, Фадеев.

— Есть. Спасибо. — Митя плюхнулся на стул одновременно со стуком спасительной двери, оставившей снаружи и бандюгу Ивана, и разочарованную секретаршу.

— Откуда такой опыт? — поинтересовался Агушин, пристально разглядывая попавшего в длинный список подозреваемых — и из-за денежных вопросов, и в связи с наличием пресловутой буквы «ф» в фамилии — директора.

— Какой опыт? — не понял вопроса Митя, обрадованный встречей с Агушиным гораздо больше, чем с Бессарабом. Для него этот сухопарый, с оспинами на ввалившихся щеках следователь сейчас был роднее всех на свете. Ведь он, возможно, спас ему жизнь. Ну, уж здоровье, по меньшей мере, точно!

В ответ на глупую Митину улыбку улыбнулся и Агушин:

— Да обращаетесь вы, Дмитрий Николаевич, ко мне: «гражданин». Просто-таки тертый зэк, а не свидетель. Чалился? Сколько ходок?

— Что? — Митя перестал улыбаться. Он не понимал, чего от него добивается человек, только что вырвавший его из лап кровожадного людоеда Ваньки Бессараба.

— Все понятно. Диагноз налицо. Имеет место случай перекоса сознания. Короче, расслабьтесь, «гражданин»! — передразнил его Агушин и заклацал что-то на компьютере.

Митя пожал плечами и послушно расслабился. Он никогда не был у следователя на допросах, но ему это сейчас и не казалось чем-то ужасным.

Агушин оторвал взгляд от клавиатуры.

— Давайте по порядку. Я сейчас задам всякие дежурные вопросы. Ну, кто, что, где родился, учился, женился и тэ пэ. А потом уже по существу вы мне все расскажете про бизнес погибшего Иосифа Шлица. Идет?

Агушин наклонился через стол и пристально посмотрел под надвинутый козырек Митиной бейсболки. Козырек утвердительно качнулся вверх-вниз:

— Ага! Идет. Мне, в общем-то, скрывать нечего. Я же в него не стрелял. Я не убийца…

— А кто вам сказал, что в Шлица стреляли? — глаза следователя уставились еще пристальнее на пространство под козырьком Фадеева. Тот дрогнул. Он не понимал, к чему клонит этот худой мужик с немигающим взглядом.

— Я не знаю… А разве его не того… Я вообще ничего не знаю…

Митя вдруг понял, что, возможно, встреча с Бессарабом была и не такой уж опасной. В конце концов, даже в самом худшем случае он отделывался синяками, но оставался на свободе. А этот удав, пожалуй, может проглотить и не подавиться. Может арестовать чуть ли не на неделю, а может и вовсе закатать по полной программе. У них, кажется, принято, как это называется, «навешивать статьи».

«Вот же влип! Идиот! Надо было не брать телефонную трубку!»

У Мити отчаянно заныл живот, и захотелось в туалет. Он посмотрел на по-прежнему гипнотизирующего его следователя и понял, что скорее придется обделаться прямо в штаны, чем этот василиск отпустит его по нужде на толчок. Пришлось сдаваться:

— Если вы считаете, что это я его… ну… застрелил, то есть убил, то давайте — арестовывайте…

Тут Митя и заплакал. Нервы не выдержали. Гибель Шлица, разговор с Медянской, бегство и неожиданная встреча с Бессарабом, разговор с Фростом и предательство памяти шефа, измена Клима Чука — все это было тяжким испытанием для психики Мити Фадеева. Да, в шоу-бизнесе Митя мог развести и обвести кого угодно, особенно когда за спиной стоял могущественный Шлиц. Теперь же Митя был как букашка на Московской кольцевой трассе: куда ни дернись — раздавят. А взлететь — крылья не выросли.

— Факты и свидетели говорят против вас… — следователь пригвоздил взглядом окончательно раздавленного Митю.

— Ккк-то? Кк-какк-кие свидетели? — неожиданно для себя самого стал заикаться Фадеев.

— А вот хотя бы этот, что вышел перед вами. Иван Иванович Бессарабский.

— Бессс-сараб???

— Так вот он прямо говорит, что… — Агушин достал какую-то бумагу и зачитал: — Так, ага, вот… «финансовыми делами занимался Фадеев Дмитрий, доверенное лицо убитого продюсера Иосифа Шлица…» Правильно?

— Ддд-да. Ппрр-равильно.

— Далее… «Считаю, что именно Фадеев мог быть прямо заинтересован в том, чтобы Шлиц погиб…» И еще… «Я допускаю, что Дмитрий Фадеев не отдавал всех денег своему начальнику, а утаивал их. И, боясь разоблачения, мог пойти на крайние меры…»

Фадеев обмер, но Агушин еще не закончил.

— Здесь я уточнил, спросив его: «На какие именно крайние меры?» Он ответил: «Вплоть до физического устранения».

Фадеев впал в ступор, и Агушин продолжил методично на него давить. Естественно, он опасался, что Фадеев сообразит: Бессараб, не имеющий даже среднего образования, просто не в силах произнести словосочетание «вплоть до физического устранения». В лучшем случае он мог сказать «грохнуть». Но Митя подвоха не усек и продолжил опускаться — все ниже и ниже, а потом вдруг неожиданно сморщился, встряхнул головой так, что даже бейсболка слетела, и вытаращил глаза:

— Ффу! Я все скажу. Только… можно… — Он замялся.

Агушин собрался в комок.

— Что? Что надо? Говори!

Сейчас он готов был пойти на любую сделку — с Уголовным кодексом, Конституцией, законом и просто совестью. Ему нужен был убийца! Кровь из носа и всех щелей! Президент не может ждать, пока его верные вассалы проводят следствие. Нужен результат — любой ценой!

— Ну же, — поторопил он Митю, — говори, что нужно!

— Мне бы… воды стаканчик… Можно?

Соболезнования

Вход для «простых смертных» для прощания закрыли. VIP-поток почти иссяк. В этот момент и появились основные компаньоны Иосифа: Роман Ротман, Корней Фрост и Гарик Бестофф. Они, не сговариваясь, пришли проститься с Иосифом последними, именно в тот момент, когда журналистов попросили удалиться, а народный людской поток принудительно иссяк.

Компаньоны покойного продюсера давно уже не здоровались, так как мастерскими усилиями Иосифа, который был первоклассным специалистом по интригам и хитроумным комбинациям, они считались врагами. Они и были врагами… но не настолько, чтобы не использовать момент, когда их общий и самый страшный враг вдруг освободил пространство для раздела сфер влияния. Мало того, каждый из них был компаньоном погибшего в различных проектах. Радиомагнат Роман Ротман владел самой популярной станцией «Радио Роман», или сокращенно «РР». Причем эмблема радио состояла из двух букв «ф», зеркально отражающихся одна в другой, и выглядела, скорее, как большая, жирная «эФ». Корней Фрост имел обширные интересы: кроме того, что долгие годы руководил федеральным телеканалом и запускал бесконечные «Звездные конвейеры», сперва с помощью Шлица, а затем и в одиночку, по-прежнему вкладывал деньги в их совместное строительство «Медиасити», сокращенно отмечаемого в блокнотике личных доходов и расходов как «МС». Оба подошли к Медянской с двух сторон и наклонились к ее рукам: Фрост поцеловал правую, а Ротман — левую.

— Здравствуй, Виктория. Скорбный день. Жаль Иосифа. — Корней задержал чуть дольше ее руку и скосил глаза на Романа.

Тот не отставал:

— Вик, ну ты держись! Слышь?! Если чего, поможем. — Он тоже покосился на Фроста и тут же спешно добавил: — Я тебе всегда готов помочь. Звони.

— Спасибо, господа, — поблагодарила вдова.

Медянская знала цену этим обещаниям и словам самых коварных и непримиримых противников ее мужа. Она освободила руки и положила их на колени своим подругам. Те, не сговариваясь, молча, протерли их — каждая своим платочком. Ну а Романа и Корнея тут же отодвинул коренастый жгучий брюнет, похожий на Антонио Бандераса. Гарик Бестофф, который по паспорту именовался Игорем Лущинским, с юности боролся с обидными прозвищами вроде Луша, Лушка и Лущенок. Поэтому, как только он достиг совершеннолетия, то первым делом поменял опостылевшую фамилию на английский аналог Бестофф. Сперва он объяснял, что Лущинский происходит от Лучший-Лучшинский. Затем перестали спрашивать. А потом он перебрался из Караганды в Москву и с тех пор уже никому и ничего не объяснял.

Сегодня Гарик владел самым раскрученным в городе клубом «Гоголефф», который на самом деле писался как «Го-Го-лев». Но тусовке больше нравилось считать Гарика потомком великого Николая Васильевича, при этом абсолютное большинство посетителей и завсегдатаев клуба были уверены, что писатель носил именно эту фамилию — Гоголев. Однако все было прозаичнее: три года существования развлекательного центра вылились в борьбу за название, и в итоге вывеску «Го-Го-лев» заменили на «Гоголефф». Мудрый Гарик только выиграл от ребрендинга, а клуб стал еще популярнее.

Так казалось непосвященным. Но даже Виктория знала, сколько сил и времени, не считая денег, вложил в этот клуб ее Иосиф. Он загорелся идеей собственного клуба очень давно, но не хотел делать этого явно. Именно поэтому два года назад, используя удачный момент, когда Гарик в очередной раз продул крупную сумму в казино и погорел на неудачном инвестировании добычи марганца в горах Зимбабве, Шлиц выкупил у него шестьдесят процентов акций клуба. Да, официально Гарик оставался владельцем, но один короткий документ — расписка! — подтверждал, что по первому требованию Гарик Бестофф обязан передать Иосифу Шлицу оплаченную тогда-то, в таком-то размере долю в шестьдесят процентов всех активов клуба. Тогда же Иосиф и задумался над переименованием. Что и произошло под давлением народных масс, гуляющих в «Гоголеффе».

— Виктория Станиславовна, я скорблю вместе с вами. Великий человек — великое горе. В любой момент, по любому поводу. Днем и ночью. Я всегда к вашим услугам, — Гарик склонился, но руку не поцеловал.

— Спасибо. — Медянская ответила кивком, а подруги, открыв рты, разглядывали этого красавца-мачо. А он наклонился еще ниже, к самому уху Виктории, и аккуратно вложил в ее руку плотный конверт:

— Это я не успел передать Иосифу. Умоляю, примите. Я чту долг чести.

Виктория даже не успела отреагировать, а Гарик уже отошел от нее. Повернулся к гробу и, склонившись над недвижимым Иосифом, трижды поцеловал его в лоб. Ротман и Фрост скривились. Девушки тихонько ахнули. Прощание закончилось. Иосиф, словно восковой манекен, улыбался нарисованной улыбкой.

Раскрутка

Агушин подготовился к допросам свидетелей основательно. Он даже достал словарь и прочитал статью «Продюсер».

— От английского producer (лат. producere) — производить, создавать, — бормотал он под нос, — в капиталистических странах, то есть, теперь и у нас, продюсер — доверенное лицо кино- или телекомпании, театрально-концертной организации, осуществляющее идейно-художественный и организационно-финансовый контроль за постановкой фильма, спектакля, организацией концертов…

Выглядело определение сложновато. С ходу и не понять.

— Иногда продюсер сам является режиссером-постановщиком, — продолжил он, — продюсер — лицо, непосредственно руководящее и участвующее в эксплуатации труда наемных актеров, артистов и других работников искусства. Продюсер, как правило, несправедливо осуществляет распределение денежных средств, заработанных творческим трудом других лиц.

Ну, то, что несправедливо, было понятно. По марксизму-ленинизму у Агушина всегда стояла оценка «отлично». Но вот несправедливость эта творилась руками таких, как шлицевский директор Митя Фадеев, и слезать с него, пока Фадеев не расскажет всего, Агушин не собирался.

— А вот теперь давай по порядку. Рассказывай, Дмитрий, с кем у Шлица были последнее время конфликты? — Агушин уже отработал «плохим полицейским» и теперь успокаивал это орудие капитализма.

Тот выпил услужливо поданный следователем стакан безвкусной воды и икнул:

— Ой! Простите. Я затрудняюсь точно сказать… — и тут же увидел, как Агушин сжимает огромный костлявый кулак. — Нет-нет! Я в другом смысле, тов… гражд… господин следователь. Я имел в виду, что затрудняюсь сказать, с кем у Иосифа Давыдовича не было конфликтов последнее время.

— Вот как?

— Да-да. С ним… а точнее… скорее, он сам перессорился со всеми крупными продюсерами, производителями, радийщиками, телевизионщиками. — Митя вздохнул; к сожалению, он говорил правду: Иосиф умудрился поссориться даже с безобидной «голубой тусовкой» и их кумирами-певцами.

— Очень интересно… — беспрерывно записывал за ним Агушин.

Он думал, что очень правильно поступил с этим мальчишкой, не дав ему даже опомниться и толком не объяснив, что даже в качестве свидетеля он может пользоваться помощью адвоката. Сейчас третий, как никогда, мог стать лишним. Что касается сведений о ссоре с «голубыми», то здесь следователь, как хороший охотничий пес, взял след. Он знал, насколько мстительными бывают обиженные представители однополой любви. Взять хотя бы убийство Джанни Версаче и последний случай с «энтэвэшным» парнем, которого любовничек замочил прямо на квартире. Геннадий Дмитриевич вел это дело и нашел-таки убийцу, который к тому времени уже сбежал в Молдавию. Вот и здесь версии «неразделенной любви и доходов» плотно переплетались и требовали тщательной проработки.

— Ну, я уж не говорю о постоянных разборках с заказчиками, — вздохнул Фадеев.

— С заказчиками? — переспросил Агушин; он впервые вел дело, связанное с шоу-бизнесом, а потому только осваивал все понятия и сленг.

— Ну, с теми, кто, типа, заказывает вечеринку, корпоратив.

— Корпоратив… — повторил Агушин и записал еще одно новое слово в блокнот.

— Да, корпоратив. Они же всегда как? Заказывают там, скажем, Алсу, Маликова, Пьеху…

— Эдиту Станиславовну? — неподдельно изумился Агушин; для него стало откровением, что его любимую певицу детства вызывают какие-то скандальные заказчики на еще более странные «корпоративы».

Фадеев замахал руками:

— Эдита? Нее-е-ет! Вы что? Кому она упала на корпоративах? Всем нужен Стас, ее внук. Без этого ни один девичник не пройдет. Все телки от него пищат! — Митя выдавил что-то наподобие улыбки, и Агушин тут же записал в блокнотик: «кому упала» и «телки пищат».

— И что же внук?

— Да с внуком все в порядке. А вот заказчик иногда начинает быковать.

— В смысле? — переспросил Геннадий Дмитриевич.

— Ну, типа, я бабки плачу, я и музыку заказываю.

Агушин сделал наивное лицо.

— А разве не так?

— Ха! — покачал головой Митя. — В том-то и вся хрень! Бабки заказчика, а музыка наша. И репертуар строго определен. Босс сам под контролем держал.

— Так уж прям? — усомнился Агушин. — Если каждый кор-по-ра-тив контролировать, то и времени не останется для других дел.

— Это, конечно, да, — закивал Фадеев, — но он не то чтобы все-все контролировал, но был в курсе. Особенно, когда заказчик предъявы выкатывал. Типа, мало отработали. Спел не 10, а 9 песен. Или там подписывался на столе у именинницы станцевать, а сам только вокруг хороводил. Или еще Киря что-нибудь отмочит.

— Кто это «Киря»? — тут же заинтересовался Агушин.

— Да Фарфоров Кирилл. Он же гений! Как-никак с самой Примадонной жил десять лет. И без нее не пропал назло тусовке. Так у него, как великого артиста, вечно заморочки. То астрологический прогноз не тот, то голос бережет для «Евровидения», то диета специальная, а то лимузин короче, чем у Элтона Джона.

— А какое это имеет значение? — искренне удивился следователь.

— Что? Прогноз или диета?

— Нет. Лимузин этого, как его, Джона.

Митя покачал головой и, наконец, подобрал с пола бейсболку. Этот ответственный прокурорский работник был совершенно незнаком со стандартами «звездной» жизни. Нацепив бейсболку на прежнее место, он со вздохом пояснил:

— Вот и я так считаю, господин следователь. Но только Кире Фарфорову этого не объяснить и не доказать. Если у Элтона Джона и Мадонны белый «Хаммер», то и у Кири должен быть такой же. Если они в гастроли — на «Фантоме», то и он на таком же. А не дашь — сразу обида, истерика. Помните, как он орал на прессухе? «Я вам звезда или п… „выпал из гнезда“», — Фадеев хихикнул. — Ну, сами понимаете кто.

— М-да. Помню. Ну и нравы у вас. А с виду вроде искусство. — Агушин перевернул бланк допроса. Он записывал рассказ Мити выборочно, и все равно получалось много.

— Не, ну это частности. Неполадки в пробирной палатке. А так — нормально. Бизнес не хуже других. Не отправлять же Кирю на стройку. Ха-ха.

— Может, и следовало бы, — хмыкнул себе под нос Агушин, и тут же собрался. — Ну да ладно. А что же все-таки с претензиями этих заказчиков? И кто они такие?

— Да, там лимон всяких левых косяков накидают, — отмахнулся Фадеев. — Редко кто всем доволен. Они же жлобы. Бабки заработали, а потратить с умом не могут. В тусовку пробиться тоже не получается. Там любят щедрых. Чтоб телочкам колечки, брюлики дарили; певцам — спонсорские. А эти — только по смете. «Привезите этого и этого!» И дрожат в ожидании, пока не увидят вживую Клима Чука или того же Кирю, аж усираются от нетерпения. А послушают, потрогают — кажется, типа, приобщились. Ничего особенного. Люди и люди. Типа, и сами так можем. — Митя совсем расслабился и уже, не заикаясь, без остановки шпарил про всю концертную кухню.

— И что же дальше?

— А дальше начинают выеживаться: это не так, то не эдак. Вот по всем этим наездам Иосиф Давыдович сам и разбирался. Ну, когда попроще было или Шлиц в отъезде, Иван подкатывал. Хотя у Шлица все одно лучше складывалось. Он гений терок, ну, в смысле, переговоров.

— А кто еще высказывал недовольство или претензии предъявлял? — Агушину нужна была конкретика: имена, фамилии, должности, явки.

— Ой, да они все цеплялись. Каждый по-своему. От Проторова и Фрида до Алимджана и Фарутдина. Корпоративы-то и вечеринки у всех. Без нас, то есть без номеров, не получится.

Следователь быстро записал имена олигархов, особенно отметив тех, кто имел несчастье связать свою фамилию с уже упомянутой буквой «ф».

— Скажите, Дмитрий, а какие активы остались после Шлица?

Митя замер: вопрос был слишком конкретен, чтобы пуститься в рассуждения о нелегкой судьбе устроителя вечеринок.

— Ну? — напомнил о себе Агушин, и голос его был холоден и жесток.

Активы

Митя понял, что придется отвечать, а потому сразу начал тянуть время — просто чтобы собраться с мыслями.

— Так сразу всего и не перечислить.

— Ну, уж постарайтесь!

— Я не отказываюсь… тут другое… — Митя замялся; он давно понимал, что уже наговорил лишнего, но следователь снова стиснул кулак.

— Граж… господин Фадеев! Чем откровеннее вы мне обо всем расскажете, тем меньше подозрений у меня возникнет в отношении вас. А то ведь я могу действовать по-другому. Хотите?

— Нет! — резво взвился Митя.

— Я ведь могу считать, что отсутствие у вас судимости вовсе не ваша заслуга, а просто наша недоработка…

— Ой! — вырвалось у Фадеева.

— А могу вспомнить и про Конституцию. Про презумпцию невиновности. Никто не должен считаться виновным, пока вина не будет доказана в соответствии с действующим законом и подтверждена вступившим в законную силу приговором суда, — чуть переиначив, но почти слово в слово повторил Агушин конституционную норму.

— Так лучше. Да я и не отказываюсь. Тут другое. Понимаете, Иосиф Давыдович не очень верил во всякие юридические документы.

— Это почему же?

— Ну, он говорил, что, мол, у закона души нет. Вот и не верил. Бумаги подписывал в самом крайнем случае. В основном все на руках решал.

— Как это «на руках»?

— Ну, встретились, договорились, руки пожали. Все. Диил!

— Что? — снова не понял следователь.

— «Диил». Это значит по-американски «сделка». То есть «по рукам», «договорились». Ну и никаких бумаг не надо. Я же говорю, он им не доверял. Потому и адвоката у нас толком не было. Пару раз обращались к Резнику да Павлову.

— И что же? — заинтересованно напрягся Агушин; он умышленно обошел вопрос адвокатской помощи в начале допроса, но знать об этом считал важным.

— А ничего. Какой нормальный адвокат возьмется за дело, если никаких документов нет? Давыдыч втолковывал им, что «этот слово дал», «тот за слова отвечает», а этот вообще «не по понятиям». Но толку — ноль!

— А что… так все ведут бизнес в вашей сфере?

Фадеев с сомнением покачал головой:

— За всех не буду врать. Но у Иосифа Давыдовича так чаще всего и бывало. Потому и не могу я всего сейчас сказать и наверняка чего-то не знаю.

— А из того, что знаешь?

— По певцам сказать могу. Клим Чук, Айя Кисс — из последних. Группа «Вице-президент», «Ляльки» — это уже давние. Но тут как раз исключение. Все бумаги Шлиц подписывал.

Агушин снова удивился:

— Это почему же так?

— Очень просто. Они же когда бесхозные-бездомные, чмошные, короче, приползают к продюсеру, то все как один скулят. Готовы отдаться по беспределу.

— Что это значит?

— Ну, они никто. Не то что звезды, а вообще ни-кто! Пустое место. Таких в любой сельской музыкалке сотни. А продюсер может из каждого более-менее артиста сделать. Только ему это ни с какого боку не упало. А им — мечта! Так за эту мечту они готовы хоть в постель, хоть в прорубь.

При слове «постель» глаза Агушина засветились. Он был не чужд плотских радостей и сплетен.

— И что же продюсер?

— По-разному. — Митя поморщился. — Отдаться-то все хотят, только что потом с ними делать? Мы же их не в путаны готовим, а в артисты. А артист все же должен иметь талант.

— Ну, а как вот эти… которых ты называл? Клим Чук, Айя Кисс?

— А-а-а. Клим сам прибился в «Гоголеффе», ночном клубе, два года назад. Он там снимался…

— В фильме?

— Ха! Если бы! Снимался — в смысле, кто бы его снял на… вечер или ночь. Как получится, — ехидно пояснил Митя, вспомнив недавний разговор и наглые ответы того, кто недавно на роль выше клубной потаскухи не претендовал.

— И что же Шлиц? Снял его? — Агушин все же ждал скабрезных подробностей.

— Не-е-е. Он на него и не смотрел даже. Так тот увидал Шлица и выскочил на сцену. Там какая-то певичка зажигала. А тот давай ноты брать выше нее. И так с ней соревновался, что босс и увидал. Увлекся, смотрит на него и говорит: «Не может быть! Не может быть, чтобы он эту ноту взял». Короче, произвел Климуша эффект слабительного. Разорвавшейся клизмы.

— Не понял…

— Ну, понесло Давыдыча! Зацепил он его своей высокой октавой. Позвали за столик. Тот чуть не умер на месте. Ну, и пошло, поехало. Первый клип — сразу хит. Премии через год: «Муз-ТВ», «МТВ», «Граммофон», «Стопудовый». Парню башку и рвануло. Зазвездился.

Агушин быстро перевернул еще один листок блокнота.

— А на каких условиях он работал со Шлицем?

— Почему работал? Он и сейчас обязан. По контракту десять лет. После чего не имеет права пользоваться ни своим сценическим именем, ни образом.

— Как же такое возможно?

— Да ведь его зовут не Клим Чук, а Федя Климчук. Мальчик из белорусского городка Бобруйска. Потому и не может он называться вне контрактных обязательств Климом.

Агушин заволновался:

— Хорошо. А если что-то происходит с продюсером? Вот сейчас, после смерти, какие последствия?

— А никаких, — мотнул головой Фадеев. — Контракт переходит наследникам. Обязательства исполняются до его истечения. То есть еще восемь лет. Даже если представить, что контракт накрылся… ну, перестал существовать… так там есть один спешл. Если что-то такое случилось, то певец Вася Пупков может свободно гулять дальше, но только забыть о сценическом образе, имени и песнях, которые в нем уже спел.

— Жестко! — невольно восхитился Агушин предвидением и предприимчивостью Шлица.

— Н-да. Жестко-то оно жестко, но прецедентов еще не было, — произнес Митя; его не отпускало воспоминание о разговоре с Климчуком. — Да и сейчас, видимо, не случится.

— А что… у вас есть какие-то основания так полагать? — отформулировал почуявший какой-то реальный конфликт Агушин.

— Оснований полно. Вот прямо сейчас Климчук срывает концерт и даже обхамил меня по телефону, — решил открыться Фадеев; в конце концов, не он отвечает по контракту, а подлец Федька.

Агушин на мгновение замер и тут же что-то пометил в блокноте.

— Но, значит, он тоже был кровно заинтересован в гибели продюсера Шлица?

— Ну, я не уверен… Не знаю… Не могу сказать точно… — замямлил Митя.

Он понял, что может обвинить кого-то незаслуженно, а при всех своих пороках молодые птенцы гнезда Шлица все же были далеки от криминала. Да, они обслуживали его на всех вечеринках, но такова жизнь: без криминального мира шоу-бизнес не проживет и дня. Этот вывод Фадеев сделал после первого же года работы со Шлицем и с тех пор мнения своего не менял. Все вопросы решались только по понятиям и на сходках. Черный нал кочевал из кармана в карман, а наказания и профилактика свершались в лучших традициях Бутырки или Владимирского централа, в зависимости от того, кто какими коридорами прошел свой путь.

Впрочем, Агушин и не требовал от него прямого указания на убийцу. Он и так выудил за эти полтора часа практически все, что было необходимо для начала массовых репрессий, в которые, как правило, выливаются так называемые следственные действия по каждому уголовному делу. Тем более если это дело находится на контроле Президента страны — вот как сейчас.

Для Агушина вообще ситуация складывалась уникальная. Затянувшаяся война между следственным комитетом и Генеральной прокуратурой уже стоила обеим сторонам конфликта потери одних из лучших специалистов. Наконец, и сам председатель комитета ушел в непонятный «отпуск без сохранения содержания». В ответ сразу два зама генерального «написали» прошения об увольнении, и это означало, что Агушин в двух шагах от серьезного повышения.

Подводя итоги дня, можно было назвать его продуктивным. По сути, Агушин ничего не вынес лишь из беседы с Бессарабом. Тертый сиделец говорил абстрактно и уклончиво; не называл никаких фамилий, нес околесицу, забалтывал Агушина какими-то байками, и, в конце концов, Агушин устал от его трепотни и выставил «крышу» Шлица вон. Тут-то и возник действительно ценный кадр — Митя Фадеев, раскрывший и некоторые секреты создания звезд, и таинства заключения и исполнения контрактов в сладком мире грез, подиумов и эстрадных залов, что зовется ШОУ. Да уж, король умер, а шоу должно продолжаться!

Митя удивил бывалого следователя лишь под конец. Фадеев кропотливо проверил все, что Агушин записал, затем попытался поспорить по поводу некоторых формулировок и, лишь получив жесткий отказ, согласился. Занес ручку для подписи и… остановился. Огляделся по сторонам и, наклонившись ближе к столу, понизив голос, произнес:

— А если честно, то знаете, что я думаю?

Агушин опешил:

— И что же ты думаешь? Говори. Есть возможность дописать в протокол.

— Не-е-е! — замахал рукой тот. — Без протокола. Я думаю, что Шлиц… — он снова судорожно оглянулся на дверь и еще тише продолжил: — Он… вообще не умер! Он здесь. С нами. Следит. И все слышит. И все видит.

Агушин оторопело смотрел на психанувшего директора. Он не понимал, шутит ли тот, двинулся ли умом или просто кем-то напуган. Но Митя уже поставил подпись, и было видно: большего он сегодня не скажет.

Голубок

Через два часа Митя выбрался из здания следственного комитета, пообещав на прощание приставучей секретарше постер с автографом Клима Чука. Благо его подписи в актах и ведомостях он давно научился подделывать так, что и сам Климушка не отличал. Но не успел он сделать и десятка шагов по свободной земле, как железные клещи схватили его за левый локоть. От боли Митя взвизгнул, обернулся и задергался, тщетно пытаясь вырваться из медвежьих объятий Ивана Ивановича.

— Не спеши, голубок! — зло оскалился Бессараб.

— Пусти! Больно же! — скривившись, потребовал Фадеев, но Бессараб уже волоком тащил его в близлежащий скверик.

— Не дергайся, щенок! Базар есть.

Затащив несчастного Митю за угол, он встряхнул свою жертву и поставил перед собой. Фадеев зажмурился и застыл в ожидании расправы, которую по всем статьям заслужил. Но бандюга не спешил. Он положил огромную ладонь на плечо Мити и дыхнул ему в лицо адской смесью перегара, табака и какого-то сладкого парфюма:

— Чего ты там этому следаку наплел? А, сучонок?

Бессараб сжал плечо парня, и тот взвыл:

— Уй-аа-а! Ничего я не сказал!

— А чего ж так долго ничего не говорил?! Два часа тебя тут ожидал! Ну, поц! Говори!

— Да он же тупой! По пять раз переспрашивал! Как концерт организовать, да что такое корпоратив. Вот и все! Ничего больше и не сказал. Пусти же ты меня!

Последние слова он уже выкрикнул и таки вырвался из лап Ивана. Странным образом, Бессараб не стал его удерживать. Все выглядело так, словно бандит начал пасовать перед этим тщедушным мальчишкой.

«Деньги! — мгновенно понял Митя. — Он строит на меня планы!»

Бессараб щелкнул языком, глянул под ноги, затем — на небо и закряхтел:

— Эге. Ну, лады. Молоток, что не сдал никого.

«Точно — деньги! — подтвердил себе Фадеев. — Иначе уже измолотил бы! Сейчас начнет меня под себя подтягивать…»

— Теперь вот чего, Митяй, давай-ка подобьем бабки. Поскольку Иосифа мы схоронили, будешь теперь мне отчитываться.

Но Фадеев, перетрясшийся в кабинете Агушина и понявший, что бить его не станут, уже успокоился и рассматривал громилу довольно нагло.

— Тебе? Это в чем же?

Бессараб замялся. В лагерях и тюрьмах он всегда безжалостно расправлялся с любым проявлением неуважения или сопротивления. А теперь… Привыкший за последние годы к сытости и безопасности, Бессараб остро хотел это состояние покоя и сохранить — навечно. Но в отсутствие Шлица это было непросто и зависело в том числе и от лоха и недоноска Мити Фадеева. Бессараб почесал могучий щетинистый подбородок:

— Вика сказала, что ты зажал бабки за месяц. Где бабло, Митя? Отдай по-хорошему.

— Я бы рад, Иван Иваныч, да только теперь и я ничего не могу. — Митя развел руками.

— Слышь, малец, я тебя не спрашиваю, можешь или не можешь, — уточнил Бессараб, — я тебе говорю — должен!

— Я, может, и должен, — не стал нарываться с возражениями Фадеев, — но не могу. Теперь этими проектами занимается Корней Фрост.

Бессараб опешил.

— Это с какого же перепугу? Он не может без меня встревать в Иоськин бизнес. Это же полный беспредел!

Иван для виду грозно насупился, но на самом деле он понятия не имел, что теперь делать. Он давно уже не влезал в какие-либо серьезные разборки. Иосиф все предпочитал решать сам и, надо сказать, справлялся лучше, чем любая «крыша». Мало того, именно Шлиц все последние годы усиленно раскручивал миф о крутости, беспощадности, могучести и мудрости бандита Ивана Бессараба. С его способностью делать звезд из вчерашних домашних девочек и мальчиков, которые не могли прилюдно даже стишок рассказать, он долгое время реализовывал пиар-проект «Иван Бессараб — самый крутой авторитет». Спустя годы усиленной пропаганды всесильности и боеспособности Ивана все «крыши» и братва знали его как одного из легендарных воров в законе.

Из уст в уста передавались умело запущенные Иосифом байки про очередные разборки Ивана с залетными «тамбовцами» или «курганцами». Отдельно запускались истории похождений Ивана Бессараба в Китае и Таиланде. По версии Шлица, Иван, отправившись с дружественным визитом к представителям триады и якудзы, в итоге разгромил половину их бойцов, а остальные согласились признать Ивана Главным Русским Воином Света и Тени. Именно это означал иероглиф, подаренный Бессарабу. Правда, подарили ему этот свиток в санатории на Хай-Нане, где Иван лечил простатит — кстати, очень успешно. Но для общественности Иосиф придумал иную историю и под страшным секретом распространил ее по всем нужным каналам. Так и подогревался страх перед Ванькиным могуществом, прозорливостью, неуловимостью для ментов и неуязвимостью для пуль конкурентов. А главное, вырос отдельный миф о его сказочной везучести. Ведь фарт или удача — это главные достоинства любого бандита. Даже сам Бессараб верил в эти истории, давным-давно поддавшись умелой манипуляции Шлица.

— Слышь, Митяй, ты мне мозг не соси! Какой там еще Фрост? Давай, братан, решим, как мы с тобой дальше жить будем.

— Как мы с вами будем жить? — прищурился Митя. — А-а-а… вы, собственно, теперь кто? Чем вы можете помочь делу?

Бессараб опешил: такой постановки вопроса он от Митяя не ждал. А Фадеев тем временем уже разошелся вовсю:

— Ну, скажите мне, Иван, раз уж вы такая крутая «крыша», вы можете сделать так, чтобы этот следователь Агушин отстал от меня? Чтобы дело прекратил? Чтобы не вызывал на допросы больше? А?

Лицо Бессараба перекосилось.

— Слышь, братан, ты не гони! Чего ты заладил: «Отстал, прекратил, не вызывал»? — с раздражением, но совершенно неуверенно ответил Бессараб. — Надо будет — все сделаем.

И Митя почувствовал его слабину и тут же развил наступление:

— Ага. Так вот уже надо! Очень надо, Иван Иванович!

Лицо Бессараба потемнело: продолжать оставаться крутой «крышей» в отсутствие Шлица оказалось не так просто.

— Не гоношись! Сказал тебе: «Обожди». Разберусь! Ты мне про Фроста чего там пел? С какого перепугу он мои бабки хавает?

Митя пожал плечами.

— Очень просто. Он ведь компаньон Иосифа Давыдыча. Можно сказать, даже основной партнер по медийному сектору.

— Ну?

— Фрост показал расчеты, и выходит, Шлиц ему остался должен. Поэтому Фрост забирает недостающие активы из его доли. Такая вот арифметика.

Митя выдал версию, не так давно озвученную самим Корнеем Львовичем. Этот расклад должен был, по идее Фроста, стать основным мотивом к переоформлению всех активов «Медиасити» и некоторых контрактов со «звездными конвейеристами». Если учитывать известное нежелание Шлица вовремя гасить все образовавшиеся долги и обязательства, версия выглядела правдоподобно. Иван тяжко задумался, если процесс почесывания и покряхтывания можно вообще принять за мыслительный.

— А чего это он меня не поставил в курс дела? Я ему что — дерьма кусок? Отряхнул с сапога и дальше двинул? Нее-е-ет! Так не выйдет. Он еще отступных должен. Я сказал!

Иван двинул огромным кулаком по бетонной стене дома, к которой прижался Митя. Стена загудела, а на первом этаже даже задребезжало оконное стекло. Но Фадеев, хоть и втянул голову в плечи по самый козырек своей неразлучной бейсболки, все же пискнул:

— Ага! Должен. Вот вы и выясняйте. А то меня чуть его «крыша» прям там в цемент не закатала.

Бессараб напрягся, как сторожевой пес на чужого:

— «Крыша», говоришь? Какая такая «крыша» у Корнея?

— Простая. Кажется, «красная» называется. Здоровенные такие амбалы из милиции и вроде один аж полковник из наркоконтроля.

— С чего ты взял? — недоверчиво покосился Иван.

— Так они мне объяснили очень наглядно и подробно, что со мной будет, если я: а) не отдам долги Шлица и б) попробую что-то не оформить, как им надо. Вот такой небогатый выбор.

На Бессараба было тягостно смотреть. Он был уже слишком стар, ленив и обеспечен, чтобы выходить на тропу войны. А воевать с «красной крышей» Фроста было наибольшей глупостью, какую только можно себе придумать. Против «ментовской крыши» могла быть действенной только «фээсбэшная», а еще лучше «кремлевская». Но ни на вторую, ни на третью, и даже на первую Ваня рассчитывать не мог. У него был свой путь, своя легенда и свои понятия. Чтобы совсем не терять лицо, Иван перевел тяжелый взгляд на Митю и внезапно двинул его под дых, а затем добавил сбоку в ухо. Пока Митя падал на землю и стонал, задыхаясь от кувалдоподобной оплеухи, Иван сплюнул и зло закончил беседу:

— Это тебе, поц, чтоб руку больше не поднимал. А с Фростом и его шавками я сам разберусь. Сиди тихо и не отсвечивай. Скоро позвоню. И еще… не вздумай лыжи дернуть! Найду и яйца отрежу. А затем заставлю сожрать! — Он пнул скорчившегося на асфальте кашляющего Митю. — Бывай!

Элвис

Роман Ротман и Корней Фрост вместе вышли из Театра эстрады. За ними чуть поодаль шел Гарик Бестофф. Они не собирались ехать на кладбище и лить слезы над могилой убитого. Хотя корпоративные интересы и вынуждали их прилюдно отдавать долг памяти ушедшему коллеге, заставить сожалеть о нем не мог никто! Каждый из них, как и еще десятка два деятелей сферы эстрады, телевидения и развлечений, имел сотню причин не только ненавидеть Шлица, но и приближать его кончину.

— Зайдем в «Лермонтовъ»? Переговорить бы надо, — неожиданно предложил Фрост.

Ротман недоверчиво оглядел Корнея и посмотрел на свой лимузин и охранников, которые уже распахивали двери. Они давно не разговаривали один на один, и интересы толкали Романа на такую беседу. Сейчас, пока не начался передел шлицевских активов и проектов, еще можно было договориться. Или хотя бы прощупать потенциального партнера, что в любую секунду может стать противником и даже заказчиком твоего устранения. Ведь Шлица-то явно кто-то убрал; ежу понятно, что это была не бытовуха и не уличные хулиганы. Серьезный заказчик не оставил следов и наверняка наблюдал за развитием событий из-за занавеса.

— Пешком, что ли, топать? — лениво начал Роман, на самом деле просчитывая возможные варианты разговора. Он любил заранее формулировать решение, которым должен закончиться разговор.

— Это же в двух шагах на бульваре! — Фрост, видимо, уже такой результат сформулировал и теперь неуклонно шел к нему через раздумья и сопротивление Ротмана.

— А этого… не будем звать?

Оба магната, не сговариваясь, обернулись на Гарика, что в одиночестве топтался возле своего «Феррари». Владелец элитного клуба не мог даже на похороны выбрать машину поскромнее. Правда, скромность и Гарик были понятия несовместимые, так что, поймав на себе взгляды магнатов, Гарик тут же помахал им рукой, готовый присоединиться по первому требованию.

Ротман и Фрост напряглись. Прежде Гарик — пусть и не слишком скромный — не проявлял такой назойливости. Но загадка разрешилась очень быстро, едва Ротман повнимательнее проследил за взглядом и направлением жестов Бестоффа. Чуть в стороне за Фростом и Ротманом жался Леня Булавкин. Сопровождавшие его кремлевские посланцы, видимо, уехали, и теперь Ленчик, как его звали коллеги, жестикулировал Гарику, который уже шел на сближение. Он, так же не замечая и не переводя взгляда, проследовал мимо коллег прямиком в объятия маленького модельера. Они обнялись — чересчур нежно, пожалуй, — и, что-то шепча друг другу, погрузились в машину Булавкина.

— А зачем его звать?! Пошли. — Ротман дернул за рукав Фроста, не могущего отвести взгляда от уезжавшего автомобиля, и тот очнулся и кивнул:

— Да. Им без нас хорошо. Идем.

— Иду. Ты лучше скажи, тебе не показалось… — Ротман посмотрел на Фроста, и тот тут же встретил его ответным взглядом:

— И тебе тоже? Это то, что я думаю? Правильно?

Фрост ловил каждое движение Ротмана, который заговорил первым о том, что обоим показалось странным и подозрительным. Роман опустил глаза и кивнул:

— Слушай, стыдно признаться… но я даже подойти не мог. Ну, не он это… тот, что в гробу лежал… Какая-то кукла фарфоровая…

— Да. Мне тоже так показалось. Знаешь историю про Брюса Ли?

— Это когда его вроде убили, а он там воскрес, типа?

— Ну, почти. Только там во время похорон вроде как откололся кусочек от пальца. И видно было, что это фарфоровая статуя, а не человек. Вот так-то. До сих пор никто ничего не знает.

— А Элвис? Элвис Пресли тоже вроде как жив? — Роман явно пытался убедить себя и Фроста в правильности своей догадки. Но Фрост вдруг захохотал:

— Ой! Уморил! Ромка! Ты чего? Рюхнулся совсем? Брось свою охоту за привидениями! Лучше давай решим, как нам бабки поделить. А то пока ты там занимаешься своей парапсихологией, бизнес загнется.

Фрост подтолкнул коллегу вперед и, широко улыбаясь, пошел сзади. Так они и побрели пешком через мост в сопровождении своих теней-охранников. Те недобро косились друг на друга. Службам безопасности было хорошо известно, кто из их хозяев и сколько раз пытался заказать друг друга. Победителей пока не было. Был лишь один проигравший — Иосиф Давыдович Шлиц. Но ни внимательные суровые охранники, ни Фрост, ни Ротман не заметили, как пара внимательных глаз следила за их движением. Наблюдатель остался незамеченным.

Видение

На Ваганьковское кладбище поехали только свои, не более десятка человек, но чувство, что за ней кто-то пристально наблюдает, уже не оставляло Викторию — даже здесь. Ей все время казалось, что вот-вот появится ее Ося — живой и невредимый, — а этот кошмар закончится. Даже тело его, обряженное в прекрасный итальянский костюм, казалось чужим и ненастоящим — вроде хорошей восковой копии, которую однажды подарили Иосифу его коллеги и подчиненные, заказав подобный шедевр у лучших английских мастеров — из тех, что творили для Музея мадам Тюссо.

Виктория пыталась вспомнить, где находится эта копия, и не смогла. Вроде Иосиф отвез ее на дачу.

«Или же оставил в старом гараже?»

Она точно не помнила. В этом доме вообще всем и всегда занимался сам Шлиц, щедро предоставляя жене одну-единственную заботу — траты.

А когда она уже уходила с Ваганьковского кладбища, ее окликнули. Виктория обернулась. За листвой деревьев стоял человек, и он смотрел на нее. Медянская откинула с лица вуаль, чтобы лучше рассмотреть до боли знакомую фигуру, но, пока она поправляла шляпку и волосы, тень исчезла.

Виктория закрыла ладонью глаза и потерла виски. Переутомление сказывалось все так же, и становилось все сильнее.

«Я выдержу, Ося! Я все это выдержу! Обещаю…»

Долги

— Рома, пойми ты, наконец! Нам делить нечего.

— О-о! Я бы так не сказал, Корней Львович.

Ротман потягивал морковный сок со сливками — новомодный диетический коктейль, который якобы помогает пищеварению. Серьезно поизносившись к пятидесяти годам, Роман, как и многие его коллеги из шоу-бизнеса, вспомнил о здоровье. Ну а Фрост вообще сидел на так называемой зеленой диете. Смысл ее состоял в том, чтобы есть только все зеленое. Сейчас он жевал пучок петрушки и запивал зеленым соком киви. Нажив многие миллионы, магнаты не могли себе даже позволить ту еду, которую им так хотелось. Приходилось с кислым видом отказываться и произносить длинные монологи о пользе диет, голодания и раздельного питания. Ротману более всего на свете мечталось заглотить кусок сала и запить холодной водкой. Фрост мечтал о том же, но в обратном порядке.

— Погоди, Рома. Погоди. Ты торопишься с выводами. Давай разберемся, что нам мешает разделить активы Шлица. Явно не твои подозрения, что он жив и здоров. А вместо себя похоронил восковую фигуру.

— Я ничего не исключаю и ничего не утверждаю! Не хочешь — не верь.

— Ладно, проехали. Так кто же нам мешает? Или что?

— Ха. Понятно что! Твоя жадность, дорогой Корнюша!

— Нее-ет! — Фрост сморщился и брезгливо затряс копной волос. — Ты все неправильно видишь, Рома! То у тебя призраки по пятам бегут, то доллары глаза застят. Какая жадность? Я каждую заработанную копейку вкладываю обратно в индустрию. У меня весь доход от телеканала, газет, фильмов уходит полностью на стройку.

— Интересно у тебя получается, Корней! По-твоему, Шлиц, что же, не вкладывал? — Роман отставил стакан и захрустел сухариком.

— Это еще надо смотреть, — уклонился Фрост. — Наверное, что-то вкладывал, но его инвестиции ничтожны. Я — основной инвестор «Медиасити». Вот ты же опекаешь свою станцию?

— Естественно! Неужели ты будешь мне подкидывать бабла? Я сам кручусь, как слуга трех господ. С одной стороны, государство жмет: лицензии, разрешения, налоги, проверки, политическая разнарядка, выборы. Всякая хрень! А мне же семью надо кормить…

— У тебя их, кажется, целых три? — продемонстрировал осведомленность Фрост.

Ротман скривился:

— Ой-ой-ой! Какой борец за нравственность отыскался! Ты меня, Корнюша, не стыди! Я этого, знаешь, не люблю. Все мои, и все на мне. Ни от кого не отказываюсь.

— Слушай, Роман, прекрати! Я не об этом сейчас. Извини. Не бери в голову! — Он протянул руку, и Ротман тут же убрал руки со стола; он явно не собирался принимать рукопожатие.

— Ну-ну. Прощаю. Что еще?

— Давай меж собой договоримся, как разделить это все, — как ни в чем не бывало, продолжил Корней.

Ротман поднял брови:

— Ты чего? С дуба рухнул? Ты чего делить собрался? Мою станцию? А вот хрен тебе по всей морде! — и Ротман сделал неприличный жест рукой, отмерив половину длины руки, до локтя.

Фрост хотел вспылить, но взял себя в руки. Он знал и много раз страдал от того, что Роман Ротман был настоящим трамвайным хамом и мог обругать кого угодно. Сейчас было не время ссориться. Можно отомстить по-другому и в другое время. Корней, как, впрочем, и сам Ротман, прекрасно отработал такие приемы — и не раз. Они натравливали друг на друга и налоговиков, и ментов, и бандитов и, в конечном счете, отмазывались, пусть и неся существенные денежные издержки. Таковы были законы этого мира.

Сейчас можно было изменить кое-какие условия, и, что главное, с очень значительной выгодой для себя. Но разговор за диетическим столом не клеился, и Фросту пришлось даже прибегать к наглядному примеру:

— Ты видел эту новую программу с этим… адвокатом Павловым?

— Это «На троих», что ли?

— Ну да, «Треугольник мнений». Так даже непримиримые политики и то у него договариваются. Зюганов, Жириновский, Митрохин. Видел?

Ротман высокомерно хмыкнул:

— Ну, видел! Так то ж политики, все они — беспринципные клоуны, а мы — благородное купечество. У нас принципы есть.

— Тем более, Рома, — не отступал Фрост, — наш принцип: «Живи сам и дай жить другим!» Так ведь?

— Вроде того. Только мне твои принципы, товарищ Фрост, до одного места!

Фрост закусил губу.

— Почему же?

— Что-то ты слишком ласково поешь, Корней, — издевательски ухмыльнулся Ротман, — уж не ты ли Шлица… того… заказал? А? Может, с повинной? Чистосердечное признание, знаешь, смягчает наказание. Ха-ха-ха!

Ротман заржал, и Фрост вспыхнул и еще крепче стиснул зубы. Поссориться и расстаться на такой ноте стало бы непростительной стратегической ошибкой. Нужно было отбить эти хамские нападки. Корней улыбнулся и тоже засмеялся:

— Ха-ха-ха. Рома, ты в своем репертуаре. Только, знаешь, мне как-то вспомнилась тут одна история. Когда у тебя были скачки твои? «Романтик-дерби»? Месяца полтора назад?

— Ну, где-то так. Даже два, — еще не понимая подвоха, подтвердил Роман. Он отличался не только хамским поведением, но и некоторой туповатостью.

— Вот именно. Помнится, ты с Иосифом что-то там заспорил, — ласково улыбнулся Фрост. — Я ничего не путаю? Вроде как это он кричал, что ты жулик, ставишь на купленных жокеев. С лошадьми мухлюешь… Так, кажется?

— Не помню я ничего такого! — зло огрызнулся Роман.

Он был абсолютно уверен, что конфликт из-за крупного проигрыша Шлица в ставке на лошадь, которую прямо перед стартом незаметно напоили водой по указанию Романа, остался тайной для окружающих. Теперь он судорожно соображал, кто бы мог услышать претензии Шлица. Они стояли лицом к лицу, а говорили хоть и резко, но вполголоса, и вообще, как правило, такие конфликты между заядлыми игроками не становятся достоянием общественности.

Ротман и представить не мог, что накануне специалисты по технологиям тайного съема информации установили во всех ложах уникальную аппаратуру и в течение нескольких часов записывали все переговоры VIP-гостей, пришедших на традиционно проводимые ими ежегодные скачки. Дубликат всех разговоров лег на стол Фроста этим же вечером. Там было — помимо ссоры Шлица и Ротмана — много и других не менее интересных сведений. Например, на какие счета и в каком размере шли откаты по тендерам на строительство северного нефтепровода. А также о новых любовницах ставшего появляться во всех тусовочных местах помощника премьер-министра.

Боялся почитать Фрост только записи из ложи первой леди. Уничтожать не стал, а лишь запечатал в конверт и убрал в сейф — от греха подальше. Он давно уже использовал все подобные мероприятия для сбора компромата и получения закрытой информации о нужных ему людях. Он вообще искренне считал, что шоу-бизнес, телевидение, радио, мода и прочие развлечения — это наживка для лохов и отличный инструмент для выстраивания гораздо более сложной модели бизнеса. Той самой, которая называется Большая Политика. И сейчас как нельзя кстати пришлась полученная совсем недавно информация на Ротмана, который теперь бледнел и зеленел от страха перед обвинением в убийстве Иосифа Шлица. Он тяжко сглотнул:

— Корней, ты чего, серьезно? Ты меня что, подозреваешь?

— Я? Я-то, возможно, и нет… а вот этот Агушкин-Пиндюшкин точно тебя закроет. — Фрост старался быть максимально серьезным и этим загонял Ротмана в полный тупик. И тот дрогнул:

— Э-э-э. Корней, ты не спеши. Сам пойми, мало ли чего не сболтнешь сгоряча…

— Ну-ну… сгоряча, говоришь? Как ты там его назвал? Помнишь?

Фрост рассматривал внезапно ставшего беспомощным хама Ротмана. Тот, конечно же, помнил, что назвал Шлица «трупом». Конечно же, сгоряча. И еще — в ответ на угрозу Иосифа, который первый пообещал грохнуть Ротмана за «подлянку» и «кидалово». Что же тут было ответить, если тебе уже грозят убийством. Не объяснять же, что такие угрозы произносятся достаточно часто и не всерьез. Ну, то есть вроде как всерьез, но лишь для того, чтобы затем откупиться или как-нибудь еще «разойтись». Только вот тут не успели они с Иосифом разобраться…

Роман заерзал:

— Корнеич, слушай, ты… это… не говори никому. А? Я тебе… это… ну… тоже… готов помочь. Говори, чего надо-то…

В глазах Ротмана уже исчезла прежняя надменность и наглость — он заискивал, и Фрост наслаждался моментом. Хам был приструнен, запуган и покорен; теперь его надо использовать в правильном направлении. Фрост отбросил назад свою великолепную челку и покровительственно кивнул:

— Я, Роман, человек слова. И дела! Я тебе сразу предложил и сейчас предлагаю: давай забудем о Шлице.

— Как это? Забудем… — протянул непонимающе Роман.

— Забудем. Нет его и не надо. Ты забираешь себе его пакет акций. Я со своими делами разбираюсь. А если баба его или еще кто начнет копать, то мы — в полном отказе. Ничего не знаем. Бизнес наш. Иосиф терся вокруг нас, но никогда ничего не имел. А еще лучше, Рома, если ты внимательно посчитаешь все ваши зачеты-расчеты и нарисуешь должок за ним кругленький. Понял?

— Должок? Хм. Это можно. У него в ротации несколько песен этого педика Клима Чука и нимфетки Айки. Сейчас скажу, чтобы удвоили эфиры, и вот тебе должок. Только как мне получать-то его? Иосифа-то нет…

Как и многие люди его профессии и положения, Ротман отличался не только хамством, но и глупостью. Фрост тяжело вздохнул и тонкой струйкой выпустил воздух в сторону Ротмана. Тот отшатнулся, вытаращил глаза, но стерпел, и Фрост задумчиво покачал головой:

— Рома, Рома. Как ты вообще рулишь своим радио, да еще и газетой, журналом? Конкурсы проводишь, скачки устраиваешь…

— А чего ты загадками тут говоришь? — обиделся тот.

— Ладно. Долг нарисуй на всякий случай. Чтоб ты знал. Наследство Иосифа, как и любого человека, это не только его бабки и барахло, но и долги. Понимаешь? Дол-ги! Если наследники, а это только Медянская, к тебе сунутся, ты им и предъявишь долги. Понял теперь?

— А-а-а. В смысле не мы ему, а он нам уже должен будет? Так?

— Так-так, Ромашка!

— Ну, так бы и сказал сразу. Слушай, неплохо. Даже клево. А тебе-то что с моих долгов и активов? — явно что-то заподозрив, напрягся вдруг Ротман.

— Мне с тебя, друг мой Рома, вообще никакого прока. Главное — не лезь в мои дела. О'кей? И я про тебя забуду. А следователь или еще кто спросит, то скажу: «Точно не знаю, но у Шлица долгов было больше, чем денег. И мне был должен кучу бабок, и другим. Вот, например, Ротману Роману тоже задолжал. Что делать, такой вот был необязательный тип. Хотя плохого про покойного ничего сказать и не могу. Жаль его. И семью жаль. Постараемся им помочь, как сможем».

Ротман восхищенно застыл, и Фрост продолжил воображаемый спич до космических высот гражданственности:

— Все сообщество должно обратить внимание на эту трагедию. Надо защищать свои интересы, учиться договариваться, выстраивать долгосрочные отношения. Нельзя разрушать индустрию! Страна без культуры, искусства, телевидения и радио обречена на моральную и культурную гибель! Потомки нам этого не простят…

Ротман лишь развел руками:

— Тогда, друг Корней, давай и договариваться. На троих. Так ты сказал?

Фрост отрицательно замотал головой:

— На троих? Не-е-ет. Это программа такая — «Треугольник»… — Фрост недоумевал. Но Ротман явно что-то затеял и продолжил, все так же хитро улыбаясь:

— А я предлагаю на троих. Ты, я и…

— И кто? — Фрост нетерпеливо хлопнул по столу. Ротман кашлянул. Оглянулся вокруг и, наклонившись к Корнею поближе, предложил:

— Третий — сам Шлиц!

Модельер

В баре клуба «Гоголефф» в полдень было пустынно. Лишь две одинокие фигуры в углу беседовали за столиком. Номинальный хозяин клуба Гарик Бестофф потягивал через трубочку любимый напиток — французскую газировку «Перье» с мятным сиропом. Ему нравились вкус и название, которое звучало как «Перьемант». Его собеседник был едва виден в глубокой тени сумрачного бара. Но по бархатному голосу, вкрадчивым манерам и изредка поправляемой челке в нем без труда даже в потемках опознавался модельер Леонид Булавкин. Он взял Гарика за руку.

— Гарррик, — слегка грассируя, убеждал он Гарика прислушаться к своему предложению, — ты не понимаешь, насколько выгодным станет наше сотрудничество.

— Ленечка, я и так себя неплохо чувствую, — не высвобождая руки, но и не соглашаясь, отвечал хозяин вертепа, — ты не обижайся, но я не вижу особого смысла в том, чтобы сейчас перекраивать мой клуб под тебя.

Булавкин явно нервничал, но не подавал и виду. Продолжая удерживать руку Гарика в своей, мягко нажимал:

— Я не собиррраюсь тебя уговаривать. Но только черррез неделю будет поздно. Ты увидишь, как эта сучка Вика вытряхнет тебя из твоего кррресла. Я прекрррасно знаю ее харррактер.

— Не знаю, Леня. Не знаю. Я так не думаю. Мы никогда с ней не ссорились, я не давал ей повода относиться ко мне как-то предвзято… Не думаю, что у меня будут с Викторией проблемы.

Гарик потянулся и как бы невзначай высвободил руку, и понятливый Леня спрятал свои ладошки под стол. Улыбнулся нервно и вновь замурлыкал:

— Ты же знаешь мои связи. Теперь мне многое по плечу. Я могу звонить в любой момент Самому! Он мне так и сказал. Помни об этом. Сейчас хороший момент. Давай разделим клуб.

— Клуб?! — удивился Гарик.

— Я имел в виду долю Шлица, — продемонстрировал редкую осведомленность Булавкин. — Вика все равно с этим не справится. Ей не по плечу бизнес ее мужа. Она все завалит и профукает. Лучше мы ей дадим немного денежек. Ей на жизнь хватит. И бизнес спасем, и ее не обидим. Так лучше будет для всех.

Гарик, уже понявший, как сложно отказаться от предложения столь приближенного к верхам человека, немедленно начал выстраивать новую линию обороны:

— Не знаю. Не уверен, что ей станет легче от этого. Да и я вроде не собираюсь ничего никому отдавать. Пойми меня, Леня, у меня и бизнес давно отлажен, и «крыша» надежная. Много лет работаем с наркополицией. Сам понимаешь, у них здесь зона особого интереса…

— Именно. Как в прямом, так и в переносном смысле, — понимающе улыбнулся Булавкин.

Он часто бывал в клубах, в том числе и в этом, и прекрасно знал, как идет бойкая торговля зельем в часы наибольшего наплыва гостей. Полиция прекрасно знала, кто, где и чем торгует. Не говоря уже о тех, кто принимает, нюхает, колет, курит. Но ловить мелочь никто не собирался, всем нужны были оптовики и поставщики. Леня и сам иногда любил выкурить сладкую папироску и страшно боялся, что об этом кто-то сообщит его высоким покровителям.

Гарик, подтверждая, что здесь все люди взрослые, а потому все прекрасно все понимают, охотно кивнул:

— Конечно. Я им — информацию и посильную помощь. Они мне — защиту и безопасность. Мне кажется, недорого и взаимовыгодно. Так что меня все устраивает. Ничего менять не буду.

Булавкин изобразил на лице искреннее расположение в смеси с душевным страданием.

— Зррря ты так, Гарррик. Я к тебе со всем серррдцем. С душой. Я и прррошу-то какие-то несчастные десять-двадцать пррроцентов. Мне больше и не надо.

Гарик, понимая, что Леня прямо сейчас скинул цену своим услугам с шестидесяти процентов пакета Шлица до десяти, заинтересовался:

— А зачем тебе доля в клубе? Ленечка, у тебя и так все в полном порядке. Бизнес процветает. Получаешь какие-то сумасшедшие государственные заказы. Спецодежда, форма, флаги. Шей себе в свое удовольствие. Ты же дом отхватил в Проточном переулке в четыре этажа. Небось твой Большой Друг дал?

— Кто дал, тот дал, Гарик, это не касается тебя! — впервые за встречу огрызнулся Леня. Он не хотел обсуждать собственный бизнес и состояние дел. Не для этого пришел на встречу с этим мачо.

— А почему бы и нет? — резонно возразил Бестофф. — Если ты мне предлагаешь отписать часть клуба тебе, пусть и десять процентов, то почему бы и тебе, Ленечка, не поделиться со мной твоим особнячком? По-моему, вполне справедливо.

— И не думай даже… — зашипел Леня, но тут же взял себя в руки, улыбнулся и попытался обратить все сказанное в шутку: — Ты так смешно рассуждаешь! Этот старенький домишко дешевле снести, чем что-то там сделать. У меня и денег таких нет сейчас.

— Э-э-э… денег нет, а собрался долю в клубе получать, — пожурил его Гарик. — Да ты знаешь, что клуб — это бездонная яма? Расходов больше, чем доходов. А так мы могли бы объединиться с тобой. Твой «домишко» вполне подойдет для второго «Гоголеффа». Или, если хочешь, назовем его «Гарлен»?

— Почему Гарлен, а не Гарлем? — Леня увидел грамматическую ошибку.

— Потому, что ты Булавкин ЛЕНЯ, а не Станислав ЛЕМ. ГАР и ЛЕН — часть наших имен, складываем и получаем. Имя трендовое. Можно даже одежду параллельно запустить с таким же названием. Как ты на это смотришь?

Гарик был очень креативен, то есть просто талантлив. Часто придумывал различные проекты, но не всегда доводил их до ума. Сейчас он размечтался так, что даже Леня, дизайнер, профессионал, стал завидовать:

— Прррекрррати! Ты фантазеррр! Нам надо решить, что делать с Медянской. Она тебя оберет и выкинет. Я тебе хочу помочь. И я могу тебе помочь! А ты мне заливаешь пррро какие-то воздушные замки. Давай рррешай!

Понимая, что разговор может ничем не кончиться, Булавкин уже начал нервничать, а Гарик все продолжал, полузакрыв глаза, мечтать:

— Фууу! Какой ты неинтересный, Ленечка. А еще модельер-затейник. Ты должен был придумать что-то забавненькое, красивенькое. А ты так пошло предлагаешь кинуть вдову. Не-а! Не пойдет, Леня. Я не подпишусь. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим. О прекрасном. Когда у тебя показ зимней коллекции?

— Ты — дурррак! — взвизгнул Булавкин и осекся.

Он был неврастеником и часто не сдерживал эмоций. Это его и подводило. Вот и теперь… Гарик недовольно оттопырил нижнюю губу и, покачав головой, встал:

— Не сложилось. Умер так умер. Леня, извини, у меня еще есть дела.

Он выбрался из-за столика, а Леня кусал губы и щипал себя за толстенькие ляжки. Он ненавидел себя и проклинал за несдержанность. Нужно было хотя бы расстаться на положительной ноте.

— Гаррричек, дорррогой, прости меня. Прррости! Прошу тебя. Это все проклятые нерррвы. Понимаешь, я ведь тоже любил Иосифа. Он был такой талантливый, щедрррый.

Но Бестофф лишь смотрел на суетящегося модельера да кивал головой в такт его объяснениям.

— Да-да. Был. Любил. Убил, — срифмовал он и похолодел.

Рифма показалась слишком страшной. Леня изменился в лице, выскочил из-за стола, подбежал к Гарику и быстро чмокнул его дважды в правую и левую щеки. Гарик так же молча их подставил, ответив двумя чмоками в воздух. И несостоявшиеся компаньоны тут же разбежались по делам.

А дел прибавлялось с каждой минутой. Конкуренты в погоне за наследством Шлица тоже не спали. Каждый, кто мог дотянуться до его имущества или денег, выскакивал из штанов и даже из кожи лез вон, чтобы не остаться без надела. И никто даже не представлял всего объема и размера оставшегося наследства, не знал, что если разделить его по-честному, по справедливости между теми ключевыми игроками и ведущими продюсерами, которых Иосиф хотел бы поддержать, то хватило бы с излишком на всех. Но, увы, договориться о справедливом разделе денег в шоу-бизнесе невозможно. Там нет компаньонов, там есть только две категории людей: рабы и враги.

GAY

Очередное совещание следственной группы закончилось единогласным решением отрабатывать «голубую» версию убийства. Агушин по-хозяйски расхаживал по наконец-то освободившемуся кабинету начальника следственного комитета. Теперь, когда того все же «ушли» в отставку, имелись все необходимые и достаточные условия, чтобы занять это мягкое скрипучее кресло. И Агушин не терял времени.

Ему нравилась версия убийства на почве гомосексуальной ревности. Допрошенные работники продюсерского центра Шлица, кроме Мити Фадеева, все как один, показывали, что Иосиф Давыдович активно поддерживал «голубую» тусовку. На всех застольях обязательно присутствовали молоденькие смазливые мальчики. Помимо ставшего тенью Шлица, взлетевшего из безвестности в звездную высь Клима Чука на посиделках неизменно появлялись новые лица из очередного «Звездного конвейера». Никто же не допускал мысли, что Иосиф таким образом лишь оберегает ранимых и нежных решивших практиковать однополые чувства мальчиков от той грязи и жестокости, в которую их в любой миг мог ввергнуть ортодоксальный внешний мир. Общество не понимало их и не принимало. Шлиц не был гомосексуалистом, но четко знал, что в эстраде половых вопросов лучше вообще не касаться. Слишком тонкая тема и серьезные последствия.

Агушин внимательно записал все рассказы. На всякий случай достал том популярной медицинской энциклопедии и почитал о научном объяснении такого явления. Также перечитал когда-то, в студенческие годы, уже изученные труды Зигмунда Фрейда. Теперь он пытался объяснить своим менее просвещенным подчиненным и коллегам взаимосвязь между эстрадными певцами нетрадиционной ориентации и убийством продюсера Шлица. По мере изложения своей версии следователь забрался в такие дебри, что даже самые молодые и рядовые сотрудники его бригады не могли сдержать слез от смеха. Но главная проблема заключалась в том, что секретарше приходилось стенографировать умозаключения следователя, дабы потом восстановить эти выкладки для формулировок обвинения тому, кого должны изловить. Она краснела и тщательно записывала каждое слово Геннадия Дмитриевича:

— Таким образом, Шлиц, безусловно обладая определенной сексуальной привлекательностью как мужчина, а вернее, как мужчина в биологическом смысле, но продюсер в техническом и медицинском, мог возбудить… в смысле… привлечь… точнее, стать объектом тайных желаний эстрадных исполнителей, певцов, других продюсеров…

— Теле- и радиоведущих, — подсказывали с разных концов длинного стола совещаний.

— Правильно! — Агушину нравился такой демократичный стиль.

— А еще есть технический персонал, — подал голос молодой стажер, которому посчастливилось отыскать в бачке с отходами орудие убийства — пистолет «ТТ».

— Это кто такие? — остановился возле него Агушин.

— Ну, администратор, директор, режиссер, оператор, редактор… — зарядил стажер перечислять все участвующие в постановках шоу профессии. Без них действительно невозможно создать настоящее представление. Агушин похлопал по плечу младшего коллегу:

— Молодец! Продолжаем. Эти тайные желания, усугубленные патологической ревностью, которая является особенностью психологического состояния влюбленных гомосексуалистов, реагирующих на гетеросексуальные проявления со стороны объекта влечения, побудили убийцу уничтожить объект своих самых грязных желаний. С этой целью у влюбленного гея…

— У кого? — переспросила секретарша. Она катастрофически не успевала за начальником, но боялась его прервать, дабы не показаться неспособной к быстрой записи высоких мыслей генерала юстиции Агушина. Тот остановился:

— Гея. По буквам говорю. Гэ, е, я! Понятно? Я — последняя.

— Вы? Что последняя? — окончательно сбилась секретарша.

— Не я — последний! А буква «я» — последняя. В слове «гея». Поняла?

— Извините, Геннадий Дмитриевич, теперь поняла.

— Ты давай не отвлекайся! Пиши все подряд. А потом разберем. Если что неясно — просто пропусти. Поехали дальше.

Диктовка продолжалась полчаса. Наконец Агушин подвел итог для всех участников совещания:

— Итак. У нас появилась реальная версия. Есть субъект — несостоявшийся или, возможно, отвергнутый любовник. Есть мотив — неразделенная любовь или измена. Есть орудие преступления — пистолет «ТТ», найденный нашим молодым коллегой. Еще раз тебе благодарность. Обращаю внимание, что пистолет слишком старый, чтобы его использовал профессиональный киллер. Баллистическая экспертиза подтвердила, что Шлиц был убит из этого оружия. «ТТ» пролежал в земле лет двадцать. После чего его откопали, отреставрировали, как могли, в кустарных условиях и применили всего раз. На пороге квартиры Шлица. От выстрела даже ствол деформировался и дал трещину. Но этого хватило, чтобы нанести ему смертельное ранение. Ну, так и скажите мне, господа, кто может использовать такое странное и ненадежное оружие, чтобы убить человека? — Он оглядел притихших коллег, у которых уже не было сил смеяться. И сам заключил: — Однозначно. Только педераст!

Мальчики

Любимое занятие нетрадиционно ориентированных мальчиков на досуге — травить анекдоты про таких же «уникальных» парней.

— Два гомосексуалиста встречаются. Один другому говорит: ты знаешь, я решил тоже стать геем. Тот говорит: а у тебя есть дача на Рублевке? Первый отвечает: нет. А тот опять: а у тебя есть «Бентли»? Тот снова удивляется и говорит: нет. А второй опять с вопросом: ну а хотя бы высокий покровитель в Кремле или Госдуме у тебя есть? Тот снова руками разводит, мол, нет. Тогда друг ему дает поджопник и говорит: слушай, иди отсюда, какой ты, на хрен, гей, ты просто пидор!

— Ой-ой! Ха-ха-ха! Хи-ихи-хи! Насмешил, Прошенька!

Недавние выпускники «Звездного конвейера» Федор Москвин и Прохор Филатов шлепали друг друга по рукам и заливались смехом. Они сидели в любимом всеми их собратьями клубе «Гоголефф». Вечер только начинался, но они уже заняли стратегически важные позиции — на входе у стойки бара, откуда просматривался не только весь первый этаж, но, главное, вход и все появляющиеся через него в клубе. Им позарез нужен был Кирилл Фарфоров.

Киря, как его называли друзья, бескорыстно поддерживал молодых нетрадиционно ориентированных коллег и часто платил за них не только в ресторанах, но и в модных магазинах. Иногда если какой-нибудь смазливый мальчишка, понравившийся Кире накануне в очередном клубе или на частной вечеринке, звонил из шикарного бутика:

— Кирочка, миленький, тут такой классный свитерок в бутике на Новинском, а у меня не хватило денежек… — тут же трубка передавалась менеджеру, и Кириллу открывался очередной кредит.

Иметь своим клиентом, безусловно, талантливого, обворожительного и безгранично обаятельного Кирилла Фарфорова мечтали все торговцы модным счастьем. Причем не только столицы. Ему отпускали в долг вещи, одежду, обувь, аксессуары, украшения под честное слово, которое, кстати, он всегда держал, по всей стране и даже в Майами и Ницце, где он регулярно отдыхал и также часто работал.

По сути, Фарфоров был уже мировой величиной, которая не вмещается в рамки обычного представления о певце или шоумене. Пожалуй, он достиг всего, но в душе был одинок. Пройдя сложный, тернистый путь к вершине славы и умудрившись удержаться на ней, несмотря на несколько удачно созданных его противниками и конкурентами скандалов, Фарфоров видел свое предназначение в более высокой миссии, чем банально развлекать публику.

У него было две заветные мечты. Первая — стать богатым. Но не просто богатым. Он не хотел быть миллионером. Он уже был им. Его состояние насчитывало двадцать два миллиона долларов, которые он изредка с удовольствием пересчитывал. Но состояние не хотело увеличиваться. Он достиг того состояния, когда все, что он зарабатывал, тратилось ровно в таком же размере. А ему для счастья нужно было даже не сто миллионов, а миллиард. Хотя сто миллионов сразу его тоже вполне бы устроили.

Вторая мечта была более высокой и от этого еще более тайной. Он серьезно думал о том, как стать президентом Румынии. Это не было бредом или глупой фантазией. Кирилл по матери действительно имел румынские корни и тайно готовился к этой высокой миссии. Оставалось одно — сменить фамилию на Фарфоряну и, наконец, принять румынское гражданство.

Проша и Федя выпили по дежурному коктейлю и, волнуясь, ждали появления своего кумира, покровителя и гения. На большее денег сегодня, как, впрочем, и вчера, и неделю назад, и завтра, не было и не будет. Зажав пустые стаканы, они продолжали пытаться рассмешить друг друга давно устаревшими бородатыми анекдотами. А Кирилл все не появлялся.

— Он же обещал прийти. Почему нет-то? — не выдержал Федя.

— Ой, ну он всегда такой необязательный… — махнул рукой Проша. Затем приблизился к Федору и зашептал: — А ты знаешь, что он тут творил накануне убийства Иосифа Давыдовича?

— Нет. Я слышал кое-что от мальчиков, но они тоже не присутствовали. А что он делал? Расскажи, Прохор!

— Слушай. Первого числа у него со Шлицем была встреча по поводу очередного конкурса «Звезды года». И Киря требовал посадить его в жюри. А Иосиф смеялся сперва. Потом Фафа его уже начал доставать капитально. Погнал, что не будет тогда вести «Звездный конвейер» и вообще продюсировать проекты шлицевские.

— Вау! Круто заехал! А что Иосиф Давыдович?

— Он, как всегда, замолчал. Выслушал Фафу и говорит ему спокойненько так: «Вали-ка ты, Фафочка, в жопу!»

— Ха! Так и сказал? В жопу? — радостно подпрыгнул на высоком стуле Федя.

— Ну да! Прямо туда!

— М-м-м. Я бы согласился… — мечтательно отозвался Федя.

— Прекрати ты! Я тебе про другое говорю. Слушай, дурак!

— Не ругайся, Прошка! — надулся Федя.

— А ты слушай, а не мечтай! Короче, Шлиц послал Фафочку, а Фафа озлобился.

— И что? — снова перебил Федя.

— А то! Надулся и заткнулся. А как только Иосиф ушел из клуба, Фафа сбегал к менеджеру. Носик обмакнул и давай храбриться.

— Ух ты! И чего, чего он говорил?

— Ха! Говорил? Он орал как резаный. Как завелся, я его не мог остановить. Да что я?! Никто не мог. Сперва он начал весь разговор пересказывать. Ну, мол, я его как человека просил. Я же звезда, а не розовая кофточка.

— Это клево! Не розовая кофточка! Ха-ха!

— В общем, Фафочка растравил себя дальше некуда. И тут его понесло. Начал ругать его. Кричит: «Он меня послал в задницу! Вы слышите, люди добрые, в задницу. Так я с удовольствием залезу к Шлицу в это место. И буду там сидеть до тех пор, пока он не взмолится о пощаде. Пока не будет меня умолять стать председателем жюри!»

— Круто! Умница Фафа! Я его обожаю. Такой клевый ответ. Это тебе не «розовая кофточка». Только как-то теперь жалко Шлица… А когда это было?

Проша многозначительно поднял брови, и до Феди стал доходить весь смысл сказанного. Он с ужасом смотрел на дружка, а тот молча кивал головой, подтверждая самые худшие догадки Феди. Федя схватился руками за голову и застонал:

— Мамочка! Мамуля! Роди меня обратно! Бедненький Фарфорушка! Бедненький Иосиф Давыдович! Мамочки!

Он причитал и раскачивался из стороны в сторону, Прохор попытался его успокоить и обнял, и Федя, уже не сдерживая эмоций, обхватил друга и зарыдал. Прохор тихонько погладил его по спине и прошептал:

— Тихо, тихо, Феденька. Все хорошо будет. Может, никто и не узнает, что Кирюшенька так ругался и грозился.

Проша и сам себе не верил. За этим скандалом наблюдал весь клуб «Гоголефф». А само по себе появление в одном месте сразу двух звезд — Кирилла Фарфорова и Иосифа Шлица — привлекало журналистов и папарацци со всех концов земли. И вечер накануне убийства не был исключением. Вспышки камер красноречиво говорили о том, что их конфликт не был тайным.

И словно в подтверждение самых худших ожиданий Феди рядом с ними, словно из-под земли, выросли четыре здоровенных дядьки в серых костюмах. Самый рослый, похожий на Николая Валуева по комплекции и выражению лица, взял пальцами-клещами правой руки Федю за локоть, а левой — точно так же Прошу и грозно спросил:

— Федор Филатов и Прохор Москвин?

— Нет! Это не мы, — глупо отозвался Федя.

Оперативник действительно перепутал их фамилии. Но такой ответ явно не устраивал представителя правопорядка, и он, хищно усмехнувшись, тряхнул парней что было сил:

— Ну-ну! Пройдем! Там разберемся, кто из вас ху? — и с силой потащил мальчишек к выходу, и только крик бармена остановил его.

— Эй-эй! Куда пошли? За коктейль тысячу двести заплатите!

— Слышь, ты, продавец воздуха, — опер насмешливо глянул в сторону не в меру шустрого официанта, — хочешь с нами прогуляться? Ты же, падла, не расплатишься!

Тот под железобетонным взглядом оперативника сник:

— Ну, тогда все в норме. Вопросов нет.

— Хм. Кто бы сомневался. Живи, сучонок, пока я добрый. Но я не прощаюсь. Как-нибудь вернусь, потусуемся с тобой, красавчик! — подмигнул оперативник и потащил дружков-неудачников к выходу под молчаливые усмешки своих коллег.

Кассир

Фрост пока не давал Мите Фадееву никаких точных указаний. Так и распорядился: жди и не дергайся. Ни с кем не контактируй, собирай информацию по всем активам и готовь мне бумаги. Митя, несмотря на свою относительную молодость, обладал уникальными качествами, за которые его и ценил Шлиц. Великий продюсер выбрал Митю из тысяч увиденных и проверенных и не ошибся. Фадеев хоть и приворовывал помаленьку, а не подводил никогда. В результате Фадеев стал наиболее приближенной к Шлицу фигурой, и на сегодня именно он обладал наибольшей полнотой сведений об активах покойного Шлица. И уж Митя ясно понимал, что никто не сможет претендовать на деньги Иосифа — прежде всего потому, что никто до конца и не представлял всего масштаба созданного им бизнеса.

Перерегистрации требовали двенадцать компаний, связанных с основной фирмой Шлица «Олл старз корпорейшн, лимитед». Ответная структура существовала и в офшорной зоне, куда стекались безналоговые платежи как от зарубежных, так и от отечественных проектов. Поэтому Митя выбирал уставные документы и пакетами готовил под внесение изменений, — как и условились, вплоть до команды Фроста. Фадеев не выходил на связь с Викторией, и она пока его не трогала, видимо, выдерживала положенные девять, а потом сорок дней.

Даже если бы вдова и сумела оттеснить Фадеева от дел, у него оставалась достаточная сумма наличных, чтобы он мог свободно пожить годик-другой где-нибудь на Каймановых островах. Как-то он посетил их, проехав вдоль и поперек: от ровненьких белых строений в викторианском стиле до черепаховой фермы на южном побережье острова Гранд Кайман. Банковский центр, в котором сосредоточились все банки офшора, ломившиеся от спрятанных и уведенных из крупнейших экономик мира денег, восхитил Митю, и он твердо решил поселиться именно здесь — при первой же возможности. Теперь казалось, что такое время вот-вот настанет.

Фадеев пристроил мешок с наличными в большой металлический шкаф, так как сейф был и так забит до отказа деньгами и документами по предприятиям Шлица, и снял с полок открытого железного шкафа папки с личными контрактами певцов. Сейчас его остро интересовали двое: Клим Чук, взбунтовавшийся и этим подставляющий лично Митю, с которым договаривались заказчики. Второй была Айя Кисс, симпатичная молоденькая и совсем не испорченная девушка. Ее настоящая фамилия была Котова, поэтому псевдоним был соответствующий — Кисс. Шлиц берег Айю, поскольку имел какие-то ему одному известные обязательства перед ее родителями. Кажется, отец Айи когда-то помог Шлицу уйти чуть ли не от тюрьмы. Ну а после трагической гибели отца Айи пришло время платить добром за добро.

Впрочем, Шлицу протекторат над Айей убытков не приносил. Последние полгода, сразу же после очередного «Звездного конвейера», Айя Кисс стала пользоваться невероятной популярностью — и не только у молодежи, но и у респектабельных бизнесменов. Ее требовали на корпоративы и частные закрытые вечеринки за любые деньги. Но, надо сказать, Иосиф, оберегая девушку, давал согласие далеко не на все. Он даже платил ей что-то вроде зарплаты, лишь бы уберечь от какой-нибудь гадости. А гадости вокруг было предостаточно. Строптивых артистов, бывало, даже избивали прямо во время выступления.

Особенно опасными были свадьбы криминальных авторитетов. На них обязательно били и даже стреляли. Так пострадал певец Перикл Тессо, которому прострелили обе ноги за то, что он не стал танцевать с женихом. Певца Виктора Малькова застрелили во время концерта из-за спора, чей артист будет выступать последним и закроет концерт. Тенора Даниеля Дефо расстреляли возле подъезда дома из-за девушки, с которой он стал встречаться, не зная, что она состоит в гареме Рашида Мухтаргаджибекова. В Твери прямо в квартире в упор расстреляли Леонида Друга. По всем этим фактам заводились уголовные дела и даже как бы велось следствие. Но преступления чаще всего так и оставались нераскрытыми.

Митя вздохнул. Он понимал, что и дело об убийстве Шлица, скорее всего, ждет подобная участь. Агушин производил впечатление достаточно вменяемого мужика и поэтому, скорее всего, не пойдет на явную подтасовку. Не станет пытать задержанных и заставлять сознаться в том, чего не делали. Не будет напрасно обвинять невиновных. Хотелось в это верить. По крайней мере, Митю отпустили под честное слово, что он принесет все списки компаний Шлица и копии авторских и продюсерских договоров.

— Иди сюда, родной, — пробормотал Митя и с особым удовольствием первым в стопку только что испеченных копий положил контракт Клима Чука. Агушин мог серьезно потрепать нервы этому мерзавцу.

Одно было странным: совершенно молчала Виктория Медянская. Фадеев долго боролся с собой, а затем не выдержал и набрал до боли знакомый ему телефон квартиры босса. Он должен был знать, чем дышит сейчас вдова Иосифа. И длинный гудок, наконец, прервался вопросом:

— Алло? Кто это?

— Виктория Станиславовна, извините, это Митя Фадеев.

— А-а. Здравствуй, Митя. Куда ты пропал? Почему не появляешься? Ты был на похоронах? Я тебя что-то не видела.

— Виктория Станиславовна, извините, я просто не смог… по семейным… по личным обстоятельствам. Простите… Но вы же знаете мое отношение к Иосифу Давыдовичу. Он для меня и сейчас как живой. Он — мой учитель, наставник. Он для меня как бог был всегда. Пусть так и останется. Я его не видел мертвым…

— Ну, хорошо. Дело твое. Когда ты ко мне с отчетом придешь? Надо же фирму не бросать.

— А она не брошена… Просто слегка заморожена.

— Митенька, брось свои сказки. Ты сам не отмораживайся только! А то смотри, не оттаешь. У меня есть конкретные вопросы к тебе.

Митя насторожился:

— Виктория Станиславовна, я не отмораживаюсь, но есть объективные причины, которые мне мешают. Я готов к вашим вопросам. Давайте.

— Прежде всего, поясни, почему мне звонят «конвейеристы» и спрашивают про какие-то там гастроли, билеты, подтверждения?

— А вы не обращайте внимания. Они болтаются без дела уже полгода. Просто это был последний «конвейер», и Иосиф Давыдович не поладили с Корнеем Львовичем на нем. Потом этих Буратин выпустили, а спроса нет. Фрост все перекрыл, что смог. А он может, сами понимаете, многое. Вот эти малолетки и слоняются. Иосиф Давыдович обещал им гастроли по Югу. Ну, Украина, Крым, Анапа. Туда вроде Фрост не дотянулся. Пусть сами устраиваются.

— Так, с этими ясно. Хотя мне не нравится, что ты их сейчас кидаешь на произвол судьбы. Может, поговорить с Фростом? Все же он приходил на похороны, обещал помощь.

Фадеев усмехнулся: обещания Фроста в такой ситуации не значили ничего. Медянская и сама прекрасно знала цену этим дежурным обещаниям. Но все же надеялась. Ведь когда-то очень давно, в то время как Виктория была замужем за Женей Кузьминым, они даже дружили домами. Так вышло, что Женя был одноклассником Корнея, и они довольно-таки часто общались семьями. Конечно, время было совсем другое, и все относительно ровно делали карьеру. А как только политическая волна вынесла Корнея наверх телевизионного Олимпа, с ним стало сложнее не только поговорить, но даже увидеться. Ну а развод с Кузей и нахальные выпады Иосифа против Корнея окончательно поставили глухую стену в отношениях. Теперь, после гибели мужа, появлялся шанс хотя бы снискать сочувствие и хоть какую-то помощь от телемагната. Но это Виктория могла сделать и без Митиных рассуждений, а потому задала следующий вопрос:

— А почему не заплатили Айе?

— В смысле? Как не заплатили?

— Митя, я тебя предупреждала, не надо мне вопросом на вопрос отвечать! Почему не заплатили Айе Кисс? Она пришла ко мне и попросила денег. Говорит, что была в туре Берлин — Франкфурт — Кельн — Гамбург. Иосиф еще организовывал, чтобы девочка получила опыт и подальше была от наших липких антрепренеров. Я проверила. Все правильно. Десять выступлений вместе с другими командами, без сольников. Я ей даю триста долларов, как записано в контракте. Он как нарочно на столе у Иосифа остался лежать. Я посмотрела. Там так и написано: триста долларов за выступление в этом туре.

— А чего она?

Мите даже стало любопытно, что может сказать певец, если его вдруг опускают подобным образом на уровень плинтуса. Ясное дело, что в официальном контракте ни один уважающий себя продюсер не станет писать полную сумму гонорара артиста. Иначе придется самому добавлять за налоги и вычеты. Так все работают, включая тех же Ротмана, Фроста, Гарика. Основной расчет после «чеса». По факту. Продюсеру от пятидесяти до восьмидесяти процентов. В зависимости от класса певца. От десяти и ниже группе и административному звену. Если только они не живут за счет артиста. А то некоторые пытаются жрать в два горла и получать со всех: и с продюсера, и с устроителей, и с певца. Вот таким как раз ноги и ломают. Причем ломают такие, как Ванька Бессараб. Митя вспомнил громилу и поежился. Виктория же продолжала:

— Она явно растерялась. Но ничего не говорит. А у самой слезы в глазах стоят. И я не пойму, в чем дело. Наверное, какая-то ошибка. Поясни, Митя, а то я как дура себя чувствую.

— А почему вы решили, что ошибка? Нет никакой ошибки. В контракте что указано?

— Там написано триста. Я и дала столько. Но сама чувствую, что это какой-то подвох. Может, Иосиф прятал реальные гонорары?

«С ума сойти! Не прошло и трех дней…» — Митя закатил глаза. Медянская только-только догадалась о том, что известно каждому мальчишке уже на второй день работы в шоу-бизнесе. Но вслух добавил именно то, что мог сказать:

— Нет, ничего он не прятал. Просто на таких девочек такие расценки. Они и едут в поездку ради того, чтобы мир посмотреть и себя показать. Еще с них брать надо.

— Ну-ну. Разошелся. Они хоть молодые, но уже артисты. Многие из них гораздо толковее, чем ты.

Уже готовый к такому повороту, Фадеев мгновенно прикинулся обиженным:

— Ой, утешили, Виктория Станиславовна! Разве я заслужил такие слова?

И понятно, что сердце Медянской смягчилось.

— Ладно, не дуйся. Сам виноват, пропадаешь непонятно где. Сейчас мне вообще не до бизнеса. А они лезут со своими вопросами. Я и так без Иосифа — как без воздуха. Он же мне был больше чем муж. Он был как отец, хозяин, полубог! — Она тяжко вздохнула и вроде даже всхлипнула.

— Вы не обижайтесь тоже, Виктория, — вздохнул Митя, — я, что могу, сделаю. Но поймите, что здесь ни вам, ни мне одним не справиться. Слишком велика потеря… Иосиф Давыдович и впрямь был полубог…

Это, в общем, было правдой. Митя и впрямь туманно представлял себе свою судьбу в ближайшее время. Чаще всего она вырисовывалась в каких-то полууголовных тонах — между следователем Агушиным, операм которого он дал подписку о сотрудничестве, медиаолигархом Фростом, который наверняка заберет все спорные активы, и вдовой Медянской, абсолютно не способной удержать на плаву «Титаник», построенный гениальным Шлицем.

— Ой, ладно, Митя. Повздыхали и хватит. Все равно в эти сорок дней по правилам ничего нельзя делить. Подождем?

— Угу.

— Все. Митя, не пропадай. И все же занеси деньги, которые собрал и не передал Иосифу. Я же знаю, что ты их получил. Иося хоть и не докладывал мне о доходах, но такие вещи я знаю. Договорились? Ну, пока!

Голос Виктории звучал как-то по-особенному. И Митя не стал ей перечить.

— Конечно, Виктория Станиславовна. До свидания!

Митя повесил трубку и сразу же забрался в шкаф и сейф. Деньги, разобранные по наименованиям валют, сложенные и увязанные в ровные пачки, притягивали его и не отпускали. Он потер виски и стал отсчитывать сто тысяч долларов. Отложил их в сторону и убрал сумки обратно в сейф и металлический шкаф. Даже от изъятой сотни места не прибавилось. Он вздохнул и на столе разделил отсчитанные сто тысяч пополам. Пятьдесят сунул в ящик стола, а остальные бросил в бумажный пакет с цветочками и надписью «Поздравляю!». Митя попробовал его на вес. Задумался, снова выдвинул ящик стола и доложил только что убранные пятьдесят тысяч в пакет. Теперь пакет стал в два раза тяжелее и толще. Выглядело солидно. Фадеев удовлетворенно кивнул. Положил пакет на стол и решил сегодня же вечером отвезти Медянской.

Крайний

Митя остановил свой красный «Порше» на углу дома. Там было светлее и многолюднее. Мимо проходила тропинка, по которой нескончаемым ручейком спешили с работы люди. Напротив такие же трудящиеся ждали на остановке автобуса. Машина была практически под постоянным присмотром. Угона Митя не боялся, а хулиганы и вандалы в такое время не сунутся. Он схватил пакет в розочках и с надписью «Поздравляю!» и поспешил к подъезду Медянской. А уже на ступеньках сзади подошли двое.

Митя похолодел, и нервный озноб предательски заставил дрожать колени и шею. Он понимал, что они выбрались из здоровенного «Субурбана», который стоял прямо напротив входа, но это не проясняло ничего. По всему телу бежали гаденькие мурашки. Мужчины прижали Митю с двух сторон и, как по команде, одновременно положили свои ручищи на плечи. Тот, что был справа, загудел, как огромная труба:

— Эге. Фадеев. Генеральный директор покойничка Шлица. Собственной персоной. Чего шаримся в темноте? Тянет на место преступления? — Тот, что слева, надавил на Митины ребра. Фадеев от неожиданности и боли охнул. После кулаков Бессараба тело до сих пор саднило.

— Не! Я ни при чем! — через силу выдавил Митя. — Я к Медянской иду. Она ждет меня. По делу.

— Так, так. По делу, говоришь? Сейчас проверим! — Митю прижали к стенке подъезда. — Что несешь, голубок? Пирожное, мороженое? Давай сюда.

Не дожидаясь ни ответа, ни разрешения, он выхватил пакет «Поздравляю!» и запустил туда свою лапу. Вытащил сверток и, чуть надорвав угол зубами, понюхал:

— Уфф. Ничто в мире так не пахнет, как свежеотпечатанные баксы. Скажи, Валер? — обратился он ко второму. Валера подвигал ноздрями и, вдохнув запах зеленой спецкраски американского финведомства, кивнул и нараспев, растягивая звуки, резюмировал:

— Ага! Прет, Саныч! Баа-а-акс-с-сы…

Действительно, запах был резкий и специфический. Его чувствовал даже Митя. Он понуро опустил голову и готовился умереть на месте. Большей глупости и позора придумать было нельзя. Здоровяк Саныч отпустил Митю и сгреб в ладонь все деньги. Раздумывая, покачал в руке. Потом опустил свободную руку на плечо Фадеева и посмотрел ему в глаза. В сумерках и нервном стрессе Митя уже не различал лица говорящего.

— Фадеев, ты молодец, что решил вдове помочь. Хвалю! Надеюсь, не последние припер? Только вот помощь твоя ей больше не понадобится. Не парься, Митя. Ее дело теперь вдовье. Оставь мадам в покое и забудь про нее. А тебя ждет Гарик. Давай прокатимся и потолкуем. А не захочешь… — Саныч отреагировал на какое-то Митино естественное движение. — Мы тебя сперва в отдел свозим. Посидишь в обезьяннике пару суток. Гарик Ованесович к тебе сам приедет.

— Ну, что? Едем, чудило? — подал голос Валера и больно ткнул под ребра кулаком. Митя застонал и закивал головой одновременно:

— Едем, едем. Только не бейте, пожалуйста…

— О-па! Кто тебя, голубь ты мой сизокрылый, бьет? Ты что? — теперь уже его ткнул под ребра Саныч.

— Нехорошо, Митя, клеветать на сотрудников органов. Нехорошо! — ему снова добавили по ребрам.

Митя чуть не плакал от боли и обиды. Он-то посчитал, что попал в руки бандитов, а это оказались менты. Можно было догадаться, ведь Гарик Бестофф работал исключительно с «красными крышами», подкармливая всех борцов с преступностью. Вот и эти оказались из его когорты. Слишком уж здоровенные. От таких и не убежать. Плюс у каждого под мышкой топорщилось по кобуре. И явно не пустой. Пристрелят и глазом не моргнут. Спишут на случайный труп или попытку нападения на сотрудников милиции. В общем, со всех сторон оставался Митя крайним.

Прокурворы

На Федора и Прохора было страшно смотреть. Зареванные лица, спутанные волосы, грязные изорванные рубахи. Они просидели в общем обезьяннике при отделе милиции с бомжами, пьяницами и хулиганами часа три, но этого хватило. Те, быстро раскусив, что их временные соседи слеплены из другого теста, вдоволь наиздевались над мальчиками-одуванчиками. Если бы не открытые решетки, то, скорее всего, их бы еще и изнасиловали. По крайней мере, два уродливых беззубых мужлана в одних семейных трусах и наколках с ног до головы прямо об этом и говорили.

Мальчики держались, как могли: схватились за руки и отчаянно сопротивлялись. Но все это время их катали по полу, пинали ногами, ощупывали каждый миллиметр тела, а по некоторым местам прошлись неоднократно, гогоча и щипая. А затем экзекуция внезапно кончилась, и их перевезли в чистенькое, хотя и невзрачное помещение следственного управления. Добрый следователь по имени Геннадий Дмитриевич внимательно выслушал все их жалобы, дал по листу бумаги — написать жалобу на злых соседей по камере — и по стакану сладкого чая — успокоиться и согреться. Федя и Проша написали все, что с ними произошло, и выпили чай. Кажется, ничего вкуснее в жизни они и не пробовали до сего дня. Но, главное, они были свободны. Ну, скажем, почти свободны.

В благодарность они рассказали следователю Геннадию Дмитриевичу все, что знали про случай в клубе «Гоголефф», когда Иосиф Давыдович Шлиц поругался с Кирюшей Фарфоровым. Об этом знал подробно Проша. Он и рассказывал все доброму вежливому следователю. Федя в это же время сидел в соседней комнате и писал от руки о Кирилле все, что знал: где познакомились, какие у него интересы, и даже написал, какие джинсы и рубашечки Кира любит. А еще вспомнил историю о том, как Кира поругался с девушкой-журналисткой и назвал ее нехорошим словом. Но написал он это для того, чтобы помочь Кире. Может быть, сейчас самое время. Наконец-то попался вежливый и внимательный следователь, который во всем разберется. Вот он и написал, что та девушка была не права, а Фафочка был прав. И надо то дело пересмотреть. Он даже слово вспомнил правильное, юридическое — в порядке «кас-са-ции». Вот так-то.

Еще написал, что Иосиф Давыдович был тоже человек очень хороший, но все же зря он Киру обижал. Иногда вовсе не по делу начинал высмеивать. Вот и про президентскую историю написал. Кира, правда, настоящим президентом может быть. Хоть в России, а хоть в Румынии. И зовут его туда по-настоящему. Это вам не шутки! А Шлиц так смеялся и обижал Фарфорова. А артист человек нежный. Он может даже голос потерять. Тем более что Кира обиды очень переживал. И никогда их не забывал. Потому что честный и добрый. Ему униженным ходить было совсем не в кайф! Так-то, дорогие товарищи следователи! Разберитесь и накажите тех, кто Киру обижает и обзывает плохими словами. Пусть знают завистники, что наши органы свои таланты берегут и певцов, артистов и работников высокого искусства ценят. Поставил подпись и число.

Агушин тщательно и обстоятельно допросил Прохора Филатова, обратив внимание на его фамилию и заглавную букву. Затем почитал «чистосердечное признание» Федора Москвина — с той же буквой в имени. А затем пригласил их вместе побеседовать, что называется, без протокола.

— Ну что же, господа, благодарю за обстоятельные показания. Хотел вот провести между вами очную ставку… — Он поглядел на пришедших в себя после злоключений в отделении певцов.

Те переглянулись и хихикнули. Им показалось забавным само выражение «очная ставка». Федя, оказывается, успел шепнуть Прохору на ухо: «Очная вставка». Хотя Агушин, если бы даже и услышал, все равно бы этого цветного юмора не оценил.

— Так вот, я попрошу вас, ребятки, задержаться у нас еще на день. Вы не волнуйтесь. Такого безобразия, что с вами вытворили в милиции, больше не повторится. У нас здесь все же прокурорское ведомство. Все серьезно.

— А как же домой? Мне надо сегодня вечером быть дома, — заметно расстроился Прохор.

А вот Федор еще не осознавал, на что намекает следователь. Ему было весело, так как казалось, что все самое худшее уже позади. Он пытался каламбурить и снова шептал Прохору одному лишь ему слышимые скабрезности: «Прокурвовское педомство». И хихикал. Как это называлось у мальчиков их круга: «подсел на ха-ха».

Агушин улыбался. Он был очень доволен и проведенным расследованием, и показаниями на Кирилла Фарфорова. Такую рыбину следственные сети давно не вылавливали. Эти два бестолковых, болтливых и трусливых гомика ему были больше не нужны, но он не мог допустить, чтобы они испортили ему поимку Фарфорова. Нужно было их изолировать на время и добиться «добра» на задержание главного подозреваемого. Утром его ждал Генеральный прокурор. Несмотря на особый статус следствия, курирование Президентом, Генеральный все же выдерживал работников оппозиционного ему с некоторых пор ведомства на расстоянии. Нет, сроков принятия решений он не нарушал, но и не торопился.

— Так что переночуете в КПЗ, — пояснил мальчикам Агушин, — а завтра к обеду отпустим вас восвояси. Договорились?

— Ни фигаси-восвояси?! — перекаламбурил Федор и засмеялся, прикрывая рот ладошкой.

Прохор пнул его под столом ногой:

— Дурак! Нас на ночь оставляют здесь! Не отпускают! Понимаешь?

Федор захлопал белесыми ресницами, оглядел кабинет, посмотрел на расстроенного почему-то Прошу и потом на следователя Геннадия Дмитриевича:

— Геннадий Дмитриевич, а здесь же нет даже кроватей… Как мы спать-то будем?

— Ах, это? Не волнуйтесь, граждане! Вас отвезут в замечательное место, где все приспособлено для сна и досуга. В тишине и покое проведете ночь, а завтра — гуляй не хочу.

— Здорово! — захлопал в ладоши Федор и снова получил пинок от Прохора:

— У-у! Дурак! Нас не отпускают! Ночевать будем в какой-то «капезе». Понимаешь?

— Ага! «Капезе» — смешно! Но только… — Федор наморщил лоб, и до него наконец-то дошло, что их задержание не закончилось. Он потер вспотевший под длинной осветленной челкой лоб и серьезно, но жалостливо обратился к Агушину:

— Скажите, Геннадий Дмитриевич, а можно, чтобы мы в одном номере с Прошей ночевали? А?

— О! Вот это вам могу гарантировать! Спите себе на здоровье! — выдохнул Агушин.

Его теоретические изыскания в области однополых контактов пополнились уникальным практическим материалом.

Кира

— Кира, это Леша!

— Какой еще Леша?

— Леша! Бармен из «Гоголеффа».

— А-а-а… Ну чего тебе? Скидка на шмотки нужна, что ли? Или не хватает на что? Ну?

— Да нет же. Тут другое! Тебе прятаться надо срочно.

— Че-е-е-его-о-о-о? Офиге-е-е-е-ел, что ли, совсем? Мальчик! Пошел ты…

— Подожди, подожди, Кира! Послушай меня! Это очень серьезно. Сегодня арестовали Прошу и Федю прямо у меня на глазах в баре клуба. Забрали четверо оперов. Явно крутые!

— Ну и что? Я-то здесь при чем? Пусть сами выпутываются. Хотя… Ты прав, надо им помочь… У меня есть один знакомый хороший, близкий к прокуратуре Генеральной. Я с ним как-то, ну то есть мы… Да это неважно. Короче, позвоню. Чао! Спасибо за звонок!

— Кирилл!!! Не вешай трубку!!! Они про тебя говорили! Рассказывали, как ты с Шлицем поцапался и сказал, что его грохнешь! Понял?! Вспомни! На прошлой неделе — что было в клубе?

— На прошлой… А что было?

— О боже! Ты что, не помнишь? Ты же накоксовался и орал всю ночь, что порвешь задницу Шлицу, размажешь, раздавишь своим авторитетом и еще кое-чем Иосифа. Ну? Помнишь? А-а-а! Да что теперь вспоминать! Тебе прятаться надо срочно. Срочно! Понял?

— Понял. Понял. А куда их увели?

— Да вроде на Петровку. Хотя я могу ошибаться. Точно не знаю. Но хуже всего, что наболтали они слишком…

— Ну, ее-о-о…

— Все! Держись, счастливо.

— Бай, Леша! Спасибо тебе.

Кирилл Фарфоров в длинном бархатном халате, расшитом золотом и камнями, заметался по своим огромным царским апартаментам. Он то скидывал халат, то снова натягивал. Прыгнул на диван и, задрожав всем телом, закусил ворот халата, отчаянно вспоминая, как бузил в ту злопамятную ночь. Память, как назло, отказывалась выдавать детали и вообще представляла всю эту ссору как некую угрозу со стороны. Вроде как не он вовсе, а некто высокий и курчавый угрожал расправой продюсеру Шлицу, который, в общем-то, всегда считался, да и был, другом Киры.

Что же на него нашло такое, чтобы именно накануне убийства устроить этот дебош? А вдруг кто-то еще видел? А вдруг он в порыве ненависти, подогретый чуть-чуть «пыльцой», и впрямь заказал кому-то убить Иосифа?

«Бред! Бред! Ужас! Ужас! Кошмарище!!!»

Кира снова заметался по комнатам. Выскочил в гримерную и быстро приладил светлый парик. Получилось комично и театрально. Ярче ничего и не придумаешь!

«Вот уродство. Нет, никуда не годится. Надо быстренько побросать вещи и бегом в аэропорт. Так нет же билетов. Пока закажу, пока привезут. Пройдет время, а мне нельзя ждать! В любой момент арестуют!»

И тут его осенило! Скоро у Алимджана, мецената, благодетеля и просто Великого Человека, праздник. Он устраивает вечеринку в честь какого-то юбилея у себя на вилле в Монте-Карло. Кира заявлен как гвоздь программы. Вроде бы даже Элтон Джон приглашен.

«Надо срочно звонить!» — подумал Кира и, не попадая пальцем в клавиши, принялся набирать заветный номер.

Беглец

Оперативники подняли Агушина с кровати.

— Геннадий Дмитриевич, нет Фарфорова! Исчез.

Агушин бессильно выругался. В кои-то веки он решил поспать чуть подольше. Обычно вставал в пять тридцать утра, а сегодня нежился аж до без пятнадцати семь. Он считал, что убийство почти раскрыто, и осталось совсем немного — получить санкцию генерального прокурора и подготовить бумаги для суда. Он, естественно, представлял себе, какие могут возникнуть трудности при рассмотрении ходатайства об аресте в суде. Однако арестовать человека даже с учетом новой процедуры — через суд — все равно было несложным делом. Требовалось чуть больше нарисовать бумаг, а еще лучше подкрепить их оперативной информацией. Подкинуть пару справок от «смежников» о том, что клиент уже запаковал чемоданчики и готов к отлету. Даже справки из МИДа или МВД о наличии заграничного паспорта было достаточно, чтобы обоснованно подозревать человека в подготовке побега за границу.

Следователи сами над этим смеялись, ибо доходило до полного абсурда. Если человек часто ездил за границу, о чем красноречиво говорили яркие пограничные штампы в конце паспорта, то его автоматически признавали потенциальным беглецом, да еще и с большим опытом. Если же человек имел абсолютно пустой паспорт, полученный просто «на всякий случай», хотя он им даже ни разу не воспользовался, то, с точки зрения следствия и спецслужб, он был еще опаснее. Рассматривался такой коварный тип как лицо, сделавшее отчаянные шаги, направленные исключительно против правосудия и следствия, и получившее этот загранпаспорт специально ради побега.

На первый взгляд выходило, что свобода внутри страны требует пожертвовать свободой внешней. Но даже предложения сдать заграничный паспорт не впечатляли мудрых судей и расценивались как циничные попытки избежать законного преследования.

В ситуации с Фарфоровым все было несколько сложнее: суд мог вполне попасть под его артистическое обаяние и отказать в аресте истинно народного артиста. Агушин думал над этим и готовился представить самые весомые доказательства того, что именно Кирилл Фарфоров является главным подозреваемым в деле Шлица.

— Куда он исчез? Вы что несете?

— Рано утром проверили квартиру. Его там нет. Даже не ночевал.

Агушин непонимающе поднял брови:

— А почему вчера вечером докладывали, что он дома, песни поет? Кто лажанулся?

— Геннадий Дмитриевич, то-то и оно, что пел. Всю ночь песни неслись. Он, оказывается, поставил фонограмму без музыки. Как это называется? Акупилла, кажется?

— А капелла, болваны! Дальше! Я хочу знать, кто лажанулся?! Конкретно!

— Да как скажешь, кто?! Там всю ночь толпа фанатов дежурила под окнами. Палатки поставили, костер жгли, да еще и орали: «Кира-Кира!» Мы и не могли сунуться к нему. Были уверены, что это он для них поет. Саныч сообразил, когда часа в три третий раз он запел ту же песню. Как это? «Я и не знал»… и чего-то там еще про любовь. Мы и поняли, что «кукла»!

— Раньше соображать надо было! Где теперь его искать?

На самом деле чего-то подобного Агушин от Фарфорова и ожидал — Кирилл отличался широчайшими вокальными и интеллектуальными способностями. Не все знали, что этот яркий Орфей отечественной эстрады школу закончил с золотой медалью, а консерваторию с красным дипломом. Многие «звезды» вообще не утруждали себя учебой, рассчитывая продержаться на одном-двух хитах всю сценическую жизнь. И выходило ведь, благодаря абсолютной всеядности и невзыскательности потребителя. Но Фарфоров был иным; он знал, что такое настоящее шоу, и мог бы сделать его даже из собственного суда. Агушин так и видел, как судьи, а это по большей части женщины, будут слушать сладкоголосого соловья и таять от жгучих взглядов огромных цыганских глаз.

Агушин мог прижать изворотливого и талантливого певца только самым главным аргументом — прямыми показаниями. Он видел в своем воображении и эту сцену. Ровно в тот момент, когда они готовы будут оправдать его по всем статьям и отпустить к фанатам, встанет старший следователь по особо важным делам генерал-майор юстиции Агушин Г. Д. и пригвоздит убийцу:

— Прошу внимания, товарищи судьи! Фарфоров должен быть арестован, потому что его опознал как убийцу сам погибший Шлиц!

— Как? Как? Почему? Как это возможно? Не может быть! — закричат фарфоровские подпевалы и поклонники. Даже судьи, заколдованные им, возмутятся.

Тут-то Агушин и достанет и выложит показания двух свидетельниц последних слов продюсера Иосифа Шлица. И станут эти несвязные на первый взгляд «фа-фо-фу-уф» фамилией убийцы. А для наглядности предложит следователь набрать всем по чуть-чуть в рот воды. А потом произнести фамилию злоумышленника с полным ртом. Так же, как пытался Шлиц. А сам скажет:

— Прошу тишины, господа! Журналисты, включите свои камеры и диктофоны. Смотрите и слушайте. А теперь говорите!

И тогда весь зал наполнится торжествующей истиной. И зазвучит от каждого присутствующего:

— Фа-ф-фо-фоф! Фаф-фо-фоф! Фарфоров! Фарфоров!! Фарфороф!!!

Агушин тряхнул головой — это его возвратил к реальности настойчивый крик опера в трубке:

— Эй! Дмитрич, вы куда пропали? Алло, алло! Ответьте!

— Да здесь я! Здесь. Дайте запрос по всем аэропортам и железке. Если он выехал, надо найти, как, куда и когда. Дальше. Быстро осмотрите квартиру. Только с понятыми, и следователь пусть составит протокол. Как будет готов — мне на стол. Срочно! Я в девять пятнадцать у генерального с докладом. Мне нужен протокол к этому времени. Действуйте! Все. Отбой.

Агушин вернул трубку на рычаги и быстро проглядел ситуацию. Певец Фарфоров исчез, хотя вряд ли с ним случилось что-то нехорошее, иначе весь этот ночной концерт для поклонников и оперсостава не состоялся бы. Надо срочно выяснить, куда он скрылся, и уже тогда действовать по ситуации. Плохо, если окажется где-нибудь в Лондоне или Израиле. Эти не выдают. И так уже целый список невозвращенцев.

«Надо было его сразу принимать! Тьфу!»

Агушин, не одеваясь, в майке и семейных трусах, переместился за стол и начал чертить схему. Наверху поставил большую букву Ф. От нее повел стрелки вниз. Под каждой вписал фамилии подозреваемых: Фарфоров, Федор Москвин, Прохор Филатов. Под следующей стрелкой: Фархутдинбеков Алимджан. Поставил знак вопроса. Задумался и вдруг хлопнул себя по лбу карандашом. От неожиданности ойкнул и забормотал под нос:

— Ой! Вот же… блин… как это я… не допер… точно… можно же и так… фа, фи, фу, фэ, эф, оо, офф… точно! Иессс!

Следующую стрелку обозначил как «БестоФФ» и далее подписал «ГоголеФФ». Отложил карандаш и пробежался по комнате. Зарядка. Попрыгал на месте, наклоны влево-вправо. Присел-встал. Присел, вытянулся на полу и отжался двадцать раз от пола. Встал. Потянулся к пульту на столе и нажал первую попавшуюся кнопку. Музыкальный канал выдавал набившие оскомину «хиты». Клим Чук кривлялся в майке-алкоголичке, блея, словно Иванушка-дурачок, напившийся в луже козлиной водицы. Да и внешне бородка и торчащие уши дополняли образ не то козлика, не то ослика.

Агушин поморщился и тут же вытаращил глаза. В бегущей строке сообщалось о заслугах Клима Чука и его сложном пути на эстраде. И эти биографические данные гласили, что никакого Клима Чука изначально не существовало, а был мальчик Федор по фамилии Климчук. Из соседней Беларуси. Благодаря умению, таланту, связям и деньгам Иосифа Шлица Федор Климчук и превратился в яркую звезду Клима Чука.

Агушин окаменел, но клип уже кончился, а по экрану поплыла реклама: две голые красотки, извиваясь вокруг допотопной деревянной телевизионной мачты, постепенно превращали ее в стройную металлоконструкцию. В итоге они замерли в соблазнительных позах, прислонившись спинами к железке и изогнувшись таким образом, что образовали как бы две буквы «р» спинка к спинке. Засверкав, две зеркальные «р» взлетели в голубое небо и оттуда засияли как солнце, отчего стали похожи на огненную букву «ф».

— «Роман Радио»! Самое романтическое и сексуальное. Двадцать четыре часа сладких звуков и манящих грез на волне восемьдесят восемь и восемь мегагерц. «Радио Роман»!

Агушин схватил карандаш и нарисовал еще одну стрелу: «рр» и 88,8.

— Так. А кто же у нас этот «Роман Радио» — «Радио Роман»? Уж не Ротман ли Роман Львович? Проверим. Ох, как полезно, оказывается, посмотреть телик! — восхищенно присвистнул Геннадий Дмитриевич.

Он верил в хорошие приметы и никогда не обращал внимания на плохие. Вопреки всему переходил дорогу поперек черной кошке и при этом мог ее еще и позвать: «Кисс-кисс!» А это утро, несмотря на плохие новости о Фарфорове, кажется, удалось. Напоследок, чтобы отдоить удачу до конца, Агушин переключил телевизор на новости. Он с трепетом ждал плохих новостей о Фарфорове. Но услышал и увидел то, на что никак не рассчитывал.

Инвестор

— На выставке инвестиционных проектов недвижимости мы обратились к главному инвестору строительства «Медиасити» Корнею Фросту, — скороговоркой протараторила телеведущая. — Корней Львович, расскажите об этом загадочном мегапроекте.

Фрост — зрелый мужчина с крупным волевым лицом — сухо кивнул:

— Да, вы правы, это действительно мегапроект. Это будет самый крупный в Европе центр теле- и радиовещания. Но не только эфирные подразделения здесь смогут работать. Мы планируем создание колоссального производственного блока. Причем все будет по последнему слову техники. Лучшие достижения науки применим к нашему проекту.

— А в чем польза такого комплекса для, скажем, шоу-бизнеса, эстрадных исполнителей?

— Очень верный вопрос вы ставите. Эстрадным исполнителям теперь не придется стоять в очередях на звукозаписывающих студиях. Я имею в виду хорошие студии. Здесь же сразу можно записать песню, снять клип, озвучить, переозвучить, создать постпродакшн…

Ведущая кивала в такт словам и дисциплинированно ждала, когда Фрост выскажется.

— И даже не это главное. Смотрите, каждый исполнитель ищет хорошего продюсера. Но их единицы. И, к сожалению, в связи с недавним уходом Иосифа Давыдовича Шлица становится еще меньше.

— Что же делать тем, у кого пока нет такого продюсера, как Шлиц или вы? — грубо польстила ведущая.

Фрост, принимая эту лесть как должное, без тени улыбки кивнул.

— Спасибо за комплимент. Мы как раз и ставим целью помочь таким начинающим исполнителям. Специально для осуществления деятельности внутри «Медиасити» мы создали продюсерский центр «Фро-стайл». Не буду скрывать, что имею к нему непосредственное отношение. Но ведь вы сказали, что многие хотят видеть и меня продюсером. Теперь это возможно. Каждый, кто стал клиентом «Медиасити», может рассчитывать на мое участие и поддержку «Фро-стайла».

— Когда ожидается открытие комплекса?

— Первые центры начинают действовать уже с завтрашнего дня. Звукозаписывающая студия и видеомонтажный комплекс полностью готовы к работе. Укомплектованы.

— А есть ли первые претенденты на то, чтобы стать клиентами «Медиасити»?

— Да. Вы знаете, первым высказал желание записать свой новый сингл хорошо известный певец Клим Чук.

— Разве права на его образ, сценический имидж, даже имя, которое, как говорят, придумал Иосиф Шлиц, не переходят к наследникам?

Фрост чуть заметно склонил голову — так, словно подтверждал готовность и к этому вопросу.

— Это все разговоры и юридические коллизии. Думаю, Клим Чук сам в состоянии решить, кому он принадлежит. Рабство отменено в России в конце девятнадцатого века. Ха-ха! А если серьезно, то наши адвокаты уже работают над этим вопросом. Обещаю, мы поможем мальчику продолжить свою звездную карьеру. А публике обещаем, что он и дальше будет вас радовать, дорогие телезрители, новыми прекрасными песнями и клипами! Для этого мы и работаем для вас!

— Спасибо, Корней Львович! Я все правильно спросила?

Прямой эфир закончился, и корреспондентка с дрожью в коленках ждала, как оценит ее работу шеф. Тот равнодушно зевнул и брезгливо поморщился:

— Хм! К тебе нет претензий, а оператора уволить! Полный кретин! Держал всю съемку меня на крупняке! Ни перебивок, ни отводок. Что за дебил! Пшел вон!

Корней Львович размашистыми шагами двинулся к дверям студии, а два визажиста на ходу оттирали его лицо от макияжа. Сзади семенил помощник-секретарь. В вопросах профессии Фрост был бескомпромиссен, дилетантства не терпел, а точности и четкости требовал как от подчиненных, так в равной степени и от себя самого.

Киска

— Айя, дорогая! Девочка моя, ты же знаешь, что ты нам как родная. Ты мне скажи честно и прямо, сколько надо заплатить? Я же ваших договоренностей с Иосифом не знала. И ты молчишь… — Виктория, сидя в глубоком кресле, дымила длинной сигаркой и уговаривала певицу раскрыть механизм выплаты гонораров певцам.

— Виктория Станиславовна, я не могу ничего сказать. Вы простите. Я не могу. Все нормально. Раз так в контракте, то ладно.

— Нет-нет! Так не годится. Я сама потом подумала и обалдела. Десять дней концерт за концертом — и всего триста долларов. Может, для простых людей это и неплохая зарплата, но ты же не они. Скажи, сколько доплатить, и все сделаем. Я сейчас перезвоню Мите, и он все уладит.

— Виктория Станиславовна, Митя Фадеев ничего не уладит. Он меня сейчас отправляет в Монако.

Медянская восхищенно качнула головой:

— Ух ты! Я бы тоже не отказалась.

— Вы не понимаете. Не отдыхать, а работать. И я бы не против. Но сперва надо как бы заработать поездку.

— Это как же?

— Отработать в клубе «Гоголефф» ночной концерт для каких-то там олигархов.

Медянская стряхнула пепел.

— Слушай, Айечка, ты же не у станка там стоять будешь и не асфальт укладывать. Отпоешь где-то на вечеринке, концерте и отдохнешь.

— Вы меня извините за невежливость, Виктория Станиславовна, но и вы не на лесоповале всю жизнь работали. Каждый должен заниматься своим делом. Я пою, спасибо Иосифу Давыдовичу. Ничего другого пока не умею. Но у меня это тоже неплохо получается. Я хочу нормально делать карьеру. Выступать не на бандитских сходках. Не перед жрущими и пьяными мордоворотами, а перед интеллигентными людьми. Мне не нужны такие деньги. Лучше ходить в оперу, чем к оперу.

— В каком смысле?

Айя невесело улыбнулась:

— В прямом, дорогая Виктория Станиславовна. После каждого очередного тура или корпоратива меня потом достают вопросами-допросами всякие непонятные люди. Они так и представляются: «опер такой-то».

— А что им надо от тебя, девочка?

— Известно что. Расскажи, говорят, кто тебя нанимал. Что пела, кто сидел за каким столом. Кто с кем пришел. С кем ушел. Кто и что говорил. Не приставали ли. Не предлагали ли секс за деньги или так.

Медянскую передернуло от омерзения:

— Какой кошмар! Айя, я даже не представляла. Ужас!

— Да. Противно! А вы говорите, сколько доплатить. Я не доплаты жду, а самостоятельного контракта. Мне обещал Иосиф Давыдович. Сказал, что, как только я вернусь из поездки по Германии, он меня отпустит на совсем других условиях.

Медянская заинтересовалась:

— А что он предложил? Скажи мне. Я же теперь вроде как его наследница. Мне все равно все переходит по закону.

Певица вздохнула.

— Ну, хорошо. Он говорил, что хочет перевернуть рынок и создать новые отношения.

— Это как же?

— Как во всем мире. В Европе, в Америке. Там продюсер — это не хозяин, а партнер. Во многих вопросах сродни агенту, а не повелителю. То есть не певец получает от продюсера деньги, а наоборот.

Брови Медянской поползли вверх.

— Как же это может быть? Ведь артист сам никогда и никуда не пробьется.

Виктория полагала, что знает о мире шоу-бизнеса благодаря своим двум замужествам практически все и разбирается в базовых понятиях получше иных продюсеров. Как образовывается прибавочная стоимость и кто кого кормит, она понимала прекрасно. Но, оказывается, все было не так просто…

Айя, чувствуя, что ее не понимают, поморщилась.

— В том-то и дело, Виктория Станиславовна, что пробиваются талантливые. И именно они дают возможность на них заработать пять-десять процентов продюсеру как агенту.

— Пятьдесят? Ну, это и у нас присутствует.

Виктория даже не удивилась. Всем талантливым певцам после пятилетней отработки вложений Иосиф тоже давал от тридцати до пятидесяти процентов. Ему самому, понятное дело, оставалось от пятидесяти до семидесяти…

Айя слегка хмыкнула:

— Нет. Вы не поняли. Не пятьдесят, а от пяти до десяти процентов. Вот так-то.

Настроение у Медянской совсем упало. Какой все же кошмар! А она-то думала…

— Послушай, Айя, я не против, чтобы ты получала и пятьдесят и шестьдесят, — она затянулась погасшей сигаретой и закашлялась, — но мне сейчас очень тяжело. Прежде всего морально. Я ведь не продюсера потеряла, как ты и Клим. Я мужа схоронила.

Айя сочувственно вздохнула, но Медянской еще было на что пожаловаться.

— А мне теперь еще и вашими контрактами заниматься надо. Как мне все это охватить? Я не понимаю! Никто не объяснит толком. Митя обещал помочь и пропал снова куда-то. Ты только вопросы задаешь. Клим вообще не отвечает. Эти так называемые друзья кланяются, обнимают, целуют, а сами пуговицы откусывают и задушить готовы в объятиях. Я ничего не понимаю, Айя! Ни-че-го!

Айя погрустнела.

— Простите, но я правду пыталась вам сказать. Боюсь я таких мероприятий.

— А как же ты раньше из всего этого выкручивалась? — Медянская удивилась.

— Раньше всегда Иосиф Давыдович меня курировал. Он либо заранее встречался и все проговаривал, либо приезжал под конец выступления и просто меня сам уводил. Иначе давно бы меня уже разорвали.

Айя тяжко вздохнула. Ей катастрофически не хватало человека, который заменил ей отца, вывел в эстраду. Собственно, Шлиц и заставил ее учиться вокалу, нанял самых лучших учителей, научил не относиться к эстраде легкомысленно и работать, работать, работать. Это был главный принцип Иосифа Шлица, которому его научил отец — с малых лет. Все твердил: «Сынок, терпение и труд все перетрут!» Этот урок Иосиф не только усвоил сам, но и учил ему всех своих воспитанников.

— Знаешь что, Айя, давай не будем меряться, кому больше Иосифа недостает, — вдруг ожесточилась Медянская. — Мне так тоскливо, что выть хочется. Без Иосифа я в вакууме! Понимаешь, в безвоздушном пространстве. Не живу, не дышу, не работаю. Ты езжай, отработай концерт. Никто тебя там не съест. Если что, прилепись к кому-нибудь из наших. Наверняка будет там еще кто-то из «конвейеристов». Вернешься, тогда все и обсудим. Все, с богом! Айя, мне некогда, целую! Пока.

— До свидания…

Айя не успела толком попрощаться, как Виктория бросила трубку телефона. Она ждала Митю с деньгами, а его все не было. Вместо выручки от концертов и выступлений певцы все как один стали качать права и прикидываться дурачками и дурочками. Ей нужно было срочно каким-то образом брать управление проектами в свои руки. Но она не знала как. А главное, имела самое смутное понятие о тех проектах, которые вел Иосиф Шлиц.

«Гоголефф»

— Гарик Ованесович, доставили кадра. Куда его?

— Да вы что, парни? Он же не посылка и не мешок с картошкой. Уважаемый человек. Генеральный директор большого продюсерского холдинга. Проходите, Дмитрий!

Гарик Бестофф говорил быстро и отчетливо, но при этом даже не пошевелился. Как сидел, развалившись в глубоком бархатном кресле, так и остался. Он курил длинную сигару и запивал ее дорогим виски. Оперативник подтолкнул вперед Фадеева и, хлопнув дверью и забрав пакет с деньгами с собой, вышел. Митя же пока оценивал ситуацию.

Гарика он знал — несколько раз вместе с Иосифом встречался с ним. Но в кабинете у него никогда не был и поэтому осматривался и помалкивал. В полумраке кабинет казался совсем крошечным; он и находился где-то под самой крышей клуба «Гоголефф». А тем временем клубная жизнь, судя по грохочущей за стенами музыке, уже начиналась, и вечер обещал стать томным.

Гарик откинул длинные волосы со лба:

— Что молчишь, Дмитрий? Присаживайся.

Митя присел в кресло. Растер ноющую руку. Оперативники больно помяли его, пока довезли в «Гоголефф».

— А что тут скажешь? Ваши костоломы чуть руки с мясом не вырвали.

— Да уж. Мальчики сильные.

Гарик выпустил серию колец густого сигарного дыма. Он подкармливал этих головорезов, а они, в свою очередь, кормили своего хозяина — тем, что отбивали любые наезды и выполняли самые опасные поручения.

— Пусть деньги вернут. Это не их и не ваши. — Митя не собирался никому дарить целых сто тысяч.

— Деньги? Не знаю, о чем вы, Дмитрий. Вы учтите, что мои мальчики если что в руки получат, то уже не выпустят. Потому и руки вам чуть не вырвали. Жадные…

Бестофф перешел с Митей на «вы», дабы обозначить ту невидимую грань, что отделяет наемного менеджера, пусть даже самого высокого ранга, от хозяина.

— А вот что им и вам от меня надо? — Фадеев и сам догадывался, что денежки, скорее всего, не вернут; сейчас важнее было понять, что хочет этот клубный магнат.

— Хороший вопрос, — кивнул Гарик, — меня интересуют два момента. Первый — это бумаги по моему клубу. Второй — права на кое-какие проекты Оси. Ясно выражаюсь?

— Вполне. Только я проектами Иосифа Давыдовича не распоряжаюсь. Тем более документами по «вашему» клубу.

— Митенька, не надо валять дурака, — с раздражением притушил недокуренную сигару Гарик, — не прибедняйтесь! Все в ваших руках. Я в этом уверен, и не будем тратить наше драгоценное время. Бу-ма-ги! — Гарик хлопнул рукой по столу.

Митя вздрогнул, но не испугался; он прекрасно понимал, что без него никто не сможет до конца разобраться в наследстве Шлица. После встреч и разговоров с Фростом, Агушиным, Медянской, Бессарабом и теперь с Гариком Фадеев стал ощущать свою значимость очень ясно. Он тоже был частью наследства Шлица — уже потому, что помимо живых денег были еще информация и документы, и завладеть ими хотели буквально все. Митя был уверен, что еще далеко не все жаждущие к нему обратились, а предстоит еще и с певцами разбираться. Один смазливый козел уже отказался выполнять контракт, другая дура малолетняя полезла к вдове рассказывать, как гонорары правильно выплачивать. А теперь еще и этот мачо хренов лезет со своими предложениями. Митя покачал головой:

— Нет бумаг. Все у Медянской. Я теперь сам работу ищу.

Гарик беззвучно засмеялся; он понимал, что Митя совершил виртуозный маневр — переметнулся на сторону потерпевших.

— Браво! Меня восхищает ваш ход, Димуля. Отвечаю вам тем же. Предлагаю работу. Твердый оклад. Должность. Готовы?

— Смотря что делать. Помогать вашим гориллам я не смогу.

Гарик отмахнулся:

— И не надо. Они без вас справятся. Будете директором моего клуба для начала. Плюс вести все проекты, которые вы сможете у Медянской… как это сказать помягче… ну, перевести на новые рельсы, скажем так.

Фадеев задумчиво оттопырил губу.

— М-мда. Интересно. Дайте подумать. А что надо делать сейчас? С чего вы хотели бы начать?

Гарик расслабленно улыбнулся.

— Мне надо одному хорошему и уважаемому человеку отправить творческий коллектив, — теперь он прикрыл один глаз и разглядывал Митю из-под ресниц.

— Смотря для чего, — отреагировал Фадеев, — если для выступления на детском утреннике — одно дело. А если для вечерних и ночных утех — совсем другое.

— Ай, молодец! Ты мне все больше нравишься, Дмитрий, — внезапно вернулся к обращению на «ты» Бестофф. — Конечно, не на утренник. На пикничок со всеми вытекающими. Есть списочек девочек и мальчиков, которых заказчик и гости хотели бы видеть. И не только…

— Ясно. Кто конкретно нужен от нас?

— Ну, например, Клим Чук. И еще эта нимфетка Айя Кисс.

Фадеев посерьезнел.

— Есть сложности. Я не набиваю цену, правда! Поверьте. Просто этот Клим отморозился вчера и пошел в отказ. Сорвал концерт. Я закрыл неустойку ребятами из «Вице-президента» и деньги еще вернул.

— Ну, и как ты с ним намерен справиться? — задал Гарик своему новому работнику фактически экзаменационный вопрос.

Митя сосредоточился.

— А вы мне можете сказать, кто заказчик? Это поможет мне вправить мозги этому козлику в маечке.

— Конечно, — кивнул Гарик, — чего скрывать? Заказчик — Алимджан Фахрутдинбеков. Уважаемый человек. Коллекционер, меценат. Только-только выкупил коллекцию фарфора и хрусталя у английской королевы и все передал в Эрмитаж. Видел небось репортаж?

— Угу. Видел. Круто. Почти двести лимонов не пожалел. Сам Президент благодарил. В общем-то, правильный поступок. К этому, я думаю, Чука уговорю.

Митя понимал, что если он озвучит Климу, кто его хочет послушать, тот и без гонорара полетит. Этот сучонок чувствует, где денежкой пахнет.

Митя совсем успокоился и даже не заметил, что экзамен еще не кончился и Гарик все еще его изучает — и внимательно так.

— Вот это уже разговор! Отлично. Решай с ним. А что с девочкой?

Глаза Гарика нехорошо заблестели, а голос предательски дрогнул — еле заметно.

«Ах, вот оно что!» — понял чувствительный к таким вещам Митя.

Эта нимфетка определенно и была целью всей этой операции. Фадеев уже сталкивался с подобными акциями, когда нагонялся целый кагал артистов, чтобы среди них заполучить одну или одного-единственного доселе неприступного мальчика или девочку. Олигархи и бандиты сплошь падки на такие конфетки. Насмотрятся клипов сексуально раскрепощенных певцов и начинают сходить с ума. Но… добьются своего и снова грустят о временах, когда работали в каком-нибудь КБ или в валютном баре. Плод сладок, пока он под запретом, а пресыщенному богатею даже Мисс Девственность Вселенной надоест через неделю. Так уж они устроены — испорченные деньгами и находящиеся во власти денег.

Митя все это отлично понимал, поэтому не задавал лишних вопросов. Его подмывало спросить, каков будет его гонорар, но он благоразумно промолчал. А Гарик ждал этого вопроса и, не дождавшись, удовлетворенно мурлыкнул.

«Этого парня можно держать на страхе…»

Гарик понимал, что в таком случае придется закрывать глаза на мелкое воровство — все равно ведь утащит привычную копейку. Ясно было, что Фадеев наверняка договаривался и с певцами. Небось того же Клима Чука завербует за протекцию перед Алимом, а сам с меня дернет бабок. Гарик и сам когда-то играл в такие же игры…

«Ну, это мы еще посмотрим, кто кому должен останется, — подумал он, — надо скорее позвонить Алиму и доложить, что его заказ выполнил первым!»

— Так как быть с деньгами? — подал голос Митя. — Мы же не будем начинать наше с вами сотрудничество с грабежа?

Гарик, соглашаясь, хмыкнул:

— Найдем. Главное, чтобы эти ребятки еще не потратили их на благотворительность. А то, видишь ли, обожают мои паршивцы помогать бедным да сирым. Опять же семьи у них большие… Должен понимать.

Заказ

Шлиц в свое время устроил офис в квартире, которую получил от Москонцерта, и очень этим гордился. Было чем гордиться. За эту квартиру для Иосифа хлопотали великие люди — весь цвет Ленкома и Москонцерта подписал обращение к Первому секретарю горкома КПСС Москвы. После такого ходатайства квартира была выделена, и в ней установили сразу два телефона. И когда Митя вернулся в контору, на столе заверещали оба телефона одновременно.

Фадеев снял одну трубку:

— Минуточку подождите, — отложил ее в сторону и поднял другую:

— Алло, слушаю.

— Митя, это Фрост. Есть короткое, но важное дело. Ты можешь организовать поездку Клима Чука и Айи Кисс в Монте-Карло? На один день. Хороший человек просит.

Корней Львович был человеком очень конкретным и сразу переходил к делу. Митя крякнул, но тут же взял себя в руки.

— Корней Львович, это сложно. А почему вы мне звоните?

— А кому мне еще звонить? — язвительно поинтересовался Фрост. — Шлицу? Так там, знаешь ли, все время очень длинные гудки… Короче, организуй мне их за любые деньги. Мне надо… я обещал человеку… Не вздумай меня подвести! Понял?

— Чего уж не понять. Постараюсь. А какой бюджет? — Адреналин уже заливал Митины сосуды — все больше и больше.

— Возьми их обычный. Можно самый высокий за последний год. Поторгуйся чуть-чуть. А потом, когда согласятся, скажи, что за покладистость клиент удвоит гонорар на месте. Только мне не забудь отзвонить. И не вздумай химичить, а то я ведь расценки Иосины знаю лучше тебя. Сколько вместе отчесали по стране. Работай! У тебя два часа. Понял?

Митя мысленно охнул.

— Все понял, Корней Львович. Работаю. Сообщу сразу же.

Без прощания Фрост отключился, а Митя вытер вспотевший лоб и плюхнулся в любимое директорское кресло. Хотел набрать телефон Клима и только тогда обнаружил, что вторая трубка ждет его ответа. Он тихонько сплюнул в сторону и ответил:

— Вы меня слушаете?

— Да-да. Алло, — отозвался низкий рокочущий голос.

— Извините за паузу. Слушаю вас внимательно.

— Это Дмитрий Фадеев? — поинтересовался бархатный рокочущий бас.

— Да. А что? С кем я…

Митя вдруг подумал, что это наверняка следователь или его парни, и загрустил. Сейчас ему было совсем не до вопросов следователя. Ему нужно было собирать концертную бригаду, чтобы отправить ее к уважаемому Алимджану.

— Это беспокоит Роман Ротман. «Радио Роман», знаете же?

— Конечно, Роман… не знаю вашего отчества, — замялся Митя.

— Можно просто по имени. Для друзей я просто Роман.

«Ух ты! — подумал Фадеев. — А ведь мои ставки растут от часа к часу. То Гарик дружить хочет и зовет на работу, то Фрост запросто без секретарей звонит, а теперь и сам великий Радио-Ротман объявился в „приятелях“. Круто тебя, Митя, занесло!»

Ясно, что здесь тот самый случай, когда не было бы счастья, кабы несчастье не помогло, и Митя сразу же с грустью вспомнил о своем наставнике Иосифе Шлице. Не будь его, так и оставался бы Митя мальчиком по имени «принеси-подай-пошел вон-не мешай!»

— Хорошо. Слушаю вас, Роман… — вздохнул он.

— У меня, Дмитрий, необычная просьба. Мне срочно нужно помочь организовать одно веселое мероприятие. Там хотят видеть пару исполнителей, у которых контракт с вашей «Олл старз». Это Клим Чук и Айя Кисс.

Внутри у Мити екнуло.

— Причем срочно нужно, — волнуясь, пояснил Ротман. — Буквально завтра-послезавтра. Я понимаю всю абсурдность ситуации, ведь только что мы Иосифа похоронили. Но жизнь есть жизнь, и как сказал, точнее — спел незабвенный Фредди Меркьюри: «Шоу маст гоу он!» Так ведь, Митя?

— Так и есть, Роман, — скорбно подтвердил Митя, хотя внутри у него все ликовало.

Такие моменты случаются не каждый день и далеко не с каждым менеджером, и Митя решил позволить себе пошалить.

Романа Ротмана за глаза все называли Ромашкой. Он и впрямь был похож на ромашку, у которой гадающие девушки оторвали все лепестки: абсолютно лысый, с желтого цвета кожей и странной бородкой, что торчала во все стороны, словно обрывки сорванных лепесточков.

Митя тяжело вздохнул:

— Не хочу вас огорчать, Роман, но с этими двумя есть определенные трудности. Дело в том, что я на них получил уже три заказа. И ровно на послезавтра.

Было слышно, как поперхнулся собеседник, но Митя знал, что проблем не будет: он ведь говорил чистую правду!

«Следующему скажу, что уже четыре заказа получил!» — подумал Фадеев и еще больше вспотел.

— Ах, какая досада, Дмитрий! — цокнул языком Ротман. То, как он расстроен, было слышно даже по телефону, но Ромашка никогда не отступал. — Скажите, Дмитрий, а что с гонорарами… Оплачены? Или возможно через неустоечку их перекупить?

«Хрена тебе лысого!!!» — так бы ответил Шлиц, будь он жив.

Мало того, Иосиф заставил бы всех артистов, вместо поездки на столь популярное среди медиаолигархов событие, весь вечер, а то и ночь петь себе лично, любимому. И плевал он на всех Фростов-Шмостов, Аликов-Маликов, Ротманов-Шротманов. Но это мог позволить себе только Великий и Ужасный Шлиц.

Митя вздохнул:

— Попытаться можно, Роман. По двадцатке евро даете на неустойку?

«Не отпугнуть бы!» — мелькнула мысль, но Ротман тут же буквально выкрикнул:

— Идет! О'кей! Прямо сейчас отправлю человека. Двадцать пять минут, и бабки у вас. Вот выручил, дорогой мой человек! Спасибо. По гонорару не стесняйтесь. Я знаю, чего стоят Клим и Айя. Но этот случай особый, и здесь можно удвоить ставочку. Договорились?

— Хорошо. Я жду вашего человека. Только побыстрее. Я сейчас переговорю по неустойке и все решу. Жду. Счастливо вам! — и Митя первым повесил трубку.

Его акции в его же собственных глазах росли стремительно вверх. Чуть потеряв в цене после отобранных ста тысяч, они снова рванули ввысь.

«Осталось немногое: уговорить Айю и, главное, этого паразита Клима!»

Фадеев начал набирать телефон Клима, но тот повел себя крайне странно: то вообще не было сигналов, то начинала играть музыка, а то отвечал нежный женский голос на каком-то тарабарском языке. Митя, матюгаясь в голос, убил, наверное, минут двадцать, но так и не дозвонился.

И хорошо, что с Айей все обстояло проще. Она после разговора с Медянской сидела дома и переживала. Ей нужны были деньги, а из-за недоразумения с немецкими гастролями, на гонорары от которых она рассчитывала оплатить поездку во Флоренцию и курс оперного искусства там же, бюджет певицы рушился. Мама помочь не могла, а Виктория так и не врубилась в схему оплаты. Поэтому звонок директора Фадеева, которого Айя искренне уважала, пришелся как нельзя кстати.

Надо отдать должное Мите, он честно озвучил Айе двойной гонорар, пообещав заплатить двадцать тысяч евро перед выступлением и столько же после. Ясно, что Айя подпрыгнула до потолка и немедленно собрала вещи. Фадеев же, завербовав Кисс, вздохнул легче и с удвоенной силой продолжил штурмовать телефоны Клима. А ровно через двадцать пять минут в дверь позвонили. Митя глянул на часы: ожидающий за дверями курьер прибыл тютелька в тютельку, как обещал Ротман. Он покачал головой:

— Ох уж эти радийщики, вот ведь дисциплинка. Что же, прямой эфир обязывает делить жизнь по секундам.

Фадеев побрел к двери, на ходу набирая на ноутбуке план мероприятия, чтобы отправить Айе и Климу, если, конечно, удастся его достать, а достать было необходимо во что бы то ни стало, иначе деньги пройдут мимо, но самое нежелательное — авторитет Митин среди заказчиков упадет.

Что же касается перезаказа через нескольких людей, то тут Митя осложнений не боялся. Сам он этим не злоупотреблял, но были виртуозы, исполнявшие подобные комбинации регулярно, особенно в ситуациях, когда речь шла о «музыкальных подарках».

Следует пояснить, что с недавних пор у олигархов и приравненных к ним криминальных авторитетов, являющихся питательной средой для шоу-бизнеса, появилась новая мода на подарки. Они принялись наперебой дарить друг другу музыкальные номера, выступления, мини-концерты. Кто хор Турецкого привезет или пришлет своему товарищу на очередной юбилей выхода из тюрьмы, а кто на свадьбу друга с молодой моделькой — «Бони М» в полном составе. А начинали все с цыган. И первым в этом деле был Иосиф Шлиц.

Да-да, именно Шлиц ввел эту моду, начав посылать по всей стране певцов к юбилеям, свадьбам, именинам, торжествам. И когда банкиру или бывшему валютчику, нефтянику или недавнему карточному шулеру сразу несколько человек заказывали один и тот же номер, наживались такие организаторы, как Митя. Одним выступлением семь заказов исполнялось.

Фадеев, размышляя об особенностях судьбы, отпер дверь и опешил. Вместо ожидаемого юного курьера из студентов на пороге стояли два худощавых и очень неприветливых молодых парня в строгих черных костюмах без галстуков. Судя по густейшей щетине на лицах и орлиным носам, они были посланцами Кавказа.

— Ты Мытя? — хрипло спросил первый.

— Да, — пока еще без страха ответил Фадеев.

— Харащо! Пашлы! — скомандовал второй.

— Подождите! Куда? Вы же должны мне… передать… от Ромм… — слова застряли в горле бедного менеджера.

Первый парень хищно улыбнулся и достал огромный пистолет из-за спины, — видимо, он был там заткнут за пояс. Митя такое видел только в кино про мафию.

«Вот и кончилась твоя, Дима Фадеев, карьера», — сказал ему жуткий черный ствол, и у Мити почернело в глазах.

Умник

Очнулся Митя в автомобиле. Нет, это был даже не автомобиль, а какая-то гигантская крепость на колесах. В свое время Фадеев много поездил по гастролям — и со своими артистами, и с зарубежными звездами, которых они с Иосифом привозили в страну. И всегда это были очень крутые машины. Но внутри «Роллс-Ройса Фантом» он еще не ездил, тем более в такой комплектации, когда салон больше напоминает меховую шкатулку. Пол, спинки сидений и потолок были обиты стриженой шиншиллой, а подлокотники и дверные ручки — натуральной крокодиловой кожей. Ну, а там, где требовалось установить металлическую деталь, она была выполнена из золота и перламутра.

Митя заворочался. Тихонько попробовал пошевелить всеми суставами. Вроде не болят. Не связан, не избит. Он сел на диванчик заднего сиденья и только теперь понял, почему девушки так любят меха, и особенно шиншиллу. Мягкая шкура ласкала и нежила. Митя кашлянул:

— Кхе-кхе! Простите…

Двое на переднем сиденье одновременно резко оглянулись, и Фадеев испугался, что этот чудо-автомобиль сейчас улетит с дороги в канаву.

— Эй! Дорога! Машина!

— Э-э-э, слышь, че ты ариошь? Сиды тыха!

— А куда мы едем? Я что, арестован? Что вам нужно?

— Э-э-э, ты! Многа вапросы задайошь! Слишком умний, да? Хачу всио знат, да?

— Нэт! Он, эта, умница и умники, вот!

Довольные своими шутками, оба чернокостюмника разразились клокочущими звуками, словно две огромные птицы, и Митя подумал, что лучше их ни о чем не спрашивать, тем более что именно в этот момент автомобиль снизил скорость и плавно вкатывался по булыжной дорожке в раскрытые кованые ворота какого-то особняка.

«И где это?»

Фадеев присмотрелся и увидел, что тот дом, который он принял за особняк, был всего лишь подъездом с невероятной красоты крышей, колоннами, арками, ступенями и четырьмя гранитными сфинксами, вряд ли новодельными. А вот за подъездом и над подъездом возвышался сам дворец.

Лишь сумерки скрывали всю его красоту, и Митя себя даже ущипнул. Нечто подобное он видел только в Эмиратах, когда ездил на пару дней в Абу-Даби, где шейхи выстроили дворец-отель «Эмират Палас», обошедшийся им в три с половиной миллиарда долларов и обещавший никогда не окупиться. В этом и был особый восточный шик — создавать произведения, которые не окупятся никогда. Но этот дворец стоял не в Аравийской пустыне, а на подмосковной земле. И Фадеев, глядя на вензеля, украшавшие тончайшей работы мраморные мозаичные полы, а главное — на развешанные в коридоре, которым его вели в глубь строения, портреты, уже стал догадываться, кто хозяин дворца.

На всех портретах в различных позах, за различными занятиями был изображен один и тот же человек. Он скакал на лошади во время соколиной охоты, он возлежал на высоком ложе среди наложниц в гареме, он вершил высокий суд в образе Соломона, и, конечно же, он играл на кимвале для прекрасных гурий, которые водили хоровод вокруг райского дерева.

Лицом и статью этот человек был вылитый Саддам Хусейн, только чуть моложе, но это сравнение было под запретом, ибо никогда не нравилось Алимджану Фархутдинбекову. Никто и не смел его сравнивать, а те, кто по ошибке, невоспитанности или незнанию пытались, — навсегда прикусили свои языки. Причем в прямом смысле слова.

Тем не менее портретное сходство было очевидно — Митя убедился в этом тут же. Из боковой двери в зал, где у огромного, инкрустированного жемчугом, перламутром, лазуритом, аметистами и агатами мраморного стола сидел Митя, уверенно вошел крепко и ладно сложенный мужчина. Если бы не кадры казни Хусейна, обошедшие весь мир благодаря циничным американским телевизионщикам, и не штатская одежда, Митя принял бы его за иракского лидера. Митя встал и растерянно протянул руку. Алимджан усмехнулся в усы и зыркнул огромными черными глазищами так, что Митины ноги подкосились и он присел, как подрубленный, чтобы только не упасть на прекрасный розовый пол из редкого оникса.

— Ты меня знаешь?

— Да. Наверное. То есть знаю. В смысле, слышал. Узнаю. Но лично — нет. — Митя почувствовал, как язык застревает в пересохшем горле.

Алимджан повел ноздрями:

— Ты не бойся! Не съем. Я уже ужинал. — Снова повел ноздрями и слегка поморщился. — Перестань трястись. Ты же мужчина. А то от тебя страхом воняет за километр.

— Я не буду. Извините. Просто неожиданно так все…

— С твоей профессией ты должен всегда быть начеку. Готовым действовать. Как это «неожиданно»? Тцу-цу! — как-то странно процокал Алимджан, и с двух сторон к нему мягко подошли две огромные пятнистые кошки… Митя остолбенел. Это были не кошки, а гепарды или леопарды — он точно не разбирался. И они щерили клыки и недобро глазели на Фадеева своими безжизненными желтыми глазенками.

— Т-це! — снова цокнул Алимджан, и кошки, как по команде, легли у его ног.

Митя не шевелился. Кроме кошек Алимджана и Мити, в зале никого не было. Но и этих было слишком много для маленького генерального директора. Он пребывал в полуобмороке, и лишь присутствие зверей его останавливало от падения.

— Ты знаешь, зачем я позвал тебя, — утвердительно заявил хозяин кошек и дворца.

— Угу, — кивнул Митя.

— Отлично. Ты обещал привести ко мне на праздник певцов. Так?

— Да, — снова пересохшим голосом прохрипел Фадеев.

— Как же ты мог? Разве Клим тебе дал добро?

— Можно так сказать… — замялся Митя и тут же увидел, как ощетинились кошки. Видимо, Алимджан делал какой-то невидимый знак. Но выходило очень эффектно, как будто они реагировали на вранье гостя. Митя тяжело сглотнул и поджал ноги.

— Я думаю, что смогу решить с ним этот вопрос. Он же всегда работал.

— Вот как? Тогда попробуй! — Он хлопнул один раз в ладоши, и к нему подбежал молодой парень. Выслушал, полусогнувшись, короткое указание на непонятном Мите языке и так же быстро растворился.

Буквально через минуту раздались шаги, и в зал прошлепал в рваных кедах, вечной майке-алкоголичке и с цепями наперевес Клим Чук собственной персоной. Плюхнулся в кресло напротив Мити:

— Салют, чел!

— Привет, Клим!

— Че хотел?

— Клим, я тебя искал, — начал Митя свой экзамен в присутствии трех строгих экзаменаторов.

— И че? Нашел? — гыкнул певец и поковырял в зубах. Ему было скучно выслушивать блеянье своего бывшего, в чем он не сомневался, директора. Хотелось скорее вернуться в комнату, которую отдал ему во дворце Алимджан. Там была недоигранная стрелялка на «Икс-боксе».

— Клим, я тебя прошу выступить на концерте у очень уважаемого человека, — осторожно перешел Митя в наступление.

Клим сделал кислую мину и изобразил плачущего малыша:

— Уа-уа! Не хочууу-у-у-у! Не бу-у-у-удуу-у-у-у!

Он явно издевался над Митей. А кошки приподнялись и теперь неотрывно следили за действиями Фадеева.

— Климушка, милый, ну, последний раз. За двойной, хочешь, тройной гонорар? Прошу тебя! Ради памяти Иосифа Давыдовича! Давай?

Если бы это помогло, Митя готов был упасть на колени. Но безжалостный Клим уже не слушал. Он встал, потянулся и повернулся к Мите спиной, а лицом к Алимджану:

— Папулечка, можно я пойду? Мне этот противный надоел… А? — и поймав от Алимджана едва-едва заметный кивок веками, Чук зашаркал обратно. Гепарды поднялись и, облизнувшись, по очереди двинулись к Мите. Он вскочил с ногами на кресло и заорал:

— Алимджан… Не знаю, простите, как вас по отчеству! Не надо! Простите! Я же не знал, что он уже у вас! У нас же с ним контракт… я был уверен… я признаю… я не прав… Но я… я… же Айю! Айю я привезу! Она мне дала согласие! Я договорился с Кисой!

Кошки остановились, но не вернулись назад, а легли в одном метре от Фадеева, продолжая урчать. Алимджан цыкнул и, разгладив усы, ответил:

— Ну, что ж. За Айю Кисс я тебя прощаю. Пусть будет так. Подойди сюда. Да не дрожи!

Преодолевая ужас, Митя медленно спустил ноги с кресла и, стараясь не пошатнуться и — не дай бог — оступиться, прошел между кошками и встал возле Алимджана. Тот снова хлопнул в ладоши, и мальчик принес какую-то шкатулку или, скорее, очень красивую коробку. С поклоном положил на колени хозяину и исчез. Алим протянул коробку Мите:

— Держи. Открывай. Смотри.

Фадеев непослушными пальцами вскрыл золотой замочек-застежку. Откинул крышку. Внутри лежали деньги. Много. На Митин взгляд, которым он привык определять недельную, месячную и дневную выручку, около полумиллиона долларов. Фадеев сглотнул и посмотрел на хозяина шкатулки:

— А что это?

— Это деньги. Здесь твои пятьдесят тысяч. Еще пятьдесят получишь, если сделаешь, как я скажу.

— А что делать?

— Ничего не делать. Передашь Айе Кисс оставшиеся деньги. За выступление и это…

Алимджан указал на лежащую рядом с пачками денег коробочку, которую Митя и не заметил. Открыл ее двумя пальцами, унизанными перстнями: гербовым и с огромным бриллиантом. В коробке оказалось невиданной красоты кольцо. Желтый яркий, словно горящий изнутри, бриллиант на подножье из россыпи белых камней, — видимо, тоже чистейших бриллиантов. Алимджан залюбовался и улыбнулся:

— О! Великолепный камень. Тридцать шесть карат. «Шахерезада» называется. На! Иди, ей все отдашь! И смотри, если подведешь! Тце!

Гепарды зарычали и приготовились к прыжку на Митю.

— Не на-а-а-до! — попятился Митя от кошек и почти прижался к Алимджану. — Я все сделаю! Я обещаю, не подведу!

Тот снова цокнул, и кошки равнодушно побрели прочь.

— Смотри. Тебя за язык никто не тянул, но мои кошечки все слышали!

Алимджан улыбнулся очаровательной восточной улыбкой, и Митя невольно вспомнил, что именно такую улыбку видел на известном портрете Друга Всех Иракских Детей. Но сказать ничего не успел — его уже уводили те же два парня в черных костюмах.

«Ни хрена себе сходил за хлебушком!» — подумалось Мите.

Всю обратную дорогу он ехал с прижатой к животу драгоценной шкатулкой и в забытье. Перенервничавший Митя попросту спал, и ему снились кошки, перламутровые полы и алмаз «Шахерезада».

А потом он оказался в офисе и понял, что все очень и очень плохо. Автоответчик записал около двух десятков практически нецензурных сообщений от Медянской и одно — очень нехорошее — от Ивана Бессараба. И каждое слово этих телефонных спичей напоминало ему, что он, главный добытчик бабла Митя Фадеев, — никто!

«А ведь надо с этим кончать…» — подумал Митя.

Что Медянская, что Бессараб так и не поняли, что они — даже вдвоем — не Шлиц, что они — не хозяева ни бизнеса, ни положения. И главное, что следовало сделать, так это ткнуть их рожами в горькую правду.

«А может, и навсегда избавиться от этих нахлебников…»

Митя криво усмехнулся и принялся набирать номер Медянской.

Кризис

— Митя, сукин ты сын! Когда ты, наконец, появишься? — Медянская яростно швырнула телефон на стол. — Я тебя не буду искать по всему городу. Тебя другие найдут!

Она уже, наверное, сто первый раз звонила Мите и общалась с его механическим альтер эго. Автоответчик безропотно записывал все самые изощренные ругательства вдовы, на которые только она была способна. Вот только результата они не давали. Она даже придумала от отчаяния правило: «Сколько ни ругай автоответчик — денег не прибавится!»

А тем временем сигареты кончились, в холодильнике пусто, а почтовый ящик вывалил на нее гору счетов, писем из банка с грозными требованиями и напоминаниями о каких-то сроках и задолженностях. Она, не разбирая, свалила все в мусорное ведро, и сразу стало легче.

«Нет счетов — нет проблем!» — вывела Виктория новое правило.

Вообще-то она стала более внимательной к маленьким знакам и событиям, происходящим вокруг нее, и поэтому придумала себе игру — выводить правила. А потом зазвонил телефон.

— Алло! Слушаю вас!

— Виктория Станиславовна, вы мне звонили? Это Митя Фадеев.

— Ах ты! — Виктория задохнулась от неожиданности и наглости этого субъекта.

— Ну, я. Я! Что теперь?

— Куда ты пропал! Негодяй! Ты понимаешь, что из-за тебя все рушится! Как ты вообще можешь прятаться! Бегом ко мне с отчетом!

— Каким еще отчетом? Виктория Станиславовна, вы заблуждаетесь. Я вам отчет никакой давать не собираюсь. Я честно собирался привезти бабки. Как и обещал! Я слово держу! Но меня головорезы Гарика тормознули и все забрали. Я что теперь, из своего кармана должен платить?

Виктория опешила.

— Как это отняли? Просто отняли и все?!! Как Бестофф посмел?!! Ты в милицию звонил?

— Что вы такое говорите?! — фыркнул Митя. — При чем здесь милиция? Мы с Иосифом всегда такие вопросы сами решали. Нал-то черный…

Вика смутилась.

— А Бессарабу звонил?

— Смеетесь? — хмыкнул Митя. — После того, как вы его на меня натравили? Да мы с ним вообще перестали разговаривать! Я вам что — собака, чтобы меня бить?

Медянская смутилась еще сильнее. Выходило так, что она сама, своими руками отняла у себя деньги, и приличные… Сто тысяч!

— Короче, как хотите, Виктория Станиславовна, — подвел итог Фадеев, — а пока вы ничему не хозяйка, не смейте требовать от меня и отчета! Вам все понятно, Виктория Станиславовна?! Прощайте.

Митя бросил трубку, а Медянская задохнулась от возмущения и, не медля, набрала телефон Ивана Бессараба.

Сперва автоматический голос сказал о том, что соединение будет продолжено через некоторое время, и попросил оставаться на линии. Это означало, что Ваня говорит по телефону с кем-то еще и пока не принимает звонок Виктории. А потом заиграла музыка, и грубый мужской голос ответил:

— Да?

— Ваня, это Виктория.

— Какая?

— Прекрати, Иван! Ты что, перестал узнавать… хозяйку?

— Ах, Вика! Извини. Но только какая ты мне хозяйка?

«И этот — туда же!» — яростно подумала Медянская.

— Ну, если Иося был тебе хозяином, то я, как его законная жена, а теперь еще и наследница, имею право считать себя хозяйкой.

Бессараб рассмеялся — недобро.

— Ну-ну. Хозяйка, значит. Ладненько. Тогда скажи, дорогая моя хозяйка, когда ты расплатишься со мной? Ты же хозяйка, значит, должна по долгам хозяина расплатиться.

Медянская опешила.

— Каким еще долгам, Ванечка?

— Очень даже большим! Иосиф задолжал мне зарплату за полгода. А еще этот, как его… бонос! Когда заплатишь?

— Ваня, прежде чем клянчить бо-ну-сы и зарплату, скажи, что ты сделал?

— Да весь бизнес, можно сказать, на моем горбу держался. Я, как пахарь, борозду подымал. Ни одной филармонии не снилась такая ударная работа. Кобзон с Пугачевой отдыхают! Все же на мне, на мне! Ваня, помоги там, Ваня, сделай то, Ваня, иди туда, Ваня, тащи сюда. Вика, ты что думаешь, Оська сам справился бы со всеми наездами и проблемами? Да ни в жизнь!

Медянская шумно выдохнула. Она никогда не лезла в мужнины дела и ничем не могла опровергнуть похвальбу Бессараба.

— Ну, если ты такой молодец, то почему у Мити отнимают сто тысяч и ни ты ничего не делаешь, ни я ничего не знаю?!

— Какие сто тысяч? — не понял Бессараб. — Кто отнял?

— Гариковы головорезы — вот кто! — выпалила Виктория.

Бессараб на том конце провода как-то сразу успокоился и задумчиво хмыкнул:

— Его ж менты крышуют… но конфликтов никогда вроде не было… ничего не понимаю. И чего ты от меня хочешь?

— Чтоб ты работу свою делал, Ваня! — членораздельно произнесла Виктория. — Больше ни-че-го! Только. Свою. Гребаную. Работу. Ту самую, для которой тебя на-ня-ли!

Бессараб на том конце провода тяжело, обиженно задышал:

— Ну, если я для тебя типа гастарбайтер, которого просто нанимают, то у меня разговор один: плати. И сначала, будь добренька, заплати-ка мне все задолженности. За то, что я уже сделал для тебя и для Иосифа. Я понятно объяснил?

Медянская хмыкнула:

— Я не знаю, как ты там помогал Иосифу, но точно знаю, что никаких бонусов он тебе не обещал. А если ты не согласен, тогда, будь любезен, покажи хоть одну бумажку, где он сам об этом написал. Есть у тебя бумага? А? Ваня?

— А у тебя есть? А? Вика? Я что-то тоже не помню, чтобы Иосиф говорил, что все тебе оставит. Есть у тебя бумаги? Знаешь, такая гербовая бумажка… Завещание называется? А?

— Ванечка, я всегда знала, что ты больше всего на свете обожаешь деньги. Люди для тебя так — тьфу! Мусор. Но Иосиф! Он же тебя из дерьма вытащил! Как же ты можешь теперь его предавать?

Бессараб возмущенно запыхтел:

— Оп-ля! Викуля, ты что-то заговорилась! Я Иоську никогда не предавал и не предам. Наша дружба родилась в два раза раньше, чем он с тобой прожил. Я тебя и знать-то не знал, когда мы с Осей уже дела ворочали миллионные.

— Ну, вот ты опять про деньги!

— Ты за язык меня не лови, Викуля. Я ловленный. И битый. Мы с Оськой в таких передрягах бывали, что если бы не я, то и не было бы никакого Оси Шлица! Ясно, девушка?

— Знаю, знаю, как ты спас его в детстве в какой-то там помойке. И что теперь он всю жизнь должен платить тебе оброк! Хватит того, что ты получил.

— А я и не спорю, Вика, но только ты мне не указ! Бессараб ни под чью дудку не плясал, и даже Оське я помогал по дружбе, а не за бабки. А когда бабы в дело лезут — совсем последнее дело! Швах! Полный! Так что пиши письма, Вика. Не буду я с тебя долги Оськины требовать. Не хочу его память тревожить. Пусть спит спокойно, друже. Но и ты ко мне не обращайся больше! Бывай, Вика!

— Ну-ну! Другого я и не ждала от тебя! Прощай, Иван Бессарабский! — выкрикнула Медянская.

Вот только трубка уже молчала.

Должники

Если честно, Иван Бессараб не знал, что делать. Как утверждал Митяй, им должны были все, даже Фрост и Ротман. Нет, Бессараб попытался поговорить с ними и быстро сделал главный вывод: разные весовые категории. Чтобы говорить с таким, например, человеком, как Фрост, о возвращении не принадлежащих ему денег, мало было предъявить бумаги, доказывающие, что ты прав, а он, медиамагнат, не прав. Чтобы разговаривать с таким человеком о возвращении денег, нужно было круглосуточно ходить в бронежилете, закрывающем тебя с головы до пят, а лучше иметь в зятьях кого-нибудь из Кремля. Но у Бессараба не было зятя в Кремле.

Положа руку на сердце, даже такой, как Ротман, был Бессарабу — одному, без помощи покойного Шлица — не по зубам. Пожалуй, только Гарик Бестофф, совладелец клуба, несмотря на хорошую «красную крышу», был уязвим, а потому, когда Медянская позвонила, Иван искренне обрадовался.

«Значит… сто тысяч…»

Это были не ахти какие деньги, но дело было даже не в деньгах. Это был отличный повод, чтобы встретиться с Гариком лично. Бессараб немедленно набрал Фадеева:

— Привет, Митяй! Медянская сказала, у тебя там ситуация с Гариком и деньгами вышла. Типа помощь нужна… ты расскажи, как да что…

Фадеев рассмеялся:

— Да ну их. Эти… Гариковские головорезы деньги у меня отняли — прямо у подъезда.

— Менты? — уточнил Бессараб.

— Ага. Я Гарику пожаловался, он обещал вернуть — и с концами. Ни денег, ни фига.

Бессараб замер. Если Гарик имел неосторожность что-то Митяю пообещать, то тема была — пальчики оближешь!

— А он точно обещал вернуть эти сто тысяч? — на всякий случай переспросил он. — Он сам, лично это пообещал?

— Лично, — подтвердил Фадеев. — Он сказал: «Найдем. Главное, чтобы эти ребятки еще не потратили их на благотворительность…» Вот мерзавец, да?

Бессараб задумался. Гарик буквально напросился, чтобы его облегчили на эти сто тысяч…

— А ты чего это конфликтовать с Гариком решился? — на всякий случай спросил он.

Бессараб знал, что Митя, несмотря на недавнюю вспышку, не храброго десятка. И, конечно, все тут же разъяснилось.

— Какой конфликт? Гарик у меня несколько часов назад артистов заказал! Так что он от меня теперь зависит по уши!

Это Бессарабу понравилось. Теперь, что бы там ни думала «крыша», он, как представитель Мити Фадеева, имел право на личную встречу с Гариком Бестофф, а там… Бессараб даже зажмурился от перспектив.

— Только это… Иван… я тебе не жаловался. Мне — сам понимаешь — конфликт с Гариком не нужен. Ты, если решишь наехать, на меня не ссылайся. Ладно?

— А при чем здесь ты! — рассмеялся Бессараб. — Мне сама Хозяйка Медной Горы этот разговор поручила! Не какой-то там Митяй…

Бессараб положил трубку на рычаги и даже мурлыкнул от удовольствия.

«Уж с Гарика я не слезу! А там — гори оно синим пламенем!»

Бессараб давно чуял: бизнеса покойного Шлица не удержать: ни Вике, ни Мите, ни ему. А значит, пора было заниматься устройством своей персональной судьбы. Сейчас козыри сами шли к нему в руки, и Бессараб даже напевал от удовольствия.

А на другом конце Москвы, точно так же напевая от удовольствия, набирал новый номер телефона Фадеев.

— Гарик? Это я, Митя. Тут такое дело… на меня Медянская наехала, типа, где мои сто тысяч… пришлось признаваться. Так что, короче, если Бессараб к тебе приедет, это не я его к тебе послал. Ты же знаешь, я к тебе хорошо отношусь…

Теперь Митю упрекнуть было не в чем.

«Даже если они друг друга перестреляют…»

Бумажки

После разговора с Митей и Бессарабом взвинченная донельзя Виктория долго приходила в себя, приняла ванну с успокаивающим маслом мелиссы и поняла, что дела и впрямь придется брать в свои руки. И начала она с сейфа Иосифа.

В эту святая святых он не допускал никого, но в записной книжке, что хранилась отдельно, в маленьком сейфе Медянской, были все необходимые шифры и коды. Понятно, что час ушел только на то, чтобы правильно повернуть все колесики и ручки. Наконец замок чавкнул и выплюнул дверь наружу, и Виктория, увидев, сколько здесь лежит, попросту выгребла все: и папки, и отдельные бумаги, и даже коробки с какими-то наградами. Здесь же в аккуратной сандаловой коробке лежал пистолет.

Этот «ТТ» подарил Иосифу незабвенный премьер Вадим Стефанович Черномырзин. На его пятидесятипятилетний юбилей Иосиф поставил грандиозное шоу со всеми лучшими артистами, добавив к ним даже Майкла Джексона.

Виктория улыбнулась. Над последним Черномырзин потешался весь вечер и, посадив за свой столик, все пытался напоить водкой. Майкл прикрывал лицо ручкой и отказывался, пугаясь и объятий медведеподобного госмужа, и его громких восклицаний. Хорошо еще, что Иосиф запретил дословно переводить коронные шутки Стефаныча. Тот периодически подымал чарку и выкрикивал:

— Ну, Мишка, за тебя неумытого! Чтобы тебя президентом Штатов избрали и всех негров освободили.

Майкл, по счастью, не понял даже столь простого слова, как «негры», — премьер изрядно басил и на южный манер «гхэкал», так что получалось нечто вроде «нахроу». За этот вечер Черномырзин и отблагодарил Иосифа. Честный дядька даже позвонил Виктории из Беларуси, где жил в роли посла, чтобы соболезнование выразить.

Медянская протерла пистолет бархатной тряпкой, в которую он был завернут, и убрала обратно. Стала открывать коробки и даже растерялась: в них были медали, ордена, какие-то почетные знаки и значки. В последние годы их дарили много, и Иосиф, проживший бедную в детстве жизнь, с удовольствием их принимал и складывал. Нет, он не относился к ним серьезно, но все же дорожил. «Награда есть награда» — так он и говорил. А еще добавлял, как Кутузов из «Гусарской баллады», вручивший крест героине Голубкиной: «Наградами не разбрасывайся! Заслужил — носи!»

Виктория вздохнула и, видя, что с наградами и за весь вечер не разобраться, отложила коробки в сторону. Открыла первую папку. Какие-то иностранные названия. Герб, непонятное название «NIEVE». Внутри бланки, счета.

«Видимо, документы на какие-то иностранные компании…» — предположила Виктория и признала, что сама в этом разобраться не в состоянии; требовался хоть кто-то, кто смог бы объяснить, что это, и правильно распорядиться документами.

«Ну не к нотариусу же тащить все эти бумаги!»

Медянская снова вздохнула и поймала себя на мысли, что не видит в своем окружении никого, кому она могла бы доверить ведение своего наследственного дела. А наследство после Иосифа осталось немалое. Прежде она никогда об этом не задумывалась и вообще не хотела думать о смерти. Ей хотелось прожить жизнь легко и красиво. Но, увы, этого не получилось ни с первым мужем Женей Кузьминым, который вдруг запил и чуть не пропил ее вместе со всем имуществом, ни со вторым — Иосифом Шлицем, который хоть и носил ее на руках, всегда был ближе к своим птенцам-артистам, а теперь и вовсе покинул ее одну-одинешеньку. Виктория всхлипнула, но тут же остановилась. Она дала себе слово теперь хотя бы пожить для себя.

— Где же деньги? — спросила Медянская, разложив папки и коробки, и сама же ответила: — А нету-у-у-у! М-да. Ситуасьон дифисиль.

Это французское выражение всплыло само собой — кажется, учила в средней школе, но денег и впрямь не было в сейфе. А они ей были очень нужны. Митя так и не привез выручку и, несмотря на обещания, усиленно где-то прятался. Кисс попросила оплатить поездку. Домработнице нужно было заплатить за два месяца — как назло, Виктория пропустила срок. Да и продукты как-то в доме закончились.

Нет, девчонки, конечно, собрали какие-то деньги от друзей, но она все им же и отдала, так как они за все платили и поминки организовывали, хотя и Осю-то сильно не любили. Еще какие-то конверты — явно с деньгами — давали ей на поминках — и Гарик, и, кажется, Фрост… Виктория помнила, как машинально совала их в черную сумочку, что была с ней на похоронах. Зашла в спальню, порылась в комоде и выудила ту сумку.

«О-о-о… Хоть что-то!»

В первом конверте — от Гарика — оказалось целых пятьдесят тысяч евро. Новенькими ровными сиреневыми бумажками. Карта Европы, длинный подвесной мост, стеклянные фасады офисов на обороте. Она разглядывала их и, кажется, впервые после своей сытой юности и расставания с первым мужем почувствовала уважение к тем, кто зарабатывает деньги. И главное — к тем, кто их возвращает. Приложила одну бумажку ко лбу — цыганская примета — и прошептала:

— Спасибо, Гарик! Мне сейчас это пригодится.

Настроение немного улучшилось.

Она распахнула второе отделение и удовлетворенно мурлыкнула. Этот конверт был уже от Фроста, и были там…

— Доллары… ну-ка, ну-ка… один, два, три. И тебе спасибо, Корнейчик!

Новенькие, в банковской упаковке, еще не бывшие в человеческих руках купюры сделали настроение уже совершенно безоблачным. Захотелось поехать пройтись по магазинам, но она тут же отбросила эти легкомысленные поползновения.

— Я — вдова! Вдова Медянская, — и вздохнула, — ой, Иося, Иося, что же ты наделал…

Виктория думала о нем без слез. Он был веселый и, наверное, все же любил ее, хотя и какой-то своей особенной любовью. Потому что он не мог любить никого: только музыку и себя. Иначе, пожалуй, и не стал бы Великим Продюсером. Не заставил бы кланяться, пусть и сквозь ненависть, всех этих авторитетов, политиков, чиновников, торгашей, олигархов и телемагнатов. Он всех переплюнул и перепрыгнул.

Виктория не знала, как он сделал этот космический рывок в своих доходах. Когда они поженились, Иосиф уже одевался у лучших портных Неаполя, Милана, Парижа и Лондона — задолго до того, как вся эта «элита» стала покупать одежду в «Боско ди Чильеджи», гордясь тридцатипроцентной скидкой. А он не брал ни карточек, ни скидок. Но покупал всех на корню. Если он гулял в ресторане — будь то Москва, Питер, Париж, Монте-Карло или Майами, — то к концу вечера не было в этом заведении человека, не ставшего ему другом. Все уходили, обнимаясь: «Мон ами Жозе! Амиче мио Джузеппе! Май френд Джозеф! Амиго мио Хосе!» — звучало со всех сторон и на всех языках. Щедрая душа — лучшая визитная карточка в мире людей.

Виктория не без труда запихнула все извлеченное из сейфа обратно и принялась за стол. Выложила по очереди все бумаги и предметы из левой, а затем правой тумбы. Заполнила столешницу. Кроме нескольких договоров с концертными площадками, ничего важного. И лишь в глубине большого ящика под столешницей она нашла зеленую папку. На ней — стикер и надпись: «Медиасити». Внутри несколько бумаг и главное — расписка. Виктория увидела подпись Фроста, пробежала текст, еще раз и еще… и присела в глубокое кресло. Суть расписки состояла в том, что Корней Фрост соглашался с тем, что Иосиф Шлиц вкладывает в строительство и инфраструктуру какого-то «Медиа- и телекомплекса» один миллиард долларов.

Пожалуй, с такими расписками в сейфе она могла позволить себе прошвырнуться по магазинам.

Клуб

Гарик наблюдал за разговором Бессараба и своей «крыши» прямо с монитора охраны.

— Это ты над своей бабой авторитет, — в лицо рассмеялся бандиту подполковник милиции, — а для меня ты…

Гарик нажал кнопку связи:

— Пропусти его.

Нет, Гарик не ждал от Бессараба масштабных действий. Митяй от него открестился, Медянская ничем помочь ему не могла, и, судя по неконкретному базару, Бессараб по-прежнему не имел доступа даже к первичным документам. Но Гарик хотел знать, что происходит, а для этого переговорить с авторитетом было полезно.

— Здорово, Гарик, — по-хозяйски вошел в его кабинет и присел напротив Бессараб.

— Здорово, Иван, — расслабленно улыбнулся Бестофф. — За деньгами пришел?

Бессараб отрицательно покачал головой:

— Поговорить.

— Говори.

Бессараб откинулся в кресле.

— Как с клубом поступим, Гарик?

Бестофф удивленно поднял брови.

— О чем ты, Иван? Это наши с Иосифом были дела. А твое дело — сторона.

— Была, — кивнул Бессараб. — Но Иосиф умер, а доля осталась. И вдова осталась. И долги Иосифа мне остались.

Гарик улыбнулся. Бессараб откровенно предлагал себя в продажу.

— Сколько ты хочешь, Иван?

Бессараб невольно дернул щекой.

— Десять миллионов.

Гарик рассмеялся — тихо, удовлетворенно. Он знал все, что может сказать Бессараб, а главное, он знал все, что Бессараб может сделать, случись ему получить отказ. Он не мог подать в суд, ибо кто такой Бессараб с точки зрения закона? А никто. Он не мог привлечь на помощь реальных бандитов, ибо «крыша» у Гарика была «красная», прочная. Тем более он не мог тупо натравить на Гарика ментов — ходки за спиной не позволяли. Он мог сделать лишь одно: заказать Гарика заезжим киллерам. Это недорого стоило, а главное, они оба знали: от киллера «крыша» не спасает.

— Один миллион, — так же тихо назвал свою цену Бестофф.

— Ну, хорошо, если ты такой бедный, пусть будет пять, — снизил требования Бессараб. — Так и быть, поступлюсь своими недополученными у Иосифа боносами в пользу бедной вдовы.

Гарик улыбнулся. Доля Шлица в этом клубе была куда как больше.

— Один миллион, Иван, — покачал он головой, — и я больше никогда не слышу от тебя ни о Медянской, ни о твоих недополученных у Иосифа бонусах.

Бессараб заиграл желваками.

— Три миллиона евро, и ни цента меньше. И деньги мне нужны немедленно.

Гарик почесал нос.

— Один миллион долларов — где-то через три-пять дней…

Гарик знал, что Бессараб согласится, — просто потому, что это были не его деньги, а шлицевские. Ваня выигрывал в любом случае.

Нулевой вариант

Еще через день Виктория признала, что, рассматривая расписки и взвешивая в руке конверты с деньгами, переоценивала свои возможности.

— Вы, наверное, не понимаете, с кем разговариваете?

— Почему же? Мы прекрасно вас знаем, Виктория Станиславовна. Ваш муж был уважаемым нашим клиентом.

— Вот-вот! Уважаемым. Не я это сказала! Почему же вы не хотите выдать мне деньги со счета? Я и прошу-то всего сто тысяч.

— Виктория Станиславовна, я вам еще раз объясняю, что деньги со счета мужа вы получить можете…

— Так давайте же!

— Получить вы можете, но только после предусмотренной законом процедуры.

— О господи! Какой еще процедуры-дуры? Это я не вам.

— Необходимо, чтобы нотариус выдал вам свидетельство о вступлении в наследство. Тогда вы сможете распоряжаться денежными средствами вашего покойного мужа в полном объеме. Вот и все.

— И все? Вы говорите «все»? У нотариуса запись на три месяца вперед. Плюс шесть месяцев ждать этого наследства. Это когда же я смогу увидеть эти деньги? Через год? Да вы что? Мне сейчас нужно! Сегодня! Точнее — уже вчера! Так я не согласна.

— Простите, Виктория Станиславовна, ничем помочь не можем. К вам и вашему мужу мы относимся с полным уважением. Но закон есть закон.

— Да пошли вы…

Медянская шваркнула трубку о телефонный аппарат, закусила губу и всхлипнула. Знал бы Иосиф, как над ней будут издеваться, никогда бы не умер! Вот что он натворил?! Ах, Ося, ты же сделал все, чтобы оградить жену от забот и бытовухи, а теперь эта бытовуха пожирает ее живьем…

Она снова всхлипнула. Да, после мужа осталось гигантское наследство, но оказалось, что взять его нет никакой возможности. Банки не выдавали вкладов, депозитов и кредитов. Митя Фадеев не нес выручку. Компаньоны попрятались по углам. От ее «карманных» денег осталось тысяч двенадцать с чем-то — после выхода в магазин, оплаты домработницы и шофера. Вы скажете, что же это за магазин? Простой такой бутик. Пара туфелек — не ходить же в весенней обуви летом! — полторы тысячи. Миленький белый плащик — на улице пасмурно было, а зонтик остался дома — пять пятьсот. Сумочка крокодиловая черная — как назло, в доме не было ни одной подобающей моменту, траур все же! — что-то около восемнадцати. И еще телефон новый — Иосиф на прошлой неделе расколотил старый, швырнув в Ваньку Бессараба, который снова «проспал» какую-то «стрелку» с какими-то «гольяновскими» — плюс, точнее — минус шесть с чем-то. А еще продукты, бутылка коньяку от какого-то французского Людовика, вот и набежало… Хотя, скорее, убежало.

Правда, оставался еще нетронутым конверт от Фроста, но долго ли пустить на ветер тридцать тысяч долларов? Тьфу! Если ты умеешь заниматься шопингом — тридцатка улетит за один удавшийся вечер.

Надо сказать, что Виктория любила шопинговать, говоря об этом новомодном искусстве на американский манер: «шапиннг». Она делала это с особым шиком. Никогда меньше десятки в магазине не оставляла. Только не надо считать ее траты на рубли, а тем более на десятки и сотни. Исключительно на тысячи евро, в скромные экономные дни — на доллары. Счет начинался от тысячи. Меньше называлось уже не «шапиннг», а «пошла спичек купила». Иосиф относился к этому увлечению не то чтобы с пониманием, но с уважением. Еще бы! Не каждая женщина способна потратить меньше чем за неделю десять миллионов долларов. Не верите? Спросите Викторию! Однажды в Америке она прогулялась по Манхэттену, причем не выходила за пределы Пятой и Мэдисон. Там она и купила несколько украшений с камушками, кое-что из одежды и очень симпатичный, скромный… пентхауз. То есть квартиру в верхнем этаже небоскреба прямо в начале Централ-парка. Забавным, по крайней мере, на взгляд Иосифа, проверявшего в конце месяца счета по кредитной карте, выглядело то, что украшения и квартира стоили примерно одинаково. Вот где верна поговорка о познавательном процессе в сочетании со сравнительным анализом.

Виктория вспомнила этот случай и открыла свой сейф. Достала те самые ювелирные украшения и примерила их. Они всегда радовали ее, и было бы досадно расставаться с ними именно сейчас, когда жизнь и так неслась в тартарары. Да и цену настоящую никто за них не даст. И как вообще можно представить Викторию Медянскую в роли барыги?

«Фу-у-у!»

Виктория поморщилась и спрятала драгоценности обратно в сейф. Села за стол мужа и взяла лист бумаги. Попыталась нарисовать таблицу и заполнить ее, распределив все ей известные активы Иосифа по соответствующим клеткам. Когда-то Иосиф учил ее этому, и она время от времени вела записи, пытаясь быть ему полезной и, главное, быть в курсе его дел. Выручка от концертов и частных выступлений, авторские гонорары, оплата телепроектов, закупленных каналами, конкурсы, музыкальная лотерея и еще с десяток клеточек удалось заполнить без труда. Рядом она писала фамилии. Чаще всего попадались: Фрост, Фадеев, Ротман, даже два коротких упоминания о Бессарабе. Слово «долг» действительно было гораздо меньше по буквам, чем количество цифр в числах 250 000 и 180 000. Ванька занимал часто, но никогда не отдавал. Для «вора в законе» возвращать деньги было делом непривычным и неприличным. Потому что — «не по понятиям». Правда, для того чтобы занимать, он делал исключение из «понятий».

Виктория ясно видела, что потенциально наследует колоссальные деньги, но дотянуться ни до чего не могла. Звонок Фросту, пусть и давшему ей денег на поминках, вызвал у Виктории чувство тошноты. Самое понятное, что сказал телемагнат, выглядело не то как напоминание, не то как угроза:

— Виктория, я бы не стал на вашем месте сейчас подымать все договоры и расписки. Лучше про них забыть. Нулевой вариант устроит всех участников сделки.

— Как «нулевой»? — поразилось такому бесстыдству Медянская. — С какой стати нулевой? Я же вижу эти цифры!

Фрост хмыкнул.

— Не все обязательства отражены в бумагах, Виктория. Поверьте, Иосиф ушел, оставшись мне должен — и порядком должен…

Медянская яростно фыркнула. Главное, в чем она была уверена, так это в том, что Иосиф никому, никогда и ничего не был должен. Шлиц ненавидел должников и долги, с которыми было сопряжено все его детство. Родители, бесконечно занимавшие по соседям денег «до получки», сделали ему пожизненную прививку от ссуд, кредитов и долгов. Шлицу проще было подарить человеку деньги, чем составлять огромные и длинные перестраховочные контракты и расписки.

— Бред… — отвергла она утверждение Фроста. — Вы со мной нечестны.

— Виктория, — не отвечая на упрек, покровительственно, сверху вниз напомнил Корней, — я же вам уже говорил, вы можете на меня рассчитывать в любое время. Вам нужна помощь? Какая?

Медянская даже опешила.

— Мне? Как вам сказать, Корней… Львович… если бы в мире были таблетки от жадности, наглости, бессовестности, то я бы умоляла вас съесть упаковку! Прощайте! Увидимся в суде! — она бросила трубку и закусила губу от отчаяния.

Виктория сама не понимала, почему помянула суд. При чем здесь вообще суд?! Неужели у нее хватит сил и упорства пойти в суд? Теперь она уже не была уверена ни в чем. Как вообще можно судиться с человеком, не привыкшим проигрывать? Фрост принципиально старался выходить победителем из любого спора. И где взять денег на хорошего адвоката? Виктории вдруг пришла в голову забавная идея, и она улыбнулась.

«А что если на полученные от Фроста деньги нанять адвоката? Вот будет номер! Деньги Корнея против него же и поработают!»

Она засмеялась:

— Теперь осталось найти карточки Резника и Павлова. Кроме них, это дело и доверить-то некому.

Виктория еще раз перелопатила бумаги на столе. Безрезультатно. Вместо визитных карточек наверх всплыл лист с логотипом «Роман Радио».

— Это знак! Попробую последний раз попытать правды у этих так называемых коллег.

Компаньоны

— Корней, я все понимаю, но у меня свои проблемы! Я же не лезу к тебе в телевидение. Так и ты ко мне не лезь.

— Ты, дорогой Рома, снова забываешь, что речь идет не только о твоих бабках. Иосиф вынимал деньги из нашего проекта и финансировал тебя. Ротация, конкурс, викторины. Сам знаешь, чего я буду тебе перечислять? Или тебе нужны доказательства? Так это не проблема! Я к тебе подошлю своих адвокатов. Они тебе все растолкуют, если мой язык тебе стал уже непонятен.

— О! Ну что ты сразу — «адвокатов»? Зачем так, Корней? Неужели мы перестали понимать друг друга? Или ты хочешь всю жизнь ходить и оглядываться?

— Ты что имеешь в виду? — голос Фроста дрогнул. — Ты мне угрожаешь?

— Ни в коем случае! Корней, ты все неправильно понимаешь! Я тебе как друг советую… Наша жизнь сложная… А пример Иосифа нам всем наука. Пока убийца не найден, нам всем придется оглядываться. Так ведь?

— Тут ты прав, Рома, — успокоился Фрост.

Он об этом как-то и не задумывался, но выстрел киллера не решил всех проблем, а создал новые и усугубил старые. Сейчас от всех компаньонов Шлица зависело, как будет распределено его огромное наследство. Вовсе не то, что официально будет объявлено в присутствии скорбящей вдовы нотариусом.

— Ну, хорошо. Если ты готов разговаривать без адвокатов, то слушай. Я предлагаю тебе оставить «Сингл года» и право на радиотрансляции выпускных вечеров «Звездного конвейера».

— Ах вот как? А что тебе?

— В принципе это не твое дело, Рома, но по большой дружбе я тебе скажу. Мне достается самое тяжелое и невыгодное — финансирование «Медиасити». Иосиф не выполнил своих обязательств, и мне теперь надо вкладываться за себя и за того парня.

— А может, и со мной поделишься? Может, я тоже вместо Иосифа могу подкинуть инвестиций? Дай мне долю Шлица, и будем работать вместе. Идет?

— Нет, Рома, не пойдет! Ты не в теме!

— Я сообразительный! Быстро включусь. Тем более у тебя там есть радийный комплекс. Отдай его мне. Можешь не вкладываться в него. Возьми долю и получай прибыль. Я все организую. Это же моя тема!

— Тема-то, может, и твоя, только желающих много. Алимджан тоже дает деньги. При этом ничего не просит.

— Ага! Знаем мы, как ничего не просит! Потом за это «ничего» снимет не только штаны, но и шкуру вместе с потрохами. Плавали — знаем.

— Ну, раз знаешь, чего же клянчишь? — усмехнулся Фрост, и тут ему пришла забавная мысль: — Рома, а ты знаешь, что у Иосифа осталось завещание?

— Как? Нет! Я не знал… а ты откуда? А что там, знаешь?

— Еще бы! Я читал. Там про тебя тоже написано. — Он замолчал и выжидал, наслаждаясь, как нервничает Ротман.

Тот не выдержал:

— Слушай, Корней! Неужели правда? Я думал, он шутил…

— Шутил?

— Да. Он как-то мне говорит: я тебя обязательно в своем завещании помяну, Рома.

— Ха! Так и сказал?

— Ну да! А что? Что написано про меня? Скажи! Не тяни!

— А там написано… Дай вспомню… А вот так. Моему коллеге, партнеру и другу Роману Ротману…

— Так и написал? Ух ты! Спасибо ему.

— Ну, да! Моему коллеге, партнеру и другу Роману, которого я обещал обязательно упомянуть в своем завещании…

— Ну, блин, дает, Иосиф! Ну-ну?

— Передаю огромный… Привет!

В трубке повисла тишина — секунда, две, пять. Потом Фрост не выдержал и, наслаждаясь розыгрышем, захохотал. А едва Ротман собрался на него наорать прямо в трубку, как дверь его кабинета приоткрылась, а Роман обмер и медленно сполз под стол.

— Не надо! Прошу вас! Умоляю! Я все отдам! У меня семья! У меня дети, жена, две любовницы! Нет!!!

На него через дверную щель смотрел ствол пистолета.

Стрелок

— Умоляю, не стреляйте! Я все отдам! — кричал из-под стола Роман Ротман.

— Роман, вылезайте из-под стола, — донесся до него ровный женский голос.

Роман ущипнул себя. Нет, не сон! Чуточку высунулся из-под стола. В кресле сидела не кто иная, как Медянская Виктория Станиславовна. Вся в черном, а перед ней на столе лежал пистолет марки «ТТ». Роман икнул.

— В-в-виктория? Что случилось?

Вопрос был глупым, и Роман это понимал, но, покрутив своей лысиной вправо и влево, он окончательно убедился, что через охрану и секретарей Медянская прорвалась в одиночку — без помощи наемных киллеров. А значит, фортуна на его стороне. Медянская закурила, и Ротман выполз из-под стола и, боязливо поглядывая на оружие Медянской, присел в кресло, — ни в коем случае не разваливаясь, чтобы в случае надобности сразу же снова нырнуть за дубовый стол. Виктория ухмыльнулась:

— Ах, жаль журналистов и камер нет. Вот бы они потешились. Не каждый день видишь великого радиомагната, прыгающего по кабинету, как заяц. Да еще отсиживающегося под столом.

Ротман снова икнул и попробовал обозначить свои позиции:

— Не шутите, Виктория! Вы проникли ко мне с оружием. Зачем? Я не понимаю. Ведь мы с вами не ссорились, я вам ничего не должен…

Медянская затянулась сигаретой, притушила ее прямо о каменный стол и взяла пистолет в руку.

— Какие уж тут шутки, Рома! Мне совсем не до шуток! Я знаю, что это ты убил моего мужа, поэтому пришла именно к тебе.

— Ва-а-ва-виктория?! Нее-е-ет! Я нне-не-не-е убивал! Нет! Это не я! Не я! — Он снова попятился под стол, а Медянская встала и навела пистолет — в упор:

— Тогда кто? Говори! Кто это был?! Я все узнаю. Все равно узнаю! Соврешь — прощайся с жизнью! Ну?! — Она ткнула пистолетом прямо ему в лицо и попала в нос.

Роман взвыл.

— Это Фрост! Это все он! Корней ненавидит! То есть ненавидел твоего Иосифа! У них бизнес. Большой. Очень. Миллиарды в «Медиасити», телеканал, «Звездный конвейер», артисты, продюсеры. Это огромные деньги. А у нас с Иосифом только «Сингл года» — и все. Да еще ротация. Но по ротации он мне должен! Понимаешь ты? Он! А когда ты должен — ты живешь! Это принцип! Закон.

— Закон? — подняла брови Медянская. — А ты разве по закону с ним поступал? Когда частоты оформил на станцию «Рома Радио»?

— «Роман Радио», — поправил Ротман и тут же получил толчок в нос.

— Уйя-я-а-а! Вика, ты с ума сошла! — взвыл он. — Это же мое лицо! Перестань!

— Хочешь, чтобы я взяла пониже? — и Медянская двинула ему пистолетом между ног.

Ротман закатил глаза:

— Ох! Ну, ты и ссу-укк… — и тут же закусил губу.

— Вот так-то лучше, Рома. Не буду я тебя убивать. Но ты сейчас напишешь расписку о том, что вернешь все, что получил от Иосифа, и все, что ему должен. Можешь забрать «Сингл года». Я тебе его отдаю. Но не даром. Пиши, что забираешь «Сингл» за пять миллионов долларов.

Медянская подтолкнула к нему лист бумаги и ручку, и Ротман убрал руки за спину:

— Но… я не могу…

Пистолет снова уперся ему между ног. Роман закряхтел и схватился за спасительную ручку. Быстро нацарапал расписку:

«Я, Роман Ротман, приобретаю конкурс и компанию „Сингл года“ у Медянской Виктории за пять миллионов долларов, которые обязуюсь выплатить в течение года с момента составления настоящей расписки», — подтолкнул Медянской.

Она пробежала глазами и усмехнулась:

— Не пойдет! Рома, какой год? Пиши: выплатить в течение месяца. Ну, давай!

Пистолет в ее руках снова дрогнул, и Роман вздохнул и переправил: «года» на «месяца». Вернул бумагу. Виктория кивнула и убрала лист. Сделала шаг назад. Подняла пистолет и прицелилась. Ротман задрожал и закрыл лицо руками:

— Нннее-е-ет!

А через секунду кабинет был пуст, и только щелчок закрывающейся двери доказывал, что Роман был не один в последние пятнадцать напряженных минут.

Гипноз

— Корней! Она была у меня! Грозила пистолетом. Убить грозилась!

— Тише ты! Кто? Кто тебя убить грозился? Успокойся, Рома!

— Медянская! Эта черная вдова! Она совсем сошла с ума. Ее надо остановить. Она опасна. Ты не понимаешь, Корней! Она реально убить могла.

В трубке телефона послышался смешок:

— Рома, Рома, успокойся. Да не волнуйся ты так. Подумаешь! Вдовы испугался.

Роман покачал головой:

— Корней! Ты так не говори. Она была вооружена. У нее пистолет. Я вообще думаю теперь, может, она сама… того… муженька своего грохнула? А?

В трубке на мгновение воцарилась тишина.

— Хм. Интересная мысль, Рома. Давай-ка мы ее забросим следователю. Вот он будет рад. Жены мужей убивают. Такое случается. Возьми хотя бы ту же генеральшу Роклину? А? Кто бы мог подумать? А следствие покопалось… и нашли.

— Чего нашли? — спросил Ротман и на мгновение ушел в себя; его вдруг озаботила расписка, которую он выдал Медянской.

Конечно, от нее можно отказаться. Ведь расписка под дулом пистолета — документ недействительный. Да и вряд ли Медянская попрется с ней в суд. В лучшем случае отдаст какому-нибудь Бессарабу или другим бандитам. А если так, то даже лучше. На ее «крышу» у Ротмана есть своя «красная». Однако он не мог понять, к чему клонит Фрост.

— Ты, Рома, видимо, слишком перебздел! Не въезжаешь в элементарные вещи. Медянская — убийца. Она вне закона. Понял?

Роман заволновался.

— Ах ты… Понял, понял. Точно! Она и убила. И пистолет у нее был. С него и завалила. Эх ты! Как же я сразу-то?..

— Вот-вот! Правильно, молодец, Роман. Позвони сейчас следаку этому, Агушину, и пусть теперь поет другие песни. Про измену, ревность и прочие пороки. Нечего хороших людей тревожить. Пусть преступников ловит. Убийца на свободе! А он дурака валяет! Ты давай звони, а я солью журналистам, кому надо. Натравлю их на следака, пусть крови попьют из него.

— Точно! Корней, ты гений. Спасибо! Я побежал. Пока!

— Беги, беги, дурашка, — промурчал Корней в ответ на короткие гудки, а сам, порывшись в записной книжке, тут же набрал телефон Медянской.

— Да, — сразу ответила Виктория.

Фрост отбросил усмешку и настроился на заботу, печаль и серьезность одновременно. От этого тон получился слащавый и неискренний:

— Виктория. Здравствуйте! Это Фрост.

— Корней Львович, я вам все сказала! Не надо…

— Нет-нет! Не торопитесь, Виктория. Я звоню как друг. Я очень переживал наш последний разговор и понял, что был не прав.

— Вот как?! Оч-чень интересно! Может, вы и миллиард готовы вернуть? — съехидничала Медянская.

«Ого! — чуть не поперхнулся Корней. — Она знает о расписке?!»

Пришлось на ходу менять тактику:

— Дело не в расписке, Виктория. Я приношу извинения. Ведь у вас такое горе. Я хочу реально помочь вам. Я уже это подтвердил. Надеюсь, конверт пришелся кстати?

Фрост очень грубо намекнул на деньги, переданные во время похорон, и, хотя видеть ее не мог, по наступившему молчанию понял, что удар нанесен точно, и продолжил с удвоенной энергией:

— Я могу предложить вам, Виктория, хорошую цену за проекты Иосифа. Например, не буду скрывать, что «Звездный конвейер» был нашим общим детищем. И он дорог мне не меньше, чем Иосифу и вам. Чтобы сохранить о нем память, я предлагаю ввести новый конкурс и новый грант для талантливых начинающих артистов. Назовем его «Премия Шлица». Каждый год проводим конкурс, отбираем лучших из лучших. На «конвейере» идет их учеба и потом выступления. Спонсоры будут стоять в очереди. Половина прибыли ваша, Виктория! Соглашайтесь.

Фроста понесло. Да, он врал, но делал это столь самозабвенно, что почувствовать, что это вранье, было почти невозможно.

— Я не понимаю всей механики… — забормотала ошарашенная Виктория, — мне сложно оценить эту идею… Конечно, Иосиф мечтал о собственной премии своего имени. Мне надо подумать…

— Хорошо, хорошо! Не тороплю. Не смею. Как будете готовы — звоните. Договорились?

Медянская вдруг почувствовала, что впадает в некий транс. То ли Корней обладал какими-то хитрыми приемами воздействия, то ли она просто измоталась, но все вокруг вращалось и кружилось. Она потерла висок, потом — другой, тряхнула головой, так что волосы разлетелись по сторонам, но наваждение не проходило.

— Да, конечно, Корней Львович, — решила она срочно заканчивать разговор, — извините, Корней, я… я поняла. Я позвоню… если что…

— Виктория, Вика, скажите, я прощен? Мне это важно… очень важно! — наседал Фрост, и Вика уже в полуобморочном состоянии прошептала:

— Да-да. Прощен… и я… и меня… все… пока…

Трубка выпала из ее рук, и она осела на ступеньках собственного подъезда, где и начала разговор с Фростом, выйдя из машины. Шофер уже уехал, а Виктория, задержавшись на крыльце, так на нем и осталась. Лежала тихонько, уткнувшись ничком в верхнюю ступеньку.

Плейбой

Огромный неповоротливый белый микроавтобус с широкой синей полосой и наклеенной надписью «Следственный комитет при Генеральной прокуратуре» летел по улицам, пугая автолюбителей сиреной и кряканьем. Испуганные прохожие-пешеходы едва успевали отскакивать от мчащегося правоохранительного «бобика», но, отскочив, они показывали пальцами и почему-то смеялись. Сидящий внутри Агушин, несмотря на то что погрузился в глубокие раздумья, это заметил. И когда уже восьмой человек помахал вслед рукой и сделал неприличный жест, Агушин окликнул водителя:

— Саша, в чем дело? Почему все оборачиваются и как-то странно реагируют? Ты машину осматривал? Может, там уже кто-то свастику или звезды пририсовал? А?

— Да вроде, Геннадий Дмитриевич, все в норме. Мыл вчера вечером.

— Ладно… когда доедем, посмотрим, — проворчал Агушин, — сейчас некогда. Давай здесь напрямки, — указал он, как срезать путь, проехав по встречной односторонней улице.

Идущие вдоль проезжей части люди вновь поприветствовали следственную группу, и генерал юстиции раздраженно закрыл глаза и попытался восстановить в подробностях события последних часов.

Федя и Проша по-прежнему сидели в КПЗ, и у него были еще законные 24 часа на их задержание. Фарфоров смылся из страны и находился теперь где-то в районе Лазурного побережья Франции, так как рейс частного самолета был выполнен на Ниццу. А из Ниццы можно попасть в любую точку побережья от Сан-Тропе до Сан-Ремо — без малого триста-четыреста километров роскошных пляжей, лазурных вод, горячих вечеринок и загорелых полунагих девиц.

Агушин завистливо вздохнул. Он таких девушек видел только в кино да на картинках «Плейбоя», который регулярно приносил кто-то из коллег в контору, где его и зачитывали до дыр, а потом разрывали на постеры. Да, вывешивать их на стенах было запрещено, но если открыть дверки любого шкафчика или сейфа, то из него на вас обязательно глянет какая-нибудь голая «Мисс Айова».

Он снова вздохнул и продолжил анализ. Фарфорова ищут. Генеральный санкцию, правда, не дал. Ну, это пока. Вечером Агушин будет докладывать помощнику Президента о ходе расследования и тогда уже скажет, кто мешает следствию.

— Зараза! — ругнулся генерал юстиции.

Затяжной конфликт между его боссом — начальником следственного комитета — и Генеральным прокурором наконец-то разрешился — отправкой в отставку обоих. Положивший конец этой вражде Президент страны назначил обоих послами в, так сказать, соседние регионы. Одного в Израиль, а другого в Палестину. Юмор нового Президента был оценен по достоинству не только в обоих ведомствах, но и в МИДе. А Агушин… Агушин думал о своем будущем.

В столь непростой ситуации главная задача Геннадия Дмитриевича заключалась вовсе не в том, чтобы скорее раскрыть это таинственное убийство. Версий было достаточно, и можно было отработать любую из них с одинаковым результатом — найти и схватить убийцу. Задача состояла в том, чтобы не только удержаться на месте, но и выйти из этого дела победителем, а то и хозяином нового кабинета.

Агушин улыбнулся; ему порядком поднадоело быть вечным и.о. Но водитель увидал его улыбку в зеркальце заднего вида и истолковал ее по-своему:

— Ага, Геннадий Дмитриевич, смешно!

— Ты о чем, Саша?

— Да вот же по радио говорят, что, скорее всего, Иосифа Шлица убила его же жена, Виктория Медянская. Я и говорю, смешно. Вы же тоже улыбаетесь? — Водитель сделал погромче волну 88,8, на которой только что закончились новости и объявили: «Вы слушаете „Роман-Радио“».

— Вот же, ерш твою медь! — выругался Агушин. — Не успели мы выехать к подозреваемой, а они уже трындят на весь мир. Бараны!

— А чего мы к ней едем? — удивился водитель.

— Не твоего ума дело! Хотя теперь скрывать-то уж нечего. Тьфу! — плюнул в сердцах на пол Агушин.

Сейчас он жалел, что бросил курить. Никотин добавил бы сил пережить журналистскую подставу. Но он бросил. Давно собирался, уговаривал себя, что может сделать это легко. Любимая поговорка в последние десять лет, что он готовился, была такая: «А я курить бросил. Послезавтра будет уже второй день». Все неизменно смеялись. А потом он все-таки бросил, и поводов для создания хорошего настроения стало меньше.

То, что информация ушла в прессу, совсем не радовало следователя, но он все же надеялся опередить и журналистов, и саму Медянскую. После заявления Ротмана о том, что она ворвалась в приемную, а потом и в кабинет, угрожала убийством и наставляла пистолет, акценты следствия поменялись.

Сомнения в том, что Виктория — убийца, у Агушина были серьезные. Он лично видел ее на месте преступления и разговаривал с ней, и, несмотря на ее спокойное поведение, было видно, что женщина потрясена. Далее, бабки-соседки видели ее уходящей из дома утром, после Шлица. Сидели они у подъезда весь день, а потому перечислили Агушину всех, кто заходил-выходил. Медянская не возвращалась и проскользнуть незамеченной не могла. На роль возможного убийцы подходили несколько незнакомых лиц, но женщин среди них не было. Уж Медянскую бабки узнали бы точно.

Агушин вздохнул и снова мысленно переложил пасьянс из подозреваемых. Среди семи человек были трое, которые так и не вышли из подъезда, включая Шлица. Наверное, жильцы. Старухи не знали всех поименно и в лицо. Четверо зашли и вышли, их сейчас и разыскивали по всем ориентировкам. Но и они ушли раньше, чем грохнул выстрел. Выходило, что или бабки еще кого-то пропустили, или убийца дождался, пока они поднимутся к его жертве, и проскочил мимо них незамеченным. Или ушел другим путем. Или вообще был жильцом дома, что не подтверждалось пока.

«А вот Медянская вполне могла действовать и не сама, — признал Агушин и вздохнул, — но тогда зачем ей второй пистолет, когда можно было вообще сымитировать самоубийство дома?»

— Дэ-а-а-а! Загадки, — вслух произнес он, и водитель тут же подхватил:

— Не говорите, Геннадий Дмитриевич, все только и обсуждают с утра до вечера.

— Что обсуждают? — не понял Агушин.

— Да убийство этого Шлица. Говорят, бабки у него немереные и теперь все вдове достанется.

— А много? — заинтересовался следователь.

— Много! Аж сто миллионов. Во как! — Водитель резко затормозил перед новым кирпичным домом в районе зоопарка. — Приехали, Геннадий Дмитриевич. Вот этот дом. Адрес, как вы сказали. Мне с вами?

— Нет. Со мной только опера идут. Сам буду задерживать. А ты, Саш, осмотри машину!

Агушин легко выскочил из отодвинутой в сторону двери и сразу же увидел, отчего потешались прохожие. Какой-то шутник привязал к антенне пиратский флаг, так называемый «Веселый Роджер». С недавних пор их почему-то стали продавать на всех московских перекрестках цыгане, мальчишки и уличные попрошайки. Кто-то не пожалел ста рублей и напроказничал. Агушин сам не смог сдержать улыбку, представив, как они неслись с сиренами по столице, а сзади лихо развевался череп с костями.

— Да, бл… джентльмены удачи. Сними сейчас же и сдай дежурному. Пусть заведет дело.

Два коренастых опера тоже засмеялись, но, увидев, как начальник метнул в них сердитый взгляд, затихли.

— Какое дело? — удивился водитель Саша, отвязывая кусок черной тряпицы.

— Такое! Это оскорбление работников правоохранительных органов. Давай действуй. Пока я вернусь, чтобы бумага была! — Агушин жестом приказал операм сопровождать его и решительно зашагал к знакомому уже подъезду.

Первое, что он увидел, было тело Медянской, лежащей у порога родного подъезда. Агушин в два прыжка добежал до ступенек и наклонился над одетой во все черное вдовой. Она не двигалась, а от головы текла тонкая струйка крови. Лица было не видно. У следователя внутри все оборвалось, он повернулся к операм:

— Вот вам и «черная вдова». Еще один труп. И это за несколько дней. На пороге одного дома. Что за хрень?!

— Да уж! Неувязочка.

— Форс-мажор полный, Дмитрич, — синхронно почесали опера стриженые затылки.

— Парни, вызывайте «Скорую» в любом случае. Пусть осмотрят. Дальше по обстановке. Если труп криминальный — один вопрос. Если нет — другой.

Агушин вздохнул и выпрямился, шаря по карманам в поисках давно брошенных сигарет.

В этот момент Виктория застонала и пошевелилась, и Агушин подпрыгнул и аккуратно повернул ее за плечи:

— Виктория Станиславовна? Вы живы?

— А? — она открыла глаза, но увидела лишь расплывчатые силуэты.

— Спокойно лежите. Сейчас врачи подъедут. Что случилось с вами?

— А где я? Что со мной? Кто вы?

Агушин лишь тяжело выдохнул:

— Фу! Ну, слава богу! Кровь вроде из носа идет. Видимо, гипертонический криз.

— А? Вы доктор? — Медянская щурилась, пытаясь рассмотреть, кто это в белом склонился над ней.

Агушин по случаю теплой погоды действительно надел все светлое.

— Ага! Травматолог! — съязвил он. — Вправляю мозг и возвращаю сознание. Очнулись, Виктория Станиславовна? Вот и славно! Где пистолет?

Медянская непонимающе моргнула, и Агушин усадил ее на ступеньки и склонился, чтобы видеть ее глаза и мимику. Пока она пребывала в полутрансе, врать не могла.

— Пистолет? В сейфе. У мужа. Там был.

— Отлично! Тогда прошу вас все-таки пройти к вам домой. Обыск-то мы делали у вас. Но сейф вы и не показали. Как же так? Зачем? Идти можете?

— Наверное, могу, — неуверенно отозвалась Виктория.

— Если нет, мои парни вас донесут, — он кивнул операм, — ребята, помогите даме проследовать до дому, до хаты.

Адвокат

Пятый час оперативники, следователи и два криминалиста ворошили лист за листком, шмотку за шмоткой, обыскивая квартиру Медянской-Шлица. Первый обыск был достаточно поверхностным, потому что Агушин, честно говоря, не хотел травмировать вдову. Но теперь, после заявления Ротмана об угрозах и пистолете, он твердо решил без вещдоков не уходить. Если уж вдову и арестовывать, то надо делать это безукоризненно. Вот только пистолета в указанном сейфе не оказалось. Медянская не отрицала, что он был, и даже добровольно открыла сейф, однако внутри оказалась лишь пустая коробка и памятная бронзовая табличка.

— Виктория Станиславовна, вы понимаете, что вас подозревают в убийстве собственного мужа? Иосифа Давыдовича Шлица. Понимаете? — который час подряд задавал Агушин одни и те же сначала напугавшие Медянскую, а затем и наскучившие ей вопросы.

— Угу, — односложно отреагировала она.

— Нет, вы отвечайте, — настаивал Агушин, — идет допрос во время обыска. Я имею право задавать вам вопросы. Допрашивать вас.

Геннадий Дмитриевич не привык, чтобы его вопросы оставались без ответов. Он славился особым умением доставать истину из самых потаенных областей подсознания.

— А я? — Медянская смотрела на него немигающим равнодушным взглядом.

— Что вы?

— А я на что имею право?

— Вы имеете все права, гарантированные вам законом. Например, давать показания собственноручно. Хотите, я дам вам время и лист с ручкой? Может, вам так будет проще вспомнить?

Но Агушин обнадеживался напрасно.

— Не-а! Пусть контора пишет. А я никогда не писала доносов и не буду.

— Господи! Виктория Станиславовна, какие еще доносы?! Вы можете написать то, что сказать вам тяжело. То, что боитесь, что я не пойму или перепутаю. Это же ваше право.

— А еще что? Кроме доноса на себя саму я могу?

Агушин мысленно чертыхнулся.

— Я вам, Виктория, расскажу анекдотец один забавный. К адвокату приходит клиент и спрашивает: «Я имею право?» Он говорит: «Да, имеете!» Тогда тот в ответ: «Ага. Значит, я могу?» Тот отвечает: «Нет! Не можете…»

В следующий миг Агушин пожалел обо всем — Виктория вдруг вся подобралась и четко выговорила:

— Я знаю! Я имею право на адвоката. Хочу адвоката! Не-мед-лен-но!

— Ну, вот… — обиженно протянул следователь, — а так хорошо начали: «Пистолет дома, в сейфе…» А теперь что? Адвокат, пятьдесят первая, имею право, могу. Ну, как знаете. Я хотел вам по-человечески помочь.

Следователь сделал вид, что даже обиделся. Он пытался победить вдову, сыграв на ее женских чувствах, но глубоко ошибался. Чем больше пытались с Хозяйкой Медной Горы говорить на «женском языке», давить на слабости, тем сильнее в ней проявлялось волевое начало. Оно было заложено отцом, который всегда мечтал о мальчике и воспитал ее соответственно. Даже звал ее часто «Виктор», делая ударение на «о».

Виктория закурила и, глядя прямо в подбородок Агушину, жестко повторила:

— Немедленно пригласите адвоката. Я настаиваю. Ни слова не скажу без него. Жду!

Агушин, сдаваясь, махнул рукой:

— Будет вам адвокат. Будет. Не спешите. Сейчас запросим дежурного…

— Мне не нужен дежурный. Мне нужен либо Резник, либо Павлов.

— Во как?! А Перри Мейсона вам не вызвать из Штатов? — продемонстрировал неплохое знание классики современной адвокатской прозы Агушин, однако, наткнувшись на два лазерных луча, исходящих из глаз вдовы, не стал продолжать эту перепалку.

— Эй, ребята, позвоните-ка в адвокатскую палату и запросите Резника и этого Павлова. Скажите, что за-дер-жан-ной Медянской требуется бес-плат-ный защитник.

Он произнес два последних слова, которые должны были унизить Викторию, предельно отчетливо, но вдова не отреагировала на это никак, а минут через десять к Агушину подошел сотрудник:

— Геннадий Дмитриевич, Резник в Питере. Павлов здесь, в городе. Просит переговорить с Медянской, прежде чем ответить. Как быть?

— Ишь ты! С каких пор нам адвокаты стали условия выдвигать? — начал заводиться Агушин. Он даже начал исполнять известную песню о «продажных и лживых» защитниках, которые только мешают следствию и путают клиентов. Но Виктория резко его оборвала:

— Дайте мне трубку. Два слова. Тогда будем работать. Я все расскажу.

Агушин замер… и кивнул:

— Это меняет дело. Держите.

Он протянул ей мобильный телефон с ожидающим на связи адвокатом, и вдова схватила аппарат:

— Артем Андреевич? Это Медянская. Мне нужна ваша помощь. Нет, не по наследству. Здесь другое. Хотя и по этим вопросам тоже. Меня… меня обвиняют. В чем? В убийстве собственного мужа. Вот так. Да. Роман Ротман написал заявление, что я как будто приходила к нему с пистолетом и угрожала убить. Да. Бред! И я говорю. Здоровье? Нет никакого здоровья, Артем. Я измучена этим следствием. Довели до нервного срыва. Упала на ступеньках подъезда, пока меня пытали своими допросами…

Агушин заерзал. Он знал, что Медянская выложит все в инфернальном, негативном свете, и все равно настроение портилось.

— Обыск весь день в квартире идет, — продолжала жаловаться подозреваемая, — нет. Ничего не нашли. Нигде. Пистолета нет. Хорошо. Жду. Передаю.

Агушин принял телефон и задумался. Он уже почуял, что эта «железная леди» вряд ли пойдет на какую-либо сделку и будет помогать следствию. А теперь у нее появился еще и новый мощный козырь — адвокат Павлов, владеющий полной информацией о «пытках», «многочасовых обысках и допросах», «бредовых обвинениях» и мучениях несчастной вдовы.

«Зараза!» — мысленно ругнулся Агушин.

После того как этот Павлов представлял в Верховном суде Правительство и разгромил в этом процессе оппонентов-олигархов, устроивших ценовой сговор торговых сетей, его обоснованно побаивались и заслуженно уважали во всех госструктурах. Такие услуги не забываются. Вот и Агушину придется сначала побороться заочно с тем шлейфом, который тянется за этим нахальным успешным юристом, а затем уже подгадать момент, когда можно будет вдоволь потоптаться на его профрепутации.

Агушин приложил телефон к уху:

— Слушаю. Старший следователь по особо важным делам, госсоветник третьего класса Агушин, — по полному рангу представился Геннадий Дмитриевич.

Адвокат должен был знать, что генерал-майор юстиции — это серьезная величина. Их, «важняков», всего-то три десятка на всю страну. Проигрывать не приучены — недаром генеральские погоны носят.

— Здравствуйте, Геннадий Дмитриевич. Рад слышать, — послышался в трубке энергичный голос адвоката, — сочувствую вам. Президент не простит такой ошибки. Вы представляете резонанс, какой уже начался по стране? Вы уверены на сто процентов в том, что делаете? Если у вас есть хоть капля сомнения — отпускайте Медянскую. Немедленно!

Агушин приосанился.

— Да что вы все заладили! Немедленно, немедленно! Я — лицо процессуально самостоятельное. Нечего меня пугать Президентом. Он мне и сам звонил.

Но, если честно, попытка переломить едва начавшийся разговор при помощи Президента вышла какой-то неубедительной. И, похоже, многоопытный Павлов уловил тончайшую дрожь в интонациях голоса следователя.

— Ах, вон оно что! Тогда вы сами и расскажете Президенту о том, как арестовали вдову и мать несовершеннолетнего ребенка — сына убитого продюсера Шлица, — моментально отреагировал он и тут же начал добивать заочного оппонента: — Мало того, что не можете найти убийцу, так еще ребенка сиротой сделали. По первому заявлению скандального радиовладельца бежите арестовывать женщину?

Агушин возмущенно пыхнул, но парировать было нечем.

— Продолжайте, товарищ Агушин, в том же духе! — пожелал адвокат. — Встретимся у вас в кабинете через два часа.

Агушин открыл рот, чтобы ответить, да так и остался стоять с открытым ртом. Медянская ехидно ухмылялась.

Следствие

— Почему вы мне не сказали ничего про ребенка? Я же не знал. А где он, кстати?

Агушин зашагал по кабинету. Он нервничал, так как чувствовал, что упустил какие-то важные подробности. Их знал адвокат, и он уже прошел КПП и поднимался где-то внутри огромного здания следственного комитета.

— А я разве обязана кричать на каждом углу, что у нас со Шлицем есть ребенок? Не думаю… — Медянская, несмотря на вывешенную огромную табличку «Не курить!», без остановки дымила, втягивая в себя сигарету за сигаретой.

— Нет, конечно, это ваше личное дело. Но следствие…

— Мне до вашего следствия нет никакого дела! Даже если вы найдете убийцу, мужа мне не вернуть. — Виктория потушила сигаретку и прикурила следующую.

Агушин повел ноздрями и тоскливо вдохнул табачный дым.

— Виктория Станиславовна, мы стараемся.

— Стараетесь? Вы что, издеваетесь надо мной? Старается он! Я сижу у вас под арестом! Убийца на свободе. Вы проверяете какого-то урода, написавшего полный бред! С ума посходили! — Виктория бросила сигарету, зябко поежилась и закуталась в огромную черную шаль.

В дверь постучали — громко и настойчиво, и тут же вместе с обрывками протестов секретарши в кабинет вошел Павлов.

— Геннадий Дмитриевич, что же у вас такая помощница активная? Не пробиться до вашего тела. Здравствуйте еще раз. Виктория Станиславовна, как вы?

— Нормально. Устала только очень. Время потеряла. — Медянская вздохнула, снова поежилась и натянула шаль сильнее.

Павлов по-хозяйски оглядел кабинет.

— Так. Нам надо переговорить с моей клиенткой. Господин следователь, прошу вас предоставить нам такую возможность.

— А нельзя ли сперва допрос, а потом разговор? Может, он вам вообще не понадобится? — не уступал следователь.

— Нет! Нельзя. Мне необходимо поговорить именно сейчас, — нажимал Павлов.

Адвокат знал, что в следственном комитете пытались культивировать процессуальный педантизм, а не давать свидания с защитником было противозаконно. Медянская из-под челки угрюмо глянула на Агушина и вдруг поняла, что тот сдался. Вот он молча убрал документы со стола в сейф, закрыл сейф на ключ, подхватил какую-то папку, кивнул — как на прощание:

— Общайтесь. Закончите — позовите секретаря. Она меня найдет, — и вышел.

Павлов дождался, когда захлопнется дверь, и тут же приложил палец к губам. Прошептал:

— Тихо! Нас слушают! — Тут же поднялся со стула и подошел к ней вплотную. Наклонился и зашептал на ухо, вдыхая аромат выкуренных сигарет, смешанный с остатками дорогого французского парфюма: — Не волнуйтесь. У них ничего нет. Главное — все отрицайте. Нам надо часок продержаться. Хорошо?

Виктория потянула его за рукав, и теперь настала ее очередь вдыхать какой-то необычный пряно-хвойный аромат.

— Я не знаю, куда дела пистолет. Потеряла где-то. А что делать с заявлением этого хмыря Ротмана? Он же меня топит! Что делать, Павлов?

— Спокойней! Не волнуйтесь. Никакого заявления не будет. Пистолет найдется. Просто расслабьтесь и не говорите ничего конкретного. Вас не было у Ротмана. Пистолет вы сдали, как положено, в органы МВД.

— Но я же ничего… — начала было Виктория, но Павлов приложил палец к губам. Посмотрел на часы:

— Время, Виктория. Надо заканчивать, а то, не дай бог, задержат до утра. Нам это ни к чему. Зовем?

— Угу! — кивнула Вика.

Ей вдруг стало очень спокойно. От адвоката прямо исходили уверенность и спокойствие. Она откинулась на неудобном кресле и снова закурила. Павлов поморщился — не любил табачного дыма, — но открыл дверь и позвал секретаря:

— Девушка, мы готовы! Передайте Геннадию Дмитриевичу.

Не прошло и двух минут, как на пороге появился хозяин. Видимо, был совсем рядом и явно торопился начать допрос. Быстро сел, защелкал компьютерной клавиатурой и объявил:

— Виктория Станиславовна, перед началом допроса сообщаю, что ко мне поступило заявление от гражданина Ротмана. Он обвиняет вас в том, что вы угрожали ему убийством. Размахивали пистолетом. Требовали деньги. Получили какую-то расписку. Вот об этом я и хотел бы с вами побеседовать, Виктория Станиславовна. В присутствии адвоката. Вам ясно?

Медянская пожала плечами и вопросительно посмотрела на Агушина:

— Вполне. Только не понимаю, что за заявление вы все время поминаете?

Павлов ободряюще кашлянул и добавил:

— Позвольте, господин следователь. У меня есть перед началом допроса предложение закончить его, не начиная.

— Что вы себе позволяете? Господин адвокат, не забывайтесь! Вы, может, и защищали Правительство, но только сейчас у вас другой клиент. Вам это известно?

Адвокат кивнул:

— Без сомнений. И все же ознакомьтесь, Геннадий Дмитриевич, да и вы, Виктория, с этим заявлением.

Виктория доверчиво протянула руку, а вот Агушин помрачнел. Опытный следователь, он уже чуял, что его ждет сюрприз. Скорее всего, неприятный.

Заявление

Артем дождался, когда Виктория пробежит глазами по строчкам, и передал заявление Агушину.

— Оно получено мною лично от господина Ротмана. Он узнал о том, что Виктория Станиславовна задержана, и тут же его передал. Для вас. Ну же, берите!

Павлов всунул окаменевшему от такой наглости Агушину листок, тот принял заявление и бегло прочитал. Снова перечитал. Еще раз и опять вернулся к тем же строкам:

«Прошу считать мое предыдущее заявление против Медянской В. С. недоразумением. Мне, видимо, померещилось, что она ко мне приходила. Тем более с пистолетом и угрозами. У меня надежная вооруженная охрана, помощники и секретари, через которых она не могла бы прорваться. Настаиваю на аннуляции моего заявления. Претензий к г-же Медянской В. С. не имею. Подпись…»

Агушин перечитал его еще раз и с убитым видом пододвинул Виктории. Она жадно проглотила текст и беззвучно засмеялась, похлопав так же беззвучно в ладоши. По какой-то неведомой причине Роман отозвал заявление, поданное всего лишь несколько часов назад. Это меняло все.

— Что же теперь? — посмотрела Виктория на стушевавшегося Агушина.

Тот лихорадочно и зло подшивал заявление в папку с материалами проверки заявления, которое только что было отозвано. Наглость, с которой Ротман то ставил всех на уши, рассказывая об угрозах и пистолете, то вдруг отказывался от своих слов, была просто возмутительной. Его бы следовало привлечь за заведомо ложный донос, но Агушин так торопился изобличить Викторию, что позабыл, а точнее — просто не успел, взять с Ротмана вместе с заявлением подписку о том, что его предупредили об ответственности за заведомо ложный донос. Теперь признаваться в собственной нерасторопности было поздно да и неумно.

Агушин стиснул зубы. Он ненавидел этого улыбчивого адвоката, которого в других условиях и обстоятельствах он, скорее всего, хотел бы видеть среди ближайших друзей. Он ненавидел Медянскую за то, что она обкурила весь его новый кабинет и соблазняла отречься от данного обета. Он ненавидел Генерального прокурора, который не дал «добро» на преследование народного артиста Кирилла Фарфорова, нежащегося теперь где-то на белоснежных пляжах Лазурного Берега. Одно только перечисление всех, кто был сейчас не мил Агушину, заняло бы добрые полдня. Однако следователь вспомнил кое-что еще, оживился и фальшиво улыбнулся:

— Вы все так ловко обстряпали. Даже сукин сын Ротман забыл о подписке и обязательстве не разглашать тайну следствия. Ну, да он свое еще получит — два года за заведомо ложный донос.

Павлов, словно обозначая невидимую, но явную юридическую границу, поднял ладони:

— Ну, это моей подзащитной не касается! И вообще, уважаемый Геннадий Дмитриевич, подобное заявление не вашего уровня. Его должны милиционеры в районном ОВД расследовать, а не генерал-следователь. — Он протянул руку Медянской, схватил и потянул к выходу. — Давайте прощаться, Геннадий Дмитриевич. Время уже позднее. Надо и честь знать.

Но Агушин хитро прищурился и покачал головой:

— Нет! Не выйдет на этот раз, господин Павлов. Мне еще надо выяснить, куда пропал наградной пистолет из сейфа. И если не выясним, то Виктория Медянская отсюда не выйдет.

Вдова пошатнулась, и лишь внимательный адвокат не дал ей упасть.

— Что скажете, господа? А? — торжествующе и зло ощерился Агушин.

Павлов ободряюще кивнул вдове:

— Виктория Станиславовна, ответьте нашему дорогому товарищу следователю, что с пистолетом.

Виктория задумалась, а затем, вспомнив разговор с адвокатом наедине, заученно выпалила:

— Пистолет моего мужа, Иосифа Шлица, сразу же после обнаружения дома в сейфе я сдала в органы милиции.

Агушин опешил.

— Куда? Как сдала? — он в который раз за этот вечер почувствовал себя в дураках.

— А вы позвоните начальнику отделения милиции, — посоветовал Павлов и протянул открытую на нужной странице книжечку адвоката, — вот телефончик…

Агушин, глядя на ряд цифр, машинально набрал телефон и услышал бравый рапорт:

— Подполковник Карасев слушает.

— Это говорит старший следователь Агушин, следственный комитет Генпрокуратуры.

— Здравия желаю! — приветствовал смежник. — Чем можем помочь?

— Я веду дело об убийстве продюсера Иосифа Шлица. Слышали?

— Да-да, конечно.

— Мы ищем его пистолет. Говорят, что он… как бы это сказать… у вас. Это так?

Агушин замер.

— У нас. Сегодня вечером получили. С ним письмо, что Виктория Медянская сдает его в милицию, так как дома хранить боится, и это опасно и незаконно. Видите, сама все понимает. Молодец, вдовушка.

Агушин зажал трубку, ненавидяще посмотрел на Павлова и Медянскую, схватил со стола бланк протокола, на котором, кроме даты и времени начала допроса, так ничего пока и не появилось, и с той же булькающей ненавистью скомкал его в жамканный шарик.

— Свободны! Понадобитесь — вызову повесткой.

Он переживал профессиональное унижение, которое никогда, пожалуй, и не испытывал в жизни. Его мягко, без нажима, изящно и даже красиво — и от этого еще более унизительно — поучили правильно работать с заявителем. Это было невыносимо.

Буки-бяки

Виктория возвращалась домой вместе с Павловым. Не только обвинения, но даже подозрения были полностью сняты. Газеты срочно меняли первые страницы, убирая сенсационные заголовки о жене-убийце. Радиостанции извинялись за необоснованно выданные в эфир новости об аресте Виктории Медянской. Не опростоволосились только телеканалы. На ТВ не спешили с новостями, пока не получали хорошую «картинку», а как раз «картинки» с арестом Медянской или хотя бы ее выходом из следственного комитета все не было.

Нет, все было сделано профессионально: целых две камеры дежурили возле подъезда и проходной, но Павлов вывез свою новую клиентку в автомашине, которую специально пропустили внутрь по приказу самого Агушина. Адвокат предложил ему сотрудничество в поиске настоящего убийцы, и здравый смысл опытного следователя одержал верх. Ну а чтобы окончательно снять напряженность и как-то обосновать смысл визита Медянской к следователю, если возникнут ненужные вопросы со стороны медиавуайеристов, тут же было составлено постановление о признании Виктории Станиславовны потерпевшей. А адвокат Павлов с этого момента становился законным представителем потерпевшей от преступления стороны.

Это меняло абсолютно все — уже в силу того, что по закону представитель потерпевшего всегда выступает на стороне обвинения. Именно поэтому сразу же после разрешения недоразумения с пистолетом Павлов и Агушин неплохо поговорили на общем для них юридическом языке, хотя адвокат крайне скептически отнесся к «голубой» версии, которую следователь считал основной.

— Вряд ли такой величины звезда, как Фарфоров, будет затевать тяжкое преступление, — мягко улыбаясь, изложил свою позицию Павлов, — он и курицу зарезать не сумеет, а тем более убить человека. А чтобы заказать убийство, надо посвятить в план как минимум еще одни уши, а у ушей есть язык.

А спустя еще час адвокат и его новая подзащитная уже подъезжали к ее дому. У подъезда журналистов было не видать, но Виктория на всякий случай попросила Артема проводить ее до двери квартиры.

— Артем, хотите чаю или кофе?

— Я не откажусь, — наклонил голову Артем и тут же деликатно заметил: — Но если вы хотите побыть одна, я прощаюсь.

— Ой, Артем, — отмахнулась Медянская, — я никогда не оставалась одна. Ненавижу одиночество. Нормальное состояние для меня — коллектив. Тусовка. А последние дни, не считая поминок, вокруг меня вакуум. Он кричит во мне! Я так не могу, Артем.

— Может быть, вам уехать? — подал ей руку Артем и повел к подъезду. — Хотя бы на время? Навестите сына.

Медянская встала как вкопанная.

— Да, кстати, откуда вы знаете про сына?

Она не задавала этого вопроса в присутствии следователя, который был также крайне удивлен информацией, которой не владел. Но сейчас Виктория намеревалась добиться ответа. Павлов дружески подмигнул ей:

— Вам нужна вся правда?

— Желательно.

— О'кей! Дело в том, что мой хороший друг Георгий Яровой — ваш сосед в Майами. Я у него бываю иногда. Как-то видел вашего мальчика. Вот и все.

— Так просто? — вздохнула Медянская.

Павлов кивнул.

— Я понимаю, что вы по каким-то личным причинам не распространялись. Но в данной ситуации следователь все равно бы узнал о нем — раньше или позже. И момент требовал сказать что-то… ну, ошеломляющее для него. Неизвестное! Показать его слабость и переломить ситуацию.

— Вам это удалось, — покачала головой Виктория, — удивили даже меня.

Разговор продолжился в гостиной. Вику остро интересовало, как адвокату удалось за два часа развязать весь клубок: и получить заявление Романа Ротмана, и найти и переправить пистолет, да еще и убедить всех в ее невиновности. Столь же остро ее волновал вопрос, как распорядиться имуществом, активами, проектами, обязательствами — всем, что называется наследством. И вопросов было так много, что даже Павлов замахал руками и попросил дать ему возможность отвечать поэтапно.

Проще всего оказалось объяснить, как удалось помочь Медянской избавиться от наезда Агушина. Пока они ждали его в прокуратуре, он успел встретиться с Ротманом и убедить того забрать заявление в обмен на обещание вернуть расписку. Ротман поверил и дал адвокату заявление об отказе от претензий под честное слово.

— Что ж, правильно… — вздохнула Медянская.

Она и сама уже понимала, что погорячилась, и хотела эту расписку уничтожить, а потому вернула расписку Артему. И Павлов немедленно убрал ее в карман пиджака, зная, что ему еще предстоит сегодня заскочить к Ротману. Тот ждал адвоката, периодически посылая ему эсэмэски с одним-единственным вопросом: «Когда?»

А вот с пистолетом пришлось повозиться. После разговора с вдовой Артем первым делом приехал к ее подъезду и, точно зная, что в руках следствия этого пистолета нет, тщательно осмотрел ступени и площадку. Здесь в щели меж ступеньками он злосчастный пистолет и обнаружил.

— Нет-нет, никакого чуда! — с ходу отверг он восторженное предположение Виктории. — Обычная халатность нашего следственного аппарата. У них такие проколы не редкость.

Адвокат забрался под крыльцо, выудил из-под него завалившийся «ТТ», тщательно обтер его носовым платком и отправил с помощником в качестве курьера в местный отдел милиции.

— А это разве можно? — удивилась Виктория.

— Нужно, — заверил Павлов, — по закону всякий, кто нашел или случайно стал обладателем запрещенного к свободному обороту оружия, обязан его незамедлительно сдать органам. Именно это я и сделал.

На самом деле все было чуть сложнее. Сначала помощник набрал на переносном ноутбуке сопроводительное заявление и тут же распечатал его на мини-принтере. Павлов обязал всех своих адвокатов возить с собой в машине целый мини-офис: факс, ноутбук, принтер и даже копировальный аппарат. Благо современные производители сумели создать весьма миниатюрные модели. В условиях ненормированной и ненормальной работы такой «карманный офис» себя постоянно оправдывал. Оправдал и сейчас.

Ну а окончательную реализацию плана защиты Виктория видела собственными глазами и даже талантливо адвокату подыграла.

— Артем, — задержала она его руку в своей при прощании, — я вас очень прошу не оставлять меня. Я чувствую, что они меня сожрут.

— Почему вы так решили? Ведь вам вроде вся тусовка сочувствует…

— Да-да. Как крокодил. Знаете, он, когда ест свою добычу, всегда заливается слезами. Так и эти. Я чувствую. По-женски. Мне не надо ничего объяснять. Митю я чувствовала всегда. И знала, что он слабый и может предать. Фрост — понятно. Имя холодильника и сердце такое же. Вместо души — телевизор «Рубин». Все эти Ротманы, Гарики, Чуки-Геки, Бяки-Буки. Они все — стая шакалов.

Артем молча слушал. Можно было и прокомментировать, но зачем?

Виктория на мгновение задержала дыхание.

— Я не многим могу верить. А вы, вы — неравнодушный. И еще, вы… только не смейтесь! Вы — честный.

Артем горько усмехнулся.

— Спасибо, Виктория. Но только разве адвокат должен быть честным?

Медянская вздохнула и выпустила его руку.

— Не знаю. Может, и не должен. Но вы — честный! Спасибо, Артем. До завтра!

— Теперь уже до сегодня! — негромко рассмеялся Артем. — В обед я позвоню и заеду! Спокойной ночи!

Он повернулся к двери, но Виктория снова коснулась его руки.

— Хочу вам сказать, что вы меня удивили. Вам все удается. Скажите, завтрашний день будет лучше?

Артем на мгновение замер и, не в силах погасить надежду в ее глазах, подтвердил:

— Вне всяких сомнений, Виктория. Надо верить в лучшее. Всегда!

Он вышел, притворив бронированную дверь, но спать Виктории так и не пришлось. Еще один гость потревожил вдову, чтобы окончательно посеять сомнения в честности, совестливости и просто порядочности окружающих ее людей. Она потеряла мужа, а теперь теряла бизнес. Но главное — она теряла друзей. Хотя были ли они? Трагедия великого человека в том и состоит, что ему суждено иметь в жизни только врагов или рабов.

Булавкин

Спустя десять минут, как ушел адвокат, в дверь позвонили. Виктория устало отозвалась через домофон:

— Кто там?

— Викуля, это я, Леня. Булавкин.

— Булавкин? Ты что на ночь глядя? Ленечка, конечно, заходи, — она нажала кнопку электронного замка «Открыть», и через пару минут они сидели в гостиной.

Кофе еще не остыл, и Вика налила чашку ночному визави. Он принял чашку и, смешно сдувая тоненькие струйки пара, сделал маленький глоточек. Леня был давним другом семьи. Он знал Шлица чуть ли не с первого дня, едва тот в начале восьмидесятых появился в Москве. Вечерами такие, как Шлиц и Леня, лимитчики, приехавшие покорять столицу, собирались в гостинице «Пекин». Там можно было поменять валюту, купить контрабандные джинсы или сигареты и виски, а главное, получить нужную каждому информацию. Прежде всего, где и какая работа требуется подпольным воротилам швейного, кожевенного, обувного, игрового, музыкального, общепитовского, торгового и прочего бизнеса.

Именно там вкрадчивый Леня и прибился к напористому Шлицу, и с тех пор они шли параллельными путями, которые регулярно пересекались. Затем в какой-то официальной тусовке Леня познакомился с женой молодого и подающего надежды политика и сделал верную ставку. Прошло десять лет, в течение которых над Леней потешались знакомые и коллеги, и только Шлиц со своим волчьим чутьем, никого не убеждая вслух, точно знал, что это Ленино знакомство когда-нибудь принесет плоды. Так оно и вышло. Президент досрочно ушел в отставку и передал власть преемнику, за которого на волне успехов предшественника проголосовало более семидесяти процентов избирателей, а Леня сразу получил контракт на пошив милицейской и морской формы, спецодежды для всех государственных служб и мундиров для госслужащих.

С этой отправной точки можно было двигаться куда только душенька захочет. Леня занялся созданием конкурса «Золотая булавка», естественно став его президентом, и в этом проекте были и деньги Иосифа. Понятно, что Виктория об этом, как и о многих иных инвестициях, не знала. Булавкин же, пока ему не задавали прямых вопросов, предпочитал помалкивать.

— Викуля, милая моя, я очень волнуюсь за тебя.

— А что мне станется? — равнодушно зевнула Медянская.

День давно кончился, и она жутко хотела спать. Но Булавкин был всегда гостем особым и приятелем старым.

— Я услышал по радио эту жуткую историю. Про то, как ты… ну вроде… с пистолетом… Это правда?

Медянская без улыбки отмахнулась:

— Ленечка, расслабься. Все это в прошлом. Как и вся моя жизнь. Давай думать о завтрашнем дне. Он должен стать лучше.

Она вдруг поняла, что ответила словами Павлова, и улыбнулась. Ей нравился этот жесткий парень с прямым взглядом, четкими формулировками и жестами. Она ему верила, даже больше того, доверяла.

Леня тем временем театрально громко вздохнул:

— У-у-уфф! Слава тебе! Правильно. Давай забудем и поговорим о будущем. Викулечка, тебе надо правильно распорядиться наследством. Я предлагаю тебе свою помощь. Ты же знаешь, Иосиф мне очень доверял. И будь он здесь… — Леня снова громко вздохнул, изображая скорбь, и Медянская сморщилась, как от лимона.

Она, как и все, знала, что Леня обожает всякие театральные эффекты. Шлиц относился к этой слабости снисходительно и заставлял близких прощать Булавкина. Но сейчас, когда Иосифа рядом не было, Виктория не была склонна это терпеть.

— Ленчик! Я тебя умоляю! Телекамер нет, цирк уехал, клоуны разбежались, и даже публика разошлась по домам. Говори короче. Проси меньше. Уходи быстро, — именно так было написано на мраморной чернильнице, что возвышалась на столе Шлица в его кабинете.

Булавкин откашлялся:

— Извини! Что-то подавился. Я всей душой за тебя, Вика. Ты же знаешь, я теперь кое-что могу. Я могу тебе помочь.

— Чем? Как?

— Разобраться с Гариком по клубу. С Ротманом по радио, по конкурсу, ротациям, певцам. То же — с Фростом. Плюс «Медиасити», телеканал, «Звездный конвейер».

— Ух! Как ты все это узнал, Ленечка? — Медянская как-то по-новому взглянула на старинного друга. Он, оказывается, постоянно мониторил проекты мужа. Ай да Ленечка-Булавочка.

«Интересно, что этот любимец Президента теперь предложит…»

А тот вдохновенно продолжал:

— Да, вот так, Вика. Я могу со всеми этими проектами разобраться. Главное, что у меня есть возможность и сила заставить этих козлов с тобой считаться. Они не смеют тебя обижать!

Виктория поразилась: Леня выглядел неожиданно воинственно. Видимо, пошив формы тоже придал ему сил и мужественности, хотя сам он в армии совсем не служил в силу слабого физического развития.

«Ну, что ж… приятно иметь разговор с мужчиной…» — подумала Медянская и задала ключевой вопрос:

— Здорово! Отлично! Леня, мне это и надо. Но скажи, а что ты хочешь за помощь? Бизнес есть бизнес.

Леня уклончиво кивнул.

— Хм… бизнес бизнесом, а дружба дружбой. Вика, ты же понимаешь, что если не воспользуешься моей помощью сейчас, то потеряешь все. Поезд уже почти ушел. Если они нагло посмели на тебя клевету написать! Обвинить! У них нет ничего святого. Они — волки! А я тебе предлагаю защиту. Как только все оформится на тебя, можешь мне дать по двадцать пять процентов от всех предприятий. Это немного, поверь мне. Это гораздо меньше, чем потерять все.

— Ага. В четыре раза.

— В смысле?

— А в том смысле, Ленечка, что спасибо тебе за заботу. Но я отказываюсь.

— Но почему? — опешил Булавкин.

Медянская задумалась.

— Почему? Хороший вопрос. Смотри, Леонид. Вот если бы ты сказал мне: «Вика, я все сделаю для тебя даром. Мне ничего не надо. Ты моя подруга. Память Иосифа дороже…»

— Но это правда! Так и есть! — вскричал нервно Леня. Он не понимал, почему эта строптивая вдова отказывается от его дружеских услуг.

— Да. Правда, Леня! Только ты так не сказал. Для тебя теперь все возможно. И, поди, бесплатно. Скорее, даже наоборот, ты же не в убыток себе погоны пришиваешь?

Булавкин поджал губы. Его изрядно раздражала эта тема, так как проигравшие конкурс на пошив формы модельеры уже постарались рассказать журналистам свою версию победы Леонида.

— Это тебя, Викуля, не касается.

— Тоже верно! — легко согласилась Виктория. — Равно как и тебя — наш бизнес.

В гостиной на мгновение наступила тишина.

— Так вот, — в этой тишине произнесла Виктория и затянулась сигаретным дымом, — если бы ты так сказал… «Бесплатно». «По дружбе». Я бы знаешь, что сделала?

Он отрицательно помотал головой, и Виктория усмехнулась и встала перед маленьким Булавкиным в полный рост:

— Я сказала бы тебе, Леня, что дарю тебе весь этот бизнес! Вот так. Запросто. А там уже твое дело, сколько нам с сыном оставить на жизнь. Я люблю, Ленечка, людей проверять.

— Как проверять? — Булавкин ошалело хлопал глазами, не понимая, шутит вдова или говорит серьезно.

— Вот так. Проверять. Как на детекторе лжи. Дай человеку взаймы и посмотри, как он отдаст. Предложи делить прибыль. Попроси бесплатной помощи. Все сразу станет ясно. Меня за последние дни кинули все компаньоны Иосифа. Да что там компаньоны, даже Митя Фадеев, засранец! Сейчас, говорит, привезу выручку. И пропал. Ваня Бессараб — и тот исчез, как только я попросила собрать долги Иосифа. Что уж говорить про Фроста и компании?! Они только рады. Так что, Леня, ты меня не удивил. Наоборот. Ты хоть пришел и честно сказал. Остальные морды прячут, а зубами щелкают.

— Я, Вика… — начал было Булавкин.

Но Медянская его остановила, наклонилась и приложила к его губам палец. Покачала головой и поцеловала, как ребенка, в лоб и в щеки. Леня совершенно растерялся, а Медянская выпрямилась:

— Вот так-то, Леня. Вот так. Все. Давай расходиться. Уже утро на дворе загорается.

Булавкин сокрушенно покачал головой. Непростой, ох, непростой женщиной была Виктория Медянская.

Торг

Митя провел короткое совещание с работниками и еще раз подтвердил себе, что держит под контролем почти всех. Специфика шоу-бизнеса в административном плане не предполагала наличия большого штата. Однако каждый из них был незаменим и считался в своей профессии лучшим. Шлиц подбирал команду тщательно и долго. Тот же Фадеев работал уже полтора десятка лет. Занимая должность генерального директора, он из мальчика на побегушках вырос до вполне обеспеченного человека, который мог позволить себе больше не работать и спокойно растить детей, а затем и внуков. Но Митя любил свою работу. А еще больше — деньги. Живые деньги — вот что притягивало Фадеева.

Со смертью Шлица многое изменилось. Главное — исчезла уверенность в благополучности бизнеса и завтрашнем дне. В том, что день придет, естественно, никто не сомневался, а вот будет ли он сытым? За это никто из персонала поручиться не мог. Люди привыкли рассчитывать на гениальность, предвидение и продюсерское чутье Иосифа. Он точно знал, какую команду артистов к какому событию надо готовить. Июль и август характеризовались бесконечными днями рождения олигархов, заселивших Лазурное побережье Франции от Сан-Тропе до Ментона. Иосиф заранее составлял перечень их потребностей, а был он довольно разнообразен.

Гарри Махачкалинскому нужны были оперные звезды и струнный квартет Большого театра, Машкевичу — Алсу, Фаттаху — Коля Басков, Виталику Мащицкому — группа «Блестящие», Тельману — Дженнифер Лопес, Алишеру — хор Турецкого. Вкусы каждого из них Шлиц изучил хорошо и всегда был готов к их заказам, как правило, раньше самих олигархов зная о предстоящих юбилеях и важных датах. Но главное, Шлиц не просто исполнял пожелания клиента; он эти желания предвидел, а отчасти даже формировал. Он умел создавать то, что вскоре и становилось модой.

Именно Иосиф благодаря умелой политике и рекламе ввел традицию поздравлять с помощью «живых подарков». Празднуете вы день рождения любимой внучки, а к вам вдруг с моря на белоснежной яхте заруливает цыганский хор или группа «Виа ГРА». И как же олигархам это понравилось!

Пожалуй, среди всех названных и неназванных миллиардеров особняком держались лишь двое: Алимджан Фархутдинбеков и Григорий Яровой. Алимджан требовал каждый раз самых новых и самых ярких звезд. В этом году, например, помимо взлетевших в рейтингах популярности Клима Чука и Айи Кисс, он хотел видеть Элтона Джона. Причем так, чтобы тот спел на пару с Кирой Фарфоровым. Хорошо, что Шлиц сумел договориться с директорами, продюсерами и антрепренерами великого английского пианиста, и тот ожидался на вилле Алимджана.

В отличие от него Григорию Яровому не требовался никто. Он среди олигархов был единственный капиталист от искусства, который не участвовал в приватизации, залоговых аукционах и разделе госсобственности. Он создал несколько удачных радиостанций и музыкальный телеканал, который взращивал много лет, отдавая ему все свое творчество и энергию. Когда же природные ресурсы были поделены и стали приносить стабильную сверхприбыль, олигархи обратили внимание на телеканалы, и в битве за проект Ярового схлестнулись сразу несколько толстосумов. В итоге Григорий совершил гениальную комбинацию и передал контрольный пакет в руки «прогосударственного» нефтетрейдера, который и цену дал максимальную, и защиту обеспечил надежную. Плюс ко всему Яровой по праву считался прекрасным композитором. Традиционный день рождения своей младшенькой дочки в Монте-Карло он проводил сам, сидя за электропианолой и напевая собственные песни вместе с дружным хором гостей.

Митя работал и пока вычеркивал олигархов из списка потенциальных заказчиков «Олл старз продакшена» одного за другим. Он поставил две жирные галочки возле Алимджана, а потом обвел его имя еще и в кружок. Этот праздник обещал хороший заработок в любом случае. Даже неприятная встреча с ягуарами или гепардами не смутила Митю. Он твердо решил содрать денег и с Ротмана, и с Фроста, и с Гарика Бестоффа.

Фадеев отвлекся от списка и посмотрел на другой лист — список оставшихся работников. Кое-кто не явился на совещание, что означало одно — у них появился новый хозяин. Но и это не смутило Митю. Он мог справиться со всей организационной работой даже один. Так и было первое время, пока Шлиц не потребовал категорично увеличить штат, чтобы не разрываться между концертом в «Олимпийском» и вечеринкой у Тарико на Сардинии. Митя скорбел, ведь ему удавалось зарабатывать колоссальные комиссионные на каждом мероприятии, а по настоянию Шлица пришлось брать еще двух помощников, которые моментально выросли до уровня концертных директоров и уже самостоятельно договаривались о своих откатах и комиссионных с заказчиками.

Покончив со списком оставшихся работников, Митя достал еще один лист. Отпечатанный на принтере по просьбе следователя Агушина, список фирм и проектов Шлица выглядел внушительно. Но Митю этот список, в отличие от Геннадия Дмитриевича, интересовал только с одной точки зрения: он выяснял для себя, что можно откусить незаметно от акул, которые собрались раздергать наследство Иосифа по желудкам.

Тем временем пока еще капающая из запущенных при жизни Шлица проектов выручка постепенно истощалась. Из крупных самым дорогим был, безусловно, «Медиасити». Но умный Фадеев никогда бы не рискнул сунуться в миллиардный раздел. Несмотря на предложение Фроста поработать под его началом, Митя мечтал о собственном деле. Клуб «Гоголефф», телеканал, радиостанция, конкурсы — это все было не по Митиным зубам, хотя вполне понятно и очень аппетитно.

— И что же остается тебе, Митя? — вздохнул он. — Бегать по поручениям этих жлобов? Да кто они такие, чтобы указывать, командовать? Твари!

Митя злился от собственного бессилия перед шоу-магнатами. В реальном бизнесе они были ничем не лучше Мити, даже во многом слабее. Каждый держался на плаву за счет каких-то невидимых снаружи ресурсов. Гарика окучивали и в то же время защищали наркоконтролеры; Ротмана — менты; Фроста — какие-то тайные спецслужбисты. Оно и понятно, телеканалы давно стали стратегическим политическим оружием. Ну а Митя мог рассчитывать разве что на Ивана Бессараба, который хотел бы играть собственную игру, но не знал и не понимал в шоу-бизнесе вообще ничего.

Фадеев задумался. Он не мог рассчитывать на тупую силу таких, как Бессараб. Он мог рассчитывать только на свой ум. А потому после недолгих сомнений он таки набрал Фроста.

— Корней Львович, здравствуйте! Это Митя Фадеев. Да. Две минутки. Я тут пробежал по спискам наших… я имел в виду Иосифа Давыдовича фирм и проектов. Вот что хотел предложить. Тут пара фирм, которые весьма интересны. По концертной деятельности и конкурсам. Да. Вот я и говорю — переоформить. Ага. Ага. Я попробую. Думаю, пару недель. Есть концы в регистрации. Я сделаю. У меня только… маленький вопросик… Можно мне за труды?.. Нет. Не деньги. Можно процент? Ну, я так считал, десять. Можно? Семь?.. Пять?.. Ну, тоже нормально. Нет-нет, я ничего! Просто есть другие предложения. От Ивана Ивановича. Да. Бессарабского. Он же тоже в доле. В бизнесе. Ну, я точно не знаю. Но Иосиф Давыдович ему отдавал до тридцати процентов. Точно! Сам видел много раз. Конечно, не отдаст. Я потому и спрашиваю. Знаю. Я могу его обойти. Хорошо. Можно семь? Спасибо. Большое спасибо. А остальное? На вас? Ага. Понял. На компанию вашу. Скинете реквизиты. Все. Понял. Я сделаю. Доложу. О'кей! Спаси… — Гудки оборвали жаркий Митин монолог.

Он секунду посидел с открытым ртом, а потом вдруг зло плюнул прямо в трубку:

— Тьфффу! Урод! Жлоб толстожопый! Десять процентов ему жалко.

Дальше Митя поговорил с Ротманом и Гариком, но и там и там разговор был очень схож с беседой с Фростом, только выцыганить процентов удалось еще меньше. Гарик дал один, а Роман три. Их совсем не напугал возможный конфликт с Бессарабом. Они и этими долями поступались лишь потому, что желали иметь профессиональные услуги Фадеева. Митя слыл в шоу-бизнесе очень хорошим менеджером — и не напрасно. Оставалась последняя фаза — переоформить предприятия и фирмы на новых хозяев, то есть на себя.

Кузя

Виктория нервничала. Адвокат Павлов пока лишь начал вникать в суть проблемы ее наследства. Он не был готов взять полностью на себя все заботы по принятию и оформлению наследства. Частично из-за незнания специфики шоу-бизнеса, а большей частью из-за своей текущей занятости. Он пообещал раскидать текучку и заодно разузнать побольше о тонкой сфере тяжелого эстрадного искусства. Список же тех, к кому Медянская могла обратиться, стремительно иссякал. Она в который раз перелистывала записную книжку, когда ее взгляд упал на старый телефон бывшего мужа Евгения Кузьмина. Она набрала номер, и тот сразу же отозвался:

— Алло, Вика, это ты?

— А как ты узнал? — поразилась Медянская.

— Просто. Автоопределитель номера. Уже давно не роскошь.

— Так ты и мой телефон помнишь? — все равно недоумевала Виктория.

— Ну да! Что еще случилось? Я могу помочь тебе?

— Спасибо, Кузя. Мне нужна помощь.

— Тебе деньги нужны? Я не очень сейчас могу соответствовать… но… — начал было запинаться Кузьмин, но Виктория его перебила:

— Погоди. Деньги не главное. Важнее понять, где они и как их получить? Ты знаешь?

— А-а-а! Ты про бизнес? Конечно! Основа нашего бизнеса — это кэш! То бишь черный нал. Наличман, другими словами.

— Ну, это я знаю. А как он получается? Откуда?

— Как? Очень просто. Ты сама должна это уже знать… или… тебя Иосиф не посвящал? От каждого концерта, вечеринки, корпоратива, выступления, если это только не субботник и не политика, продюсер получает бабки. Налом. Хотя теперь даже за политику стали платить неплохо. Сама помнишь: «Голосуй, а то…» — он хмыкнул.

Виктория помнила эту разухабистую выборную кампанию, пронесшуюся по стране, как торнадо. Денег вложили много, так что все сцены можно было выстлать ковром из долларов. Как раз после этой кампании, а точнее — во время нее Медянская и ушла от Кузьмина к более удачливому Шлицу. Она вздохнула:

— Все я помню, Кузя.

— Это прекрасно. А почему же ты меня все Кузей зовешь? Когда-то по-другому обращалась…

— Женя, я все помню. Но ты меня тоже не зовешь больше Вивьен. И перестал ты уже быть тем домовенком лохматым, с которым я познакомилась на рождественских встречах у Аллы. Так ведь?

— Да, так. Ты права, Вивьен.

— Прекрати, Евгений! Прошу тебя. Не время и не место. Я тебе звоню только затем, чтобы понять, как мне быть с продюсерским центром, организацией концертов, гастролями, корпоративными выступлениями, всякими там днями рождения и свадьбами. Меня со всех сторон обжали! Я не вдова, а какая-то банкротша! Ротман увиливает, Фрост просто высмеял, Гарик уклоняется, этот мальчишка Клим Чук тоже где-то бегает. Никто, понимаешь, никто не помогает. Такое ощущение, что и моей смерти все были бы сейчас рады! Что делать, Женечка? Если можешь, подскажи. Мне с моим наследством не управиться. Полный завал!

Кузя настороженно хмыкнул.

— А что с Митей Фадеевым? Он же за всех у тебя отвечал.

— Отвечал? Крыша у него поехала, у твоего Мити. Решил, что он самый главный теперь. Может и без меня рулить бизнесом. Денег еще ни копейки не дал. Короче, посылает он меня, наш Митя.

— А на каком основании?

— Говорит, что я ему теперь не хозяйка и не начальник. Вот такой мерзавец.

— Н-да. Ситуация хреновая, но не смертельная.

— А что делать?

— Попробуй перекрыть ему кислород.

— Как?!

— Останови операции по счетам. Заморозь банковский счет. Отбери право первой подписи. Потребуй ключи, печати, бланки, бухгалтерию. Хоть у нас все на налике держится, все равно хоть какой-то официоз должен быть. Пойди по официальной дороге. Остальные тогда тоже зауважают и прибегут. Сделай решительный ход и покажи, что ты хозяйка!

— Слушай, а это идея! Спасибо тебе, Кузя! То есть я хотела сказать, Фаня-Нафаня!

— Ну вот, помнишь! Вика, ты меня прости… за все… — замялся и засопел в трубку Кузьмин, но Виктория решительно его перебила:

— Прекрати ты! Не время! Спасибо за подсказку. Лучше скажи, кто может помочь теперь все это реализовать. Я же ни шута не понимаю в этой бухгалтерии.

— Ну… хорошо бы адвоката нанять. Они знают, как быть.

— О! Точно. Есть у меня один на примете. Спасибо тебе, Кузьмин! Целую!

Виктория бросила трубку и откинулась в кресле. Ее давно не волновал затертый жизнью и более удачливыми соперниками неудачник Кузьмин. Когда-то все девки от пятнадцати до двадцати пяти вешались ему на шею и на все, что торчало. А он, по своей скромности и воспитанности, не мог пропустить ни одной юбки. Потом, правда, честно объяснял, что девушка рассказала историю своей тяжелой жизни и судьбы, а он ее и пожалел. В такой-то момент, когда Фаня утешал очередную дуру, Шлиц у него из-под носа Викторию и увел.

Визит дамы

Виктория не оставляла надежду справиться с ситуацией самостоятельно. Ее не остановил даже чудом сорвавшийся арест. Последний, с кем она не успела выяснить отношений, был Гарик — вот к нему, прямиком в клуб «Гоголефф», Медянская и приехала.

Гламурная жизнь била через край. Обкуренные малолетки хихикали и завлекали каких-то престарелых не то братков, не то разбогатевших лавочников. Мальчики, готовые скрасить вечер одиноким состоятельным мужчинам, курсировали между столиками, демонстрируя утонченные торсы и чувственно вздыхая. В персональной ложе в окружении длинноногих силиконовых красоток восседал известный сводник Силантий Зильберман. Периодически он отдавал им краткие указания, и они разбегались по клубу.

Виктория прошла сразу в административную часть, но дорогу преградили два дюжих охранника:

— Куда, дамочка?

— К Гарику.

— Ха! Нормально! Назначено?

— Нет. Но он должен принять. Я — Медянская, вдова Иосифа Шлица.

Стражи переглянулись и тут же посторонились.

— Извините. Проходите. Только одну секунду. Мы должны сообщить. — Второй охранник зашептал что-то в рацию, оттуда сразу отозвались: «Добро!» — и он кивнул Виктории:

— Пожалуйста! Проходите.

В ту же секунду сзади раздался знакомый визгливый голосок и смех. Она обернулась и увидела, что в клуб вошел Клим Чук. Он собрал вокруг себя таких же худосочных пацанов, и они дружно подхихикивали ему, а по обрывкам фраз Виктория поняла, что речь идет о каком-то анекдоте из жизни «голубых».

Виктория сокрушенно покачала головой и приблизилась. Чук что-то нашептывал совсем юному мальчишке, который не фокусировал взгляд и, шатаясь, позволял себя обнимать. Ей стало тошно смотреть на эти подростковые ласки, и она дернула Климчука за руку:

— Эй! Очнись! Мама пришла.

Мальчики при слове «мама» дружно умолкли и растерянно захлопали глазами, а Чук недовольно оторвался от своего любовника.

— А-а-а… Это ты, Вика? — прищурил он глаза… но руку парня не отпускал.

— А когда это мы с тобой стали на «ты», Клим? То есть Феденька. Ты еще имени-то своего не позабыл?

— А ты мне не указывай! — зашипел вдруг Чук. — Ты кто? Тьфу! Пустое место. Без Иосифа ты никто. И звать тебя никак! А я — Клим Чук! Меня страна боготворит. Я — кумир! Я порвал МТВ, выиграл «Евровижин», отымел «Сингл года». Я — велик!

Он так раззадорился, что даже забрызгал слюной Викторию и своих дружков, что, открыв рот, слушали вопли своего кумира.

Медянская поджала губы.

— Ну-ну, кумир недоделанный! Где бы ты был, если бы не Иосиф? И не его деньги? Кстати, и мои тоже! Он два года все наши деньги на тебя, сучонка, тратил. Вот и премии твои. Нет никакого Клима Чука! Есть Федька Климчук! Гей-потаскушка из Бобруйска. Не хочешь по-людски, добром на добро, бог с тобой! Катись в задницу! Иуда!

Свита затихла и даже немного протрезвела, но вот сам Клим — было видно — обиделся.

— Ой, как страшно! — юродствуя, запричитал он. — В задницу, как вы выражаетесь, мадам, мы всегда с удовольствием! Все остальное — хрень!..

Но крик его становился все громче, а сам Клим густо покраснел и напрочь потерял всякий самоконтроль.

— Себе ее засунь! — верещал он. — Будет еще выеживаться… Охрана!

Сзади немедленно выросли три мордоворота — судя по смуглым и небритым лицам, явно представители Юга. Они молча подхватили Медянскую и так же молча понесли к выходу. Тут и вмешались охранники клуба, которые ждали, когда же она пройдет к Гарику. Имя Иосифа Шлица, а тем более скорость, с которой Гарик отозвался, давали им основания вмешаться.

— Парни, спокойнее! Эта дама — гостья хозяина. Оставьте ее.

Оба клубных охранника вплотную подошли к охране Чука и преградили путь. Те остановились и меряли взглядами широкие фигуры «гоголеффцев». Оружия у посетителей не было, а вот пиджаки клубных вышибал подозрительно топорщились в районе левой подмышки. Кавказцы отпустили дрожащую от возмущения Медянскую. «Гоголеффцы» тут же закрыли ее своими могучими торсами и синхронно расстегнули пиджаки. Троица чуковцев отступила к своему повелителю. Тот ехидно прыснул:

— Фи-и-и! Великая вдова! Знай свое место! Я теперь с Алимчиком дружу. Сегодня для него всю ночь буду жарить! А ты вали отсюда. Ты теперь без Иосифа — никто! А я — все! Потому что я — Чук! Клим Чук!

Его свита неуверенно захихикала. Виктория приостановилась, слегка отодвинула своих спасителей и, держась за рукав одного из них, громко обратилась ко всем:

— Мальчики. Пару слов о Чуке. Я смотрю, у вас тут дружная компания Чука и Геков. Тебе, Федька, к сведению! И тем, кто не читал повести Аркадия Гайдара. Так вот. В древности жили-были на земле племена Чуков и Геков. У Чуков были жены-чуи, а вот Гекам с женами не повезло… — Она подхватила второго «гоголеффца» и, бросив презрительный взгляд на притихших парней, скомандовала:

— Пошли, ребятки! Гарик заждался!

День защитника

Несмотря на неожиданную стычку с Климом, бывшим другом семьи, делившим с ней и Иосифом не только кров и стол, Медянская почувствовала в себе необыкновенный прилив сил, энергии и желания действовать. Она буквально летела по ступенькам, волоча за собой удивленных охранников. Им, в принципе, можно было и не подниматься вместе с вдовой, но ребята невольно подчинились ее харизме. Лишь у двери кабинета она остановилась, огляделась, поправила прическу и одернула кофточку. Улыбнулась:

— Спасибо, мальчики! С днем защитника вас! — кокетливо усмехнулась и нырнула за дверь.

«Гоголеффцы» переглянулись, и один из них покрутил у виска пальцем:

— Ку-ку! Полный привет! Вот что делает горе с женщинами.

На что другой покачал головой и задумчиво выдал:

— Нет. Она не «ку-ку». Она великая женщина. Не зря говорят, что за большим продюсером всегда стоит великая женщина. Или что-то в этом роде.

Слов охранников Медянская уже не слышала. Снизу доносилась грохочущая музыка. Она толкнула вторую дверь. Кабинет Гарика утопал в клубах какого-то сладкого дыма. У Виктории сразу закружилась голова и защипало в глазах. Она закашлялась, а затем вдруг расслабилась. И дым уже не досаждал, и Гарик появился совсем неожиданно. Он вышел из туалета, совмещенного с кабинетом.

— О-о-о! Кто к нам пришел?! Виктория Станиславовна. Бонжур, мадам!

— Здравствуй, Гарик. Я пришла к тебе с приветом! — засмеялась Виктория и сама удивилась, почему ей вдруг стало так весело — от одного только вида этого парня, что мнит себя неотразимым мачо.

Она опустилась в мягкое кресло и замерла. Виктория этого не знала, но именно на этом месте совсем недавно сидели по очереди Леня Булавкин, затем Митя Фадеев и, наконец, Иван Бессараб — все трое по поводу присвоения денег ее мужа, а совсем скоро должен был появиться сам Алимджан Джабраилович Фархутдинбеков. Именно сегодня ночью он праздновал свой юбилей в очень узком кругу посвященных. Для этого и был арендован самый модный и лучший на сегодняшний день столичный клуб «Гоголефф».

— Чем могу? — Гарик тоже вытянулся в своем кресле.

Его совершенно не расстраивал и не пугал разговор со вдовушкой. Он заранее знал, что она будет сейчас говорить. Небось спросит денег, а потом документы. Начнет клянчить проценты от прибыли. Самого Шлица это все никогда не интересовало. Он был человек высочайшего полета. Страшно, что закончил вот так, в подъезде, на пороге своего дома, с пулей в груди.

Гарик передернулся. Его пугали любые разговоры о смерти. Он был мнительным и суеверным. Он даже думать боялся о Шлице, потому что верил в привидения и опасался ночных визитов убитого продюсера. Говорят, что убитый всегда бродит сорок дней по земле и ищет всех своих обидчиков. Гарик скривился, и эта гримаса не ускользнула от взгляда Виктории. Она засмеялась:

— Ты чего кривишься, Гарик? Косяк тухлый попался или нос запудрил кривовато?

Гарик пожал плечами.

— Да нет, косяк — то, что надо. И пудра ничего. А ты что, приобщиться хочешь?

— Не-а! Я уже тут сидя унюхалась. Можно уносить. Но пришла к тебе не за этим. Мне теперь, Гаричек, нужно иметь светлую голову и трезвый ум. Начинаю самостоятельный бизнес.

Гарик поднял густые брови.

— Интересно, какой? Поделись.

— Мне? С тобой? Делиться? Гарик, ты что? Точно, улетел! Это ты со мной поделишься сегодня же. Ты забыл, кто бизнес поднял? Кто клуб перелицевал? Кто сделал его модным?

Гарик опешил. Он думал, вдова, как и все остальные, попросит денег, а она посягает на основу основ!

— Это все моя заслуга! — затряс он головой. — Это я клуб создал. С нуля. И всегда этот клуб принадлежал мне! И только мне!

Медянская возмущенно пыхнула, а Гарик озабоченно глянул на часы. Его намного больше заботило, что вот-вот нагрянут бойцы Алимджана. Они должны провести «зачистку» часа за два до начала праздника. Он снова глянул на часы.

— У тебя все?

Медянская с презрением покачала головой:

— Быстро же ты, Гарик, позабыл все, что для тебя сделал Иосиф.

— Я ничего не забываю! — отрезал Гарик. — С Иосифом я рассчитался сполна. Не хочу даже слушать никаких упреков. Если у тебя есть документы — предъяви. Тогда мои адвокаты с тобой свяжутся. А если ты пришла не по делу, то мне сегодня некогда!

Бестофф и впрямь ничего не забывал, а потому говорил и пугался собственных речей. Он сейчас посылал подальше жену самого могущественного олигарха от шоу-бизнеса. Шлиц не простил бы подобного обращения со своей любимой. Гарик сам однажды видел, как в клубе Шлиц сломал стулом челюсть здоровенному братку из какого-то ближайшего Подмосковья. Тот зацепил Викторию, которая просто зашла поужинать и сидела за отдельным столиком, не мешая мужчинам говорить о делах. Тогда-то к ней и подсел здоровенный амбал. Лысый, с толстенной золотой цепью на загривке. Он что-то мурчал Виктории, а потом стал хватать за руки — вроде как потанцевать захотел. Она пыталась не реагировать, однако тот все настаивал. И тогда Вика просто всадила ему в лапающую руку острую вилку для мяса. Тот взвыл, ударил ее по лицу и отошел за свой столик, где такие же битюги ржали и жрали. Им еще было смешно.

Шлиц увидел только конец этой драмы за столиком и, не теряя времени, прошел через весь зал к столу братков. Не раздумывая, не колеблясь и не говоря ни слова, он поднял высокий барный стул и с размаху опустил его на лысую башку обидчика. И делал так еще четыре раза, до тех пор, пока тот не перестал пытаться вскочить и сопротивляться. Стул и все стоявшее на столе бандитов разлетелось на куски, а сидевшие собутыльники, открыв рты, смотрели, как известный на всю страну продюсер расправляется с их другом. После этого Иосиф вернулся к себе за столик и послал товарищам все еще валявшегося на полу грубияна три бутылки лучшей водки и килограммовую банку черной икры. Такая уж прихоть взбрела ему в голову. Официант мгновенно накрыл им стол. И через десять минут они с виноватыми мрачными лицами и понурыми головами стояли возле Иосифа, бормоча слова извинения за своего так и не пришедшего в сознание коллегу. Гарик и сейчас отчетливо помнил всю эту сцену и как-то машинально осмотрел стол перед собой. Ни вилок, ни острых предметов на нем не было — и слава богу. Гарик вздохнул и откинулся в кресле, сцепив руки перед собой, ясно давая понять, что разговор закончен.

— Значит, и ты про адвокатов заговорил, — спокойно и как-то отрешенно констатировала Медянская, — ну-ну. Адвокаты так адвокаты. Заметь, не я первая это предложила.

Виктория встала, а Гарик в задумчивости оглядел Медянскую сверху вниз. С момента смерти Шлица она заметно похудела и теперь казалась еще более привлекательной. Он даже почувствовал легкое возбуждение. Если бы сейчас она осталась, возможно, он уступил бы ей…

Бестофф вспомнил разговор с Леней Булавкиным и его предложение разрешить все споры вокруг долей в клубе. Зачем нужен этот Леня? Все можно решить и так. В крайнем случае, можно и Алимджану пожаловаться. Он-то уж точно все порешает. Но и порешит многих. Лучше уж самому вырулить. Целее будешь сам и деньги. Гарик вскочил и кинулся вслед выходящей Виктории. Порывисто схватил ее за плечи. Развернул к себе и впился поцелуем в ее жесткие сомкнутые губы.

Он тысячи раз проделывал этот трюк с женщинами. И тысячу раз удачно. Ни одна из них не устояла и не отвергла жгучего брюнета с лицом Антонио Бандераса. Вика замерла, а затем резко согнула правую ногу в колене и чуть подняла. Затем оттолкнула оседающего перед ней Гарика в грудь. Он застонал и рухнул на пол.

— Аккуратнее, Гарик. Так ведь можно и без причиндалов остаться. Сказала б «достоинства», только у тебя его давно уже нет. Прощай, мачо фигов. Готовь бумаги. Адвокат мой тебя наизнанку вывернет, шкуркой внутрь. Будешь подрабатывать танцами на летней эстраде в Сокольниках. Для тех, кому за семьдесят. Бай!

Отступные

Бессараб ждал не так уж и долго, но он и не волновался. Ясно было, что Гарик предпочтет откупиться — просто чтобы не иметь незапланированного геморроя. И когда Гарик все-таки позвонил — сразу после визита к нему Виктории, — Бессараб на миг остро пожалел, что не настоял на своей сумме.

Тем же вечером они встретились. Гарик вышел из своей машины с клетчатой китайской сумкой из пластиковой мешковины и, сгибаясь под тяжестью сотни банковских упаковок по десять тысяч в каждой, перешел сумеречную улицу. Открыл заднюю дверцу, тяжело дыша, забрался внутрь и бросил сумку на сиденье.

— Ну, вот… все… как договаривались, — выдохнул он.

Бессараб замер. У него вдруг возникло нехорошее чувство, что ему смотрят в затылок. Но это не был Гарик. Это вообще не был тот ненавидящий бессильный взгляд, каким смотрят те, кто носит тебе деньги. Это был тот сосредоточенный взгляд, каким смотрят в окуляр прицела.

«Гарик подставу сделал?»

— Пересчитывать будешь?

И Бессараб — неожиданно для себя — отрицательно покачал головой.

— Если там не хватает, тебе мало не покажется. Сам знаешь.

Гарик занервничал.

— Там всего хватает.

Бессараб приник к рулю. Вечерняя улица была практически пуста. Если бы Гарик сделал подставу, типа задержания с поличным на вымогательстве, то и вот эти машины стояли бы к нему ближе, и «случайных прохожих» было бы побольше…

— Ну, я пойду!

Бессараб удивился. В голосе Гарика отчетливо слышалась паника, словно он что-то знал или так же, как и Бессараб, просто чувствовал.

— Куда торопишься?

Ивану и самому было не по себе. Он даже вдруг подумал, что Гарик — это почти заложник, а потому с ним будет безопаснее.

— Я пойду.

— Сиди!

Но Гарик уже вываливался из двери.

Бессараб нажал на кнопку, и дверцы защелкнулись. Теперь его машина стала маленькой крепостью. Он проводил взглядом перебежавшего дорогу и мгновенно уехавшего Гарика, некоторое время, минуты две, просто ждал и развернулся к заднему сиденью. Тронул сумку: на ощупь — обычные купюры. Потянул за молнию, расстегнул сумку, приоткрыл ее пальцами и удовлетворенно усмехнулся. Именно так и должен был выглядеть миллион баксов наличными.

В этот момент машина пикнула, а закрывающие двери кнопки выскочили. Бессараб замер, и его рука мгновенно скользнула в кобуру. Задняя дверца распахнулась, и место, которое совсем недавно занимал Гарик, снова оказалось занято.

Брови Бессараба поползли вверх:

— Ты?

— Я.

Конверт

Давно уже Виктории не было столь тягостно, и лишь когда на пороге появился Павлов, на душе немного отлегло.

— С вами все в порядке? Хотя и сам вижу, что нет. Можно войти?

— Да, Артем, проходите. Я вас ждала.

Ей стало удивительно легко. Даже осадок от разговора с Гариком куда-то испарился. Возможно, с ней рядом давно не было хорошего мужчины, а возможно, как утопающий хватается за соломинку, так и она хваталась сейчас за человека, который выглядел мужчиной, способным защитить.

Да, возможно, она ошибалась. Но проверить это можно было только делом и временем. Время — это все, что осталось теперь у Виктории Медянской. Как не потратить его напрасно и конвертировать в реальные дела, знал сейчас только адвокат. Но ради чего он стал защищать несчастную, обманутую вдову Медянскую? Ради денег? Возможно. Сантименты сейчас были бы лишними. Вика вообще подозревала, что в ее положении лучше нанять профессионала за деньги, чем продолжать обманываться в людях, которые некогда назывались друзьями.

— Артем, посмотрите на этот конверт. Я вчера выгребла все из ящика. Бросила, а вот сегодня обратила внимание на это письмо. Откройте. Прочтите.

— Как скажете, Виктория. — Павлов достал пачку листов и разложил на столе. Стал комментировать вслух: — Так. Это контракт. Копия. Похоже, страховой. Застрахованное лицо — Иосиф Давыдович Шлиц. Выгодоприобретатель — Медянская Виктория. Так-так. Сумма… ого! Один миллион фунтов стерлингов.

Медянская угнетенно отмахнулась:

— А что толку? Они же отказались.

— А основания? Это что? — Павлов взял у нее еще один документ.

— А это и есть основания. Именно эту бумаженцию и почитайте. Контракт-то я и раньше видела. А это письмо от страховой компании.

— Простите, Виктория, — заинтересовался Артем, — а как они узнали о смерти вашего супруга?

— Сообщили. У нас есть агент. Мы с ней работаем уже сто лет. Она знала о гибели Иосифа и звонила на следующий день. Естественно, я сказала — сообщить. Это и по условиям договора положено делать обязательно. А теперь и они ответили. Видимо, она запросила. Ей же тоже там полагается какой-то процент. Она заинтересована.

— Хм. Скорее наоборот, — покачал головой адвокат, — ей полагается процент от страхового взноса. Но вовсе не от суммы выплаты при наступлении страхового случая. Напротив.

— Вы ее подозреваете?

— Оснований нет, — Павлов вздохнул, — но факты вещь упрямая. Компания отказывает вам, уважаемая Виктория Станиславовна. На том основании, что убийство вашего мужа никак не доказано. И вообще факт насильственной смерти не подтвержден.

Медянская опешила.

— Они что хотят сказать? Типа, Иосиф не умер? А кого я похоронила на прошлой неделе? Очумели! Зажрались в своей Британии! — Она швырнула в пепельницу сигарету и тут же достала новую. Дрожащей рукой прикурила от зажигалки.

Павлов тем временем дочитал бумагу до конца и сокрушенно покачал головой:

— Они действительно ставят под сомнение его смерть. Но дальше оговариваются: если даже это и случилось, как они пишут, то контракт этот вообще недействителен, так как он не был до конца оформлен. Есть какое-то там еще приложение номер А-4-БИС, которое не подписано. А без него, мол, контракт недействителен.

— Они что, совсем очумели?! — окончательно расстроилась Медянская. — Лохов нашли?! Жулье проклятое!

— Возможно. Но только фирма с именем. Посмотрите сами…

Адвокат, уже разложивший за время разговора ноутбук, вовсю копался на сайте страховой компании. Виктория глянула на монитор, увидела знакомую по плакатам башню в форме яйца Фаберже в районе лондонского Сити. Какие-то графики, цифры… покачала головой и судорожно потянула сигарету из пачки.

Артем поморщился. Он не курил и терпеть не мог курящих рядом людей, но профессия заставляла смириться. Иногда следователь выкуривал за один допрос по две пачки, и для некурящего Артема это было страшнейшей пыткой. Он чуть-чуть отодвинулся, и для Медянской это движение не осталось незамеченным.

— Ой, простите, Артем Андреевич. Я не спрашиваю вас. Вроде как дома нахожусь… Знаете, сколько раз пыталась бросить, не получается. А теперь уже и не буду пытаться. Если вам неприятно — скажите!

— Нет. Ничего. Бывает хуже. Я имел в виду, что клиент курит — не страшно. Хуже, когда вас с клиентом окуривает бригада следователей и оперативников. Под таким облаком смога можно наговорить лишнего, — улыбнулся он, — вы мне лучше скажите, что решили. Что делать будем?

— Не знаю. — Медянская пожала плечами и посмотрела с печальной надеждой на нового друга. — Может, вы что-то предложите?

Адвокат кивнул:

— Предложу. Перво-наперво давайте разбираться со страховкой. Мне придется быстро смотаться в Лондон, чтобы с этими господами переговорить.

Медянская вскинулась.

— Ой! В Лондон? Я с вами! Давно не была в Лондоне.

— Виктория, вам не стоит пока уезжать из города. Я действительно постараюсь быстро управиться. Мои коллеги помогут. Подстрахуют. Эта братия, страховщики, очень вредная. Знаете, как их называют американцы?

— Нет. Как?

— Брокеры на бирже несчастий. Все, Виктория, извините. Надо действовать. Сейчас я к следователю подъеду. Надо у него кое-какие документы получить. А завтра первым же рейсом, в семь утра, лечу.

— А что это даст? Если они уже отказали.

— Виктория, скажите только одно: вы мне даете поручение пободаться с ними?

— Даю! — с радостью провозгласила Медянская. — Только можно наоборот. Артем, вы будете тореадором, а они будут с вами бодаться. Как быки. Глупые животные. Я жду вас с победой.

Медянская обрадованно захлопала в ладоши и чуть не прижгла себе руку зажженной сигаретой, бросила ее в пепельницу и тут же подскочила на месте:

— Павлов! Я вспомнила, что хотела вам сказать! Я же только что была у Гарика в клубе «Гоголефф».

— Интересно. И что же вы выяснили?

— Выяснила, что по-прежнему остаюсь вдовой Иосифа Шлица. Он меня сделал не только одинокой, но еще и беззащитной. Этот гаденыш издевался. А потом… потом вообще… — она закусила губу.

— Боюсь спросить, что же он такое сделал?

— Сделал. Представляете, полез целоваться! Кретин!

— Да уж, странно.

— Он думал, что, как любую девку, и меня может охмурить. Он, конечно, мачо, Бандерас наш «гоголеффский», но это просто хамство! Я к нему по делу, а он в отказ и лезет своими губищами. Тьфу! — она еще раз вытерла рот.

— Значит, не договорились? А что у него происходит вообще с клубом?

— Да все в порядке у него с клубом. Кстати, и этот мерзавчик там крутился. Клим Чук. Или, вернее, Федя Климчук. Сексуальное меньшинство. Мальчик-мерзавчик!

— Он был при разговоре? — насторожился Павлов.

— Ну, вот еще! Кто он такой?! Он там ошивался со своими подхалимами и новыми охранниками. Мрачные типы, скажу я вам. Меня пытались схватить…

— А что он делал в клубе?

— Он? Да он же кричал, что теперь дружит с Алимчиком и для него будет петь. Чуть ли не сегодня.

Павлов охнул:

— Точно! Сегодня же юбилей Фархутдинбекова! Как я забыл?!

Он глянул на часы. У него тоже пылилось уже месяца два приглашение в виде маленькой золотой пластиковой карточки. Этот кусок желтого пластика служил не только пропуском на день рождения. По нему вы могли пройти в любое заведение Алимджана. Конечно, ни на одном из них не висело табличек и тем более сам Алимджан не числился в числе их учредителей и руководителей. В мире больших цифр знающие люди обходятся без формальностей и знают друг друга в лицо. Приди с таким пластиковым приглашением случайно раздобывший его Вася Пупков, так его никогда и не пустят никуда. Хорошо еще, если целым и невредимым отпустят домой. Но для настоящих гостей…

— Вы знали?

— Да, получил приглашение месяца два назад, — задумчиво кивнул Артем.

— И вы молчите? Надо идти! Это шанс поговорить с Алимджаном. Иосиф столько денег вложил в Климчука, а теперь что же: спасибо этому дому, пойду к другому? Алимджан должен меня понять…

— Вы думаете? — сосредоточился Артем и вдруг решительно кивнул: — Попробую.

— Идите! Не раздумывайте! Я вам из окошка еще помашу вслед. Бегите! Удачи!

Тень

Вдова махнула Артему рукой и двинулась к окну, действительно, как и сказала, намереваясь махать адвокату вслед.

— Да, пожалуй, мне надо двигаться, — согласился Артем и снова глянул на часы. Обычный рабочий день уже закончился, но следственный аппарат работал круглосуточно, и Агушин наверняка все еще сидел в своем комитете. Если пробок не будет, он успевал и в комитет — за документами, и на день рождения олигарха.

— Артем, секунду! Подойдите сюда, — неожиданно поманила его Виктория.

Артем вернулся и почему-то вспомнил бывшую жену. Люба точно бы сейчас же зашумела и заставила посмотреть в зеркало, три раза плюнуть через левое плечо и перекреститься. Он сладко поморщился. Хоть они и развелись много лет назад, он с нежностью вспоминал даже ее чудачества и нелепые суеверия.

— Артем, посмотрите, — стоя возле окна, выглядывала из-за широкой незадернутой шторы Виктория, — только очень аккуратно. Там, внизу. Возле дерева. Видите?

Он пригляделся.

— Ничего не вижу. А что я должен увидеть? — пожал он плечами.

Честно говоря, он уже торопился, а чудачества Медянской в отличие от бывшей жены его как-то не умиляли. Скорее раздражали.

— Виктория Станиславовна, я не успею получить документы и завтра не смогу вылететь в Англию. Понимаете? Что вас там так заинтересовало? Я сейчас все равно там пройду. Вот и посмотрю. Хорошо?

— Ха! Когда вы там пройдете, он исчезнет. Он людей боится. Не хочет тревожить.

Артем повернулся к Медянской. Ее глаза горели странным безумным блеском. Она затянулась дымом и энергично затыкала пальцем, указывая куда-то вниз:

— Посмотрите же! Посмотрите! Вон он шевельнулся. Второй день я его там наблюдаю!

Артем вздохнул и приподнял тюль, чтобы разглядеть то, на что показывала вдова. И едва он отдернул легкую тюлевую занавеску, как под кустом что-то зашевелилось, и густое темное пятно метнулось в гущу листвы.

«Хм…»

Артем не мог точно сказать, что это было. Тень, порыв ветра в кроне, птица? Но какое-то движение он видел точно. И это скорее было не что-то, а кто-то, и этот кто-то явно очень не хотел, чтобы его обнаружили из окна Медянской. А раз он так быстро скрылся, значит, пристально смотрел на закрытое тюлем окно квартиры Шлица-Медянской. Артем, чтобы перепроверить себя, оглядел двор еще раз: никаких птиц и абсолютно никакого ветра — листья тополей безжизненно свисали с ветвей. Он чувствовал себя глуповато.

— Вы, кажется, торопились? — ехидно окликнула озадаченного адвоката вдова.

Павлов опустил тюль.

— Да-да. Ухожу. Но… Виктория, а раньше он, ну это… этот… в общем, появлялся? Вы видели?

— Я же вам говорю, видела. А вы не верили? Думали, сошла с ума вдовушка? Можно сойти с ума. Но только он хороший. Он не следит. Он охраняет.

— Откуда вы знаете? — поразился Артем ее умозаключениям.

— А я когда упала на крыльце, он подходил ко мне. Гладил по голове. Подложил сумку под щеку. Дышал на меня. Проверил — жива ли я. И… — она тяжело сглотнула, — и поцеловал. Так легко-легко. Он при жизни так не целовал никогда…

Вдова отвернулась, а ее плечи задрожали.

«И кто ее поцеловал? — тряхнул головой Артем. — Покойный муж?»

— Виктория, успокойтесь, — решительно принялся он приводить вдову в норму, — ну, зачем так себя растравлять? Прошу вас. Я катастрофически опоздаю везде. А такую я вас тоже оставить не могу. Вон вечер уже на дворе. Позвоните кому-нибудь из подруг. Пусть побудут с вами. Можете?

Медянская всхлипнула еще раз и махнула рукой.

— Да вы не волнуйтесь, Павлов. У меня есть чем заняться. Перебираю вещи Осины. Да вот фильм смотрю. — Она подняла коробку со столика возле телевизора. — Хороший фильм. «Привидение» называется. Я каждый раз что-то новое в нем нахожу.

«Бедная женщина… — отступая к двери, подумал Артем, — сколько же раз она этот фильм посмотрела?»

А выйдя во двор, он первым делом обошел дом вокруг и тихонько приблизился к знакомому уже кусту и тополю. Возле самого ствола отчетливо отпечатался след каблука. Полукруглая вмятина и какие-то крестики.

«Оригинально! — подумал Артем. — Привидение в модельных ботинках от итальянских модных дизайнеров».

— Ох, не верю я в эту мистику! — пробормотал он, склонился над отпечатком и сделал два снимка на телефон. Эта модель позволяла снимать даже со вспышкой. Но как только вспышка цвиркнула второй раз, сзади раздалось шипение и дикий крик кошки.

Артем отскочил в сторону, и мимо него пронеслись вереща два черных кота. Вздыбленная шерсть, задранные хвосты, раскрытые пасти, визг и шипение. Он едва не попал под этот клокочущий комок шерсти. Артем машинально глянул вверх и увидел окно Медянской. Она стояла и курила. Поймала его взгляд и, улыбаясь, помахала ему рукой. В руке Павлов увидел знакомую коробку с фильмом.

«The Ghost», — вспомнил Артем.

Неприятный холодок пробежал по спине. Ему показалось, что кто-то пристально смотрит на него сзади. Из кустов. Он бросил взгляд на часы. Время неумолимо гнало его вперед. Он тряхнул головой и поспешил к машине.

Господин Успех

Алимджан Фархутдинбеков слыл человеком богатым, скрытным, осторожным. Он был очень осторожным. С ним приходилось общаться, как с листком сусального золота. Представьте, что у вас в руках такой тонкий золотой лист. Если аккуратно его наложить на любой предмет — тот станет практически золотым. А если схватить неаккуратно, то растворится в руках золотой лепесток. Растает без остатка. С Фархутдинбековым так и приходилось — по полусловам, намекам, кивкам — определять, что говорить, а что лучше забыть. Павлову это удавалось. Алимджан ценил Артема как адвоката.

Знакомы они были очень давно, лет пятнадцать, когда Алимджан еще не был олигархом, а Павлов лишь начинал адвокатскую карьеру и быстро двигался от успеха к успеху, но дело Алимджана, следует честно признать, закончилось благополучно вовсе не его стараниями, а умелыми интригами коммерсанта. Однако именно тогда отношения между ними приобрели новое — доверительное — качество.

Алимджан тогда сказал: «Павлов, тебе все удается, потому что ты честный адвокат. Я таких никогда не встречал. Ты помог мне и не стал обманывать, а правдиво сказал, что практически ничего не можешь сделать против обвинения. Ты не предал меня, как сделали два твоих предшественника, что работали на две стороны. Ты стоял до конца. Спасибо тебе! Я не забуду!»

Затем был период, когда Алимджан вдруг попал в немилость к государственным властям, и Артем снова защищал его — на самой грани… И только он знает, что стоило не поддаться ни уговорам следователя сдать Алима, ни прямым угрозам. Давным-давно уже не было ни того липового уголовного дела, ни приближенных к Президенту олигархов, что затеяли эту грязную игру; остались только память и благодарность.

Возможно, с легкой руки Фархутдинбекова к Павлову и пришел первый серьезный успех. Когда в середине 90-х Артем на глазах у всех входил вместе с Алимджаном в здание следственного управления, а спустя четыре часа допроса зачитывал на ступеньках перед сотней телекамер постановление о прекращении уголовного дела, это осталось в памяти у многих. С тех пор Алимджан и звал его «Господин Успех», и часто повторял: «Ничто так не способствует успеху, как Успех!»

— Ну что же, сперва к Агушину, — двинулся Артем к следственному комитету, — навестим сыщика, возьмем бумажки. Билет закажем по ходу. А потом попробуем нырнуть поглубже. За налимом — Алимом!

Ну а по пути Артем соображал вслух, как правильно «разложить оставшееся время по карманам». Так учил всегда отец: показывал утром на свой костюм и приговаривал: «В этом кармане у меня министр. Он самый главный и важный, поэтому и карман для него большой. А здесь товарищ из соседнего ведомства. Просил встретиться по делу. В брюках у меня в каждом кармане по встрече с сотрудниками управления. В нагрудном — ректор МГИМО. Говорить будем по поводу твоего преподавания. Пора тебе, Артем, не только по судам бегать, а и лекции почитать ребятам. А здесь во внутреннем — докторша наша. Договорился сделать кардиограмму. Вот она возле сердца и дожидается. Кажется, все!» Отец запахивал пиджак, набрасывал плащ и цеплял на голову старомодный котелок. Привычка осталась после долгой командировки в Англию после войны. Артем всегда подхватывал его игру и как-то ехидно спросил:

— Все? Уверен? А как же мама? Нагрудный карман возле сердца оставил врачихе. Куда же маме?

— Ах ты хитрец! Поймал отца? Да? Уверен? А вот и нет, сынок! Смотри, — отец снимал котелок и наклонял свою сильно поредевшую шевелюру. От нее осталось лишь воспоминание — два аккуратненьких седых полукруга, обрамляющих блестящую лысину. Дав возможность изучить строение своего черепа, он выпрямлялся и отвечал:

— Посмотрел? Внимательно?

— Да. Пап, говори! Не тяни и не выкручивайся!

— Сынок, не спеши говорить. Сперва слово должно быть зачато в мысли. Выноси его, а потом рожай. Отвечаю тебе. Для мамули место у меня особое. Разве можно ее держать в кармане? Никак нельзя! Она выше всего, что есть в моей жизни. И министра, и тем более врачихи. Она — всему голова. А потому ей место здесь, — он ткнул указательным пальцем внутрь котелка, водрузил его обратно на макушку и хитро подмигнул сыну: — Видишь, сынок, поскольку она у меня там всегда, то волос становится все меньше и меньше. Прожорлива стала к старости. Ай-ай-ай! — комично хмурился и качал головой отец. Артем смеялся; папа шутил редко, но очень тонко и смешно.

Кстати, и с Алимджаном познакомил Артема, как ни странно, отец. Фархутдинбеков был сыном отцовского товарища по институту. Павлов-старший уехал в загранкомандировку, а Фархутдинбеков-старший пошел вверх по партийной линии у себя в Средней Азии. Так что общались они лишь при помощи поздравительных открыток на праздники, и было видно: у обоих все идет хорошо, хотя и по-разному.

Успех, как это иногда бывает, обернулся бедой. Джабраил погиб в андроповский период, при странных обстоятельствах, незадолго до окончания партийной проверки. Из-за его гибели это дело и закрыли и дальше копать не стали.

Ну а нажитый отцом материальный и политический капитал конвертировал в бизнес уже Алимджан — как только это стало законно. Он был старше Артема лет на десять и в силу этого опытнее. Впрочем, никакой жизненный опыт не спасал в то время от политических интриг, и сразу после выборов и перераспределения портфелей «семибанкирщины» Алимджан обратился за помощью к Павлову-старшему.

Андрей Андреевич Павлов прямо сказал, что помочь не сумеет, но в силу давней дружбы дал самого надежного, какого тогда мог предложить, адвоката — собственного сына. Ну а Артему к таким «нагрузкам» было не привыкать. Папины друзья были немногочисленны, но в разные передряги попадали регулярно. Взять хотя бы красного директора Александра Ивановича Батракова, столь неудачно приватизировавшего родное предприятие, а затем пострадавшего от рейдеров.

Адвокат вздохнул. С Алимджаном все было гораздо сложнее, нежели с сотней рейдеров. Он не доверял и не верил никому. И потерять его доверие Павлов ох как не хотел, даже ради вдовы Виктории Медянской. Нужно было действовать хитрее и тоньше. Кружевные комбинации нравились и Алиму. Он всегда ценил искусство интриги.

— Где наша не пропадала? — Артем поправил растрепавшиеся волосы, посмотрев в автомобильное зеркало: следственный комитет ощетинился неприступными барьерами, камерами и заслонами. — Сперва следователь и бумажки, потом олигархи и песни.

Секретарша

Геннадий Дмитриевич Агушин писал отчет. В связи с особой важностью дела об убийстве Шлица такие отчеты приходилось подавать по начальству каждый день. Вышестоящие генералы перекладывали бумажки Агушина и бодро рапортовали еще выше, что убийца будет схвачен с минуты на минуту. Президент принимал отчеты, слушал заверения и ждал. Он был терпелив.

Впрочем, несмотря на терпение, Президент, как и любой другой, не любил, когда его водят за нос. Поэтому постепенно и снимал руководителей правоохранительной системы — по одному. Сначала был отправлен в отставку начальник следственного комитета, на следующий день обошлось без увольнений. А вот через день поплатились своими местами и погонами сразу два заместителя Генерального прокурора. Еще два дня затишья — и снова две отставки в рядах МВД.

«А главное, было бы из-за кого людей прессовать! — зло думал Агушин. — Тем более тут и не поймешь, кто хуже: жертва или злодей!»

Насмотревшись и наслушавшись о царящих в этой сфере бизнеса нравах, он мог сказать о нем теми же словами, что говорят у нас о большом футболе: «Игра была равна, играли два говна!»

Но главное, в конечном счете, круг неумолимо сужался вокруг Агушина, и генерал юстиции нервничал, ибо Президент больше ему лично не звонил.

— К вам адвокат Павлов, — доложила по селектору секретарша.

— Пусть заходит. — Агушин прикрыл папку «Дело» и отложил рапорт.

Павлов улыбнулся и сразу протянул руку:

— Приветствую, Геннадий Дмитриевич!

— Здравствуйте, Павлов.

— Геннадий Дмитриевич, срочный вопрос. Мне нужна справка по уголовному делу Шлица. А еще копия постановления о возбуждении уголовного дела и постановления о признании Медянской потерпевшей. Сделаем?

— Ну, к концу недели, — недовольно заворчал Агушин.

— Не могу! Геннадий Дмитриевич, хоть режьте! Не могу!

— А что такое?

— Да не поймут меня Президент и премьер-министр.

— Да? Так вот? — Агушин заволновался, а руки забегали по поверхности стола и машинально потянулись к зажигалке и пепельнице. — Что, так все серьезно?

— Да. Очень серьезно, Геннадий Дмитриевич. Надо срочно. В течение часа. Завтра эти документы будут очень высоко.

— Очень высоко? — удивленно переспросил следователь.

— На са-а-а-амом верху. Выше некуда, — с самым серьезным видом ответил адвокат.

В животе у Агушина стало нехорошо. То, что Оттуда, с Самого Верха, что-то запросили через адвокатов, было очень плохим симптомом. Ведь можно было запросить бумаги и прямо у него! Кресло под ним явно шаталось… Может, конечно, адвокат блефует, но поди проверь, а выполнить просьбу, в общем, несложно…

Агушин схватил папку и встал из-за стола.

— Так, Артем Андреевич, ждите здесь!

Павлов проводил выскочившего из кабинета генерала внимательным взглядом и тоже вышел — сразу вслед за ним. Секретарша цокала по кнопочкам компьютера, сосредоточенно морщила нос и делала вид, что ее не интересует известный защитник. Павлов же, напротив, сделал самое заинтересованное лицо и наклонился над компьютером:

— Мои знакомые программисты изобрели замечательную программку.

Секретарша замерла и, стараясь выглядеть строгой, глянула снизу вверх.

— И что?

Дрожащие уголки губ выдавали волнение.

— Вы сможете диктовать компьютеру, а он будет за вас писать текст.

— Не может быть! — секретарша недоверчиво смотрела исподлобья.

Артем уверенно кивнул:

— Точно вам говорю. Не надо будет утруждать себя. Завтра же и принесу. А пока вы мне не поможете найти прокурора-криминалиста?

— А зачем он вам?

— Я хотел узнать кое-что по убийству Шлица.

— Ах, это… — девушка разочарованно махнула ручкой. — Я и так могу вам все сказать. Так, где это… — она что-то сосредоточенно рассматривала на экране, — ага! Вот. Ну и что?

Глаза ее сверкнули, и Павлов сразу же отметил в ней эту явную способность высекать искру взглядом. Хрупкая, совсем не симпатичная, но с какой-то перчинкой, девчонка взволновала сердце даже такого бывалого донжуана, как Павлов. Более того, начав тянуть с таким простым делом, она явно играла с ним!

«Ах так!»

Артем сделал равнодушный вид, глубоко вздохнул и, повернувшись вполоборота к выходу, тихо сказал:

— Придется все же идти к криминалисту…

Девушка заволновалась. Ей тоже было приятно пококетничать с этим адвокатом. Мама и бабушка смотрели его программы, а она увидела его лично! И он был ничуть не хуже, чем по телику. И вдруг он потерял интерес и теперь хочет уйти к занудному криминалисту Петровичу. Нет, этого допускать нельзя!

— Вы, конечно, можете пойти, но его нет на месте, — посерьезнела она, — и будет он только часа через два. А может, и вовсе не придет…

Артем как бы в нерешительности замер.

— Но вы можете посмотреть прямо здесь то же самое, — дозволила секретарша.

— Одним глазком. Позвольте вас потревожить.

Павлов зашел за стол. Встал рядом с ее креслом и, опершись на стол локтем, наклонился над монитором, приблизясь к девушке на недопустимо близкое расстояние. Она могла рассмотреть каждый волос на его голове. Она чувствовала пряный аромат, смешанный с хвоей и цитрусовыми. Она чувствовала его горячее дыхание. Он был слишком рядом. Голова закружилась, она прикрыла глаза — на миг. А Артем уже оторвался — не столько от нее, сколько от монитора — и отходил.

В считаные секунды он пробежал главные строки заключения. Эксперт-криминалист подтвердил первичную версию о том, что Шлиц был застрелен из пистолета. Но вот что интересно. Выстрел был произведен не просто с близкого расстояния, а в упор! Так, что даже края раны обгорели от газов, а одежда была посечена пороховыми кристаллами. Странно было также то, что убийца не сделал контрольного выстрела. Вызывал вопрос и сам способ убийства. Почему Иосиф Шлиц позволил убийце приблизиться лицом к лицу так близко и приставить пистолет к своей груди? Он не сопротивлялся. Ни синяков, ни ссадин не обнаружено.

Погрузившись в глубочайшие раздумья, Павлов вернулся в кабинет Агушина и даже не заметил, как встрепенулась секретарша, когда он отходил от стола, как смотрела она во все глаза на его сосредоточенно-каменное лицо, как ждала от него хотя бы благодарности. И с какой горечью подвела девушка итог их общения:

«Адвокатский дундук… даже спасибо не сказал…»

SOS

Защитник и не мог ничего заметить; он думал — очень напряженно — и продолжал думать, даже когда через пару минут появился Агушин.

— Уф. Все успел. В лучшем виде. Держите, адвокат Павлов. Значит, справка по делу. Что, кем, когда, почему возбуждено. И два постановления. Здесь мне на обороте подлинника распишитесь: «Копию постановления получил». Хорошо?

— Да-да, конечно. — Павлов чиркнул эти три строчки дважды и забрал все бумаги. Встал из-за стола и вдруг задал неожиданный вопрос: — Скажите, Геннадий Дмитриевич, а это правда, что вы охотитесь за Фарфоровым?

Вопрос был не просто неожиданным, а практически смертельным. Агушин вытаращил глаза. Он не мог и предположить, что адвокат знает о его главной версии.

«Но откуда?!»

Агушин быстро пролистнул назад все события и последнюю встречу вместе с Медянской. Нет. Вроде ничего лишнего никто не говорил. Решил спросить прямо:

— Так. А откуда вам известно об этом? Подслушали?

Адвокат замотал головой.

— Нее-е-ет. Не подслушал и не подсмотрел. Все гораздо проще. Фарфоров мне все время шлет эсэмэски. «Спасите, помогите! SOS!» Замучил уже. Считает, что вы открыли на него охоту. Вот я и спрашиваю.

— Покажите, — недоверчиво потребовал Агушин.

Павлов пожал плечами, усмехнулся и вытащил телефон:

— Пожалуйста! Смотрите сами.

Он быстро открыл папку с входящими сообщениями, и на экране высветились сразу шесть — все от Киры. Артем на глазах Агушина открыл первое попавшееся:

— Вот, читайте…

«Тема, спаси! Этот варвар с Лубянки хочет лишить меня свободы».

— А вот еще, — нажал адвокат кнопку:

«Павлов!!! Отвечай!!! Я в опасности!!! Меня ищет Интерпол!!! Они хотят расправиться со мной!!! Я не убивал Иосифа!!! Я невиновен!!!»

Агушин скривился, как от горькой пилюли:

— Нуу-у! Хватил ваш Фарфоров. Какая расправа?! Совести у него нет! Я хотел с ним только поговорить.

Артем спрятал телефон.

— Во-первых, Фарфоров не мой, а во-вторых, ваше «поговорить», как правило, выливается в «давайте останемся». Честно говоря, я не понимаю, что вы хотите узнать у Кирилла?

Агушин посуровел.

— Господин адвокат, если вы собираетесь защищать Фарфорова, то я официально выдам вам повестку. Но тогда вы не сможете в одном процессе вести дела потерпевшей стороны. Понимаете?

Артем охотно кивнул.

— Это ясно даже первокурснику. Я не собираюсь защищать Кирилла Фарфорова, но и не вижу оснований вам его третировать. Не забывайте, он народный артист. Обидеть художника может каждый!

— Ну да. Художник от слова… не знаю какого, — заворчал Агушин, — чего же он орал на весь клуб, что убьет Шлица? Можете объяснить? Двадцать человек подтверждают, что именно Фарфоров накануне убийства поссорился с убитым продюсером. На глазах сотни людей. Потом всю ночь выкрикивал угрозы. В том числе убийством и расправой. Можете это объяснить, Артем Андреевич? Как это сочетается со званием народного артиста? Или это у них норма? — начал заводиться Агушин.

Он злился и что не может достать Фарфорова, и что Медянскую у него отняли, и тем более что Президент почему-то больше не звонит… Павлов укоризненно посмотрел на следователя:

— Геннадий Дмитриевич, ну почему вы смотрите на мир через призму недоверия? Всегда подозревать — не тяжело ли?

Агушин остановил готовый вырваться всплеск мизантропии и, успокаиваясь, вдохнул и выдохнул.

— Ничего. Не жалуюсь. Кто-то должен эту работу делать. Не все же отмазывать преступников.

Павлов тоже вздохнул и покачал головой:

— Бог с вами, господин Агушин! Какие преступники?! Кто отмазывает! В лучшем случае это делается с ведома ваших коллег. В худшем — по указанию начальства. При чем здесь вообще адвокаты?

Агушин изготовился ответить, но Павлов упреждающе поднял руку:

— Но не об этом же речь! Вы подозреваете артиста, народного певца. В чем? В убийстве? Хорошо. Тогда объясните, зачем человеку, неглупому причем, готовя расправу, кричать об этом? Он не производит впечатления ненормального. Не маньяк, не идиот и не дебил. Так? Так! Можете объяснить? Зачем он сам себя сдает с потрохами? А потом идет и убивает? Несуразица какая-то…

— Возможно, возможно, — сварливо проворчал Агушин, — но он мог и не сам. Скорее даже не сам. Нанял кого-то тут же ночью в клубе, а утром испугался того, что сделал.

Артем всплеснул руками:

— Отлично! Значит, наемные киллеры разгуливают у вас под носом по ночным клубам и нанимаются, как проститутки? Оригинальная версия! Вот уж Президент обрадуется вашей теории! Он же дело на контроле держит. Звонил?

Агушин вздрогнул: Павлов заговорил о самом наболевшем.

«И откуда этот проныра все знает?»

— Звонил! — насупился он. — А что? Завидуете, Павлов?

— Да упаси господь! Как говорится: «Минуй нас пуще всех печалей и царский гнев, и царская любовь!»

Но Агушин думал уже о своем.

— Ничего, — нервно подрагивая ногой, успокаивал он сам себя, — у нас есть что сказать Президенту. Первые результаты очень позитивные!

Но прозвучало это весьма двусмысленно и неубедительно. Павлов сложил руки на груди и улыбнулся:

— Дорогой Геннадий Дмитриевич, хотите совет?

— Совет? Ну?

— Ищите не там, где стоит фонарь, а там, где темно! Во мраке прячется убийца. Крадется он всегда неслышно. Внезапно жертву настигает. Безжалостно вас убивает.

— А? Шекспир? Знаю, читал.

— Ну, примерно так, — усмехнулся Артем, наклонился перед Агушиным над столом и уперся руками. — Фарфоров — это фонарь. Яркий, слишком яркий для убийцы. И даже для заказчика. Да и не было у них особых финансовых пересечений. Гонорары? Да. Но это не причина для кровопролития. Тут интересы покрупнее…

Он приблизился к следователю еще и понизил голос:

— И ваша буква «ф» может быть вовсе ни при чем. Иосиф вообще не выговаривал половину алфавита. Лодка у него была «вотка», а купальник — «тупальнит». Так что и «ф» могла быть и «р», и «л», и «д», и даже «з». Вы же никогда его живьем не слышали?

Агушин отрицательно мотнул головой и превратился в слух — для него услышанное от адвоката было полным откровением!

— А я слышал, — улыбнулся Павлов, — и еще один совет: пересмотрите еще раз фильм «По семейным обстоятельствам».

Агушин хмыкнул:

— Зачем?

— Там есть замечательная сцена. Визит логопеда в роли Ролана Быкова. Многое проясняет. Удачи вам, товарищ следователь! Мне пора. Ждут наверху.

Павлов показал пальцем в потолок, и что бы об этом жесте ни думал Агушин, адвокат не обманывал его ни секунды. Его самолет действительно вылетал через несколько часов, а документы, полученные от Агушина, должны были и в самом деле подняться на самый верх, небывалую для них высоту. Километров на восемь-девять.

Заказчик

Абсолютное большинство тусовщиков мечтали попасть хоть на одну из тех вечеринок, что регулярно закатывал Алим, — на каждое семейное торжество. У него была огромная семья. Восемь детей, шесть братьев и пять сестер, двенадцать племянников, два внука и две внучки. Их дни рождения служили отличным поводом собрать друзей, родственников и нужных людей. Сейчас приближались его собственные именины — самый скромный, пожалуй, праздник в году. Да еще внуку исполнилось ровно пять лет. Но даже это тихое — строго для своих — торжество нуждалось в тщательном артистическом сопровождении.

С отечественными певцами все было ясно. Фарфоров уже несколько дней как торчал в Монако, прячась от каких-то странных угроз ареста. Как сказали Алиму, он заперся в номере, где поселился по паспорту своего помощника, и не выходил даже поесть, заказывая все в номер. Клим Чук, покрутившись между клацающими зубами могучими продюсерами типа Гарика, Фроста и Ротмана, спрятался за ягуаров и золотой запас Алимджана и практически стал карманным попкой, ну, или карманной… кому как нравится называть. Основной проблемой оставалось участие в концерте юной звездочки Айи Кисс. По крайней мере, так казалось Алимджану; он ждал встречи с ней достаточно давно и с не свойственной ему нетерпеливостью торопил время и людей.

Несмотря на клятвенные обещания Мити Фадеева обеспечить выступление Айи Кисс, Алим дважды подстраховался. Позвонил Гарику и пообещал простить карточный долг, который возник пару месяцев назад, когда они оказались за одним покерным столом. Тот, естественно, стал рыть носом землю, хотя, скорее всего, засунул этот свой длинный нос сперва в кокс, а затем в чужие дела. В результате чего теперь свободно парит пеплом над грешной землей. Понимая эту его ненадежность, Алим сразу же после Гарика переговорил с Фростом, который лишний раз слов на ветер не бросал, но и пустых обещаний не давал.

— Корней, дорогой, как твой проект этой «медиа»? — издалека начал Алимджан.

— Спасибо, Алимджан Джабраилович, все идет по плану.

— Может, помощь нужна какая?

— Вроде справляемся.

— А что… — закинул удочку Алим, — Шлиц много успел вложить в твой проект?

— Как сказать… — мгновенно отреагировал Фрост на посягновение. — Сложно понять. Больше обещал, нежели сделал.

— Может, я могу его долю выкупить? — дружески нажал Алим.

— Собственно говоря, доли-то и нет никакой… — пошел в отказную Корней. — Нечего выкупать.

— Вот как? Мне кажется, вдова так не считает.

— А что? Что она говорит? Уже обращалась? — задергался Фрост. — У нее нет никаких прав! Юридически ничего нет!

— Как сказать. Как сказать. Жена после смерти мужа, после убийства, на многое имеет право. Ты же знаешь, Корней, эти вопросы не юристами решаются.

На мгновение повисла пауза.

— Что же делать, Алимджан? — выдохнул Фрост. — Вы мне что-то посоветуете?

— Я подумаю. А пока ты мне помоги.

— Я готов! Все, что хотите. Ну, что в моих силах.

Корней был готов, Алим чувствовал это так же ясно, как если бы смотрел ему в глаза.

— В твоих. В твоих. Не волнуйся, канал просить не буду. Не нужен мне ваш телевизионный балаган.

— А что же?

— У меня радость! Внуку любимому пять лет исполняется. Юбилей первый. В Монако хотим отметить, на вилле.

— О! Поздравляю! Хотя заранее не…

— Не волнуйся. Я не суеверный. Я в Аллаха верю. Он все знает и видит. Так вот, моему Алимчику нравится одна певичка молодая. Из этих твоих «конвейеров-шманвейеров».

— Это кто ж?

— Киска такая. Айя Кисс.

— Знаю. Не одному вашему внуку нравится. Красивая девочка.

— Вот ее мне и привези. Сделаешь? Я не обижу. Ты меня знаешь.

Фрост обрадовался:

— Нет вопросов, Алимджан Джабраилович. Будет вашему внуку подарок. Торт с Кисской. Ха-ха.

— О! Молодец ты, Корней! Какой молодец! С полуслова все понимаешь! Ай да Фрост! Только прежде, чем везти ее ко мне в Монако, надо бы опробовать в клубе у Гарика. Понял? У меня там запланирован скромный ужин для своих.

— Ясно. А что за повод?

— Повод пустячный. Пятьдесят лет отмерил на этой земле.

— Ох! Что же вы молчали, Алимджан Джабраилович? Это же такое событие большое!

— Корней Львович, большое событие — это Олимпиада. А день рождения — для друзей, чтобы порадовались и поддержали. И для врагов, чтобы тоже порадовались, что жизнь проходит. Событие скромное. Людей будет немного. Так, самые близкие. Вот для Алимчика ничего жалеть не стану! Пусть самые лучшие приедут. Только не здесь. Зачем город волновать? А день рождения мой используем правильно. Соберемся, поговорим. Дела наши обсудим. Так?

— Так. Понял.

— Вот и хорошо. И ты, Корней Львович, приходи обязательно. Без тебя какой праздник?

— Спасибо. Я приду. С певицей этой все решим. Не волнуйтесь!

— Кто тебе сказал, что я волнуюсь? Я никогда не волнуюсь. Пусть море волнуется и трава в степи. Человек честный всегда должен спокоен быть. Прощай! Жду тебя в «Гоголеффе».

— До свидания, Алимд… — Фрост не успел договорить. Алим в свойственной ему манере всегда обрывал разговор и вешал трубку первым. Любил, чтобы его слово было последним. Всегда.

Али-Баба

Охранники Алимджана давно находились в клубе. Часть приехали с новым увлечением хозяина — Климом Чуком, другие подъехали только что. В кабинете Гарика, как он и ожидал, первыми появились Саффар и Фарис. Тот, что коренастее и помордастее, и щетина погуще — Фарис, тот, что повыше и с ушами поломанными, — Саффар. Или наоборот? Гарик и сам затруднялся сказать, кто из них кто. Они пришли тихо и сразу же занялись проверкой клуба, и первым делом охранникам пришлось убрать всех лишних и повесить табличку «Закрыто. Частное мероприятие». Так оно и было: на вечеринку были приглашены только самые надежные и близкие люди. Человек сорок-пятьдесят. Но знали о ней все, кто следил за светской жизнью столицы.

Ближе к полуночи к клубу стали съезжаться гости. Они очень отличались от обычных гостей, которые приходят на семейные дни рождения. По их нарядам было непонятно, куда они собрались и какое мероприятие предстоит: не то именины, не то похороны. Все в одинаковых смокингах, лаковых туфлях, без женщин. Автомобили тоже были как на подбор. Самым скромным, не считая спортивного «Ягуара» адвоката Павлова, оказался бронированный «Мерседес лимузин» последней марки, который привез какого-то чиновника из администрации. Остальные приглашенные выбрали себе для перемещения на столь важное мероприятие «Роллс-Ройсы», «Бентли», «Порше Кайены» и несколько «Ламборгини». Пара гостей помоложе прикатили на совсем уж экзотических «Бугати Вейрон», каждая стоимостью по полтора миллиона евро.

Еще одна характерная черта отличала всех, приезжавших в эту ночь в клуб, — на одного гостя приходилось в среднем по два-три охранника. Поэтому количество гостей, заявленное на вечеринку, составило лишь сорок три человека. Остальные места заняли охранники и помощники.

Вечеринка начиналась в половине первого ночи. Гарик к этому моменту успел и протрезветь, и снова набраться какой-то дури. Смотрел осоловевшим взглядом на парад автомобилей, которые заполнили всю стоянку перед клубом: спасибо городским властям — не пожалели места. Бестофф по случаю торжественного визита одного из богатейших, а по некоторым тайным сведениям — все же самого богатого в России бизнесмена нацепил умопомрачительную бабочку в золотой горошек и вовсю готовил приветственную речь. Вот слова только все время путались в голове, совсем не слушались хозяина и скакали, как озорные воробьи с ветки на ветку. Гарик пытался хотя бы сосредоточиться на непростом имени-отчестве Фархутдинбекова, но и тут сознание уносило его то в фильм «Джуманджи» с Робином Уильямсом, то к Али-Бабе и сорока разбойникам. Как назло, в зале к моменту приезда хозяина вечера собралось как раз сорок человек. Об этом ему полушепотом доложил подбежавший администратор. А автомобиль Алимджана уже въезжал в ворота на территорию клуба. Гарик глупо хихикнул и подмигнул своему кривому отражению в отполированной латунной двери:

— Али-Баба и сорок разбойников делят страну дураков! Хи-ихи-хи!

Администратор отшатнулся:

— Гарик, может, вам лучше отдохнуть? Я все приготовлю в кабинете. А гостя мы встретим сами. Пойдемте?

— Не-а! Смотри, ковер-самолет уже прибыл. Сейчас джинн выскочит. Хи-х-х-хи.

Администратор сделал еще одну попытку увести Гарика, но было уже поздно, и как только на порог из своего «Фантома» выпорхнул поджарый спортивный виновник высокого собрания, Бестофф выпалил:

— Дорогой Алибабан Джуманджиевич! Ха-ха-ха!!! С днем рождения, вожделения и отождествления! Ох-хо-ха-ха! — директор и владелец элитного клуба закатился дурацким смехом.

Алим на секунду замер, оглядел нарядного Гарика и улыбнулся широкой белозубой улыбкой. Слишком широкой.

— Здравствуй, Бестофф! Ты, смотрю, все веселишься? Ай, молодец! Веселый парень, смешной. Дай-ка я тебя обниму! — Он схватил его в свои крепкие объятия и, стиснув посильнее, зашипел на ухо: — Будешь сегодня сам прислуживать! Понял, баран?! Еще рот разинешь, овца, глаза тебе высосу! — Он отодвинул обомлевшего Гарика, снова улыбнулся и добавил: — Давай веди, веди нас, хозяин! Гости, прошу, проходите.

Алим помахал чуть припозднившимся и стоявшим у крыльца пингвинам в смокингах — гостям и толкнул острым пальцем протрезвевшего Гарика под ребра:

— Ты не стой, не стой! Ходи вперед.

И двое телохранителей укрыли своего хозяина за спинами шестьдесят четвертого размера.

Звонок

Айе Кисс не хватало для исполнения своей заветной мечты — обучения вокальному мастерству у настоящих мэтров — совсем немного. Какие-то деньги она уже скопила, что-то все-таки нашла для нее Медянская. Оставалось чуть-чуть, так что предложение Мити Фадеева выступить в клубе «Гоголефф» этим вечером оказалось как нельзя более кстати. Алимджана, как заказчика, Айя не знала и даже не представляла, что он рассчитывает на гораздо большее, чем песни и танец. Она знала только то, что сказал Митя: стандартная площадка, обычный репертуар, если все пройдет без неожиданных срывов, гонорар удвоится, и еще такая же премия за предстоящее выступление в Монте-Карло — через неделю.

Этих денег хватало на все, самые дерзкие планы. Айя, как многие думающие молодые исполнители, жаждала не только и не столько славы, сколько новых знаний и развития своих вокальных возможностей. Нет, Айя любила и повеселиться, и побездельничать, но уже хорошо понимала: настоящий успех приходит лишь к настоящим талантам, а талант — это не только дар, но и упорный и кропотливый труд. Этому учили ее родители. Об этом всегда говорил Шлиц, заменивший ей отца и бывший настоящим защитником, наставником и учителем.

Иосиф Давыдович любил рассказывать притчу про двух друзей, получивших от бога особый дар — огонь, обогревший их, осветивший жилье и накормивший вкусной едой. Один из них согрелся, наелся и уснул. Но так и не проснулся, потому что огонь без дров быстро угас, а человек замерз насмерть. Другой же, наевшись, согревшись, собрал дрова, ветки и запасся надолго, все время поддерживая пламя. Он прожил долгую сытую и комфортную жизнь и передал огонь своим детям. Так и талант, полученный в равной степени каждым человеком, нуждается в заботе и поддержке.

— Моя задача — зажечь. Ваша — подкидывать дрова, — утверждал великий продюсер, зажигая очередную звезду.

— Иосиф Давыдович, но мы же не дровосеки, а артисты, — иногда возмущались новички.

На это Шлиц, нахмурившись, грубил:

— Ну и я вам не астроном! Выучат два аккорда — и туда же! Мадонны, мать вашу! Майклы Джексоны хреновы! Я вам не «Звездный городок»!

Тем не менее звезды в продюсерской мастерской загорались действительно быстро. Вот только дровишки у всех были разные. Клим Чук, например, не только спалил почти все дрова, но уже давно держался на «химии». А вот Айя усвоила истины, втолкованные наставником-продюсером, а потому относилась к таланту бережно, а к славе осторожно и спокойно. Сегодняшнее выступление в клубе «Гоголефф» давало ей шанс сделать еще один шаг вперед на бесконечной лестнице профессионализма и успеха.

Неожиданностей быть не могло. Эту площадку Айя знала прекрасно и часто по просьбе Шлица работала на ней даже в форме «субботника», то есть только лишь на энтузиазме, без гонорара. Впрочем, Иосиф никогда не обижал своих артистов. Даже отработавшие «субботник» потом получали хорошие премии и дорогие подарки.

Вообще, то, что патрон любит, когда речь о деньгах не заводят, первым сообразил Клим Чук, а потому вовсю старался набрать «субботников» и «шефских» концертов и в итоге зарабатывал гораздо больше остальных молодых талантов. За концерт перед уральской братвой он получил от тамошнего пахана часы «Брегет-Репетир» ценой примерно в полмиллиона долларов и перстень с пятикаратным камнем. Не очень чистым, но вполне весомым.

Айя глянула на циферблат: времени было еще предостаточно. Выступление начиналось в половине первого ночи, поэтому из дома она собиралась выехать в начале двенадцатого. Но машина, присланная Фадеевым, уже ждала внизу у подъезда, и Айя сделала последние приготовления и нанесла боевую раскраску — сценический макияж; он отличался чуть большей резкостью и яркостью. Последний штрих — ярко-алая подводка и без того прекрасных пухлых губ — и можно выходить.

Айю остановил звонок мобильного телефона. Она схватила трубку; за мгновение до выезда на концерт обычно звонит либо директор, либо продюсер. Раздался тихий голос, практически шепот, если не сказать шипение:

— Алло! Айя?

— Да! Алло! Это я. Говорите. Вас очень плохо слышно.

— Слушай внимательно, Айя. Отмени свое выступление!

— Не поняла. Как это — отменить?

— Вот так. Отмени. Не надо ехать в «Гоголефф»!

— Простите, почему?

— Концерта не будет. Не выходи из дома!

— Как не будет? Кто вы?

— Я — друг!

— Почему я должна вам верить?

— У тебя нет выхода! Если выйдешь из дома — погибнешь!

— Как? Почему?

— Все! Прощай, Кися, — шепот прекратился.

Айя опешила — не столько от предостережения, сколько от того, как к ней обратился таинственный собеседник. Он назвал ее именем, которое использовал лишь один человек на свете. Это был ее наставник и продюсер, погибший неделю назад, Иосиф Давыдович Шлиц. Айя потрясенно посмотрела на розовую телефонную трубку. На дисплее в разделе «Принятые звонки» высветились два слова: «ИОСИФ ШЛИЦ».

Приятель

Интерьер клуба был изменен специально для праздника, хотя, судя по гостям, прибывшим без женщин и цветов, сам день рождения, похоже, был только удобным поводом собрать приближенных партнеров олигарха для беседы за поздним ужином под хорошую музыку и пение. Тем более что Алимджан большее значение придавал «юбилею» своего внука. Вдоль стены напротив сцены выстроились прямоугольные столы, образуя букву «п», в центре верхней перекладины стояло кресло. Единственное. На него и сел сразу же Алимджан. Все остальные в считаные секунды расселись вокруг стола. На сцене тут же появился Клим Чук, который, не мешкая, пропел подряд все три свои хита: о плачущей в парке невесте, о жар-птице и что-то на непонятном языке, который должен был быть английским.

Алимджан кивнул ему и отдал короткое распоряжение стоявшему чуть сзади помощнику. Тот кивнул еще кому-то, и на сцене появились две огромные корзины цветов. Клим явно обрадовался и продолжил свои прыжки по сцене с утроенным энтузиазмом. А Алимджан встал и заговорил, невзирая на орущую музыку.

Гости заволновались. Перед сидящими за столом возникла тяжелая задача — услышать босса. А он говорил четко, не торопясь, но и не напрягая голоса:

— Братья мои, нечасто удается нам собраться вместе. Сегодня есть для этого хороший повод. Аллах подарил человеку жизнь. И возможность быть счастливым. Самое большое счастье для человека — это любовь! Я люблю мою семью, люблю моих друзей. По-прежнему люблю ушедшую от меня шесть лет назад в лучший мир Мириам. В день, когда моему внуку исполняется пять лет, я вспоминаю ее и хочу быть с вами. Мои друзья! Предлагаю поднять бокалы за вас, мои дорогие братья! Пусть Всевышний продлит ваши благословенные годы на земле! Счастья вам, любви, богатства! До дна! — скомандовал Алимджан.

Все дружно зазвенели рюмками и опустошили их, а Алимджан лишь чуть прикоснулся к вину и снова заговорил. Он привык говорить на праздниках. Ему всегда было искренне приятно разговаривать со своими друзьями, близкими, родственниками. Не пить и есть он пришел сюда, а общаться. Посмотреть на своих верных партнеров и понять, так же ли он имеет на них влияние, растет ли его авторитет, не ускользает ли власть. Он говорил и сканировал каждого из собравшихся своим пронзительным пытливым взглядом:

— Друзья мои, братья! Я не хочу сегодня слушать поздравлений в мой адрес. Оставьте свои прекрасные чувства и слова при себе. Вы можете подарить мне не слова, а ваши дела. Я знаю каждого из вас, знаю, на что вы способны. Я верю каждому, кто сидит за моим столом. Я пью и ем вместе с вами. Вы — мои братья! Так? — неожиданно вскрикнул Алим.

— Так! Так, Алимджан! — понеслось отовсюду.

— Спасибо, братья! — голос именинника вдруг задрожал. На глаза навернулись настоящие слезы, и сидящие рядом гости замерли. Алим неспешно достал платок и вытер влажные щеки, вздохнул и продолжил совсем спокойным голосом:

— Нам надо обсудить важный вопрос. Это вопрос по Америке. Штаты совсем плохо работают. Банковский кризис. Кредитные проблемы. Банкротства. Ипотечный крах. Многие бизнесмены и их предприятия висят на волоске. Возникла уникальная ситуация. Коммунисты восемьдесят лет не могли победить Америку, а мы можем ее купить. Сегодня строительный бизнес в Нью-Джерси с капитализацией в сто пятьдесят миллиардов можно забрать, заплатив сейчас один и завтра еще пять. Банки готовы отдать свои акции один пять к одному.

— Надо брать! — уверенно воскликнул молодой кудрявый парень.

Алим усмехнулся:

— Ты еще молод, Салех! Брать надо, но не сейчас, а через месяц. Когда они дадут восемь, а то и десять к одному. Есть второй вопрос. У нас за столом присутствуют уважаемые руководители масс-медиа. Господа Фрост и Ротман.

Роман и Корней кивнули. Они действительно оказались в этой странной компании, в которую попали впервые, так как не могли отказать стремительно взлетающему вверх олигарху. Алимджан, бывший практически в опале у прежних руководителей страны, внезапно стал самым приближенным к Красной площади коммерсантом. Его слова теперь имели совершенно другое значение, а главное — другие последствия. Алимджан кивнул им в ответ:

— И еще… Недавно умер один лидер шоу-бизнеса. Его звали Иосиф Шлиц. Я не знал его лично, но он всегда поставлял мне отличных артистов. Его песни поет вся страна. Кто-то должен позаботиться о его певцах, артистах, фирмах, проектах. Я прав?

— Да! Прав! — опять дружно ответили гости.

— Прав. Хорошо. Раз я прав, значит, мы договоримся. Ко мне пришел мальчик и попросил приют. Разве можно отказать?

— Нет! Нельзя! — снова поддержал его хор.

— И я так считаю. Всевышний наказал нам помогать несчастным, обездоленным, нуждающимся. Он попросил — я не мог отказать. Мальчик перед вами.

Алимджан вытянул руки к сцене, и в тот же миг Клим Чук упал на колени и протянул руки ему навстречу. Фрост и Ротман завороженно следили за этим действом. Искушенные во многих спецэффектах, они удивленно переглянулись. Отрепетировать такой трюк было невозможно. Чук вытянулся и опустил голову, допев куплет: «Мой ангел-хранитель! Мой повелитель!» Все восторженно зааплодировали.

Алимджан тоже ударил в ладоши. Помощник подбежал к Чуку и передал какой-то предмет в кожаном чехле размером с мобильный телефон. Чук моментально залез туда и вытянул ключ:

— Вау! «Феррари»! Вау! Я люблю тебя! Алимджан!!! Ты — мой бог!!!

Фархутдинбеков улыбнулся краешком губ:

— Гуляй, гуляй, мальчик. Красивый голос — красивая машина.

В этот момент к Алиму приблизился помощник:

— Алимджан Джабраилович, еще один гость.

— Кто это? — нахмурился именинник.

— Адвокат Павлов. Приглашение есть.

— А-а-а, — улыбнувшись, протянул Алим, — старинный приятель. Вот кто настоящий ангел-хранитель!

Он поднялся и пошел навстречу Артему. Нет, охранники прекрасно знали адвоката, но без специальной команды не могли подпустить к телу олигарха даже его личную пижаму и ботинки.

Перевод

Артем знал, что пройдет, а пока вполголоса развлекал охранников анекдотами, ну и внимательно следил за происходящим вокруг. Вот Леня Булавкин тихонько встал из-за стола и подкрался к Корнею Фросту. А вот из-за занавеса выглянул и моментально скрылся Митя Фадеев. Роман Ротман делает какие-то знаки почему-то маячащему в отдалении от всей компании Гарику. Из грим-уборной доносится визгливый фальцет Клима Чука.

«Вроде бы все как обычно».

Но странное предчувствие не дает покоя адвокату. Артем привык доверять своей интуиции, и она его никогда не подводила. Душа замерла в ожидании каких-то событий, скорее всего неприятных. Больше всего Артему хотелось сейчас послушать, о чем шепчутся модельер и телемагнат. И он стал внимательно следить за их мимикой и шевелящимися губами. Когда-то он тренировался читать по губам, и сейчас стоило попробовать вспомнить уроки профессора-сурдолога.

Продолжая рассказывать какой-то длинный анекдот охранникам, он уже не сводил глаз с беседующих за столом. Вот Леня положил руку на плечо Фроста, и тот не отстранился, а, наоборот, придвинулся ближе.

— Корней… пойми… можем… забрать… сами.

— Как?.. Гарик не… Я думал…

— Все просто… поговорю… он даст мне… Ты… знаешь! Я смогу!

— А Алим? Он вроде… Хочет… Его эта… Айя только… Сошел с ума!

— Отлично! Давай ее… ему… он… Мы… сделаем.

— Я не вижу…

— Где она?

— …ее знает! Должна… Фадеев, сука, обещал… прячется.

— Там… сценой. А что Клим… Его… кому?

— Ха! Клим! Алим… сам его… Он… сосет… теленок! Хитрый…

— Да уж! Шут с ним. Без него… главное… Гарика. Как?

— …вместе. Если… нет… придется… полный…

— Как… получится. Я… сам… ты… тоже. Вместе…

Леня приобнял Фроста и что-то еще шепнул ему на ухо. Оба заулыбались и беззвучно засмеялись. Рядом гости стали прикладывать палец к губам. Леня на цыпочках отошел к своему месту. По дороге наклонился к Роману Ротману, и Павлов прочитал:

— Ромочка! По твоей… станции… решил. Оформляй… меня… будь… жду… Еще… поговорим.

Двинулся дальше. Присел на свое место и, повернувшись назад к Гарику, жестами и беззвучно губами показал и сказал:

— Иди сюда! Поговорим. Срочно!

Гарик в ответ решительно замотал головой и сделал красноречивый жест, проведя ладонью по горлу. Леня раздраженно поправил челку и, пожав плечами, отвернулся. Бестофф увидел развернувшегося в его сторону Алимджана и моментально исчез за какими-то портьерами.

По всем признакам здесь вовсю шла подготовка к переделу сфер влияния в медиасфере, а попросту говоря, дележ шлицевского наследства. Да, здесь еще не подписывали бумаг, здесь происходило нечто куда более важное: выяснение взаимных границ и претензий. От этой вечеринки до дележа оставался один шаг.

Едва Артем это осознал, Фархутдинбеков разглядел его и что-то резко сказал своему помощнику. Артем встретился с виновником торжества взглядом и развел руками: мол, рад бы обнять дорогого именинника, да не могу — не пускает стража злая. И Алимджан двинулся сам навстречу старинному знакомому.

Концерт

Митя гордился тем, как здорово все продумал и организовал. Клим Чук пел на сцене, Айя Кисс вот-вот должна была подъехать. Гарик бродил под кайфом и с безумной улыбкой, Фрост и Ротман по очереди подмигнули Фадееву. Алимджан вроде тоже был доволен. Митя увидел также подсевшего к олигарху за стол адвоката Павлова. Он уже знал, что Артем защищает вдову и даже избавил ее от первых неприятностей в прокуратуре. Он тихонько выглянул из-за кулисы и тут же наткнулся на взгляд адвоката. Взгляд был прямой и внимательный, что было как-то неприятно, и Митя предпочел спрятать нос. В этот же момент Клим закончил очередную песню, а Фархутдинбеков затянул свою — про дружбу, мужчинство и прочую хреновину.

— Митька, принеси мне срочно! — нагло потребовал Чук. — Ну? Давай шевелись!

Фадеев опешил. Он многое позволял артистам, но Клим, став любимчиком Алимджана, совсем распоясался.

— Что? Что ты сказал?

— Во, тупой! Тащи порох, козел! Быстро!

Митя хотел вспылить и тут же понял, что лучше перетерпеть — пока не стало ясно, кто чей хозяин.

— Где я тебе возьму?!

— Где хочешь! Хоть укради. Мне по… Ну?!

Клим щелкнул пальцами, что, видимо, означало, что Митя должен бегом побежать искать для певца дозу. Но в это время в зале раздались редкие аплодисменты, — похоже, гости по команде хозяина вечеринки вызывали певца на сцену. Чук моментально засуетился, забыв про своего недавнего директора, и выскочил на сцену, а Фадеев перевел дух и… все-таки побежал в офис к Гарику. Сейчас главное было получить оговоренные денежки, и не дай бог, если организаторы этого сложного концерта вздумают выяснять, кто из них оплатил выступление Чука и Айи.

«Кстати, надо выяснить, почему она до сих пор не появилась…»

Митя на ходу достал мобильный телефон и набрал номер Кисс. Она не отвечала долго, слишком долго для молодой певицы.

— И эта зазналась! — яростно фыркнул Митя.

Подобные трюки прощаются певцам уровня Фарфорова, но не начинающим артистам. Даже если ты уже в двадцать лет победитель «Звездного конвейера» и «Звезды года». А когда с третьей попытки Митя дозвонился, девушка ответила ему настороженным шепотом:

— Алло? Кто это?

— Айя! Ты где? Это я, Фадеев! Где тебя носит? Ты уже должна быть в клубе!

— Митя, это ты? Правда? Где ты?

— Вот блин! Конечно, я! Я-то в клубе. А вот где ты?

— Я дома, Митя.

Митя чуть язык не проглотил от избытка чувств.

— Дома??? Ты моей смерти хочешь? Давай сюда! Быстрее! Айечка! Прошу тебя! Умоляю! Приезжай скорее.

Более всего Мите хотелось, особенно после хамства Клима, сорваться. Но Фадеев знал, что с Кисс надо обращаться очень нежно и аккуратно. Безотказная во всем, что касается работы, она могла заупрямиться и вообще сорвать концерт, если чувствовала, что вместо встречи с искусством ей прочат «субботник» или визит в гнездо мафии. Она была девочка умненькая, несмотря на свою красоту.

— Нет, Митенька, я твоей смерти не хочу, — прошептала она, — но и за своей не поеду.

Митя опешил:

— Что??? Ты о чем? Айечка, умоляю. Ты меня без ножа режешь. Что случилось?

— Не могу тебе объяснить. Если скажу правду, ты все равно не поверишь. — Айя глубоко вздохнула и умолкла, а Митя насторожился.

Что-то в голосе девушки заставляло его напрячься. Он уже дошел до запасного выхода и лестницы, ведущей к Гарику в офис. Охранники ушли, поскольку теперь весь клуб защищался охраной Алимджана и его гостей, причем не хуже, чем какой-нибудь особо охраняемый объект, уж по количеству вооружения на душу гостей точно.

«Чем же тебя успокоить? Что вообще происходит?!»

В принципе, кто-то мог наплести ей об Алимджане, но интуиция подсказывала Фадееву, что Айя боится не заказчика. И его очень насторожил голос и странные интонации Кисс. Она и впрямь была в состоянии сорвать выступление, а тогда… тогда Фадееву предъявят все: и Фрост, и Ротман, и Алим…

По спине пробежал холодок.

— Айя, о чем ты говоришь? Кто тебя напугал? Что происходит?

— Мне сказали не приходить в клуб, Митя, — напряженно проговорила Айя и, кажется, всхлипнула, — иначе… иначе меня убьют!

Фадеев затряс головой:

— Чушь! Какая чушь! Айя! Это полный бред! Кто тебе мог сказать такую чушь? Вообще, кто взял на себя такую наглость?! Кто тебе может указывать? А?

— Мне может указывать только один человек. И это не ты, Митя!

— И кто же?

— Это Шлиц. Иосиф Давыдович! Это он звонил!

Брат

Артем развлекал охранников минут десять — пока Алимджан лично не подошел, не обнял его за плечи и не повел к столу. Моментально возле кресла-трона появился еще один стул и чистые приборы — в знак уважения олигарх усадил Павлова рядом. Артем огляделся, многих он знал — так или иначе, по делам, деловым встречам, вечеринкам или прессе. Но реагировали на него по-разному: Фрост сделал вид, что не замечает, и даже отвернулся, Ротман же, напротив, приветливо махнул рукой. Ну а в самом конце стола Артем заметил пару музыкально-телевизионных деятелей помельче, а рядом с ними не без удивления обнаружил Леню Булавкина.

Впрочем, Леня всегда четко держал нос по ветру: когда кремлевский флюгер даже еще не повернулся, а лишь слегка покачнулся в сторону Алимджана, он уже был рядом и кроил ему костюмы. Почуяв на себе взгляд, Леня быстро отыскал адвоката, заморгал своими бархатными ресницами и, загадочно улыбаясь, кивнул ему.

Артем повернулся к Фархутдинбекову:

— Извини, Алим, что пришел позже всех. Твои парни что-то сегодня чересчур бдительны.

Обычно Павлов не опаздывал никогда и никуда. По крайней мере, старался. И даже сейчас он пришел вовремя; но Алимджан начал вечер на минуту раньше, а после охрана уже не пропускала в клуб никого.

Алим тоже не опаздывал. Наоборот, он любил все начинать на пять минут раньше, чтобы выставить самых пунктуальных. Он тоже обвел взглядом всю компанию и наклонился к Павлову:

— Хорошо, что приехал, брат Артем. Ждал тебя. Как сам? Как отец?

— Папа вышел в отставку. Теперь занялся любимым делом.

— Каким же?

— Пчел разводит на даче. Говорит, всю жизнь мечтал. Знал бы, что так интересно, десять лет назад ушел бы на пенсию.

Алимджан тепло улыбнулся.

— Ай, молодец! Боевая косточка. Дай бог ему здоровья и долгих лет жизни. А мы вот говорим-толкуем. Прямо перед твоим появлением заговорили о шоу-бизнесе, понимаешь.

— Интересно. Я тоже сейчас вроде как занялся…

— Вот как? — хитро ухмыльнулся Алим. — Петь будешь? Плясать?

— Зачем петь-плясать? — серьезно ответил Павлов, пожалуй, даже слишком серьезно для столь праздничной атмосферы. — Я думаю продюсировать нескольких талантливых певцов.

— О! Это похвально. Это меняет дело, — оживился олигарх. — Кто же эти счастливцы?

— А вот один только что выступал здесь перед вами. Федор Климчук.

Алимджан не промедлил с ответом ни секунды.

— Ты ошибаешься, брат, — поучительно произнес он, — перед нами пел Клим Чук. Это — раз. И у него есть уже продюсер. Это — два. Извини, Артем, неудачный у тебя выбор. А кто второй?

Павлов стал еще сосредоточеннее и еще серьезнее.

— Второй? Точнее — вторая. Певица молодая. Зовут Айя Кисс.

Зрачки Алимджана еле заметно сузились.

— И тут ты промахнулся, Артемий Андреич. Ай-ай-ай. Как же так? Такой большой, умный адвокат — и такие ошибки делаешь.

— Алим, я ошибок не делаю, — еще более серьезно возразил Артем. — Моя профессия — ошибки исправлять. Причем чаще всего чужие.

— Тут ты прав. А как же быть с этими детьми? Клима я уже продюсирую. Он и живет теперь у меня. Эту девочку — Кисс — тоже буду.

Глаза Алима загорелись лихорадочным блеском, и Павлов ясно понял, что неожиданно зацепил самую больную струну Алимджана. Выпускать ее смысла не было, приходилось играть хоть какую-то мелодию.

— Интересно. А ты с вдовой Медянской уже все бумаги оформил?

Наступила пауза. Хуже того, Павлов посмотрел Алиму прямо в глаза. Такой взгляд тот не прощал никому. Исключение делал для членов семьи и нескольких ближайших друзей. Павлов в их круг не входил. Именинник чуть сильнее стиснул салфетку, которую держал в правой руке, после того как смахнул капли воды с губ, и равнодушно, даже холодно отвел глаза.

— Бумаги? Артем, ты же знаешь, что бумагам цена — копейка. Главное — люди. Давай-ка мы самого героя и спросим.

Алим повернулся к помощнику, который тенью продолжал стоять чуть сзади и справа, сделал какой-то жест, и тот моментально поспешил за сцену. На самой сцене вовсю продолжали выступать какие-то молодые ребята, объединившиеся в группу со странным названием «Go West!». Они скакали по сцене, пели хип-хоп и рэп, но гостям нравилось, а это было для Алима главным. А через пару минут возле Павлова и Алима появился Клим Чук.

Артем еще ни разу с ним лично не беседовал и не встречался. С первого взгляда он ему не понравился. Полуоткрытый рот, бегающие глаза, расширенные зрачки, козлиная бородка и редкие усики. Вихляющаяся походка, полуспущенные джинсы. Павлов не понимал, что в нем может привлекать стильного, холеного и очень-очень богатого Алимджана Фархутдинбекова.

— Папуля, привет! Ты меня звал?

Певец как-то расхлябанно присел на подлокотник кресла Алима, и тот молча кивнул и улыбнулся адвокату:

— Видишь, брат? Я для него не продюсер, а «папа». Вот тебе и весь ответ. Извини. Твое право против семейного не катит.

— Да уж. Тогда у меня вопрос к «сыночку». Позволишь?

— Конечно. Сынок уже совершеннолетний. Хотя соску все еще сосет. Не могу его отучить никак эту гадость курить! — Алим махнул рукой, но по тому, как напряженно сверлил он из-под полуприкрытых век Павлова своими черными как вишня глазами, было ясно: для него сейчас главное — не «соска» Клима Чука.

— Федор Петрович, — обратился Павлов к Чуку по имени-отчеству.

Тот скривился, но промолчал.

— Скажите, вы подписывали когда-либо, с кем-либо, какой-либо контракт? Имеется в виду продюсерский или авторский договор?

— Ну? Может, и подписывал. А что? Я тебе что? Все должен… — начал, кривляясь, Чук, но его вдруг резко одернул Адимджан.

— Ну-ка, прикуси язык! — схватил он певца за руку и стиснул изо всех сил. — И пасть прикрой!

Клим закусил губу и застонал:

— Уйя-я-а-а! Алимчик, папулечка, больно же! А чего он лезет?

Алим отпустил его и вытер свою ладонь о салфетку. Улыбнулся Павлову как ни в чем не бывало:

— Извини, брат. Молодой. Невоспитанный. Вот и приходится его воспитывать. А ты, — ткнул он указательным пальцем в спину Клима Чука, — ответь уважаемому человеку.

— А что я? Я ничего, — забубнил тот, — я не подписывал ни с кем ничего.

Артем едва заметно приблизился.

— А как же договор с продюсером Иосифом Шлицем и с компанией «Олл старз»? Разве не помните? Всего-то два года тому назад. Ну, как? Припоминаете?

Глаза Клима забегали. Он чувствовал, что этот случай не из тех, когда Алим берет все на себя и решает что-то за него, как за ребенка.

— Ну-у-у… не помню. А что вы мне про Шлица рассказываете? Он вообще умер! Я теперь никому ничего не должен! Ясно?!

Алимджан, видимо довольный решительностью подопечного, улыбнулся.

— Никому и ничего. Видишь, Артем. Ответил он?

Артем кивнул:

— Ответил, Алим. Только он глубоко заблуждается! Со смертью Шлица, хоть она так выгодна оказалась многим, — он обвел рукой вокруг стола, — права не прекратились. Они перейдут Медянской Виктории. Она фактически ими и сейчас должна распоряжаться.

Олигарх всплеснул руками:

— Так пусть распоряжается! Кто ей не дает?

— Не дают, Алимджан Джабраилович! Не дают! Все вдруг решили поделить этот пирог, который Иосиф выпекал всю жизнь. Даже тебе кусок достался.

В подобных юридически значимых случаях Алим должен был знать все как есть, без малейших умолчаний.

— Какой кусок? — насторожился именинник.

— Вот этот! — Павлов указал на все еще сидящего рядом Клима.

Тот уже нацепил неведомо откуда вытянутые наушники и слушал «Ай-под», совершенно не заботясь тем, что два зрелых, много значащих в своих кругах человека говорят о нем. Артем покачал головой.

— Только, скорее, не «какой» кусок, а кусок «чего». Видимо, кусок «г».

— Иди! — столкнул Чука с кресла Алимджан, и тот сразу же убежал.

«Словно собачка», — подумал Артем и глянул на олигарха. Тот улыбнулся:

— Слушай, брат. Ну что нам делить? Я же этого парня взял в дом, чтоб помочь ему. Мне его деньги — тьфу! Сам понимаешь! Хочу из него человека сделать. Певца большого. Отучить от привычек дурных. Чтоб не курил, не пил, не нюхал. Понимаешь? Если вдове этой что надо, пусть сама ко мне придет. Хочешь, с тобой? Приходите. Поговорим. Может, я все решу без бумаг всяких? По-человечески. По-братски. А? — и в знак особого расположения протянул правую руку.

Такое предложение кое-чего стоило.

— Я поговорю с ней. Обещаю. — Павлов крепко пожал протянутую руку и почувствовал такое же крепкое ответное пожатие.

Довольный тем, что и сейчас все прошло не по сухим прокурорским правилам, а по его, человеческим, мужским, восточным, наконец, Алим снова улыбнулся и сказал:

— Артем, давай продолжим наши дела потом. В другом месте. У меня же праздник, — и поднялся перед гостями: — Друзья, предлагаю тост за моего друга. Прекрасного человека и лучшего адвоката на этой земле. Я ему обязан очень многим и дорожу его дружбой. За тебя, мой дорогой брат, Артем Павлов! — Он наклонился и приложился дважды поочередно к щеке Артема своей щекой.

Гости дружно звякнули стаканами, и в тот же миг раздался оглушительный треск и грохот, в дверях что-то вспыхнуло и хлопнуло, и не успел дым проникнуть в зал, как наперегонки с ним внутрь посыпались смешные человечки в черно-белой камуфляжной одежде и масках на все лицо.

Крыша

Фадеев понятия не имел, как он будет выкручиваться. После такого ответа сумасшедшей певицы говорить с ней было бесполезно, и он со злостью ткнул красную кнопку на своем мобильном.

«И как я все эти предъявы закрою?»

За испорченный день рождения Алимджана, а без нимфетки Айи — главного подарка — вечер обещал быть безнадежно испорченным, ему должны были предъявить все: и Фрост, и Ротман, и сам Алимджан.

«Привезти ее силой?»

Митя облизал губы. Увы, с Айей это не годилось. Именинник, увидя зареванный предмет своего вожделения, мог отреагировать на обидчика как на покусившегося на его гарем — то есть совершенно беспредельно. А потом бы вылезло, что Митя взял за выступление Айи денег со всех… о-о-о… за такое могли и наказать.

«Надо говорить с Гариком…»

Многоопытный Бестофф мог подсказать, как избежать разборок с заказчиками. Митя вздохнул и толкнул дверь в кабинет Гарика. Здесь было подозрительно тихо и безлюдно. Ни охраны, ни хозяина. Все раскрыто, документы разбросаны по столу, следы белого порошка, дымящийся недокуренный бычок в пепельнице.

Митя огляделся. Он еще раз вспомнил слова Кисс о звонившем ей покойнике Шлице, и ему почему-то стало не по себе. Он понимал, что через десять-двадцать минут Алимджан обнаружит, что его недообслужили, с полным на то основанием возмутится и пустит по следам Фадеева своих отборных головорезов. И понятно, кто тогда станет следующим покойником, звонящим с того света…

«Надо валить…»

Бежать в такой ситуации означало порядком потерять в имидже. А уж то, что сорванный заказ ему будут поминать еще лет десять, Митя знал превосходно. Но, с другой стороны, потом, когда страсти поутихнут, отмазаться будет проще.

«Главное, не попасть под раздачу этим вечером…»

Митя и думать не хотел, как выглядит взбешенный Алимджан. Он тихонько отворил окно. Выглянул наружу. Крыша клуба была прямо под окном. Митя осторожно встал на подоконник, перелез через него и потихоньку скользнул на крышу. Присел. Огляделся.

«Блин, видать меня отовсюду, как на ладони…»

Никому не приходило в голову смотреть сюда, вверх, но случись такое — и его обнаружили бы мгновенно. Митя поморщился и лег своим роскошным костюмом прямо на ржавое, с облупившейся краской железо кровли. Стараясь не греметь, пополз вперед, прополз вдоль надстройки до самого дальнего угла и осмотрелся.

Прыгать вниз, на стоянку автомобилей было опасно — асфальт. Но пока он примеривался, как ему перебраться на ближайшее дерево, издалека донеслись звуки приближающейся милицейской сирены. Митя откатился от края и сел, схватившись поудобнее за какой-то металлический кронштейн. Сирена стремительно приближалась, и, наконец, во двор клуба один за другим стали въезжать автобусы ОМОНа. Фадеев охнул и распластался на крыше, силясь слиться с противным грязным кровельным железом. Там внизу происходило нечто жуткое, и он не собирался в этом участвовать — тем более в качестве жертвы.

Маски-шоу

Артем не верил своим глазам, но факт оставался фактом: вооруженные камуфлированные люди бежали, что-то кричали и через считаные секунды заполнили все свободное пространство клуба, превратившись в этакое серое море. На сцену запрыгнул, видимо, главный и закричал на весь зал:

— Внимание! Идет спецоперация. Работает СОБР и ОМОН! Никому не двигаться! Лечь на пол. Внимание! Повторяю. Идет спецоперация комитета по наркоконтролю. Все задержаны! Ложимся на пол! Оружие кладем рядом!

Артем, понимая, что через несколько мгновений будет поздно, сунул руку во внутренний карман и вытянул пальцами главный спасательный круг — служебное удостоверение.

— Шакалы! Вы мне ответите за сорванный праздник! Каждого накажу! — закричал, вскакивая, Алимджан, но тут же рухнул на пол, подбитый сзади здоровенным спецназовцем.

— Накажешь, накажешь! Сам шакал недобитый! — рявкнул милиционер и прижал упавшего олигарха стволом автомата к полу.

Другой такой же брат-близнец навалился на Павлова. Артем спокойно поднял руки — в правой он уже держал красную кожаную корочку.

— Я — адвокат Павлов! Вот мое удостоверение. Вы не имеете права.

— Да мне хоть Плевако! На пол! — рявкнул на ухо мент.

Артем медленно начал опускаться рядом с приходящим в себя Алимджаном, но к ним со сцены уже подошел старший. Ему что-то шепнули, и начальник, подумав немного, наклонился к адвокату и потянул удостоверение, которое Артем так и держал в руке:

— Ксиву покажь!

Раскрыл, поглядел.

— Хм. Действительно, адвокат. Ну-ка, давай вставай, Павлов Артемий Андреевич. Что тут делаем? Кого защищаем? Криминал? Нехорошо, господин адвокат!

Артем лишь однажды попадал в такую облаву и знал, что здесь дергаться не стоит и лишних движений тоже делать не надо. Наоборот, следует подчиниться, вести себя спокойно и твердить одно и то же. Сработало.

Через минуту Павлов в сторонке — а не мордой в пол, что немаловажно — практически на равных обсуждал с начальником этой группы ситуацию. Тот все еще упирался, однако уже сообразил, что их оперативная информация о сходке бандитских авторитетов, мягко говоря, оказалась неточной. Следовало искать новое решение создавшейся ситуации, и адвокат Павлов оказался как нельзя кстати. Камуфлированный полковник, оказывается, знал Артема сразу через нескольких близких друзей-товарищей, а потому в целом его словам доверял.

— Сигнал поступил, что собрались здесь авторитеты, — не снимая маски, отстаивал он почти завершенную спецоперацию, — все санкционировано в управлении. Генерал на телефоне контролирует…

Артем сочувственно покачал головой и негромко, но внятно пояснил, как все обстоит на самом деле:

— Здесь только сенаторов пять человек. Депутатов и того больше. Их-то вы не имеете права трогать. Вас и вашего генерала явно ввели в заблуждение. Это чревато… — он провел рукой по горлу, показывая, как снимут головы полковнику и его людям. — Вы же знаете, кто будет крайним? Явно не генерал ваш. И не информатор.

Даже невзирая на камуфляж, стало ясно, что полковник взмок, и на помощь ему пришел тот боец, что уложил Алимджана:

— А этот, который нас шакалами обзывал? Вот дерзкий хер! Точно — авторитет! Рук так и не поднял. Вломить ему пришлось!

Артем, наблюдающий, как задержанных выводят на улицу и грузят в три огромных серых автобуса с зарешеченными окнами, покачал головой:

— Ой. Вот это ты, брат, зря! Это Алимджан Фархутдинбеков. Личный друг Президента.

Боец недоверчиво гоготнул.

— Да ладно трепаться! — Повернулся к полковнику: — Во, мля! Прикинь, Петрович, по нему так выходит, что я друга Президента — рожей в пол!

Но тот что-то не веселился, и Артем, видя, что полковник принял его слова о знакомствах Алимджана всерьез, кивком подтвердил уже сказанное.

— Я никогда не шучу такими вещами. Алимджан сейчас значит в Кремле больше, чем, например, Булавкин. Уж того, кто вам эту форму придумал, — кивнул он в сторону испуганно прижавшегося к спине какой-то дамы знаменитого модельера, — вы узнаете?

Полковник и боец синхронно повернули головы в сторону Лени и обмерли:

— Вот, мля, мы попали…

— А еще сенаторы, а еще — депутаты… — начал Артем качать завоеванные позиции. — Лучше побыстрее их отпустить. Не тянуть…

Полковник ожесточенно почесал взмокшую под маской широкую шею.

— А как я… весь этот беспре… ну, свои действия объясню — этим… сенаторам?

Артем мысленно перекрестился.

— Объясните в микрофон, что проводилась спецоперация. Что она успешно завершена. Ну, типа, угрозу теракта устранили. Злоумышленники изобличены и будут наказаны. Всех благодарим за понимание и содействие! За неудобства — извините!

Полковник на мгновение даже перестал дышать: так здорово это прозвучало.

— А тут и я подключусь, — дожал его Артем, — уж постараюсь как-то загладить этот неприятный момент. Идет?

«Петрович» глотнул и уклончиво, как-то наискосок кивнул:

— Переговорю-ка я с начальством. Там в управлении курируют.

Он отошел в сторонку, набрал номер на мобильном телефоне, начал говорить — в четверть голоса, и самое главное Артем разобрал. По отдельным репликам было ясно, что на том конце провода выражают недоумение задержанием таких уважаемых людей. Видимо, кто-то жестоко дезинформировал милицейское начальство. Полковник «Петрович» вернулся к адвокату:

— Все. Сворачиваемся. Слышь, давай говори со своими…

— Попробую, — кивнул Павлов и, не теряя времени, двинулся в автобус, набитый недовольными и разозленными гостями.

Вообще-то накуролесили здесь ребятки порядком. Охранников собрали в отдельный огромный «автозак». Одного оружия изъяли почти сотню единиц. Но Артем первым делом прошел к Алимджану, который, закрыв глаза, напряженно ждал. Ждал, когда закончится этот кошмар и можно будет поквитаться с обидчиками. Даже обещанная и так и не появившаяся ни на сцене, ни в клубе звезда Айя Кисс не сверкнула и не утешила напуганных гостей. Она вообще не приехала на вечеринку Алима. И он уже это понял. Он был сосредоточен и вычислял всех и каждого, кто должен был пострадать за такое фиаско.

Праздник действительно был испорчен капитально. Алимджан старался выглядеть спокойным и невозмутимым, но по напряженному взгляду и стиснутым челюстям отчетливо читалось его крайнее раздражение. Он искал взглядом Гарика. Именно с него плохо начался этот вечер. Своим идиотским смехом и глупым поздравлением накаркал беду. Алим не прощал таких выходок. Но Гарик еще до вторжения спецназовцев успел спрятаться в своем кабинете, в который они и не собирались заглядывать, так как бывали там чаще других и так. А его хозяин Бестофф дрожащими руками рисовал на столе полоску из белого порошка. Одновременно раскуривал кальян с какой-то адской смесью. Только ударная доза дури могла помочь справиться с кошмарной действительностью.

Сделка

— Алим, послушай, — встал напротив Артем. — Они предлагают сделку.

— С шакалами сделок не заключаю, — отрезал именинник. — Пусть вешаются!

— Ты прав. Но они люди подневольные. Если ты своим нукерам дашь команду, они же не будут спрашивать! Порвут на клочки, а потом выяснять что-то будет поздно. Так ведь?

Алим вспылил:

— Что ты хочешь, Артем? Защитить этих шакалов? Иди — защищай. Я слова не скажу! Твой выбор! Ты мне — брат. Делай, что знаешь! Мои нукеры за меня жизнь отдадут. А эти продадутся за копейку! Шакалы!

— Зачем ты так, Алимджан?! Они разные. Не все одним миром мазаны. А сегодня ошибка произошла. Кто-то позвонил и сообщил, что здесь сход воровской с наркомафией. Понимаешь?

По лицу именинника пробежала гамма противоречивых чувств. Из сказанного он понял для себя самое главное: менты не просто облажались, когда они поняли, что натворили, они еще и засуетились.

— Хм! Нар-ко-ма-фи-я… Н-да, нагадили себе в штаны эти гиены. Кто подтирать будет? Пусть немедленно всех освободят. Оружие вернут охране и проваливают. Кого поймаю — сам виноват. Да простит меня всемогущий и всевидящий Аллах, я сегодня добрый.

Алим на мгновение замер и сокрушенно вздохнул:

— Какой праздник испортили!

Павлов еще раз мысленно перекрестился. Он хорошо представлял, во что могло все это вылиться просто потому, что кто-то плохо подумал или погорячился.

— Ты, как всегда, самый мудрый, Алимджан. Прости их, ибо не ведают, что творят.

— Павлов, ты хитер, как твой отец! — рассмеялся Алим. — Знаешь мою слабость к тебе, вот и пользуешься. Иди, скажи этим недостойным воинам, что Алим зла не держит. Пусть уходят с миром.

Через пятнадцать минут пустые милицейские автобусы стали разъезжаться. Вслед за ними, спешно прощаясь, потянулись и помятые гости. Фрост и Ротман и вовсе уходили неприлично быстро. Оба бормотали под нос что-то вроде: «Вот же попутал связаться с бандюгой! Никогда! Больше ни за что! Чтоб ему пусто было!» Пожалуй, только Леня повел себя молодцом, подбежал к Алиму, попрощался и что-то шепнул на ухо, отчего именинник засмеялся и приобнял модельера. А после этого Булавкин подошел и к Павлову:

— Артем, рад тебя видеть! Ты, говорят, занялся делом Иосифа? Молодец! Правильно! Надо Викулечке помочь. Она девочка правильная. Помоги ей, Темочка! — быстро заморгал он своими ресничками.

Артем кашлянул и слегка пожал его пухленькую руку.

— Помогу, Леня. Помогу. Не переживай. Ты себя береги!

— Ой! Не говори! — манерно отмахнулся Леня. — Такая передряга! Мама дорогая. Ну, я разберусь. Так этого не оставим. А ты ко мне заезжай в офис, поговорим про Вику и Осю. Хорошо? Буду ждать! Ну, пока! Пока!

— Давай! Привет!

Артем отвернулся, чтоб не видеть воздушных поцелуев, которые Леня посылал ему и еще нескольким своим знакомым, пока еще остававшимся в клубе, и думал. Он не понимал, почему этот модник так активно лезет в раздел имущества Шлица. Даже в клуб пришел к Алимджану. Вокруг этого наследства вообще пересеклись очень уж разные люди. Где эстетствующий интеллигент Корней Фрост, и где газово-металлургический магнат Алимджан? Эти планеты не могли пересекаться в бизнесе! Однако их пути неожиданно сошлись. Их, как поется в песне некогда популярной группы «Мираж», связала музыка. И пусть для одного она была только развлечением — всегда, а для другого довольно быстро стала коммерцией — и только. Идущие на встречных курсах встретились, и это было неизбежно.

Кокосы

Клуб закрылся. Неудачная вечеринка сорвалась и закончилась, а других гостей сегодня не пускали. Ушел администратор. Охранники, пережившие налет омоновцев, тоже снялись с дежурства. Остался один ночной пост, а в своем кабинете бредил Гарик Бестофф. Ему мерещились то сорок разбойников во главе с Али-Бабой, которые мчались за ним, сверкая саблями, то стая обезьян, бросающих в него кокосы и бананы. Он увертывался и кричал:

— Мимо! Мимо! Не попали! — а сам подбирал фрукты и жадно их глотал. Глотал и не мог никак насытиться.

Вдруг одна обезьяна приблизилась совсем близко и улыбнулась ему знакомой улыбкой:

— Здравствуй, Гарик! Как поживаешь? Все коксуешь?

— А что ты мне предлагаешь вместо кокса? Свои кокосы? Ха-ахах-ха! — он забился в лающем хохоте.

И тогда обезьяна вдруг превратилась в Иосифа Шлица. Продюсер укоризненно посмотрел на него и грозно сказал:

— Гарик! Ты — подлец! Ты Викторию обманул! Негодяй! Она жена моя! Ты ее предал! Умри же! — Из глаз Иосифа посыпались искры, и все вокруг запылало адским огнем.

— Нет! Нет! Я все отдам. Забери моих обезьян! Кокосы! Бананы! Все возьми! Иосиф, не губи-и-и-иииии…

Но его уже повалили на пол, а вскоре вой Гарика стал захлебывающимся, а еще через какие-то мгновения слился с гулом бушующего пожара. В считаные минуты в клубе полопались оконные стекла, а огненный вихрь вырвался наружу. «Гоголефф» пылал, охваченный всепожирающим огнем. Из подъезда, сбивая на ходу пламя с куртки, выскочил проснувшийся охранник. Он метался вдоль горящего здания и все никак не мог достать трясущимися руками мобильный телефон. В соседнем доме одно за другим вспыхивали окна. Далеко в городе завывала пожарная сирена.

Погоня

Митя пролежал на крыше часа полтора, а то и два и замерз невероятно. Несколько раз он даже впадал в полузабытье, но так и не решился спрыгнуть. А там внизу выводили гостей Алимджана. Фархутдинбеков кричал и ругался. Затем во двор выскочил адвокат Павлов. Затем задержанных стали выпускать. Затем они разъехались. Выехали и милиционеры. А Митя все лежал. Сначала он боялся, что в пустом клубе будет заметен Алимджану, словно голый на площади, а затем снова впал в полуобморочное состояние и только слышал — будто сквозь сон, — как ругается Гарик, а затем и вой. Когда он очнулся — от хлопнувшего где-то сзади резкого звука, — у него затекли руки, спина, ноги, шея и даже голова.

Фадеев с усилием обернулся и увидел, что из окна кабинета Гарика Бестоффа вырывается клуб дыма и тонкий язык огня. Митя кое-как развернулся, но не удержался, покатился к краю кровли, сорвался и с размаху влетел в ветки стоявшего рядом со зданием клуба тополя. Схватился за спасительные побеги, но они не выдерживали тяжести Митиного тела и лопались, рвались и ломались, и на асфальт меж стеной и тополем он плюхнулся совершенно ободранный.

Митя вскочил на ноги, не разбирая дороги помчался прочь от пылающего клуба, выбежал за ворота и вдруг понял, что не помнит, где поставил свой автомобиль. Остановился, чтобы понять, в каком направлении надо бежать, и замер. На зловещем фоне горящего клуба Фадеев отчетливо видел фигуру человека в спортивном костюме с капюшоном, и этот человек, явно излучающий угрозу, двигался прямо к нему. Митя тряхнул головой, чтобы прогнать жуткое наваждение. Но силуэт не исчез, а, наоборот, стал приближаться с удвоенной скоростью.

— Ты кто? Что тебе надо? — закричал Митя и, не дожидаясь ответа незнакомца, развернулся и побежал.

И преследователь просто погнал его — молча и неспешно. Он не догонял Митю, хотя, судя по легким движениям, смог бы сделать это в два-три прыжка. Он просто гнал его, как зайца на охотничьей травле. Преследовал, как охотник настигает раненого волка и ждет, когда тот истечет кровью и, обессилев, рухнет к ногам царя природы.

Фадеев задыхался. Его подпорченные курением легкие разрывались на части, рубашка душила, брюки сковывали и мешали бежать. Модные ботинки наливались свинцом. Он попытался ускориться изо всех сил. Повернул направо, затем еще раз и выбежал на проспект. Судорожно оглянулся и закричал снова:

— Уйди! Пошел прочь! Помогите!!! А-а-а-а-а!

Последний крик, казалось ему, разнесся по всей вселенной. А тень все не отставала. В тусклом свете ночных фонарей преследователь выглядел еще более зловещим, и когда Митя пробегал под очередным фонарем, он вдруг с ужасом увидел, что у этой фигуры нет лица. Голова, туловище, руки, ноги — все было на месте и активно двигалось вслед за Фадеевым. А вот лица не было — вообще. Черный провал. Дырка.

— Не надо… — заплакал Митя.

Но спасения не было. Нога подвернулась, и Митя вдруг почувствовал, что летит. Но не над землей, как часто летают во сне, а вниз, в тартарары. Мгновенный полет, удар… И неописуемое блаженство забытья.

Утро

Агушина подняли досрочно — в половине пятого утра. Звонил его хороший знакомый, если не пользоваться термином «информатор», из параллельного ведомства:

— Извините, Геннадий Дмитриевич, за ранний звонок, но дело нешуточное.

— Да, говори, — мгновенно проснулся Агушин.

— В клубе «Гоголефф» случился пожар, и двое погибли. Охранник и…

Агушин вскочил и спустил ноги с кровати:

— «Гоголефф»?!! Шлицевский клуб?! А кто еще, кроме охранника?!

— Похоже, Гарик. Труп сильно обгорел. Но нашли в кабинете Бестоффа. Только-только на труповозку погрузили.

Агушин присвистнул.

— Что еще?

Знакомый из параллельного ведомства кашлянул:

— А, короче, за час до начала пожара спецоперация там прошла.

Агушин подлетел так, что даже разбудил жену, и помчался на кухню.

— А кто? Зачем? Кто спецоперацию проводил?!

Дело об убийстве Шлица вел он, а подобное вторжение чужих на его территорию могло принести сюрпризы. Неприятные, само собой.

— СОБР. Только пустое это дело, по-моему, — отмахнулся знакомый. — Всех до единого отпустили — сразу. Я думаю, там чей-то информатор облажался.

Агушин дослушал до конца все, что счел необходимым рассказать знакомый, бросил телефон в кресло и двинулся умываться. Поплескал в лицо холодной водой, да так и замер перед зеркалом.

«Интересно, а где у нас Бессараб?»

Бывший авторитет, а теперь, после смерти Шлица, даже непонятно кто, уже на первый допрос явился с разбитой рожей. Затем, как докладывали Агушину, Бессараба видели наезжающим на Митю Фадеева — неподалеку от здания следственного комитета. Затем один из соседей показал, что Медянская орала на Бессараба по телефону — да так громко, что во дворе было слыхать. Короче, привыкший к легким деньгам бандит после смерти шефа явно искал нового места в жизни и вполне мог, например, неудачно наехать на Гарика…

Агушин промокнул полотенцем лицо, двинулся на кухню и, лишь взяв телефон в руки, понял, что никому звонить не будет. Такое важное дело, как еще один допрос Бессараба, он собирался проделать сам. Лично.

Фантом

«Хитроу», как всегда, шумел и встречал неприветливо. Сначала офицер-индус на иммиграционном контроле допытывался, как долго адвокат собирается оставаться в Королевстве и какова цель его визита. Под конец он вообще задал странный вопрос:

— Скажите, господин адвокат, а вы интересуетесь, откуда у ваших клиентов такие огромные деньги? Вдруг они нажиты нечестно?

— Послушайте, сэр, — широко, на все тридцать два зуба, улыбнулся Артем, — у нас, как и во всем мире, каждый имеет право на защиту и юридическую помощь! А с этим вопросом вам к фининспектору надо обратиться.

Индус поправил очки и дважды шлепнул штампом: по иммиграционному талончику и паспорту Павлова.

Дорога от аэропорта до центра заняла сорок минут. Все это время Артем без перерыва звонил английским коллегам, выясняя возможность их участия в деле, по которому он прибыл в Британию. Параллельно набивал что-то в своем неразлучном ноутбуке. Для поездок пришлось обзавестись батареей повышенной емкости. Теперь он мог без перерыва строчить на компьютере двенадцать часов. В командировочных поездках и переездах это было необходимо — особенно, когда время рассчитывалось по минутам. Эта поездка в Лондон относилась именно к таким.

Артем понимал, что ему надо решить вопрос со страховкой за день-два. Никак не дольше! Виктории срочно нужны были деньги. Она даже дала «добро» на компромиссные варианты по гонорару. Типа пятьдесят на пятьдесят. Ну а Павлову срочно нужны были результаты. Задача хоть и была простая по схеме, но выглядела крайне сложной по реализации. Осложнялась она катастрофической нехваткой времени. Отказ англичан признать смерть Иосифа Шлица страховым случаем лишал вдову серьезных денег. Причем совершенно необоснованно.

«Продюсер убит, — рассуждал Артем. — Этот факт не требует доказательств. Они бы еще попросили труп эксгумировать и представить!»

Он на секунду отвлекся. Типичный английский кеб внутри был отделан со всей британской скромностью. Единственным ярким пятном был рекламный плакат. Артем рассматривал знакомый образ во фраке с розой в руках и маской на пол-лица. Павлов вздрогнул.

— «Фантом оф зе опера», — прочитал он по-английски вслух.

Знаменитый бродвейский мюзикл презентовали в Лондоне, но Артем уже видел его в Нью-Йорке. Однако сегодня история призрака и неразделенной любви заставила адвоката по-другому взглянуть на дело продюсера Шлица.

— Так кто же вы, наш уважаемый фантом? — спросил Артем вслух.

В тот же миг зазвонил мобильный телефон. Нетерпеливая Виктория не могла дождаться новостей от своего адвоката. Ее надежда теперь была связана с Павловым и страховкой погибшего мужа. Не успев толком поздороваться, она залепетала:

— Артем Андреевич, давайте Гарику выставим, как это там у вас называется… исковое требование… Правильно?

— Секунду, Виктория. Вы имеете в виду Гарика Бестоффа?

— Ну да! Его, Казанову вшивого. Без году неделя в Москве, а уже хозяин клуба, крутой продюсер. На понтах весь. Я вам говорила…

— Понятно. Новости с утра не смотрели? Не слушали? — Артем ранним утром успел в зале вылета ужаснуться дымящимся развалинам некогда самого популярного ночного заведения столицы. Естественно, Медянская, привыкшая спать до обеда, а новости узнавать от подруг, пребывала в полном неведении о потере еще одного актива.

— Нет. Я телевизор вообще не смотрю. Радио нет. С падением Советской власти слушать стало нечего. Раньше хоть про урожаи и надои говорили. Теперь только промывка мозгов.

— Все ясно. Так вот, Виктория, хочу сообщить вам две новости.

— Хорошую и очень хорошую? — улыбнулась Медянская.

— Ну да, как в анекдоте. Доктор говорит больному: «Хорошая новость состоит в том, что вашим именем назовут эту болезнь».

— Ну и как же назовут мою болезнь?

— Точно не Гарик Бестофф. Поскольку его больше нет.

— ???

— Я не буду пересказывать всего, что говорилось этой ночью и утром про «Гоголефф» и Гарика Бестоффа. Клуба больше не существует, и Гарика тоже. Оба сгорели.

— Как сгорели?

— Дотла.

— Мама дорогая! Как же это произошло?

— Никто толком не знает. Охрана уже к тому времени переместилась в клуб. Крыло административное было закрыто. Гарик, видимо, задержался в своем кабинете. По версии МЧС, причина — неосторожное обращение с огнем. Типичная ситуация.

— Да уж, типичная. Не считая того, что за пару часов до гибели я была у него в этом самом кабинете. Он действительно курил. И не только… Ну, я говорила…

— Теперь выходит, что доли в клубе обсуждать абсолютно бессмысленно. Нет клуба, нет долей, нет Гарика, нет оппонента. Виктория, я уже на месте. Через пару часов, надеюсь, будут еще новости.

— Хочется верить — хорошие. Удачи вам, Павлов! Без страховки не возвращайтесь. — Она положила трубку. Артем рассчитался с таксистом и вышел в самом центре столицы Великой Британии. Стеклянный Сити подавлял своей мощью.

Убийство

Агушин поручил дежурному обзвонить офицеров задолго до восьми утра. И к девяти, к началу совещания, многое уже стало известным.

— Второй погибший — Гарик Бестофф, — доложил стажер, — сильно обгорел, но смерть наступила не от огня, а от передоза.

Агушин разочарованно поморщился. Ошибаться в предположениях было неприятно.

— Извините, Геннадий Дмитриевич, я не совсем точно выразился, — поправился стажер, — ему высыпали в глотку чуть ли не стакан кокса!

Офицеры притихли.

— Да-да, — подтвердил сказанное стажер. — Эксперт уверен, что его удерживали силой, ткани предплечий промяты еще при жизни, и весьма основательно.

Агушин прищурился:

— То есть убийца физически достаточно силен? Кстати, а что там с Бессарабом?

Рональд Моджис поднялся со стула.

— Нет Бессараба, Геннадий Дмитриевич. Ни в квартире, ни в загородном доме. Соседи его не видели, Медянская не общается с тех пор, как они поругались.

— Значит, соседи правы, — прищурился Агушин, — и они все-таки поругались.

Моджис кивнул.

— Он и с Фадеевым поругался. И, кстати, я тут вчера с товарищем пару пузырей усидел. Он из смежников. Так вот он утверждает, что Бессараба видели у Гарика.

Агушин глотнул:

— Когда?

Моджис криво улыбнулся:

— Вы меня извините, Геннадий Дмитриевич, но здесь потребуется официальный запрос. От вашего имени, разумеется.

Агушин обмер. То, что Моджису намекнули на официальный запрос, означало одно: по исчезнувшему Бессарабу есть небезынтересная оперативная информация.

— Рональд, — повернулся он к Моджису, — пошли-ка человечка к Фадееву. Пусть по свежим следам расспросит нашего гендиректора, как там отношения с Бессарабом складывались последние полсуток.

Моджис кивнул, и Агушин задумчиво почесал затылок.

— Ну, и… сдается мне, можно и Бессараба в розыск подавать… пока наш авторитет вслед за Фарфоровым на Лазурное побережье не сквозанул.

Офицеры, соглашаясь с верностью взятого начальством курса, сдержанно закивали.

— И… вот что еще, Саныч, — повернулся Агушин к подполковнику Евсееву, — возьми-ка под наблюдение дом вдовы. А то что-то потусторонним миром чересчур пахнет. Мне еще одного трупа не хватало.

Яйцо

Офис страховой компании был создан для того, чтобы произвести впечатление на клиентов. Даже форма яйца выбрана неспроста. Ведь считается, что самым надежным и безопасным является именно такая форма. Павлов вдруг вспомнил, как инструктор по дайвингу показывал ему фокус. На глубине 42 метра, куда они погрузились со специальным оборудованием и кислородной смесью, обыкновенное сырое куриное яйцо оставалось целым и невредимым. Плюс ко всему яйцо — начало и основа пути любого живого существа на Земле — олицетворяло саму жизнь.

— Очень пафосно! Поглядим, как там у вас под скорлупкой! — Павлов подмигнул стоявшему на входе охраннику.

Тот лениво кивнул и дежурно улыбнулся:

— Хэллоу!

Артем уже знал, кто ему нужен. Коллеги из лондонского офиса выяснили, что в этом курятнике техническое решение принимает начальник экспертного отдела, а последнее слово за вице-президентом по работе с клиентами. Павлов направился прямиком ко второму, но главному персонажу. Партнеры постарались и добились срочного приема у него в офисе.

Скоростной лифт быстро домчал его наверх, и Артем чуть не присвистнул от этой демонстрации могущества и богатства. Огромная приемная, психоделический вид за панорамным окном, и — весь Лондон внизу, как в стеклянном рождественском шарике-сувенире. Три секретаря по очереди поинтересовались, кто пришел, зачем и назначен ли «аппойнтмент». После чего вежливо попросили подождать, пока мистер Уиндслоу примет адвоката-визитера.

Ждать пришлось недолго, но первое впечатление от мистера Уиндслоу было весьма настораживающим. Мордастый толстяк с бегающими глазками и выдвинутой вперед челюстью всем своим видом напоминал бульдога. Он совершенно не соответствовал своей фамилии, которая переводилась примерно как «медленный ветер». Еще меньше верилось, что у вице-президента страховой компании медленная реакция и мягкий норов. Как известно, такого рода профессии накладывают неизгладимый отпечаток на человека, нырнувшего в этот род деятельности. Профессиональный страховщик будет облизывать вас со всех сторон до тех пор, пока вы собираетесь платить. И моментально превратится в глухой железобетонный забор, как только вы заведете речь о том, чтобы он заплатил вам хоть копейку.

— Добрый день, советник Павлов! Чем могу вам помочь? — приторно улыбнулся «бульдог» и еще крепче сомкнул челюсти.

— Здравствуйте, сэр Уиндслоу! Спасибо, что нашли время встретиться. — Павлов изобразил такую же сладкую улыбку. — Я представляю интересы клиента вашей компании. Речь идет о мистере Иосифе Шлице.

— М-мм-мда. Помню что-то такое…

Вице-президент компании делал вид, что с трудом вспоминает дело «какого-то русского», но он лукавил. Помимо письма Артема, поступившего утром в приемную с уведомлением о предъявлении претензии в случае отказа в выплате страхового возмещения, в офис по очереди позвонили из двух неслабых адвокатских лондонских контор и подтвердили намерение представлять интересы «этого русского» и его адвоката в случае начала судебной тяжбы.

Павлов умышленно обратился сразу в две адвокатские конторы, с которыми изредка сотрудничал. Именно они занимались всеми недавними процессами в Британии, где так или иначе фигурировали интересы русских. Раздел имущества супругов Агранович, иск Березутского, защита Фрида, спор Полтанина и Проторова. Обе конторы и их адвокаты не сходили с первых страниц местных газет. Естественно, Уиндслоу это знал. Но он был не из пугливых и не зря занимал кресло вице-президента.

— Кх-кхе. И что же этот ваш клиент? Как его там… Шлиц.

— Погиб, сэр. Убит.

— Ага. Вы так считаете?

— Не только я, сэр. Это утверждают компетентные государственные источники.

— Вот как? А у нас есть другие сведения от не менее компетентных источников.

— Позвольте узнать каких?

— Э, нет! Сначала вы предъявите ваши. Мы же не в суде. Да и вы не судья. Хе-хе!

«Бульдог» неприятно оскалил желтые стесанные зубы, но Артем не дал ему возможности торжествовать хоть сколько-нибудь долго.

— Вот вы и ошиблись. Я как раз судья. Не только адвокат в России, но и судья в международном европейском арбитраже.

— Это в Брюсселе? — насторожился Уиндслоу.

Вице-президент прекрасно знал об этом международном европейском суде, который создавался по инициативе Совета Европы и в который он мечтал попасть. Однако квота из четырех человек была занята двумя бывшими королевскими судьями в отставке, отставным же министром иностранных дел и только что освободившимся от основных занятий премьером Энтони Бел-Эйром. Страховщик снова оглядел свой пиджак и заворочался в кресле:

— И все же. Покажите ваши бумаги.

Артем открыл папку. Выложил перед Уиндслоу два документа. Они уже были переведены и скреплены красной ниткой, заклеены специальной бумагой в форме многолучевого солнца и заверены печатью генерального консула. Эту процедуру проделали еще поздно вечером. Павлов, пользуясь разницей во времени в три часа, отсканировал и отправил все документы в русское консульство. Благо генконсулом служил ученик и воспитанник отца. Посыльный вручил адвокату все заверенные бумаги прямо перед входом в страховой офис.

Теперь они лежали перед вице-президентом Уиндслоу, и тот ворочал толстыми губами. Он прочитал постановление о возбуждении уголовного дела, постановление о признании Виктории Медянской потерпевшей от преступления, справку об убийстве Иосифа Шлица и расследовании уголовного дела по этому факту. Шевелил губами и что-то бормотал еле слышно.

Артем терпеливо наблюдал за этой картиной, но как только страховщик ознакомился с последней бумагой, перешел в атаку:

— Теперь ваши бумаги, сэр Уиндслоу.

— О! Да! Ваша честь, сэр Паулоу! — съязвил страховщик и протянул два бланка Павлову. — Пожалуйста…

Артем жадно впился в документы. Первый документ был выполнен на бланке компании «Олл старз корпорейшен, лимитед». На не очень грамотном английском в нем было сказано, что Иосиф Давыдович Шлиц действительно являлся учредителем этой компании, но две недели назад лично подал документы на выход из состава учредителей. Сведений о его гибели руководство компании не имеет. Сам генеральный директор тоже не видел Шлица мертвым. Подписал этот бред не кто иной, как Дмитрий Фадеев.

— Ай да Митя, ай да сукин сын, — шепотом произнес Артем.

Уиндслоу, заметивший, что адвокат качает головой и что-то говорит под нос, тут же отреагировал:

— Да, кстати, господин адвокат. А вы знаете, как точно установить, врет адвокат или нет? — Уиндслоу заготовил убийственную английскую шутку и хотел унизить настырного гостя.

Павлов решил ему подыграть, хотя прекрасно знал, что дальше произойдет:

— И как же?

— Ха! Адвокат врет тогда, когда у него шевелятся губы! Хо-хо-хо! — захохотал «бульдог», тряся щеками и тройным подбородком.

Артем дождался, когда он отсмеется, и достал из папки газету. Это был утренний «Индепендент». В самолете, несмотря на ранний рейс, его уже раздавали пассажирам. Павлов раскрыл ее на шестнадцатой странице. И ткнул в заметку, которую обвел карандашом еще в полете.

«Бульдог» принял газету, быстро пробежал по строчкам, и его лицо вытянулось. В сообщении говорилось, что двое английских обывателей осуждены за то, что, находясь в суде городка Стейнц под Лондоном, позволили себе отпустить точно такую шутку по поводу адвоката и шевелящихся губ. На них был здесь же наложен штраф в шесть тысяч фунтов стерлингов и условное лишение свободы на полгода. Уиндслоу поперхнулся и быстро налил воды из графина. Отхлебнул. Вытер свои толстые синие губы, которые выдавали проблемы с сердцем. Заворочался и выдавил:

— Извините. Я вас не хотел оскорбить. Это же шутка.

— Принимается. Я шутки тоже понимаю. Продолжим?

Артему не терпелось увидеть все имеющиеся у этого страхового «бульдога» аргументы. И тот выложил перед ним следующую бумагу.

— Обратите внимание на этот документ, — его рот начал расползаться в противной улыбке. Уиндслоу уже предвкушал поражение адвоката-судьи.

Павлов прочитал и помрачнел. Это был краткий отчет эксперта страховой компании о проведенном в России расследовании. Пронырливый агент поговорил с коллегами и партнерами Шлица. Дали свои показания и Фрост, и Ротман, и уже отметившийся Митя Фадеев, Гарик, другие мелкие и средние конкуренты Шлица. Эксперт же целенаправленно отметил все самые негативные характеристики. Он выделил, что Шлиц характеризуется как «нечистоплотный в бизнесе», «обманщик», «любитель блефовать». Среди его связей отметили «широкий круг бандитов, представителей криминала, шулеров, наркодилеров, мафии». На вопрос, мог ли Шлиц инсценировать свою гибель с целью получить страховку, все собеседники подтвердили, что «не исключают такую вероятность».

«Бульдог», видя, что документ произвел ровно то впечатление, какое должен, торжествующе улыбнулся и забрал бумагу у Павлова.

— В суде мы представим не только полный отчет, но и приложим все показания указанных лиц.

Артем был потрясен.

«Бульдог»

Павлов понимал, что победит — раньше или позже. Но выложенный «бульдогом» документ позволял растянуть процесс выплаты страховки на неопределенное время, а деньги вдове были нужны сейчас, а не спустя несколько месяцев. Да и эффективность его поездки в Лондон грозила упасть до нуля.

— Уважаемый сэр Уиндслоу, — достал Артем свой последний козырь, — ознакомьтесь и вы теперь с этим документом.

Если страховщика не проймет этот текст, то доставать будет уже нечего. Придется тоже блефовать — точь-в-точь как покойный Шлиц, согласно только что прочитанной информации.

Павлов бережно и неторопливо раскрыл отдельный пластиковый конверт и выложил стопку сшитых и опечатанных листов. На титуле красовались герб и надпись: «Министерство юстиции Российской Федерации. Государственный центр судебно-криминалистических экспертиз. Заключение комплексной посмертной экспертизы по делу гр. И. Д. Шлица». Следующий лист тщательно воспроизводил то же самое, но на английском языке.

Глаза Уиндслоу расширились, а затем сузились в миллиметровые щелки. Он осторожно взял документ, впился в него взглядом, и чувствовалось: читая, он явно не упускает ни одного важного факта. Описание физического и биохимического состояния тела. Методика исследования. История болезни. Раны. Характер. Тяжесть. Причины смерти. И даже наличие страховки с указанием имени фирмы Уиндслоу. Лицо вице-президента, когда он увидел это название в заключении государственной экспертизы, на миг окаменело. От Артема не ускользнула эта мимолетная эмоция, и он стал дожимать. Сначала начал водить заинтересованным взглядом по костюму вице-президента — не глядя в глаза, а попеременно разглядывая его отдельные предметы, как будто выискивая недостатки и изъяны.

О них «бульдог»-страховщик знал и без этого адвоката-исследователя. Однако эти визуальные опыты заставляли его нервничать и поминутно оглядывать свои руки, рукава, галстук и пиджак. Вот он в очередной раз отряхнул лацкан пиджака и заерзал в ставшем вдруг неуютным кресле, и Артем решил, что пора переходить в атаку.

— Но это еще далеко не все, — известил он страховщика, — помимо представленных документов мы собрали сведения и об отношениях погибшего Иосифа Шлица с Великой Британией.

— Что вы имеете в виду, сэр? — голос «бульдога» Уиндслоу предательски завибрировал.

— Только то, что посольство Ее Величества на протяжении последних как минимум пяти лет регулярно приглашало моего клиента на все мероприятия. В частности, на день рождения Ее Величества 18 июня. Все приглашения будут представлены в суд при необходимости. Думаю, судьям Высокого Королевского Суда будет очень интересно узнать, что уважаемый королевой и вашим МИДом человек записан вашей страховой компанией в разбойники. Более того, это будет интересно узнать МИДу и, возможно, самой Королеве.

— Она не узнает! — вырвалось из стиснутых челюстей «бульдога» Уиндслоу.

Павлов почувствовал так хорошо ему знакомый по охоте на крупного зверя охотничий азарт.

«Ага, нервничаешь, псина! Ну, погоди, получи-ка еще гранату!»

Адреналин вырабатывался со скоростью воды из пожарного гидранта. Главное было не показывать вида и точно выверять каждое слово и даже жест. Глазки страхового «бульдожки» сверлили адвоката и ловили каждое его движение, эмоцию, взгляд. Артем равнодушно посмотрел между глаз Уиндслоу и тут же заинтересованно разглядел рыжую волосинку и немного перхоти, повисшей на левом лацкане. Тот тут же отреагировал и старательно затряс пиджаком. Артем моментально ответил:

— Ну почему же?! Журналисты «Гардиан», «Индепендент», а особенно рабоче-крестьянского «Сан» с огромным нетерпением ждут этой информации. С учетом предстоящих парламентских слушаний по новому страховому законодательству ваша компания гарантированно станет мальчиком для битья.

Артем так и сказал: «мальчиком для битья». В английском языке есть абсолютно сходная калька-идиома. «Бульдог» Уиндслоу снова вздрогнул и дернул левым глазом. Вдруг он закрыл глаза и стал дышать ровно и глубоко.

«Вот же паразит! Успокаивается по системе йогов», — понял Артем и кашлянул, чтобы сбить упражнение оппонента.

Но тот уже перестал дергаться и теперь хищно-лучезарно улыбался:

— Ну, зачем отвлекать Ее Величество лишними вопросами? Разве мы не в состоянии справиться сами? Я думаю, в состоянии. — Он подался чуть вперед и дыхнул на Павлова вчерашним пивным перегаром. — Мы же еще не отказали окончательно вашей клиентке. Предварительное расследование обстоятельств исчезновения ее мужа было проведено. И оно, увы, не в ее пользу.

— Вы имеете в виду субъективные суждения конкурентов, завистников и прочих не пользующихся доверием русской общественности лиц? — Павлов снова пристально оглядел помятый пиджак Уиндслоу.

Тот отряхнулся:

— Ну-ну. Сэр, я же сказал, это лишь предварительные суждения и выводы эксперта. Давайте поищем решение вместе. Не скрою, нас смущает этот случай. В вашей стране слишком часто происходит нечто подобное. Мы, например, знаем реальные случаи, когда русские имитировали свою гибель. А еще страховались специально с целью получить страховку. И делали все, чтобы погибнуть. Брали огромные кредиты, занимали у друзей и знакомых. И все для того, чтобы нажиться, разбогатеть самым грязным способом.

Уиндслоу явно заводился и говорил все более громко. Даже секретарь дважды заглянула в щелочку. Тем более и время, отпущенное для аудиенции, закончилось уже дважды. Артем выслушал и продолжил атаку:

— Сэр, я прекрасно понимаю вашу озабоченность. Такое действительно случается. И я, так же как и вы, не рад этим обстоятельствам. Я регулярно представляю интересы двух крупнейших российских компаний по сходным вопросам. И нас эти проблемы касаются в не меньшей степени. Но в данном случае ситуация несколько иная.

Вице-президент переварил первую партию и кивнул.

«Отлично! — подумал Павлов. — Киваешь — значит, готов. Получай теперь сладкую пилюлю. Кнут и пряник. Как учил великий Петр!»

Адвокат сделал самое серьезное лицо, перестал блуждать взглядом по недостаткам и изъянам костюмчика страховщика и, глядя чуть ниже лохматых бровей «Медленного ветерка», выдал:

— Позвольте сказать вам еще кое-что, сэр. Российский рынок страхования сегодня для иностранных компаний — Эльдорадо! Бесценный, неиссякаемый источник доходов. Русские страхуют сегодня не только жизнь и здоровье. Но не в этом самые большие деньги. Яхты, самолеты, виллы, бизнес — вот где работают ваши коллеги. Если посчитать оборот только тех клиентов, с которыми мне пришлось работать за последний год, получится сумма с одиннадцатью нолями. Если вы готовы закрыть для вашей фирмы навсегда путь к их кошелькам, то пусть это будет ваш выбор!

— Один момент! Вы хотите сказать, что действительно знакомы с этими людьми и можете с ними общаться? — «бульдог» недоверчиво и в то же время озабоченно раздумывал над словами московского гостя.

— Абсолютно верно! И первое, что я сделаю, выйдя от вас, позвоню в мой московский офис. Я дам поручение помощнику разослать всем нашим клиентам рекомендации. — Павлов замолчал, напрашиваясь на вопрос.

И тут же получил его от нетерпеливого британца:

— И какие же рекомендации вы разошлете?..

— Рекомендации? Очень простые: всегда иметь дело только с вашей страховой компанией. Наш личный опыт, надеюсь, позволит нам это сделать. Об этом и будем говорить нашим клиентам. Или… наоборот…

Артем на миг поднял глаза в потолок, но так и не успел продолжить. Страховой «бульдог» расплылся в кошмарной кривой улыбке, столь отвратительной, что Павлов поначалу не понял, что она означает: согласие или отказ. На всякий случай он чуть-чуть отодвинулся назад, освободив место перед собой для рук и возможности быстро выскочить из кресла.

— Не надо! Не надо никаких «или»! Не надо никаких «наоборот»! Только лучшие рекомендации! Мы — лучшие в своей сфере. А вы — лучшие в своей! — он снова ощерился и изобразил максимально располагающую улыбку.

— Согласен! Мы лучшие! — улыбнулся в ответ Артем, изобразил не менее страшную улыбку и добавил: — И вы!

Как ни странно, «бульдогу» Уиндслоу это понравилось, и он вскочил со своего кресла. Павлов отреагировал так же молниеносно. Оба оказались на ногах лицом друг к другу. Минутная дуэль взглядов и улыбок, и страховщик протянул свою широкую лапу.

— Очень рад, сэр, что мы договорились, — он обхватил своей широкой ладонью руку Павлова и начал ее сжимать. Артем почувствовал хватку чугунных механических тисков и чуть запоздало ответил сопротивлением. Он не мог вымолвить даже слова и лишь изобразил удивление:

— ???

Толстяк Уиндслоу торжествовал. Адвокат попался в ловушку. Хотя вопрос выплаты страховки был почти решенным, тем не менее через эту детскую «забаву-хваталку» он отыгрывал неприятные гипнотические унижения, испытанные только что от русского защитника. В пережимании ладоней у вице-президента страховой компании не было конкурентов практически во всей Британии. В молодости он увлекался армрестлингом. Несмотря на непрофессиональное занятие этой борьбой, дважды становился чемпионом Шотландии. А в быту, где бы ни работал или отдыхал, всегда устраивал мини-состязания. Не только на работе все коллеги знали чугунную хватку босса, но и дома ни одно торжество в гостеприимном семействе Уиндслоу не обходилось без любимого развлечения. Все мужчины-гости неизбежно уходили обескураженными, потирая ноющие ладони и пальцы. Страховщик поплотнее перехватил пальцы адвоката:

— Я тотчас отдам распоряжение оформить все необходимые документы по делу вашего клиента. В течение этого календарного года мы завершим подсчеты и оформление бумаг. После этого на счет вдовы будут перечислены все положенные деньги.

— Благодарю вас, сэр. Но вынужден настаивать, чтобы расчет закончили в течение недели. — Артем сопротивлялся, не показывая вида, хотя тиски Уиндслоу доставляли ему боль. Он чуть ослабил захват, повернул запястье и что было сил сжал руку «бульдога». У того дернулся мускул под левым глазом и еще сильнее сомкнулись челюсти. Сквозь зубы он выдавил:

— О'кей! Месяц. Не считая сегодняшний. Идет? — и попытался захватить покрепче мизинец Артема.

Павлов этот фокус знал с детства. Если противник не уступает и оказывается ничуть не слабее вас, то можно его обхитрить. Классическим обманным приемом считается захват мизинца и резкое его сдавливание. Именно это и пытался проделать вице-президент Уиндслоу. Но Павлов знал и другой ход. Отец научил его, регулярно состязаясь с сыном. Пока соперник перехватывает ваш мизинец, надо чуть расслабить руку и тут же крепко впиться большим пальцем и косточкой указательного в большой палец оппонента. И если ваш большой палец хотя бы чуть длиннее, чем у противника, то удача обеспечена. Потому что в основании большого пальца располагается важная болевая точка и необходимо лишь дотянуться до нее. Это и проделал Артем, не прекращая улыбаться:

— Нет! Мои клиенты — деловые люди. Они не привыкли терять время и деньги. Только десять дней! Не более.

«Есть!» — наконец-то нащупал он заветный бугорок и впился в него. Рука противника завибрировала.

Уиндслоу охнул, дернул руку, но адвокат не отпускал, и ставший жертвой собственных игрищ страховщик отчаянно закивал:

— О'кей! О'кей! Будут деньги через десять дней.

Артем тут же убрал захват, и «бульдог», не стесняясь, начал растирать столь внезапно онемевший палец. Он явно не понимал, почему проиграл эту схватку ладоней, в которой считался безоговорочным лидером среди всех своих друзей, родственников и знакомых.

— Прощайте, сэр Уиндслоу. Оставляю вам пакет документов, чтобы убедить всех ваших компаньонов, если вдруг возникнут сомнения. У меня есть еще один экземпляр. На всякий случай!

Артем изобразил самую слащавую улыбку, на какую был способен. А потом сложил губы трубочкой и приподнял брови. Этот прием он называл «Сама невинность». Уиндслоу плюхнулся в кресло.

Ссора

Положение Агушина становилось все сложнее. У него в розыске уже был один бежавший подозреваемый в убийстве Шлица — Фарфоров. Теперь появился второй — Бессараб. Чем дальше, тем лучше понимал Агушин, что этот бандит вполне мог убить и продюсера, и Гарика. А около одиннадцати дня положение усугубилось еще сильнее. Позвонил стажер, поехавший по поручению Моджиса допрашивать Фадеева.

— Товарищ генерал, а Фадеева нет.

— Как нет? — не понял Агушин. — В отъезде, что ли?

— В том-то и дело, что не в отъезде, — цокнул языком стажер, — вчера его видели в клубе у Гарика. Более того, он уже в клубе куда-то запропастился. Его этот… Фухра… то есть Фахру… короче, Алим искал.

— Ну, там-то вряд ли… — начал Агушин и понял, что уже не уверен ни в чем.

Судя по осторожному смешку, то же самое чувствовал и стажер.

— То-то и оно, что в этом клубе вчера ужас что творилось. Я с осветителем перетолковал. Там, короче, сначала на Фадеева из-за кокса Клим Чук наехал, затем Айя Кисс выступление сорвала, а для Фадеева это верная смерть, ну, в переносном смысле. А вначале еще Бестофф нахамил имениннику…

— Алиму?! — ужаснулся Агушин.

За такое Гарик мог поплатиться крепко.

— Ага… а потом еще этот спецназ налетел. Алим вообще грозился всех порвать.

Агушин глотнул. Формально вину за внезапный налет СОБРа можно было повесить и на покойного Гарика — типа, не предупредил, типа, на входе не тормознул и, типа, не перетер. Да, лажа, но при желании можно было и Гарика виноватым сделать.

— Но главное, Фадеев реально исчез — вообще, — подбил итог стажер, — я думаю, может, его Бессараб замочил? Гарика — за проколы — нукеры Алима, а Фадеева — Бессараб…

По спине Агушина пробежал холодок.

— Ну, ты горячки-то не пори, — осадил он стажера, — а давай-ка лучше по ментовкам да по больницам отзвонись… и дотошно так… не филонь…

Но шел час за часом, а ни Фадеев, ни Бессараб так и не находились. Учитывая данные о случившейся не так давно серьезной ссоре этих двоих, версий могло быть множество. Но реальность преподнесла пока в качестве трупа ни с кем, кроме вдовы, не ссорившегося Гарика, и это совершенно запутывало дело.

Схватка

Виктория напряженно и не без раздражения ждала новостей. Адвокат Павлов сидел в Лондоне — якобы работал, причем не первый день, а она, как набитая дура, сидела дома и ждала звонка. Впрочем, с того дня, как не стало Иосифа, она уже не раз сталкивалась и с необязательностью, и с неблагодарностью. Да, сначала ей показалось, что этот адвокат действительно сумеет ей помочь. Она даже воспряла духом, загорелась, воодушевилась. Но он исчез, и вот уже более суток не было никаких вестей — вообще.

Утешало одно: гонорара не взял, но это ведь и развязывало ему руки, чтобы сыграть на другой стороне. Виктория задумалась. Она не могла решить, правильно ли поступила, доверяя этому холеному и напористому юристу. Конечно, его хвалят многие, кто имел с ним дело, но также она слышала и какие-то неприятные вещи. Не о нем конкретно, а про адвокатов вообще. Говорили, что они могут «продать» своего клиента: выведают все его тайны да и переметнутся к противнику, к тому, кто заплатит побольше. Такие случаи ей подружки описывали.

Она подошла к окну. Открыла наполовину форточку и закурила. Кусты под окнами приятно шелестели на ветру. Вечер медленно завоевывал город. Тени становились все длиннее и гуще. Она смотрела на то самое место, которое несколько раз за эти дни занимал неизвестный, старавшийся не показаться никому на глаза. Даже когда Павлов попытался настичь его, тот умело обошел адвоката с другой стороны и тут же исчез. Виктория видела эти маневры, но так и не успела ничего предпринять.

В том, что тень, караулившая ее под окном — друг, Медянская почему-то не сомневалась. Ее сердце было спокойно. И словно в ответ на ее мысли куст шелохнулся, и она разглядела темный силуэт, который плавно вплыл под дерево и замер, прижавшись к стволу. Вика рванула створку, выглянула в распахнутое окно и наклонилась, пытаясь увидеть хотя бы краешек лица незнакомого существа. Именно существа, потому что она даже не была уверена, человек ли это.

— Эй, вы там! Не прячьтесь! Я не причиню вам вреда! Выходите…

Куст и силуэт молчали.

Медянская оглядела подоконник. Он был пуст и не давал ей возможности запустить хоть чем-то в тайного соглядатая. Она затянулась сигаретой последний раз и метнула окурок в куст. Тот упал прямо под дерево, но прижавшаяся к стволу тополя тень даже не шелохнулась. Виктория рассердилась:

— Зачем вы меня пугаете?! Я сейчас вызову милицию! Может, это вы и есть убийца? А ну выходите! Я вам приказываю!

И в ответ куст затрясся, и оттуда с криком выскочил оперативник из бригады Агушина.

— Стоять! Ни с места!

Медянская отшатнулась от окна и тут же подалась вперед. Этого оперативника она узнала сразу. Именно он задерживал Медянскую и, кажется, отзывался на имя, точнее, отчество Саныч. Ей было плохо видно, что происходит, но она слышала крик и треск веток. Кто-то, сцепившись, катался по земле под деревом, а к вступившему в схватку оперативнику уже бежал со стороны улицы его напарник, на ходу выдергивающий из-под пиджака пистолет. Тот, видимо, зацепился, и опер орал на всю улицу:

— Стоять! Стреляю! А-а-а! Замочу-у-у! — и при этом все время силился высвободить свое оружие, зацепившееся за подкладку пиджака.

Потрясенная Медянская замерла. Она понимала, как много тайн разрешится, как только на этого человека наденут наручники. И тут Саныч, возившийся с захваченным врасплох незнакомцем, вдруг взвыл во весь голос:

— А-аа-а-а! Суу-у-у-ка-а-а-а! Ру-у-у-ка-а-а!

В тот же миг Вика увидела, как тень — все та же тень! — выскочила из куста и пролетела мимо бегущего на нее оперативника с застрявшим пистолетом. А еще через мгновение все было кончено. Тень исчезла, а наконец-то вытащивший пистолет, но безнадежно упустивший беглеца оперативник склонился над поверженным коллегой:

— Саныч, ну что там? Ты как?

— Нормально. Только эта тварь меня ударила и цапнула за руку. Смотри, чуть палец не откусил. Вот гнида! А ты где был?! Ты куда смотрел? Почему опоздал? Что теперь Дмитричу скажем? А? — Саныч встал с земли, отряхнулся и потер руку.

— Слушай… я бежал… Ты же рванул сюда… ничего не сказал… — Коллега размахивал теперь уже негодным ни к чему пистолетом и пытался что-то объяснить.

— А ты что, мать твою, не видел, как он прячется? — поморщился Саныч и вдруг нагнулся и подобрал какой-то предмет. Потом еще один.

— Я-то видел… — начал было напарник, все еще ошалело оглядываясь по сторонам, но его и так бессвязную речь прервал голос Виктории:

— Кха-кха! Господа. Может, вы подниметесь ко мне? Предлагаю чашку кофе. А заодно расскажете, что вы делали здесь на моих глазах.

Оперативники подняли глаза. Медянская закурила уже новую сигарету и, улыбаясь, рассматривала своих защитников.

— Здравствуйте! — буркнули они хором.

— Прошу вас, господа, поднимитесь ко мне. Ей-богу, вам здесь будет удобнее все обсудить. Заходите. Я открываю.

Виктория исчезла в окне, а мужчины переглянулись и, подталкивая друг друга, побрели к подъезду.

Живой

— Еще чашечку?

Медянская впервые ухаживала за оперативными сотрудниками, которые пытались на ее глазах задержать «того, не знаю кого». Они сами затруднялись описать этого человека. Одет в плотный спортивный костюм с наброшенным капюшоном, скрывающим голову, шею и половину лица, — вот, собственно, и все.

Подбежавший чуть позже оперативник вообще по секрету сказал Санычу, пока они ехали в лифте, что увидел человека без лица. Саныч не верил в мистику и всякую оккультную чушь, но, как назло, в это утро услыхал в автомобиле астрологический прогноз, который теперь навязчиво внушали по каждому радиоканалу. Так вот там сказали, что его ждет встреча с опасностью, от которой его спасет прекрасная дама. Медянская, безусловно, была очаровательна и обворожительна.

Но главное — Санычу не терпелось рассмотреть находку, которую он обнаружил на месте схватки. Дело в том, что в процессе борьбы он выронил свой мобильный телефон. Поднимая его, он тут же обнаружил и второй. Видимо, этот аппарат выпал уже из кармана «человека без лица». Говорить об этом вдове, конечно же, не стоило, хотя ей явно хотелось их помучить расспросами. Саныч отставил выпитую молча чашку и помотал головой.

— Нет. Хватит. Нам идти надо, — дернул он за рукав напарника, который хрустел уже пятым печеньем.

Тот тут же замер и отставил чашку:

— Да. Виктория Владиславна, мы должны в контору вернуться.

— Станиславовна, — поправила Медянская и грустно добавила: — А я думала, вы мне сейчас расскажете захватывающую историю о том, как вы его выследили и задерживали. Как он отбивался… Э-эх… — Она глубоко вздохнула.

Мужчины переглянулись. Подробностей своей «операции» они ей не рассказали.

— Да чего там рассказывать. Все как обычно. Вряд ли это, конечно, убийца. Но всякое может быть.

— Он ведь не первый раз у вас там пасся? — поинтересовался Саныч.

— Да, — кивнула Медянская, — а откуда вы знаете?

— Ну. У нас есть свои секреты. Так что же ему нужно было от вас?

— О! Если бы я знала! Я его сама пыталась спросить. Но вы помешали!

Вдова надула губы. Все ее попытки разговорить этих мужланов-оперов кончились ничем. Раньше ей это удавалось, хотя с оперативниками она столкнулась впервые.

— Вы не волнуйтесь, — заверил, поглядывая на часы, Саныч, — теперь у вас здесь будет пост постоянный. Наши сотрудники присмотрят. Не бойтесь!

— Хм? А я и не боюсь. Кто вам сказал, что я боюсь?

— Ну, все же… вы же дама… плюс ваш муж…

— Да? Вот как? — язвительно отозвалась вдова. — Органы озаботились моей безопасностью? А где же вы раньше были, органы безопасности? Дорогие вы мои? Почему мужа моего раньше не защитили? А? Скажите? Что молчите?

— Виктория Вячеславна… — начал было Саныч, но Медянская стукнула по чайному столику ладонью:

— Ста-нис-ла-вов-на! Выучите хотя бы отчество того, кого, как вы говорите, защищаете. Защитнички!

— Напрасно вы так, Виктория. Мы же, правда, вам хотим помочь.

— Ой! А вы меня спросили? Нужна ли мне ваша помощь? Нет! Вы кого ловите? Тени под деревьями? Да это, если хотите знать, вообще не злоумышленник никакой!

Оперативники дружно переглянулись и привстали в креслах:

— А кто же?

— Это… если хотите знать… муж мой! Иосиф Давыдович Шлиц. Он вернулся, чтобы защитить меня и рассчитаться за свою гибель! И никакие защитники мне не нужны! Он всегда со мной. Был, есть и будет!

Боль

Митя падал и падал. И пропасти не было конца. Только далекий знакомый голос его спрашивал:

— Что же ты наделал? Как тебя угораздило?

Фадеев открыл глаза. От яркого света нестерпимо резало мозг. Он попытался открыть глаза еще раз, и снова вспышка ослепила его. А голос звучал все настойчивее:

— Эх ты, Митя! Бедолага. Что же ты натворил!

— Кк-к-кт-т-то тт-т-ты? — захрипел Митя.

Все болело, но голова — более всего, от света. Митя попробовал прикрыть ладонью глаза и не смог. Руки не слушались. Он попытался перевернуться на бок, чтобы спрятаться от яркого луча и странного голоса, но и этого не смог. Ни ноги, ни тело ему не подчинялись. Он застонал, но даже стон из него не выходил, только сипение и тяжелый хрип. Чья-то рука легла на лицо.

— Фадеев, как вы себя чувствуете?

Незнакомый голос заставил Митю снова разлепить глаза. Призрачный белый силуэт, и рядом еще один, поменьше. Контуры все более определялись, и он разглядел мужчину в белом халате и смешной шапочке. Он показался ему знакомым. Рядом еще более знакомое лицо женщины в таком же халате, но без головного убора. Откуда он их знает? Ах да! Это же вдова Иосифа Шлица.

— В-в-в-вик-к-кто-о-о-ри-и-ия… — выдавил Митя и замолчал.

Не было сил даже назвать ее по отчеству. А кто же этот знакомый мужчина? И что же произошло с ним самим? Попытался вспомнить — не вышло. Только бешеный бег, тень без лица, падение, полет. А теперь осталась только боль. Каждая клетка организма вопила одно-единственное слово: «БОЛЬНО!!!» Митя заплакал.

— Дмитрий! — произнес мужчина. — Вы меня слышите? Вы в больнице. Все в порядке. Не бойтесь. Вас никто не тронет. Вы можете рассказать, что произошло?

Митя всхлипнул и едва-едва пошевелил головой вправо и влево.

— Не можете, — безжалостно констатировал голос.

— Митенька, милый, ну что же с тобой? Кто тебя так? — Медянская, кажется, тоже всхлипнула.

— Виктория Станиславовна! Не мешайте! Вы же видите, идет следственное действие. Я пытаюсь разобраться по горячим следам. А если он… того… не сможет вообще потом ничего сказать? Не лезьте со своими причитаниями. Не время!

— Геннадий Дмитриевич, между прочим, это я вас позвала. Я пришла к нему в больницу. И я за ним ухаживаю.

— Хорошо. Вы. Я не спорю. Но как только я пришел — то все! Теперь я здесь решаю. Понятно?

Теперь Митина голова раскалывалась не только от света, но и от голосов, он попытался попросить не кричать так… и провалился в небытие.

Телефон

Агушин был в замешательстве. Уже поздно вечером приехавшие оперативники сидели перед ним и наперебой рассказывали, как практически схватили странного человека, сидевшего под окнами Медянской. И Геннадий Дмитриевич слушал, записывал все в рабочий блокнот, но… не понимал. А подобранный на месте схватки мобильный телефон лежал прямо перед ним — вот он.

— Значит, думаете, это его телефон?

— Его!

— Его. Точно!

— Ну-ну. Давайте-ка глянем, что там за телефоны.

Агушин сдвинул панель и нажал повтор последних набранных номеров. Перенес аккуратно в блокнот высветившиеся номера. И нажал на зеленую кнопку.

В трубке зазвучал голос неутешной вдовы Медянской:

— Алло! Ты в порядке? Тебе не причинили вреда? Молчи. Ничего не говори. Они наверняка уже нас слушают. Спасибо тебе! Я тебя целую! И по-прежнему люблю! Все, прощай! Береги себя. — Звонок прервался гудками.

Агушин так и остался сидеть с открытым ртом. Коллеги не слышали всего разговора. Но, судя по лицу их шефа, он только что пообщался с привидением.

— Ну что там, шеф? — не выдержал один из оперативников.

Агушин потрясенно сглотнул.

— Ой, чувствую, что рано мы эту безутешную вдову отпустили.

— Так что? Слетать за ней? Мы с Санычем сейчас быстренько туда и обратно! — как по команде вскочили оперативники перед Агушиным.

Тот отшатнулся от неожиданного порыва своих коллег:

— Нет-нет! Ни в коем случае! Пусть гуляет. Наоборот! Ни в коем случае к ней не приближайтесь. Следить за ней надо. Но не трогать. О каждом шаге мне докладывать. Ясно вам?

— Понятно, Геннадий Дмитрич…

Оперативники заметно погрустнели. Им очень хотелось реабилитироваться и задержать хоть кого-то. Если уж не удалось поймать подозреваемого, который так ловко вывернулся из устроенной ими засады, то хотя бы схватить того, кто видел их позор. Следить, фиксировать все контакты и анализировать их было гораздо сложнее, чем традиционно «тащить и не пущать».

— Все! Идите, — отрезал Агушин, — наблюдение не снимать. Докладывать постоянно лично мне. Свободны!

Опера закряхтели и потопали восвояси. А Геннадий Дмитриевич потрясенно покачал головой и принялся в который раз раскладывать пасьянс из своих записок. Отыскав листок, на котором красовалось имя Виктории Медянской, он вновь обвел его жирной красной линией и поставил три знака вопроса. Агушин вздохнул и принялся грызть красный маркер. Курить хотелось просто ужасно. Дожевав до чернильного стержня, следователь поморщился и выплюнул расплющенный зубами пластиковый колпачок. Швырнул очередной испорченный фломастер, нажал кнопку селектора на столе и позвал героически задержавшуюся на работе ради шефа секретаршу. А когда она появилась на пороге, насупил брови и строго приказал:

— Срочно принеси пачку новых маркеров. И еще… разыщи мне кассету с фильмом… — он заглянул в свой рабочий блокнот. — Ага, «По семейным обстоятельствам». Все. Действуй!

Но было и еще кое-что — потерявший телефон Неизвестный. И здесь Агушин мог лишь развести руками.

Муж

Агушин примчался сразу после звонка Виктории и сообщения о том, что Митя Фадеев в тяжелом состоянии доставлен в Институт скорой помощи. Митя был в плачевном состоянии. Обе ноги переломаны, причем правая в двух местах с открытым переломом. Руки тоже сломаны. А нашли его рано утром в строительном котловане, на ремонтируемой трассе. Сейчас Агушин безуспешно пытался выяснить три вещи: как покалечился Фадеев, почему сгорел клуб «Гоголефф» и не причастен ли к этому исчезнувший Бессараб. Ни на один из вопросов несчастный гендиректор ответить не мог. Оставалось лишь одно — поговорить с Медянской.

— Виктория Станиславовна, а вы ничего не хотели бы мне рассказать? — прямо спросил он вдову, едва они вышли из палаты и присели на стулья у крашенной голубой масляной краской стены.

— Вы что имеете в виду? — вскинула свои красивые бровки-дуги Медянская.

— Ну, возможно, какие-то новые обстоятельства… новые сведения… информация. Мало ли еще что? Что-то вспомнили, что-то узнали, что-то услыхали…

Виктория потянулась за сигаретой, но закурить прямо здесь, в больничном коридоре, не решилась.

— Геннадий Дмитриевич, ничего нового я не узнала. Кроме, пожалуй, Митиных приключений. А может быть, вас интересует мой таинственный спутник, которого ваши бравые вояки не смогли поймать?

— Может быть, — кивнул Агушин, подбадривая вдову.

Но та не нуждалась в его согласии. Она встала, выпрямилась перед следователем и, глядя на него сверху, четко сказала:

— Я знаю, что вы мне, возможно, не поверите. Ну и пусть! Но только человек, которого вы ловите, это не человек.

— Как не человек?! — Агушин настороженно смотрел на не вполне, как ему показалось, вменяемую вдову.

— Ну, то есть человек. Но только не такой, как все. Мне вам сложно объяснить…

— А попроще нельзя?

— Можно, конечно. Но только вы можете не поверить.

— Ну, уж вы попробуйте, а там посмотрим. — Агушин приготовился к любым поворотам и напряженно не сводил глаз с вдовы.

— Хорошо. Вы сами этого захотели. Скажите, вы смотрели такой фильм… — Она на мгновение запнулась, а нетерпеливый следователь тут же подхватил:

— «По семейным обстоятельствам»? Знаю я ваши фильмы! Адвокат мне ваш всю голову заморочил: «Посмотрите. Посмотрите!» Ну, посмотрел! Что дальше-то?

— Нет. Нет! Не этот! Другой. Фильм называется «Привидение». Смотрели? Там Деми Мур играет и красавец Патрик Суэйзи. Видели?

— Не знаю… может, и видел. Некогда мне, знаете ли, фильмами развлекаться! Что там я должен был узнать из этого кино? Так расскажите!

Агушин разозлился. Эти загадочные тени, бесконечные отсылки к киноклассике его начинали донимать. Виктория сочувственно покачала головой и сложила перед собой руки на груди.

— Бесполезно!

— Что еще бесполезно? — Геннадий Дмитриевич совсем рассердился.

— Бесполезно объяснять вам, кто это был. Потому вы не можете и не сможете его поймать!

Медянская отвернулась от собеседника и принялась разглядывать профилактический медицинский агитплакат на стене коридора. Агушин взвился от злости:

— Гражданка Медянская! Вы мне прекратите здесь загадками отговариваться! Иначе я сейчас быстро вам напомню об обязанности содействовать следствию! Я с вас подозрение, если честно, еще не снял! В любую секунду снова задержу! Никакой Павлов и даже Резник не помогут! У меня это быстро! Или говорите правду, и без ваших «образов», или проедем в прокуратуру! Ну?! — Он угрожающе встал перед вдовой и задвигал челюстями от ненависти, злости и нетерпения.

Виктория ухмыльнулась и посмотрела на Агушина как на слабоумного или ребенка. Покачала головой и чмокнула губами в знак глубокого сожаления:

— Н-да… Геннадий Дмитриевич, вы пытаетесь поймать того, кого поймать невозможно. Этот человек — мой муж, Иосиф Шлиц.

Агушин замер, а через мгновение его лицо стало наливаться кровью.

— Как?!! Он же погиб! Я сам видел его труп. И все видели! Вы что?

Медянская вздохнула и посмотрела куда-то поверх него — торжественно и непреклонно.

— Все верно. Тело погибло. А душа его жива. Он ходит рядом. Он меня защищает! Вам этого не понять. Вы же не смотрели фильм. И, наверное, не верите в то, что так бывает?

Агушин раздраженно захлопнул уже приготовленный блокнот.

— Я верю фактам. Я не могу приложить к делу свои домыслы и ваши сказки. Понятно вам?

Теперь он смотрел на Медянскую как на душевнобольную. Но вдова от этого нисколько не расстроилась. Напротив, она буквально сияла — словно юбилейный рубль.

Рейс 252

Артем торопился в Москву. Соглашение со страховой компанией было подписано и приятно обжигало его портфель. Временами ему казалось, что оно светится изнутри, и даже через толстый крокодиловый бок кейса он мог прочитать строчку за строчкой обещание выплатить страховое возмещение В. С. Медянской, вдове И. Д. Шлица, в полном объеме. Павлов добежал до стойки регистрации в тот момент, когда девушка-регистратор уже снимала табличку рейса на Москву.

— Простите, девушка! Вы забыли важную вещь!

— Извините, какую вещь? — миловидная стройная мулатка встревоженно осматривалась.

— Мой портфель! Посмотрите на него внимательно. Он полон важных документов, которые немедленно должны быть доставлены в Москву.

— Ах, вот как. Тогда вам следует подойти сюда через три часа сорок минут. Всего доброго.

Она продолжила снимать табличку, которая почему-то никак не откреплялась. Артем понимал, что счет пошел уже не на минуты, а на секунды. Он прыгнул за стойку и помог открепить вывеску. Тут же продолжил с новым напором:

— Вы не представляете, что со мной сделает мой шеф!

— А что он сделает? — Девушка, кажется, заинтересовалась этим настойчивым симпатичным парнем с портфелем. Он тут же ответил, сделав «большие глаза»:

— Вау! Он настоящий зверь! Он лишит меня зарплаты, бонуса, премии! Он отберет у меня все контракты, клиентов! Он вообще уволит меня! Пощадите! Милая красавица, сжальтесь над бедным юристом. Иначе вы меня убьете.

— Ну-ну. Спокойнее, господин юрист. Вы не очень-то похожи на бедного и несчастного. Ладно. Секунду подождите. — Она поднесла рацию к щеке и нажала клавишу:

— Рейс двести пятьдесят второй, ответьте регистрации.

— Я рейс двести пятьдесят второй. У нас задержка с погрузкой багажа. Нет последней тележки. Ждем.

— О'кей! Сейчас проверю. У меня пассажир без багажа. Один. По бизнесу. Возьмете? Очень просит. Важное дело. Торопится.

— Ну, только если без багажа, а то и так вылет держим с этим багажом. Давайте вашего опоздавшего.

— О'кей! — она весело подмигнула Павлову. — Открываю регистрацию на две минуты.

Она присела за стойку и тут же застучала по клавишам компьютера.

— Ваше счастье!

— Вы — мое счастье! И несчастье в то же время. — Павлов протянул билет и паспорт. Девушка вскинула бровки:

— Почему же несчастье?

— Очень просто. Мне повезло, что я улетаю. Но вы-то остаетесь здесь! Вы за две минуты разбили мое сердце, и оно останется с вами. В этом и есть мое несчастье.

— А вы выбирайте, господин Пав-ло-ов, — она прочитала по слогам и лукаво смотрела на Артема.

Ему действительно была симпатична эта стройная, смуглая красавица лет двадцати пяти от роду, с копной черных как смоль волос, чуть раскосыми зелеными глазами и смеющимися ямочками на щеках.

— Какой может быть разговор?! Естественно, между крахом моей карьеры и вашим вниманием я выбираю только вас! Решено, остаюсь! Навсегда!

— Ха-ха-ха! — звонко залилась красавица за регистрационной стойкой. Она протянула ему билет и какой-то клочок бумажки: — Возьмите, Казанова. Вам пора бежать. Я не принимаю такой жертвы. Мне нужен самодостаточный молодой человек с хорошей карьерой. Так что возвращайтесь в свою Россию. Если все будет в порядке — возвращайтесь! Всегда рада вас видеть.

Девушка протянула ладошку и улыбнулась, сверкнув белоснежными сахарными зубками. Артем нежно принял ее руку и увидел, как тщательно, ноготок к ноготку, сделан ее маникюр. «А девочка и впрямь клевая!» — пронеслось в голове. Он мягко пожал ее ладонь и тут же вложил в нее свою визитку.

— Спасибо вам, покровительница авиарейсов и крылатых машин, богиня и вершительница судеб пассажиров. Я вас никогда не забуду. А если вдруг, совершенно случайно, занесет вас судьба в Москву — не лишайте меня счастья помочь и вам! Без надежной защиты вы не справитесь, — он сдвинул брови.

— Это почему же? — девушка продолжала лучисто улыбаться.

— У нас ведь медведи по улицам бегают. А я — известный укротитель косолапых. Позвоните! Прошу вас. Не пожалеете. Привет! — И он развернулся на каблуках и во всю мощь тренированного тела побежал к посту контроля безопасности и пограничникам.

Девушка все еще улыбалась и разглядывала простой кусочек картона, на котором было написано «Artem Pavlov. Lawyer». Внизу два телефона и адрес электронной почты в Интернете. Она снова улыбнулась и помахала вслед умчавшемуся парню. Смена закончилась, нужно было возвращаться в холодный Лондон.

Ну, а Артем, уже в самолете, протянув билет, вспомнил про кусочек бумаги, который получил от диковинной красавицы, по странному стечению обстоятельств работающей в аэропорту английской столицы. Достал бумажку. Прочитал: «Izabel Le Clerk» и телефон. Судя по имени, внешнему виду и фамилии девушка была родом из Полинезии. Видимо, предки перебрались в Британию, и теперь такие жемчужины украшают безликий английский генофонд.

«Это несправедливо!» — подумал Артем и решил обязательно ей позвонить при первой же возможности.

Экзотические любовные приключения для него были особенно увлекательны, и он аккуратно переписал ее данные в телефонную записную книжку, а клочок бумаги убрал в бумажник. Но перед этим украдкой провел им под носом и вдохнул чуть ощутимый тонкий аромат, задержавшийся на бумаге после прикосновения Изабель. Прикрыл глаза и замечтался, не заметив, как самолет взлетел, набрал высоту, преодолел две тысячи миль и приземлился в Шереметьеве. Миссия была выполнена успешно и без потерь. Не считая чуть сжимающегося от воспоминания о мимолетном знакомстве с Изабель Ле Клерк сердца. Ничто ведь так не обжигает сердце, как краткий миг знакомства с прекрасной девушкой и следующее за ним расставание навсегда.

В гипсе

Медянская уехала домой, а Геннадий Дмитриевич Агушин так и остался сидеть в синем больничном коридоре. И… был вознагражден.

Во-первых, зазвонил один из двух изъятых у Фадеева телефонов. На дисплее высветился номер, а затем появилась надпись «ФРОСТ». Агушин аккуратно посмотрел на часы, сделал пометку в своем блокноте и нажал кнопку «Принять вызов». Приложил трубку к уху и почти шепотом, изменив голос, ответил:

— Алло? Кто это?

— Да. Это Фрост! Митя, ты куда запропастился? Почему не отвечаешь? А?

Агушин молчал. Ему было интересно, что же такое должен был искалеченный Фадеев сытому и богатому медиаолигарху Фросту. Следователь запыхтел в трубку, провоцируя собеседника на продолжение разговора. И Корней раздраженно закричал:

— Что ты пыхтишь?! Куда ты пропал? Нас чуть не повязали всех. Твоя девка так и не появилась! Поганая организация! Дерьмо, а не концерт! И ты хочешь, чтобы я тебя взял на работу?! Никогда! Слышишь? Фадеев!

— Угу.

— Мычи не мычи, а документы все привезешь завтра же! И еще, какого хрена ты мне присылаешь всяких уродов?! Чтобы больше я не видел и не слышал этого Бессараба! Приперся качать права. Бычара хренов! Больше он тебе не поможет. Готовься, Митя, ответить за все! Сам приедешь и бумаги тащи! Все.

Фрост разъединился, и Агушин сосредоточенно потер ладоши. Выходило, что у Мити Фадеева с Фростом есть какие-то общие дела, договоренности по поводу проведения концерта. Мало того, видимо, Митя пожаловался на Корнея Львовича своей так называемой «крыше» — Ивану Бессарабскому, и тот приходил с разборками к самому Фросту.

«А теперь Бессараб пропал…»

Агушин остро жалел, что узнал об этом только сейчас. Было бы архиинтересно узнать, что же требовал у медиамагната этот шлицевский пес?

«А что, если Корней его и…»

Агушин быстро отыскал в блокноте записи по Фросту и добавил туда несколько пунктов о Бессарабе, Мите, концерте и каких-то бумагах. Выходило так, что Митя по поручению Фроста оформлял какие-то документы, но теперь он вышел из его доверия. Корней Львович не сказал, какие именно документы должен передать Митя, но Агушин мог и сам догадаться, что речь идет, скорее всего, о наследстве Иосифа Шлица. Значит, Митя Фадеев, бывший верный помощник продюсера Шлица, вместо того, чтобы помогать вдове Медянской оформлять наследство и разбираться с делами и артистами, продался за тридцать сребреников и подыгрывает конкурентам! Это еще не тянуло на преступление, но могло быть серьезным мотивом для совершения преступления.

«Ну и гадюшник…»

Во-вторых, еще одна удача: Фадеев, несмотря на серьезный ущерб для здоровья, к двум часам ночи очнулся и начал говорить, хотя и шепотом. Понятно, что Геннадий Дмитриевич появился перед ним почти моментально.

— Здравствуйте, Дмитрий! Как здоровье?

— Плохо.

— Ну, ничего, ничего. Поправитесь. Вы же не женаты?

— Был. Уже нет.

— Вот. До свадьбы, значит, заживет. У меня к вам очень много вопросов, господин Фадеев. Кстати, а вы сами, добровольно ничего не хотите мне сказать?

Было видно, что Митя напрягся.

— Да, хочу. Я знаю, кто убил Шлица.

Агушин собрался в комок. Нет, он не был столь прост, чтобы сразу всему поверить, но это было первое показание, которое стоило хоть чего-нибудь!

— Вот как? Хотите сделать заявление? Тогда я слушаю, Дмитрий.

— Мне кажется, что это сделал… это сделал…

— Кто? Ну? — Агушин придвинулся совсем вплотную к висящему на растяжках Фадееву и нетерпеливо постучал по гипсу на ноге. Митя тяжело сглотнул и повернулся к следователю:

— Попить дайте… пожалуйста…

Агушин пошарил на тумбочке свободной рукой, схватил бутылку минеральной воды и протянул Мите. Но больной не мог ее держать самостоятельно, и пришлось Геннадию Дмитриевичу сыграть роль няньки и напоить из собственных рук калеку-директора. Напившись, тот закрыл глаза и мерно засопел. Агушин разозлился и слегка тряхнул свидетеля:

— Эй! Алло, гараж! Не спать! Гражданин Фадеев, очнитесь! Вы хотели заявление сделать? Ну, так давайте. Делайте!

Митя открыл глаза и часто заморгал. Видимо, он находился под действием сильных обезболивающих препаратов, которые ему регулярно вводила медсестра. Он оглядел потолок, потом стены и остановился на следователе. Слегка поворочал головой вправо и влево:

— А?

— Два!!! Ты что хотел сказать, Фадеев?! Если ты болен, то лежи и болей. Нечего отвлекать следствие. А то тебя привлеку, несмотря на болезни и травмы. Запомни, следствие — это не концерт! Это тебе не эстрада твоя паршивая. Корпоративы-шморпаративы, понимаешь, они устраивают! Еще раз спрашиваю: что хотел заявить? Слушаю.

— Я? А-а-а… Да. Кажется, вспомнил… Я думаю, товарищ следователь, что к смерти Шлица причастен Гарик. — Митя снова закрыл глаза и тяжело задышал.

— Так. Гарик. Какой Гарик? Фамилия, полное имя, отчество, адрес.

Агушину были нужны точные, внятные показания.

— Гарик? Это Гарик Бестофф. А отчества я не знаю.

Настроение Агушина мгновенно поднялось.

— Отлично. А что вы можете сказать про этого Гарика? Чем занимается? Зачем ему убивать Шлица? Причины, мотив?

— Он хозяин клуба. Клуб «Гоголефф». Знаете?

— Вот как? — брови Агушина поднялись вверх на максимальную высоту. Он хмыкнул и отложил карандаш и блокнот в сторону. Встал и прошелся по больничной палате. Остановился и наклонился над Митей: — Так-так. Значит, говоришь, «Гоголефф».

— Угу.

— Все правильно. Все верно. Клуб. Продюсер. Концерты. Все верно.

Агушин вновь закружил вокруг недоумевающего Фадеева. Он рассуждал вслух, но ход его мысли был ясен лишь ему самому. По лицу бродила лихорадочная улыбка. Он то грыз карандаш, то ерошил волосы. Вернулся к изголовью кровати, где ворочалась единственная незагипсованная часть тела — голова. Наклонился над ней:

— Молодец, голова! — присел на стул и посмотрел внимательно в глаза больного. Вздохнул и добавил: — Только вот незадача… — Он снова вздохнул. — Нет больше ни Гарика, ни клуба, ни Гоголя. Каюк! Полный «аллес капут»!

— Как это нет??? — Митя даже приподнялся от неожиданной новости.

— Вот так. Сгорели. Дотла!

— Не может быть!

Митя явно был поражен такой необычной новостью. Ведь не каждый день в Москве горят ночные клубы, да еще столь популярные и раскрученные, да еще в тот момент, когда все претенденты пытаются разорвать его на куски.

— Когда же это случилось?

— Аккурат в ту ночь, когда ты, Фадеев, скакал по проспекту. Вот и получается, что сбежал ты из клуба неспроста. Усекаешь?

Митя прикусил губу, и Агушин понял, что все идет правильно.

— Ну-ну, давай, Дмитрий, выкладывай! Все, что знаешь, видел, слышал. Я хочу знать, что вообще происходило в клубе… И особенно меня интересуют конфликты: кто с кем и почему.

Митя помрачнел, но уже было видно: говорить будет.

— Ну… был скандал…

— Что за скандал? Рассказывай, рассказывай! И пошустрее! — Агушин подтолкнул от нетерпения Митю в гипс.

Тот охнул:

— Больно. Не толкайте. Я так скажу. Мне и сказать-то нечего. Алимджан гулял в клубе. Собрал человек шестьдесят авторитетов и плюс крутые «випы». Ну, там Фрост, Ротман, Булавкин Леня, этот адвокат Павлов тоже…

— Адвокат Павлов тоже был там? — От неожиданности следователь даже блокнот выронил и тут же подхватил его с пола. — Ну-ну? И что адвокат?

— Адвокат-то как раз ничего. Он вообще опоздал. Пришел, когда все за столом сидели. Алим страшно не любит опаздывающих. На сцене Клим Чук пел. Потом заминка вышла… Ну, там певица одна подвела и не приехала.

— Это кто же такая? — сделал наивное лицо Агушин.

— Айка Кисс. Вроде договорились обо всем. Она должна была программу отработать с часу до двух ночи. А ее нет. Я позвонил, а она пургу несет. Чего-то там про звонки, голоса, предупреждения. Чушь всякую порола.

Агушин встрепенулся:

— Погоди. А кто ей звонил?

— Да ну ее! Глупость полная! Говорит, что ей, типа, сам Шлиц звонил и приказал не ходить на концерт.

Агушин открыл от удивления рот, но прерывать не стал.

— Брешет, сучка! Ну, я когда увидел, что ее нет, понял — кирдык! Алим не прощает такие кидалова. Я и побежал к Гарику. Его не было в кабинете. Я в окно на крышу. Там пересидел чуток. Потом слез и ушел. Вот и все.

Агушин язвительно усмехнулся:

— Э, брат! Все, да не все. А что было с момента, как ты на крыше засел, до того, как тебя на проспекте дорожные рабочие откопали?

— Ну… я там… сидел… ждал.

— Чего ждал? Давай рассказывай. Теперь уже отпираться поздно. От Алима только я тебя теперь могу защитить. Понял?

— Правда? Можете?

— Могу-могу. Говори.

— Уф-ф-ф! Хорошо. Короче, что-то с Гариком было не так. Он когда к себе пришел, то сперва курил, потом, видимо, нос пудрил… Потом орал, ругался с кем-то. Я честно не видел, кто это был.

— Может, Бессараб? — невинно предположил Агушин.

— Нет, — тихо выдохнул Митя. — Не он. Я не знаю, кто это был.

«А жаль…» — подумал Агушин.

— Мне самому страшно было торчать на этой крыше, — продолжил Митя, — снизу ОМОН прессует всех подряд, сверху Гарик орет. Концерт провален. Гостей повязали. Полная жопа! Бежать некуда. Вот я и прятался там почти до утра. А как увидел, что менты уезжают, я и прыгнул. И побежал. А потом этот за мной попер.

— А кто «этот»? Ты кого имеешь в виду?

Фадеев замялся:

— Ну, я не могу сказать, кто это был… вроде человек… по форме… но по сути, — нет, не человек.

— Ты не заговаривайся, Митя! Кто там был? Какой такой «не человек по сути»? Чего ты несешь? Объясни?

— Да не могу я объяснить, — тоскливо выдавил Митя и отвернулся к стене. — Травил меня, как зайца…

— Но ты его разглядел? Какого роста, комплекции, возраста? Можешь описать?

Митя отрицательно качнул головой. Он явно устал и с трудом переводил дыхание. Воспоминания прошлой ночи определенно его пугали. Это было заметно, и Агушин решил прекратить допрос. Он похлопал Митю по плечу и протянул ручку:

— Вот тут напиши: «С моих слов записано верно, добавлений и замечаний не имею. Подпись. Фадеев». И число поставь.

Митя взял из его рук авторучку, с трудом вывел все, что ему надиктовали, расписался и откинулся на подушку. Следователь удовлетворенно улыбнулся:

— Вот и славно! Молодец, Дмитрий! Будь здоров. И не волнуйся, я тебя в обиду не дам. Никакой Алимджан тебя не тронет. Все! Бывай здоров! Пока!

Размашистым шагом он вышел из палаты и, не останавливаясь и даже не снимая халата и хирургической шапочки, зашагал по коридору, как вдруг… По спине Агушина пробежал холодок. Он обернулся. Там, в конце коридора, было темно, и ему показалось, что оттуда на него смотрят! Может быть, даже следят. Он определенно чуял чужой взгляд на своем затылке.

«Позвонить своим орлам?»

Это было бы самым правильным решением, но Геннадий Дмитриевич вдруг устыдился своей предусмотрительности и предпринял простенький маневр. Он вразвалку зашел за угол. Выждал несколько секунд и резко выскочил из-за угла, чуть не сбив толстую медсестру, которая несла в вытянутых руках анализы мочи.

— Ай-ай-ай! Ты что творишь! Вот козел! У меня два дня больной помочиться в пробирку не может, а ты чуть все не разбил! Совсем очумел?! А ну, дай дорогу, а то счас оболью золотой водой! Будешь знать, как скакать по больнице! Вот урод… — заворчала толстуха.

— Извините.

Медсестра прошла мимо, и Агушин тряхнул головой:

— Фф-уу! Привидится же такое!

Пират

Виктория пребывала в состоянии полного разочарования. Оказалось, что долгие годы ее и мужа Иосифа окружали пустые, ненадежные людишки. Они, видимо, только и ждали момента, когда можно будет безнаказанно растащить все нажитое талантом Шлица имущество. Медянская попыталась зайти в офис мужа, но в компании «Олл старз» сменили всю охрану, и здоровенный детина не очень вежливо выпихнул вдову на улицу. Ни Клим Чук, ни ребята из «Вице-президента», ни даже Айя Кисс уже не отвечали на ее телефонные звонки. И вообще, похоже, все они сменили не только номера телефонов, но и хозяев.

С большими людьми все обстояло еще проблематичнее. Прорвавшись в офис Романа Ротмана обманным путем с пистолетом в сумочке, она исчерпала свой лимит доверия со стороны его сотрудников, и теперь они ее тоже не подпускали к дверям фирмы. Попасть к Фросту было еще сложнее, потому что он переехал на шестнадцатый этаж телебашни и без охраны вообще не передвигался. Гарик Бестофф, единственный, кто хоть как-то попытался рассчитаться с долгами перед погибшим мужем, теперь тоже не мог помочь и, скорее всего, уже общался со Шлицем на том свете.

— Ах! — вскрикнула Медянская.

Она не заметила, как сигарета быстро истлела у нее в пальцах и больно ужалила тлеющим угольком. Виктория потерла обожженную руку и подожгла новую сигарету. Митя Фадеев, предавший память хозяина, лежал в больнице, переломанный, как бумажный самолетик, попавший в вентилятор. Его допросом занимался бесполезный следователь Агушин, а он среди всех подозреваемых больше всего выделял Медянскую и явно хотел засадить вдову за решетку, чтобы покрасоваться перед телекамерами. Даже страховая компания — и та отфутболила несчастную вдову. Адвокат Артем Павлов, который вроде бы поначалу резво взялся за дело, теперь и вовсе пропал, причем вместе с документами на страховку, доверенностью и другими важными бумагами.

Медянская заплакала. Жизнь остановилась, оборвалась, рухнула. Время перестало двигаться и превратилось в оранжевое болото. От постоянного недосыпания, курения и крепкого кофе глаза вдовы воспалились, и она все видела сквозь оранжевую сеточку. Даже подружки, поддержавшие ее на первых порах, теперь занимались собственными семьями, проблемами и детьми. У Медянской остался только сын, но и он не мог поддержать Викторию. Он был слишком далеко, в Америке. Жил там с самого рождения в окружении нянек и воспитателей. Папу и маму видел раз-два в год и давно разучился в них нуждаться.

Виктория всхлипнула, открыла сейф и стала искать пистолет, который давно уже был сдан в милицию. Но и это она позабыла, поэтому судорожно разбрасывала по полу документы. Бумаги летели во все стороны, и она остервенело их топтала:

— Так! Так вам! Все гады! Подлецы! Мерзавцы! Твари! Продажные шкуры!

Но голос ее был слаб и одинок в пустой пыльной квартире когда-то самого успешного продюсера великой страны, победившей фашизм и коммунизм. И лишь спустя целую вечность этой адской пляски на не повинных ни в чем бумагах ее остановил дребезжащий без остановки звонок. Виктория двинулась в коридор и зло, резко открыла дверь.

— О господи! — отшатнулась Виктория.

На пороге стоял мужчина, судя по костюму и ботинкам. Вот только на месте головы у него был нахлобучен какой-то невообразимый рыжий сноп волос и сияла картонная рожа с черной повязкой через нее. Кривой шрам, нарисованный на щеке, и щербатый нахальный оскал.

— Привет! Принимаете политических беженцев? — спокойно поинтересовалась наглая пиратская рожа.

— Что?! Вв-в-вы кто такой? Что вв-в-вам нужно?

— Мне нужны вы! Виктория Станиславовна Медянская. Я — славный пират Генри Морган! Я принес вам победу в очередной схватке за чужое имущество! — на этих словах «пират» снял маску и поправил взъерошенные волосы.

Медянская тяжело вздохнула:

— У-у-ухх! Ну, вы и напугали меня. Тоже мне, пират! Хотя вы правы, и пират, и адвокат борются за чужое имущество. Они наверняка чем-то схожи, — улыбнулась она первый раз со времени их расставания. Несмотря на гадкие мысли в адрес Павлова, она была рада его видеть вновь. — Проходите, а то соседи сейчас повыскакивают. Они спят и видят, как бы меня отсюда вытолкать. Только дайте им повод. Заходите.

Павлов принял приглашение, аккуратно положил маску на столик и пошел вслед за Медянской в комнату. Там присел в кресло рядом с ней и тут же полез в свой портфель:

— Прежде всего, прошу прощения за маскарад. Не мог, понимаете ли, пройти мимо такого шедевра. До Рождества еще полгода, а британцы решили в аэропорту устроить что-то вроде предкарнавальной распродажи. Вот по случаю прикупил масочку. Думаю в ней пойти в Кремль. Что скажете? — Он хитро прищурился, но при этом пристально рассматривал чуть повеселевшую, но изрядно вымотанную и помятую вдову.

Медянская лишь вздохнула:

— В Кремле такой роже только и место! Они там все уже пираты давно. Так же, как и вы, борются за чужое имущество.

— Виктория Станиславовна! Ну что вы, дорогая, я вовсе не это имел в виду. Я про елку. Новый год, маскарад, елка в Кремле. Вот и все! А вы сразу же в политику ныряете. Ай-ай-ай. Что-то вы совсем неважно выглядите. Что случилось, Виктория?

— А разве мало того, что уже случилось? — Она стиснула зубы и в упор смотрела на Павлова. Он тоже казался ей каким-то оранжевым.

— Так. Все ясно. Вика, вам нужно уехать к сыну.

— Это почему же?

— Просто так. Сын вас давно не видел. Ему надо как-то объяснить гибель отца. Он же человек! Это ваш ребенок! Собирайтесь и уезжайте, иначе… — адвокат замолчал и обвел взглядом запылившуюся, неприбранную комнату, полную окурков пепельницу, мусор на столе и возле него. Видно было, что с момента похорон никто так и не притронулся к квартире, порядок не наводил и не убирался.

— А что «иначе»? — передразнила Медянская и снова закурила. Павлов поморщился и отмахнулся от выпущенного в его сторону клуба дыма:

— Все, что угодно, Виктория. Теперь вы дама с деньгами. Мало того, наследство все равно существует. Его нельзя унести. Невозможно запихать в карман. Трудновато подсчитать. Но оно есть! И вы его получите.

— Как? Как я его получу, если все растащили и разграбили? Никто меня не слушает и ни во что не ставит! — Она снова пустила слезу и глубоко затянулась, но подавилась дымом и закашлялась.

Артем смотрел молча на ее конвульсии и лишь становился все мрачнее. Затем встал и подошел к Медянской. Взял ее руку в свою и слегка сжал. Присел перед ней на корточки и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Вика, послушайте меня внимательно. Вы измотаны. Еще немного — и может произойти нервный срыв. Это на руку всем вашим недоброжелателям. Не надо! Не доставляйте им удовольствия. Вам надо подумать о сыне. О вашем ребенке! Он все равно нуждается в вас и вашей заботе. Никто, слышите, никто не сможет заменить ему маму! Он уже потерял отца, так станьте ему и мамой, и папой!

Медянская всхлипнула и зарыдала. Настырный защитник загнал ее в угол. Сын и впрямь был единственным, кто держал ее на этом свете — не считая стиснутой руки адвоката.

— Все будет хорошо, если вы согласитесь со мной, — настойчиво продолжил защитник. — Понимаете?

— Нет! Не понимаю, — мотнула головой Медянская, но руки не высвободила, — я не понимаю, как может быть все хорошо, если все уже так плохо, что и хуже быть не может!

— Может быть и хуже, — заверил адвокат, — но я оптимист! Поэтому точно знаю, что будет лучше. Прекращайте постепенно плакать и слушайте внимательно мой удивительный рассказ о приключениях на берегах туманного Альбиона.

Медянская всхлипнула и достала платок, а Артем сел в кресло рядом и, не выпуская руки, начал рисовать в смешных и ярких картинках свое путешествие и встречу с «бульдогом — Медленным ветром». И постепенно Медянская приходила в себя. Сначала улыбнулась, потом два раза хихикнула, пусть и хлюпнув носом. Но Павлов не останавливался; его уже вовсю несло по волнам фантазии.

— И вот тут я достал шпагу и вскричал: «Защищайся, подлый трус Уиндслоу! Ты обидел прекрасную Дульсинею Медянскую!»

Вика хихикнула.

— Ты подверг сомнению высочайший манускрипт магистра ордена генеральных прокуроров Агу-Магу-Бабушина! Сейчас ты ответишь за свою жадность и недоверчивость!

Вдова опять хихикнула и поправила растрепавшиеся волосы. Этот сказочник-адвокат явно ей нравился.

— И что сказал чародей Уиндслоу?

Павлов поднял брови.

— Он? А что он ответил? Ах да! Он просто сдался и сразу же все подписал. Вот и бумаги.

Артем наконец отпустил ее руку и вытащил на стол из портфеля документы. У Виктории расширились глаза. Она подняла верхний лист соглашения и трясущейся рукой протянула Павлову:

— Читайте, Артемий Андреевич. Прошу вас!

— Я все помню наизусть, дорогая Виктория Станиславовна. Вам причитается миллион фунтов в качестве страхового возмещения за гибель супруга. Деньги переведут на ваш счет до конца следующей недели. Все это указано в соглашении. Оно подписано уполномоченными лицами. Отказаться невозможно. Все!

— Господи! Неужели?! — Она готова была разрыдаться, но теперь от радости. — Как же мне вас благодарить? Артем? Скажите?

Артем смешливо отмахнулся:

— Ой! Вот незадача! Знаете, такой вопрос задали одному адвокату в анекдоте…

— И что же ответил этот адвокат?

— Он сказал: «Мадам, с тех пор как изобрели деньги, эта проблема решается легко!»

Медянская рассмеялась.

— Ха-ха-ха! И впрямь. Что это я с глупыми вопросами? Отлично. Как только я все получу, я рассчитаюсь с вами, Артем. Но в любом случае… — Она наклонилась вперед так, что лицо ее оказалось прямо перед носом Павлова. — Спасибо вам, адвокат Павлов! — и она чмокнула его прямо в губы. Коротко и звонко.

Оба отстранились. И покраснели. Артем встал:

— Спасибо за благодарность, Виктория. Я сделал то, что мог. И то, что должен был сделать. Но надо еще кое-что проделать. Ведь это только первая наша победа. Главное сражение впереди. Войска подтягиваются. И пока перевес сил не в нашу пользу. Понимаете?

Медянская кивнула:

— Отлично понимаю. Но и это уже о-о-очень много. Для меня сейчас это уже целое состояние. Я, по крайней мере, смогу уехать к сыну в Америку и побыть там с ним подольше. Пока все успокоится здесь. Так?

— Абсолютно! Уезжайте как можно скорее. Но прежде всего завтра надо съездить к нотариусу и оформить все бумаги. Договорились?

— С вами, Артем, хоть в суд!

— Нет-нет! Лучше к нотариусу.

— Как скажете, капитан Морган. — Она улыбнулась, на мгновение задумалась и, понизив голос, таинственно добавила: — А еще, Артем, в честь вашей победы… я… знаете что сделаю?

Артем насторожился:

— Не пугайте меня, Виктория.

— Я брошу курить! Вот так! Раз и навсегда. Начинаем новую жизнь.

Утопленник

Агушин подключил все, что смог, перекрыл все трассы, вокзалы и аэропорты, запросил помощи у всех сопредельных ведомств. Но Бессараб словно в воду канул. А потом секретарша сообщила по громкой связи, что к нему пришли из следственной группы, и Агушин недовольно откликнулся:

— Ну, и кого там несет? Пусть заходит!

В двери показался тот самый стажер, что разыскал пистолет. К сожалению, экспертиза и исследование оружия ничего толком не дали, а лишь подтвердили, что пуля, попавшая в сердце, была выпущена именно из него. Выяснилось, что само орудие преступления 1939 года выпуска находилось более тридцати лет под землей. Затем, видимо, экспонировалось в музее. И лишь после этого неизвестный злоумышленник им воспользовался. Причем так неудачно, что уже от первого выстрела ствол пистолета искривился и стал абсолютно непригодным для стрельбы.

Все остальное, то есть самое важное для следствия, так и осталось покрыто туманом.

— Заходи, говорю! — подбодрил стажера Агушин. — Что у тебя стряслось?

— Геннадий Дмитриевич, тут такое случилось… В общем, Ивана Бессарабского нашли.

— Что?! — взлетел в кресле Агушин. — Где?! Как?! Уже допросили?

— Его уже не допросишь, — грустно махнул рукой стажер. — Бессараб — труп. Только что из воды вытащили. В машине.

Агушин мысленно охнул.

— Так, так, так! Ну-ка, повтори, что ты сейчас сказал!

— Я говорю: найден труп Ивана Бессарабского. В реке. Упал или, скорее, сброшен в воду вместе с автомобилем. В районе Нагатинского затона. Там глухо. Могли вообще не найти.

— Так! Медики осмотрели?

— Да. Вот акт и протокол.

Молодой следователь протянул бумагу, и Агушин жадно впился в текст заключения.

— Так. Вот как? Ага! — беспрерывно бормотал он под нос. — Ой-ой! Ясно. Понятно. И здесь? Угу. Все нашли. Молодцы.

Дочитал и поднял взгляд:

— Ну что же, стажер Васечкин… молодца! Хвалю! — Он встал и с чувством пожал руку молодого коллеги.

Тот покраснел и глуповато заулыбался:

— Там интересно вот что, Геннадий Дмитриевич. Машина так аккуратно съехала в реку, что даже не поцарапана. Плюс внутри по салону разбросаны пачки с деньгами. Упакованные в целлофан. Выловили больше миллиона.

Агушин присвистнул:

— Вот как? Забавно. Откуда же такие бабки у этого Бессарабки? А, стажер?

— Непонятно. Возможно, это его личные. Может быть, получил от кого-то и не довез.

Собственно, в обязанности парня и не входил столь подробный анализ. Он всего лишь стажировался на должности младшего следователя и сделал на ней очень много.

Агушин заметался по кабинету.

— Так. Отлично. Кто-то убрал еще одного претендента? Не похоже. Труп, согласно заключению, в прекрасном состоянии. Хотя есть передозировка наркотиками. Ну, для такого бугая при его стаже это несмертельно. Деньги опять же в салоне. Если убийство, то вряд ли убийцы оставили бы бабки. Тем более такие огромные. Нет! Что-то не так здесь. Что же его убило?

Агушин остановился над столом и снова уставился в бумаги.

— Может быть, он заснул и улетел через борт? Так бывает. Вот тут гематома на лбу слева, — ткнул он пальцем в соответствующую строчку в заключении. — Либо ударился, либо…

Но Агушин сам понимал, что могло быть и по-другому.

— Ну, хорошо, а если предположить, что его кто-то саданул? Ну, предположим… Так разве такого детину свалишь ударом по лбу? Это его самая крепкая часть. Сам убедился, когда допрашивал. Так, так…

— Значит, скорее всего, свалился сам, — подхватил мысль стажер.

Агушин кивнул:

— Молодец, Васечкин! Правильно мыслишь. А почему бабки при нем?

— Очень просто. Собрал пожитки и хотел удрать.

— Так. Точно, стажер! А помер-то зачем?

— А он и не собирался. Просто от страха дал двойную дозу герыча, а еще добрал косяком. Вот и отключился на крутом повороте.

— Про крутой поворот это ты классно сообразил. Все! Молодец стажер. Иди, быстро пиши рапорт по ситуации.

Стажер широко улыбнулся, выскочил за дверь, а Геннадий Дмитриевич тяжело осел в кресло. Брошенный убийцей миллион американских тугриков мог сказать о многом. Например, о том, что убивал профессионал с жесточайшими инструкциями: денег не брать! А дата смерти… он вгляделся в заключение…

— Так… значит… около четырех дней назад? Бред!

Положа руку на сердце, бредом была вся эта история. Кто убил Гарика, если не Бессараб? Кто напал на Фадеева, если Бессараб к тому времени был уже мертв? И кто тогда убил его самого? Ну а кто следил за Медянской?

Агушин забарабанил пальцами по столу. Столь масштабно организованное преследование всех, кто имеет отношение к дележу наследства Шлица, стоило денег и нешуточных организаторских талантов.

«Ротман или Фрост?»

Это были самые вероятные кандидаты в подозреваемые. Фарфорову такие возможности, как у этих двоих, и не снились.

— Нет, есть, конечно, еще один подозреваемый… — рассмеялся Агушин и взвесил в руке телефон покойного продюсера Иосифа Шлица.

Но такое предположение выглядело забавным даже для него самого.

Нотариус

Наследственное дело по закону завести необходимо в течение шести месяцев после смерти человека. И не то чтобы умирать стали чаще или нотариусов стало меньше, но никто в последние годы не успевает уложиться в срок. Нотариусы работают, не покладая штампов и печатей, а наследства открываются и открываются. Однако не каждый день приходится оформлять дело на несколько миллиардов. Согласно вывеске, перед Павловым и Медянской предстал нотариус О. Б. Мельников. Он был не молодым и не старым. Не лысым, но и не мог похвалиться обилием волос. Он вроде был не мрачным, но и не слишком веселым. В общем, средний, незаметный человек. Наверное, таким и должен быть настоящий нотариус. Артем протянул ему бумаги:

— Здесь все правоустанавливающие документы. По крайней мере, все, что удалось собрать к настоящему моменту.

Нотариус кивнул, принял пакет и стал раскладывать документы по столу, что-то обдумывая. Он поднял хитренькие глаза на вдову, а затем перевел взгляд на адвоката.

— Скажите, госпожа Медянская, ваш адвокат всегда будет присутствовать при нотариальных действиях?

Виктория ответила не раздумывая:

— Да. Я хотела бы.

Формально нотариус должен был задать этот вопрос. Даже несмотря на предъявленную Павловым генеральную доверенность. Вдова ответила верно, хотя Артем специально ее не учил и не инструктировал, что подтверждало чистоту его действий. Нотариус Мельников снова закивал головой:

— Хорошо. Тогда давайте разбираться в ваших активах. — Он разложил документы на три разновеликие стопки. Пододвинул первую: — Здесь все, что касается вашей недвижимости. Квартира на Тверской, дом на Рублевке, земельный участок в Ватутинках, гараж на Беговой, нежилое помещение на Олимпийском. И еще какой-то объект в США. Я, к сожалению, не так хорошо знаю английский. Скорее всего, этот документ надо передать американскому коллеге.

— Верно, Олег Борисович, — подтвердил адвокат. — Все правильно. Мы вам представили все найденные документы. Забирайте то, что вам необходимо. А остальные мы пустим по назначению.

— Хорошо. Так и сделаем. Так вот, вторая папка. Здесь у нас шесть предприятий, где в числе учредителей значится Иосиф Давыдович Шлиц. Но уставы достаточно старые. Надо проверить по регистрации возможных изменений.

Медянская нетерпеливо постучала пальцами по крышке стола. Павлов синхронно стучал по клавишам компьютера; он помечал что-то в своем неразлучном ноутбуке.

— А когда будут результаты? — спросила вдова.

Нотариус поднял глаза к потолку:

— Хм. Дайте мне недели две.

Адвокат оторвал взгляд от монитора.

— Уважаемый Олег Борисович, вы можете запрашивать, ждать и проверять. Пусть все идет своим ходом. Но проверить сведения мы можем прямо сейчас. Спасибо технике, — он слегка похлопал по экрану и что-то отстукал на клавиатуре.

Нотариус и вдова попытались заглянуть в его чудо-ящик, но Артем уже сам разворачивал к ним экран и комментировал:

— Смотрите. Это новая услуга. Причем государственная. Мы ее предложили ввести еще три года назад в качестве меры по борьбе с рейдерами. Каждый, кто печется о своем бизнесе, должен прежде всего контролировать состав учредителей.

— Зачем? — наивно спросила Медянская.

— Чтобы не переоформили ваш бизнес задним числом в свой карман, — ответил вместо Павлова нотариус Мельников.

Артем кивнул:

— Именно. Наконец государство ввело такую услугу. Заметьте, бесплатно! Теперь каждый может узнать состояние регистрационных данных. К примеру. Набираем «Олл старз корпорейшн, лимитед». И что мы видим? А видим мы, что пятнадцать дней назад некто попытался внести изменения в регистрационные данные.

Медянская нахмурилась, а нотариус мгновенно посерьезнел, и Артем продолжил двигать изображение на мониторе и комментировать:

— Как видите, заявка подана и находится на рассмотрении. Предварительно все проверено и одобрено. Завтра в составе учредителей вместо выбывшего И. Д. Шлица появится некая фирма «КОРН Лтд.». Думаю, что она имеет прямое отношение к небезызвестному Корнею Фросту. Плюс к этому появляется еще один совладелец. Ух ты! Это, уважаемая Виктория Станиславовна, ваш друг и «преданный» помощник Митя Фадеев.

Медянская тряхнула головой:

— Не пойму! Значит, Иосиф переоформлял незадолго до гибели документы? Я ничего не знала! — Она машинально потянулась рукой в сумочку — за сигаретами, которых при ней не было.

— Успокойтесь, Виктория, — попросил Павлов, — я не думаю, что Иосиф что-то делал с предприятием. Скорее всего, эти изменения вносятся «задним числом».

— А разве это возможно? — удивилась вдова.

Нотариус хмыкнул и покачал головой:

— Лучше бы вам этого не знать.

Павлов поддержал опытного нотариуса:

— Это верно. Но так случается в последнее время слишком часто. Некоторые собственники даже платят деньги регистраторам, чтобы те просто сообщали о возможных претендентах и поданных заявках. Чтобы, не дай бог, не пропустить момент перерегистрации. То есть момент фактической кражи их собственности. Вот так и живут на пороховой бочке.

Вспомнив, что сигарет в сумочке нет и быть не может, Медянская принялась нервно кусать губы, а Павлов продолжал что-то набирать, а спустя не слишком уж долгое время покачал головой и обратился к нотариусу и Медянской:

— Что ж. Новости не утешительные, но и не смертельные. Извините! Все шесть фирм уже в стадии переоформления на различных людей и предприятия. Кто-то все уже поделил без вас, Виктория Станиславовна. И без вас, Олег Борисович. Этим мерзавцам нотариусы не нужны. Им нужны продажные исполнители в регистратуре. И все!

Медянская занервничала еще сильнее:

— Что же делать, Артем? К кому нам обратиться? Скажите же!

— Не волнуйтесь вы так, Виктория! Вы уже обратились по адресу. Я работаю. Только что я отправил в регистрационную службу заявление о том, чтобы перерегистрацию этих шести компаний приостановили.

Нотариус мгновенно заинтересовался:

— А чем обосновали?

Адвокат решительно захлопнул ноутбук:

— Вашим запросом. Так что, пожалуйста, поскорее отправьте его, Олег Борисович. Не подведите меня и мою клиентку.

Нотариус кивнул:

— О'кей! С этим мы разобрались. Сделаю все прямо сейчас. — Он захлопнул вторую папку и потянулся за третьей. — А вот здесь собраны все документы по деньгам Шлица. Номера банковских счетов, сберкнижки, договоры на депозиты.

Медянская, уже пытавшаяся понять, что делать с приходящими почтой предупреждениями, сосредоточилась.

— С этим надо разбираться. Запросы по всем банкам. И на это уйдет больше времени, чем на ваши «он-лайн» фокусы, господин Павлов.

Адвокат посмотрел нотариусу в глаза и кивнул:

— Согласен. И все же прошу вас поторопиться, Олег Борисович. Постарайтесь. Нам нельзя терять время.

Фильм

Появление трупа Бессарабского лишь добавляло загадок, но, поскольку Иван уже никуда не убежит, Агушин убрал Бессарабского из розыска и предоставил заниматься трупом тем, кому положено этим заниматься, — рядовым следователям. Ему предстояла иная, куда как более интеллектуальная задача — думать.

Агушин не желал сбрасывать со счетов ни малейших деталей, а потому распечатки звонков с аппарата, брошенного таинственным незнакомцем под окнами вдовы, изучил вдоль и поперек. Выходило, что с телефона Иосифа Шлица было сделано около сотни звонков в самые различные адреса — прямо с момента так называемого убийства. Так, сразу же после обнаружения тела на пороге дома некто звонил Виктории Медянской, но не смог дозвониться, поскольку она занималась маникюром-педикюром, а предприимчивые хозяева салона красоты запрещали пользоваться личными мобильными телефонами.

Ну, это как раз выглядело абсолютно справедливо. Человек затем и приходит, чтобы расслабиться и даже подремать под умелыми пассами массажистов. А тут вдруг над ухом какая-нибудь нимфетка принимается выяснять отношения со своим папиком:

— Пусенька, ну купи мне эту миленькую шубку! Ну, пусичек, твоя кисюсечка шубочку хочет. Ах, так?! Не купишь! Противный обжора! Жирный боров! Чтоб я тебя еще к себе подпустила?! Да ни за что!! Ни за какую шубку! Ну, разве что новые сережки. Но чтоб не меньше чем по два каратика. Ну, хорошо, пиписюнечек мой! Лижу твои ушки!

Тьфу! Ни о каком оздоровительном сне уже речи быть не может. Все клиентки начинают живо представлять этого «пусика-пиписюсика», и ничего, кроме рвотных рефлексов, у них эти фантазии не вызывают. Вот и решили владельцы СПА запретить выяснение телефонных отношений в своем заведении. Так что до Медянской этот «Шлиц-клон» не дозвонился.

Однако забавно, что сразу после этого звонка он выдал другой, и этот адресат озадачил Агушина еще больше, чем звонок вдове. Дело в том, что невидимка звонил дежурному по ГУВД. Разговор был короткий, и следователь уже получил его расшифровку из милиции. Он еще раз просмотрел сообщение.

XX июля XX года. 17 часов 22 минуты. Установлено соединение. Входящий звонок.

— Алло, дежурный?

— Слушаю, дежурный по городу подполковник Довбуш.

— Примите сообщение о трагедии.

— О чем?

— Произошел несчастный случай. Человек покончил с собой.

— Кто? Где? Назовите адрес.

— Улица Х-ского, дом XX, квартира XX.

— Так, есть. Есть ли пострадавшие?

— Да. Два человека. То есть один.

— Фамилия, род занятий.

— Фамилия? Шлиц. Он бизнесмен. Все!

— Алло, алло, не вешайте трубку…

XX июля XX года. 17 часов 24 минуты. Соединение закончено.

Агушин убрал этот лист в папку и просмотрел остальные контакты. Здесь воистину отметились все. Например, на телефон Клима Чука было сделано около двадцати звонков. Из них удачных соединений пять. И все они сводились к тому, что Чук бросал трубку, совершенно не ясно почему.

Два звонка Айе Кисс. Разговор состоялся в ночь пожара. Но самыми интересными были звонки Виктории Медянской. Звонивший человек не представлялся, не разговаривал. Только слушал. Вдова же щебетала без умолку. И что интересно, обращалась к своему молчащему собеседнику, как к мужу. Словно она считала или, возможно, знала, что тот не погиб, а жив. Агушин потер виски и потянулся по привычке за куревом. Вместо сигареты сунул в рот уже изрядно обгрызенный карандаш, смачно захрустел, но тут же что-то вспомнил и нажал кнопку вызова секретаря.

Та моментально появилась в дверях. Она не любила переговариваться через селектор с любимым шефом и предпочитала лишний раз показаться ему на глаза. Вот и сейчас сияла от удовольствия лицезреть обожаемого начальника, а заодно кокетливо демонстрировала свое новое платьице из легкого трикотажа.

Геннадий Дмитриевич требовательно сдвинул брови.

— Я тебя просил достать кассету…

— Я достала. Вот, — секретарша подбежала к столу и протянула сразу две кассеты.

Это и впрямь было как раз то, что он заказывал. Сверху лежал фильм Роберта Земекиса «Привидение». Под ним — «По семейным обстоятельствам». Агушин закряхтел и махнул рукой: свободна. Вышел из-за стола и вставил в принесенный из дома старенький магнитофон вторую кассету. Промотал туда-сюда и сразу вспомнил старый советский телефильм.

— Он еще издевается!

Предложение адвоката Павлова пересмотреть фильм явно делалось ради одной сцены — с визитом логопеда в исполнении Ролана Быкова. Оный логопед не выговаривал половины букв алфавита. Учитывая, что Шлиц при жизни не только сильно «кайтавил», но и вообще имел массу «фефектоф фикции», попытка Агушина найти преступника по последним словам умирающего «Фа… Фы… Офф…» была изначально обречена. На это адвокат и намекал…

Геннадий Дмитриевич не стал пересматривать «По семейным обстоятельствам», а вставил в видеомагнитофон «Привидение». Аппарат зажужжал, а на экране пошли титры кинокомпании и главных героев. И ясно, что задумчиво грызущий карандаш следователь уже на титрах нашел, на что обратить внимание. Обещающие участие Патрика Суэйзи и Деми Мур титры прямо указывали на драматический характер будущих событий.

— Вот же фамилия! — усмехнулся генерал юстиции. — С такой надо в московском угрозыске работать. Сразу стала бы начальником.

Агушин не догадывался, что бывший муж актрисы на момент ее съемок в «Привидении» тоже боролся с плохими парнями в роли «крепкого орешка». Такое родство, безусловно, говорило о необходимости укреплять отечественные кадры голливудскими актерами с говорящими именами и фамилиями.

Экранные события затягивали все больше, и Агушин и не заметил, как тихо распахнулась дверь, и на пороге возник Генеральный прокурор. Тот некоторое время рассматривал по очереди то телеэкран, то лысеющую макушку Геннадия Дмитриевича и таки кашлянул — в тот самый момент, когда злодей проник в квартиру героини Деми Мур.

Генеральный

Агушин никогда не видел этого видеофильма, а потому провалился в него выше макушки и не замечал ничего: ни как Генеральный проник в его кабинет, ни как его разглядывал — секунда за секундой. И лишь когда убийца решал, напасть или нет, бухнул этот кашель, и Агушин подскочил в кресле и рефлекторно швырнул в нежданного гостя карандашом. Тот отшатнулся, карандаш с хрустом врезался в дверной косяк, а глава прокуратуры страны покачал головой:

— Агушин! Вы что?! Совсем заработались? Это что за просмотр кинофильмов у вас?

Офис Генерального прокурора исторически находился в другом конце Москвы, но в его обязанность входили регулярные визиты в ведомство, прямо теперь не подчиненное, но по-прежнему опекаемое им. Агушин вовсе не удивился, увидев давнего коллегу по прокурорской работе. Но с учетом открывшихся перспектив своего стремительного роста решил проявить максимальное уважение к Генеральному.

— Извините, Яков Юрьевич. Это… это, знаете… вещдоки. Вот изучаю… необходимо… для полноты картины. Это как научное пособие. Понимаете?

Агушин покраснел. Назвать кассету с развлекательным фильмом вещдоком, а тем более «научным пособием» можно было только в полном бреду. Прокурор сурово нахмурился:

— Значит, у вас «библиотечный день»?

Агушин кинулся к видеомагнитофону. Сарказм прокурора уничтожал его самолюбие тем больнее, что еще недавно он, окрыленный разговором с Президентом, вовсю парил.

— Вот зараза! — отчаянно и совершенно бесполезно давил на кнопку «стоп» Агушин. — Ну же!

Батарейки в пульте не меняли больше года, и их энергии хватило с трудом, чтобы лишь запустить фильм. А тем временем Генеральный прошел за стол следователя и сел в его кресло.

«Ой, дурной знак!» — подумал Геннадий Дмитриевич. Он никому и никогда не позволял садиться за свое рабочее место.

Прокурор снова кашлянул.

— Так. Заканчивай просмотр кинолент, Геннадий Дмитриевич. Я к тебе сразу от Президента. Он очень недоволен расследованием. Мало того, кто-то ему настучал по поводу ночной акции. Там похватали каких-то «уважаемых» людей. — Генеральный прокурор скривился, выговаривая слово «уважаемых».

— Яков Юрьич, какие «уважаемые»?! Бандота сплошная! Этот Алим…

— Так! Дискуссию закончили. Ясно? Сказано «у-ва-жа-е-мы-е», значит, так и есть. Понятно?

— Хм. Понял. — Агушин запыхтел и, яростно хлопнув по кнопке «Power», все отключил. Но, вот незадача, теперь он сидел у своего стола с непривычной ему стороны. Обычно здесь сидели допрашиваемые.

«А ведь полезно побыть в такой шкуре» — пронеслось в голове, но он тут же запричитал мысленно: «Боже, упаси!!!»

— Там же все исправили. И не моя это была инициатива вообще. Это смежники из наркоконтроля устроили маски-шоу.

Генеральный заметно покраснел.

— Слушай, Гена, мне глубоко наплевать, кто и что устроил. Расследование ведешь ты? Ты! С тебя и спрос за все! Понял!

— Понял. Но… все же…

— Никаких «но»! Ты мне предлагаешь объяснять Президенту, кто и что там устроил? Это не его забота! А наша! Наша с тобой, следователь Агушин! Президент должен иметь результат! Ему нужно докладывать о победах. А не в очередной раз на вопрос журналюг мямлить. Это не его стиль! Он — человек побед, а не наоборот!

Агушин потупил взор. Он уже видел, что Генеральный завелся всерьез и надолго, и босс оправдал его ожидания:

— Его эстрада интересует не меньше, чем тебя и каждого российского зрителя, — объяснял он генералу юстиции, словно мальчишке, — а они тоже ждут, когда великий сыщик Агушин поймает злодеев. А что же наш Шерлок Холмс? Где профессор Мориарти? Где Джек Потрошитель? Ты уже всех изловил? А? Чего молчишь, Геннадий Дмитриевич?

Агушин упрямо поджал губы. Прокурор умел давить своих работников. Одно хорошо: делал всегда один на один. Унижение сотрудника оставалось тайной их двоих. И все-таки Агушину было тяжело.

— Товарищ Генеральный прокурор, — побагровев, напомнил он, — я ведь вам отчитывался вчера. Доложил о ходе расследования. Меры принимаются. Идет расследование. Вы не хуже меня знаете, как это сложно происходит. Версии отрабатываются.

— Да-да. Отрабатываются… — задумчиво протянул визитер и вдруг тяжело вздохнул, потер лицо ладонями и как-то печально ответил: — Эх, Гена, Гена. Тебя Президент страны лично попросил быстро раскрыть это скандальное дело. Так? Так! А ты начал гонять певцов по всему миру. Загнал народного кумира Фарфорова за границу. Вдову пытался задержать. Все газеты раструбили. В ночном клубе накрыл всех продюсеров.

— Да не я это!!! — не выдержал незаслуженных обвинений Агушин.

Прокурор отмахнулся и продолжил:

— Не важно это сейчас. Плевать! Ты за все отвечаешь, товарищ Агушин. Ты думал, они молчать будут? Нет. Они завопили. Только не вслух, а по всем своим связям. И понеслось дерьмо по трубам! А кто на приеме? Кто, я тебя спрашиваю?

— Ну…

— Вот именно! Я на приеме, Гена. Я. Короче! — Он хлопнул ладонью по столу. — Президент дал мне, то есть тебе, конечно, ровно одни сутки.

Агушин задохнулся от возмущения.

— Сутки? Сутки?!! Да он что…

Генеральный поморщился.

— Не горячись, Геннадий. Остынь. Лучше подумай, что можешь сделать. Скажи, если тебе надо еще людей или еще что-то. Говори. Все выделим. Но только на сутки. Какие мысли, Агушин?

— Только одна.

Геннадий Дмитриевич положил перед собою руки, словно ученик средней школы, и в упор посмотрел на Генерального прокурора.

Тот, не выдержав, отвел глаза:

— Ну и какая?

— Застрелиться.

Подозрения

Неутешительный итог сегодняшним новостям Медянская подвела уже в машине.

— Выходит, у меня ничего не осталось? — повернулась она к адвокату.

Павлов задумался. Он хотел бы ободрить свою подзащитную, однако понимал, что шансов вернуть имущество немного. Исход схватки прямо зависел от того, насколько точно он вычислит следующие шаги своих процессуальных противников.

— Я бы не стал делать такой пессимистичный вывод. У нас есть еще шанс. Действительно есть. Если хотите, я готов поделиться своими соображениями.

— А что это даст теперь? — отмахнулась Виктория, потянулась к сумочке за сигаретами и тут вспомнила, что бросила, а значит, придется терпеть всю дорогу. — Ладно… Давайте свои соображения.

Артем кивнул и, не отрывая взгляда от убегающей под колеса «Ягуара» дороги, начал излагать самое очевидное:

— Скорее всего, перерегистрацию запустил Митя Фадеев. У него были все контрольные экземпляры учредительных документов. Судя по тому, что упоминаются фирмы, подконтрольные Фросту, то без него тоже не обошлось.

Медянская пожала плечами. Фросту, в отличие от Ротмана, вдова еще верила.

— Вы уверены, Корней причастен к этому?

— Не сомневаюсь. Слишком дорого ему обходится «Медиасити». Он не упустит возможности прикрыть свои долги и увеличить долю. Фадеев здесь инструмент. Теперь уже негодный.

Виктория заметно заволновалась. Митя, хотя и предавший, все-таки был воспитанником Иосифа.

— А кто же Мите ноги поломал?

Павлов хмыкнул. Он отметил эту искреннюю озабоченность, и вообще человеческие качества вдовы восхищали его все больше.

— Это мы пока не сможем точно установить. Но, скорее всего, эти два процесса не связаны. Вряд ли его калечил неизвестный конкурент. Тем более в этом не заинтересован Фрост.

— Кто же тогда?

— Возможно, это что-то личное. Или чья-то месть.

— Ну, хорошо. А как быть с этими фирмами? Я их уже потеряла? Все?

— Даже если вы их уже потеряли, то можно оспорить регистрацию через суд. Процедура долгая, нудная, но иногда срабатывает.

— Иногда? С таким везением, как у меня, лучше и не начинать.

Виктория снова потянулась к сумочке, где раньше лежали сигареты, но теперь не искала сигарет, а вытащила взятую в аптеке коробочку леденцов с наклеенным поверх стикером. На нем красовался курящий череп с костями — последнее изобретение американских психологов в борьбе против курения.

Павлов сокрушенно покачал головой. Пессимизм Виктории был не самым лучшим для нее помощником. Впрочем, как и ее неумение распоряжаться деньгами и временем. На самом деле, будь ее везение чуть меньше и попадись ей другой адвокат, они, скорее всего, вступили бы на самый ожидаемый путь — затяжной и в силу этого малоэффективный. Естественно, адвокат, получающий гонорар помесячно или по часам, заинтересован в таком порядке.

Но Артем был человеком не только совестливым, но и очень расчетливым. Идеалом для него стало бы провести процесс в максимально сжатые сроки и рассчитаться с вдовой за работу после победы, что называется «от выигранного». Да, Виктория хотела отдать ему чуть не половину страховки в благодарность за то, что он не столько выбил эти деньги из британских страховых псов, сколько вернул ей надежду на справедливость. Но Артем решительно отказался и ничуть об этом не жалел. Он уже чувствовал: все сделано верно, и маятник пошел в обратную сторону! Теперь нужно действовать так, чтобы ошеломить противников Виктории! А они, похоже, не только успокоились, но и поделили наследство по-своему.

— Дело не в везении, — с некоторым запозданием возразил он вдове, — вам вообще грех сейчас жаловаться. Там, наверху, явно что-то изменилось.

Артем показал рукой в потолок машины, имея в виду невидимую «Божественную канцелярию», как любил говорить Павлов-старший. Отец порой так и заявлял по утрам: «О погоде сегодня не беспокойтесь. Я уже позвонил в Божественную канцелярию и договорился». Но Артем не стал повторять отцовскую шутку, а попытался вдохновить Медянскую:

— Вопрос в том, насколько далеко вы готовы пойти.

— А разве у меня есть варианты? Или выбор?

Артем рассмеялся:

— Конечно, есть. Даже в самой безвыходной ситуации есть, как минимум, три выхода.

— Вот как? И какие же? Поподробнее перечислить можно?

— Пожалуйста! Вы можете остановиться на страховке и больше не предъявлять никаких прав на наследство и не бороться за него. Либо вы можете оспорить все состоявшиеся перерегистрации, добиться их отмены и вступить в права наследования всех долей и акций во всех компаниях Иосифа. Наконец, третий вариант. Не только добиться отмены, получить наследство, но и наказать нарушителей ваших прав. По закону. Исключительно.

Медянская захрустела еще одним леденцом.

— Этот вариант мне все больше нравится.

— Но есть еще один важный вопрос. — Павлов чуть притормозил и на мгновение взглянул серьезно на вдову.

Та даже перестала хрустеть антитабачной закуской:

— Какой, Артем Андреевич?

— Уголовное дело. Оно не завершено. Убийца не найден. Вы все еще под подозрением. По крайней мере, Агушин твердит об этом без остановки. Как быть?

Вдова сразу поникла.

— А здесь какие могут быть варианты? Я, господин адвокат, запуталась окончательно. Может, вы что-то подскажете? А?

Медянская заискивающе посмотрела на Павлова и наклонила голову чуть вбок. Так, по ее мнению, получалось более жалостливо. Но Артем терпеть не мог никакого притворства и, не скрывая своего отношения к этому театральному жесту вдовы, поморщился:

— Виктория, прошу вас… Я ведь только ваш представитель. Не забывайте. Решения принимаете вы. Я их выполняю. В рамках поручения, возможности и закона. Если вы скажете прекратить заниматься наследством — я буду вынужден подчиниться. Если потребуете не помогать следователю искать убийцу… по каким-либо причинам… я тоже обязан подчиниться…

Артем затормозил и остановился. Ему нужно было видеть реакцию вдовы. У него родились определенные сомнения по поводу ее желания увидеть настоящего убийцу. Если, конечно, он вообще существовал, а убийство было-таки совершено.

Медянская резко отвернулась и, видимо, прикусила палец. Она не смотрела на Павлова, лишь плечи подергивались, как от холода. Пауза затягивалась. Наконец, она повернулась и совершенно спокойно, без эмоций и с каким-то стеклянным выражением глаз ответила:

— Делайте то, что обязаны делать. Вы — мой представитель, значит, защищайте меня. Это все, что я могу вам предложить на сей момент.

Съемка

Геннадий Дмитриевич извелся. Он понимал, сколь многие тайны могут скрываться за этим делом, но сутки на завершение дела были уже озвучены, следовало спешить, и он решился и позвонил Генеральному.

— Мне бы помощь нужна — от смежников. Видеосъемки…

Генеральный невесело рассмеялся.

— А что именно тебя интересует? Не вошедшие в фильм кадры с Деми Мур?

Агушин подождал, когда приступ язвительности у Генерального пройдет, и продолжил:

— Бессарабский выходил на контакт с Гариком, и вскоре они оба погибли. А Гарика «крышу…» ну, это, как его… Гарик сотрудничал с наркоконтролем. У них должны быть записи переговоров Гарика и Бессараба.

Генеральный насторожился:

— А какое отношение это может иметь к раскрытию убийства Шлица?

— Самое прямое, — сглотнул Агушин, — Шлиц убит из-за денег, это ясно, а тут ведь, в разделе бабла, могут быть и крупные фигуры замешаны… типа Фроста да Ротмана…

В трубке наступила тишина. Мертвая тишина.

— Ты в здравом уме? — сухо поинтересовался Генеральный прокурор. — Может, ты еще и на Алима бочку… Или нет, я спрошу проще: у тебя хоть одна улика на Фроста или Ротмана есть?

Агушин облизал губы.

— Ну… прямых нет… но кто еще может организовать такое масштабное действо? И тебе слежка круглосуточная, и тебе миллион баксов с тела не взяли, и тебе…

— Забудь, — жестко рекомендовал Генеральный.

Но Агушин уперся:

— Мне нужны эти оперативные видеосъемки. Я знаю, что они должны быть.

Генеральный задумался:

— Хорошо. Через час они у тебя будут. Но сроков это не отменяет. Одни сутки. Затем можешь стреляться. Ты понял?

— Понял… — выдохнул Агушин.

А через час он получил все, что запросил, и понял, что время тикает, а решения он так и не принял.

Шамиль

Артем дописывал ходатайство о проведении бухгалтерско-экономической экспертизы. Он видел в этом спасение бизнеса Медянской. Назначение экспертизы в рамках уголовного дела приостановило бы любую перерегистрацию. Плюс в рамках такого исследования вполне логично было бы рассмотреть вопрос о возможных подтасовках, подделках и других нарушениях. Да, пока Павлов действовал только на бумаге. Но в процессуальных вопросах любой шаг должен фиксироваться, а предложения и просьбы принимаются исключительно в письменной форме. Адвокат отправил очередной документ в печать, а едва заурчал принтер, в такт ему зазвонил телефон.

Артем глянул на номер входящего звонка. Судя по первым трем цифрам, звонили из прокуратуры.

— Алло, — принял он вызов.

— Господин Павлов?

— Да. Слушаю. С кем я говорю?

— Следователь Кисляков. Я звоню по поручению старшего следователя Агушина. Он просил вас сегодня прибыть в следственный комитет.

— Вот как? Зачем, позвольте узнать? Если это вызов на допрос моих клиентов, то пришлите повестку. Если личное приглашение…

— Нет-нет. Ни то ни другое. Мы завершаем следствие. И Геннадий Дмитриевич объявит вам официально об этом.

Артем даже привстал.

— Вы серьезно? Заканчиваете? Что, Агушин поймал убийцу?

— Я не могу все вам сказать, Артемий Андреевич.

— Здрасте! Не могу сказать? А зачем тогда звоните? Помолчать? Вы уж скажите, зачем вызывают. Может, мне со своим адвокатом прийти? А вдруг вы мою Медянскую решили упрятать? Как же я ее самолично приведу? Может, мне еще попросить ее явку с повинной написать?..

Телефонная трубка возмущенно фыркнула:

— Ну, зачем вы так, господин адвокат?! Никого мы не собираемся арестовывать. Убийца уже известен. И это, скажу вам совсем по секрету, вовсе не вдова Медянская.

— Ну, спасибо! Уже легче стало дедушке — реже стал дышать. Во сколько вы нас примете?

— После четырнадцати часов.

— А пораньше никак нельзя? У меня сегодня еще несколько встреч.

— Думаю, вряд ли. В тринадцать Геннадий Дмитриевич должен быть в Совете Федерации.

Артем рассмеялся. Тут все было ясно как день.

— Ага! Все лучшее народным избранникам. То есть мы про раскрытие преступления века узнаем из газет?

— Артемий Андреевич, я и так вам слишком много уже сказал. Просто из уважения.

— И на том спасибо, господин Кисляков. Сердечно вам признателен. Но только вы уж не обессудьте, я как-нибудь в Совет Федерации тоже просочусь. Хочется, знаете ли, послушать господина Агушина. Не каждый день убивают таких великих людей, как Шлиц, и не каждый год раскрывают такие громкие преступления. Так во сколько Медянской прибыть?

— Пусть подходит к пятнадцати часам. Если повестка нужна, выпишем на месте. Договорились?

— О'кей! Будем в три.

Павлов отложил трубку и глянул на только что распечатанный документ. Его смысл и значение терялись в свете нового решения следователя. Если дело раскрыто, то никаких следственных действий больше не будет. А это значит, что приостановить отбор активов тоже будет невозможно. Артем замер и по давно отработанной методике представил себе мысленно барьер. Затем разбежался, толкнулся что было сил и перелетел его. На мгновение завис и — «щелк!» — щелкнул пальцами.

— Есть! — вслух выдохнул. И схватил телефон: — Здравствуйте. Будьте любезны, Шамиль Ренатович на месте? Павлов, скажите, спрашивает, — замолчал на минуту. Затем улыбнулся: — Привет! Здоров, бродяга! Как на новом месте? Всех построил? Ага! Помнишь, как сержант Гребенько? Ха-ха! Не зверствуй, Шамиль. А то я знаю, что после твоего появления налоговая инспекция Москвы станет филиалом Крымского ханства. Ха-ха-ха! Шама, у меня к тебе есть дело. Нет, не такое, как в Усть-Пинске. Без погонь и взрывов. Абсолютно бумажное. Поможешь? Ну и отлично! Мне большего и не надо. Именно «в рамках закона».

Артем перевел дух и ткнул пальцем в только что распечатанный листок.

— Раз ты такой борец за законность, то посмотри, пожалуйста, по списочку несколько фирм, где был учредителем некто Иосиф Давыдович Шлиц… Ну вот, ты не бойся! Я же сказал — все чисто! Я законный представитель вдовы. То есть наследницы. Так? Так! Официальная бумага через минуту у тебя на столе будет лежать. А запрос еще вчера пришел к тебе в контору. Только я тебя не тревожил. Срочности не было. А сейчас появилась. Да! Бывает! Найди мой запрос за номером восемнадцать дробь девяносто три. Там весь перечень есть. Да. Прежде всего, две из них посмотри. «Олл старз чего-то там…» и «Медиасити». Что делать? А ничего не делать. В прямом смысле НИ-ЧЕ-ГО! Не перерегистрировать. Вот спасибо, друг! Век не забуду. Обнимаю тебя, Шамиль. Давай как-то поужинаем. Не против? Заезжай завтра-послезавтра. Хорошо, созвонимся. Пока!

Он аккуратно положил трубку и вскочил на ноги. Подпрыгнул три раза и сделал несколько ударов по воздуху, одновременно ногами и руками. Резко выдохнул. Собрал бумаги со стола, покидал их в портфель и выбежал из дома. Он хотел лично послушать отчет следователя перед сенаторами.

Опознание

Агушин так и не понял, кто мог убить Бессараба, а потому не принимал окончательного решения до последнего, даже когда пригласил Медянскую на опознание тела авторитета. Да, оперативные видеозаписи прямо указывали на то, что авторитет наехал на Гарика с целью выдавить из него деньги. И более того, Гарик ему эти деньги дал! Ну, не десять миллионов, а всего один, однако дал.

Ну а те записи, где Бестофф передает в машине Бессараба оговоренный миллион баксов, а затем крышующий Гарика подполковник предлагает Гарику разобраться с Бессарабом по-свойски, Агушин просмотрел раз десять. Он искренне ждал хоть намека на то, что Гарик скажет: «О'кей!» — и станет ясно, что Бессарабского убили продажные милиционеры.

Ни фига!

Из всего сказанного и записанного выходило так, что Гарик сознательно предпочел откупиться и строго-настрого запретил своим «знакомым» из наркоконтроля сводить с Бессарабом счеты.

«В результате погибли оба…»

Вообще-то Агушин все чаще и чаще склонялся к мысли, что такие события не могли произойти без прямого участия столь крупных фигур, как Фрост и Ротман. Уж очень серьезные и масштабные организационные меры были предприняты неизвестными преступниками. А если положить на чашу весов Фемиды предпринятую ими попытку перерегистрации шлицевских фирм…

— О-о-о…

Только за этот маневр эту сладкую парочку можно было посадить на следовательский крючок аж до самой ж…

Но и здесь не срасталось ничего.

Нет, не потому, что Генеральный прокурор ясно дал понять, что наезды на приближенных к верхам медиамагнатов через его ведомство без внятных улик не пройдут! Нет, не потому. Просто не все укладывалось и в эту схему.

«Например, убийство Гарика…»

Гарику засыпали в рот почти стакан кокса, и более всего это походило на сведение личных счетов, на месть, в конце концов.

«А деньги?»

Да, и брошенные в машине деньги — целый миллион американских тугриков — наводили на размышления. Такое мог сделать или профессионал со строгими инструкциями… или мститель, презирающий саму мысль о покраже с трупа.

Шлиц — вот был единственный человек, который мог смотреть на мир и людей именно с этой позиции — позиции кинутого всеми партнера, оскорбленного мужа и подло преданного товарища.

— Медянскую привезли? — поинтересовался он у стажера, едва вышел из машины у здания судмедэкспертизы.

— Так точно, товарищ генерал. Уже здесь.

Агушин кивнул и прошел по гулкому, выложенному старой керамической плиткой коридору. Труп Бессараба был накрыт по пояс; выше виднелись поросшая курчавым черным волосом грудь, огромная гематома на лбу слева и перекошенное страданием лицо. Медянская, скорбно подперевшая подбородок изящной кистью, стояла рядом.

— Опознали?

— Так точно, — вместо вдовы отозвался следователь.

Агушин кивнул, принял из рук стажера уже заполненный стандартный бланк опознания тела, достал из папки еще пару бумаг и взял Викторию под локоток.

— Пройдемте за стол. Там подписывать удобнее. А здесь уже делать нечего.

Сенат

С самого утра журналисты всех мастей из всех волостей трубили о сенсационном заявлении исполняющего обязанности начальника следственного комитета Геннадия Агушина. Заявление еще не состоялось, а все СМИ уже спешили предположить, о чем пойдет речь. Большая часть журналистов предсказывала, что будет объявлено о раскрытии убийства продюсера Иосифа Шлица и поимке преступников. Некоторые газеты на место злоумышленников прочили все еще задержанных Федю и Прошу. Просидев больше недели под стражей без какого-либо конкретного обвинения, те готовы были взять на себя убийство не только Шлица, но и Брюса Ли и Джона Кеннеди. И лишь «Коммерсант» и «Ведомости» аккуратно предположили, что убийца, скорее всего, будет объявлен заочно, поскольку, по сведениям из их источников, никаких громких арестов за последние сутки не состоялось.

Павлов успел с утра побывать в городской налоговой инспекции, занимающейся регистрацией предприятий. Армейский приятель Шамиль Саффиров помог быстро найти регистрационные дела по всем компаниям и лично наложил временное ограничение на регистрацию с резолюцией: «…до предоставления подлинников паспортов физических лиц, исполнивших свои подписи под документами…» С такой вполне законной и обоснованной формулировкой ждать можно было годы. Тем более что паспорт Иосифа Шлица находился у вдовы, и она его никому отдавать не собиралась.

Ну а после налоговой адвокат поспешил в Совет Федерации. Надо было послушать выступление следователя Агушина. Столь ожидаемое событие вызвало настоящий аншлаг. Несколько десятков телекамер сновали вокруг входа в здание на Большой Дмитровке. Пять передвижных спутниковых телестанций заняли все парковки. Проход внутрь здания прочно заблокировали сотрудники Службы охраны. Пробиться внутрь даже сенаторам стало сложновато.

Павлов, сделав круг через Пушкинскую площадь и Тверскую улицу, оставил машину возле Генеральной прокуратуры и уже отсюда двинулся пешком к Сенату. Капитан и прапорщик оттесняли журналистов, освобождая проход для народных избранников. Артем поздоровался со спикером, который в сопровождении своей личной охраны входил в здание, и тот мгновенно подхватил адвоката под локоть и забросал вопросами о предстоящем отчете прокурорского следователя. Его очень интересовала та часть информации, которую не давали ни в одном официальном источнике.

— И все же, Артем, скажите, можно ли доверять данным следственного комитета?

— Сергей Михайлович, почему вы сомневаетесь?

— Да поймите, у нас нет выхода. Мы утверждаем Генпрокурора, начальника СК. Как же мы можем не доверять им? В то же время мы сами видим, что происходит в шоу-бизнесе.

Артем поднял брови:

— И что же там происходит? Интересно ваше мнение.

— Да как-то не радует нас она, — развел руками спикер.

— А победа на «Евровижине»?

— Послушайте, Артем, — поморщился спикер. — Мы о чем говорим? Об искусстве или о технологиях? С технологиями у нас все в порядке. Отработано. А вот с искусством бо-о-о-ольшая засада! Ни голосов, ни талантов. Фонограммы, компьютеры, синтезаторы. Сплошные киборги какие-то.

— Тем не менее ваши коллеги ни одной вечеринки без этих киборгов не проводят.

Спикер разулыбался:

— Это верно. Душа-то требует. Как русскому человеку за столом без песни?!

— Нереально, — поддержал спикера Павлов.

В этот момент они и прошли через пост, и охранники вытянулись по стойке «смирно» и отдали честь. Председатель кивнул, приостановился и пожал каждому из них руки. Он был очень демократичен.

— Вот именно, Артем, — уже за постом продолжил он. — Иосиф Шлиц не был кристальным, и ангелом не слыл никогда. Но, как его не стало, у всех начались проблемы. Нормальный пикник с парой звезд не проведешь. Некого спрашивать.

— Сочувствую, Сергей Михайлович. Но у меня в этом деле свой интерес. Я представляю вдову. И ее сына.

Спикер поразился:

— Сына? Разве у Шлица были дети? Первый раз слышу.

— Да. Представьте себе! Поэтому я и пытаюсь помочь им.

Спикер озаботился:

— Может, и мы можем что-то сделать для них? Скажите, Артем.

— Спасибо. Надеюсь справиться своими силами. Важнее, чтобы вы критично оценили действия следствия. Ведь убийца все еще на свободе. А попытки следователя выдать каких-то второстепенных человечков за организаторов просто нелепы. Вот на это я бы попросил обратить внимание.

— Спасибо, что сказали, Артем Андреевич. Здесь я с вами попрощаюсь. Но буду рад видеть в любой момент у себя. И, конечно, на слушаниях. Кроме голосования. Оно тайное. Так что не обессудьте.

— Благодарю за приглашение. Обязательно послушаю коллег из прокуратуры.

Спикер пожал Артему руку и прошествовал в свой кабинет, из которого в президиум вел прямой коридор. Его помощники настойчиво зажужжали с обеих сторон о предстоящем выступлении, тезисах, заседании, резолюциях и прочей официальной мишуре, без которой немыслима работа современного парламентского учреждения. Артем занял место в ложе гостей и разложил перед собой папку с материалами дела. Достал авторучку и помечал на полях протоколов и постановлений отдельные интересующие его места. Там же ставил вопросы. Тем временем зал заседаний был уже полон.

Сенаторы взволнованно гомонили. Летняя сессия заканчивалась, и все, несмотря на плотный загар, покрывший их одухотворенные государственные лица, торопились в отпуска. Павлов осмотрел зал и обнаружил среди приглашенных еще несколько хорошо знакомых лиц. Генеральный прокурор сел в первый ряд, а пришедший вместе с ним Агушин сразу же прошел к трибуне.

Спикер посмотрел на часы:

— Коллеги, мы заслушиваем сегодня доклад Генеральной прокуратуры по поводу расследования убийства продюсера Иосифа Шлица. С первых минут делу был придан контроль со стороны государства. Лично Президент объявил об этом. Мы создали комиссию. Сегодня слушаем непосредственно исполнителей.

По залу пронесся легкий шепот. Прозвучало заявление спикера слишком двусмысленно, и он тут же поправился:

— Имеется в виду не исполнителей преступления, а наоборот. Тех, кто противостоит им. Руководитель оперативно-следственной бригады старший следователь по особо важным делам следственного комитета при Генеральной прокуратуре Геннадий Дмитриевич Агушин. С недавних пор он еще и исполняющий обязанности председателя следственного комитета. От нас с вами, коллеги, зависит, исчезнет ли эта приставка — и.о.

По рядам прошел смешок, а давно уже готовый к докладу Агушин старательно сохранял невозмутимое выражение лица.

— Так что слушаем внимательно, — двинулся к завершению спикер, — все вопросы — в письменном виде во время доклада. И устно — после. Регламент: выступление до двадцати минут и вопросы-ответы максимум по три минуты. Прошу вас, Геннадий Дмитриевич.

Агушин поднялся, и зал мгновенно стих.

Отчет

Доклад Агушина занял девятнадцать минут и сорок три секунды — это время он четко отследил по своим часам, сняв их с руки и выложив на полочку трибуны перед собой. Вот только говорил он вовсе не о нашумевшем убийстве. Речь шла о состоянии эстрады и продолжающемся массовом нарушении авторских прав в этой отрасли. Парламентарии недоуменно переглядывались. Они ждали откровений и разоблачений вовсе не по «черным кассам» артистов. Кризис попсы их интересовал только с точки зрения неуклонного роста гонораров певцов за выступления на их же днях рождения и вечеринках. Как потребители этой шумной продукции, они, естественно, не были довольны растущими запросами массовиков. Но больше всего их волновал вопрос преступления и наказания. Сенаторы, твердившие без устали о неотвратимости наказания, сейчас жаждали жертвы. Словно почувствовав растущее напряжение, Агушин повысил голос:

— На этом фоне закономерно фиксируется повышение уровня криминальной активности именно в сфере эстрады и массовых развлечений. Количество тяжких преступлений с участием или в отношении представителей шоу-бизнеса увеличилось за последние три года в два с половиной раза. При этом раскрываемость по-прежнему остается в пределах тридцати семи тире сорока одного процента.

Зал загудел. Цифры всегда расстраивали сенаторов. Неутешительная статистика — худшая отметка в любой государственной работе. Агушин еще повысил голос и прочитал:

— Тем не менее на этом негативном фоне следственным подразделениям Генеральной прокуратуры удалось раскрыть ряд громких и дерзких преступлений.

Одобрительный гул подтолкнул следователя к дальнейшим откровениям. Он перевернул исписанный лист бумаги и перешел к самой ударной фазе своего доклада:

— Два года назад совершено убийство певца Николая Тонькова. Нами установлены заказчик и исполнитель этих преступлений. Первый проживает в настоящее время в Великобритании в статусе лица, получившего политическое убежище. Как и кому там дают политубежище, мы прекрасно знаем. Но мы ведем работу и добиваемся его экстрадиции. Исполнитель, Александр Соломонник, как известно, убит в Турции.

Сенаторы сидели тихо, но уже по разочарованным лицам было видно: их ожидания не оправдались, и ничего эксклюзивного генерал юстиции им не предъявил.

— Далее, убийство Вольдемара Лестьева, совершенное более десяти лет назад, также в настоящий момент раскрыто. Исполнитель, организатор, два пособника — всего четыре человека были последовательно уничтожены после совершения этого заказного убийства. Заказчиком выступил известный криминальный авторитет, скрывающийся в настоящее время в Лондоне. Он также пользуется политическим покровительством английских властей и пока, к сожалению, находится вне пределов нашей юрисдикции.

Зал недовольно зажужжал. Сенаторы уже много раз направляли свои гневные резолюции в английский МИД и всегда получали один и тот же лаконичный ответ, что «вопросы правосудия относятся к исключительной компетенции Королевского суда Великобритании». И вот теперь, по словам этого сухого долговязого следователя, разоблаченных преступников прячет английская Фемида. А докладчик не останавливался, наращивая темп речи:

— И, наконец, последнее громкое убийство продюсера Иосифа Шлица. Оперативно-следственная бригада под моим руководством провела комплекс следственных мероприятий, в результате которых достоверно были установлены исполнитель и организатор убийства. Непосредственным исполнителем убийства выступил некто Иван Иванович Бессарабский.

Зал замер. И тут же поднялась рука заранее подготовленного корреспондента криминальных новостей:

— Скажите, Геннадий Дмитриевич, а как вам удалось в столь короткие сроки раскрыть эти особо опасные преступления?

— Это стало возможно благодаря созданию новой эффективной структуры — следственного комитета при Генеральной прокуратуре, — заученно ответил Агушин.

Оба удовлетворенно улыбнулись, а Генеральный прокурор кашлянул. О противостоянии этих двух структур газеты писали уже полгода. Даже несмотря на то, что Агушин был ставленником главы прокуратуры страны, его лично и подчиненных сотрудников оскорбляло сокращение полномочий и лишение права возбуждать и расследовать уголовные дела.

Затем начали задавать вопросы и другие журналисты, и Агушин отвечал бойко и кратко. Даже на вопрос представителя журнала для нетрадиционно ориентированных граждан о судьбе арестованных Феди и Проши ответ был получен исчерпывающий:

— Они вовсе не арестованы, а задержаны. Подозрение с них снимается, и они уже должны быть освобождены.

— Но за что же их держали так долго в тюрьме? — не унимался представитель меньшинства.

— Не в тюрьме, а в следственном изоляторе. А держали их для их же спокойствия. Убийца знал, что эти ребята кое-что видели и слышали, а значит, были неудобными свидетелями. По сути, они были изолированы и содержались под усиленной охраной для их же безопасности. Но теперь им нечего бояться.

Спикер молча кивал и что-то помечал в своих записях, а Павлов напряженно размышлял: теперь, когда секрет следствия был раскрыт, задача адвоката значительно упрощалась. Требовалось получить соответствующие бумаги, постановления и решения. Затем попытаться получить компенсацию из наследства злодея и передать все потерпевшей. Плюс завершить оформление наследства самого продюсера Шлица. Но проблема заключалась в том, что, несмотря на победные реляции и одобрение Советом Федерации действий и решений Агушина, неугомонный Артем Павлов не верил ни единому его слову.

Павлов несколько раз порывался задать вопрос следователю, но все время останавливался — он понимал, что не в силах изменить выбранное в недрах Генпрокуратуры решение. К тому же такой исход, кажется, устраивал и парламентариев и наверняка будет правильно преподнесен Первому лицу. Против парового катка даже самые разумные и веские доводы защиты будут бессильны. Адвокату в такой ситуации оставалось лишь одно — продолжать вести самостоятельное расследование и искать убийцу — настоящего, а не выбранного для показательной порки «козла отпущения».

Потому что пока истинный убийца не изобличен, для наследницы убитого Шлица, его подзащитной Виктории Медянской, не закончилось ни-че-го.

Почта

Виктория вернулась с опознания сама не своя. Бессараб — несмотря на недавние ссоры и размолвки — так и оставался для нее своим. Смерть Ванечки словно обрезала еще одну нить, соединявшую Викторию с прежней жизнью, полной покоя, удовольствий и, как теперь ясно понимала Вика, счастья.

— Вам почта, Виктория Станиславовна, — приняла из ее рук плащик домработница.

Медянская сухо кивнула и прошла в зал. Присела, понимая, что жизнь изменилась необратимо, сунула в рот карамельку против — или взамен — курения и взяла с журнального столика плотный, цветастый, доставленный международной курьерской службой пакет.

Пробежала глазами адрес, решительно вскрыла и жадно впилась в строчки чужого языка. Прикусила губу, бросила пакет на столик и откинулась в кресле.

— Что с вами, Виктория Станиславовна? — встревожилась домработница.

Медянская посмотрела сквозь нее.

— Сигарет, — хриплым голосом распорядилась она. — Иди, купи мне сигарет. Быстро.

Незнакомец

Артем волновался. Его настораживало состояние Виктории, а точнее — постоянная смена настроений. Да, это можно было объяснить той душевной травмой, которую она получила в результате смерти мужа Иосифа, но она ведь вовсе не лила слезы и не рвала волосы от этой потери. Напротив, она скорее выглядела освободившейся от какого-то непосильного груза. При этом Артем так и не выяснил, до какого предела она пойдет в своей нелегкой борьбе за наследство. Да, вначале Медянская твердила, что выведет всех, кто причастен к гибели ее мужа, на чистую воду. Но прошло время, совсем немного времени, и она словно разуверилась.

За патетическими заявлениями адвокат не чувствовал уверенности, а его самые худшие прогнозы оправдывались. Вдова то загоралась от очередного, хоть и небольшого, успеха адвоката, то теряла всякий интерес к делу. Тянуть ее и постоянно подталкивать Павлов не собирался и готовился к откровенному разговору. Хотя, конечно же, начать этот разговор было непросто.

Павлов поднялся на площадку, где совсем недавно лежал труп самого могущественного отечественного кукловода и продюсера Иосифа Шлица, и его снова посетило странное чувство. Как если бы его все время подталкивал к тем или иным решениям невидимый манипулятор. Даже таинственные тени под окнами вдовы и загадочные телефонные звонки, казалось, были срежиссированы умелым постановщиком. И как только Павлов подумал об этом, уже у квартиры Шлица, раздался телефонный писк.

— Да? Алло? Говорите!

— Павлов? — тихо спросили из трубки.

— Да. А с кем я говорю? Представьтесь, или я…

Артем не успел договорить, что он сделает, если звонивший не представится. Незнакомец быстро отозвался:

— Слушай внимательно, адвокат! Не доставай мою Викторию! Лучше пошурши в бумагах Ротмана. Там далеко не все в порядке. Особенно, что касается лицензий на радиовещание… Найдешь много интересного.

Артем замер: «И кто же ты такой? Фадеев? Нет! Фрост? Нет, не он. А кто?»

— С кем я говорю?

— У меня нет времени, адвокат! Я тебе все сказал. Займись делом, а не то я займусь тобой!

Резкий гудок и вязкая тишина отбросили Павлова от телефонной трубки. Он еще набирал воздух в легкие для ответа, как дверь квартиры Шлица распахнулась, и на пороге возникла заплаканная Медянская:

— Это вы? Что вы здесь делаете, Артемий Андреевич? Что происходит?

Пара мокрых воспаленных глаз изучала адвоката столь пугливо, что Артем растерялся. Он чувствовал себя так, словно его застигли за каким-то незаконным занятием.

— Виктория, извините… это недоразумение… то есть… на самом деле… я иду к вам… надо поговорить по делу. А здесь вдруг звонок…

— Какой звонок, Артем?

Она по-прежнему оглядывала замявшегося адвоката с недоверием и даже страхом. Павлов потер виски и потряс головой, чтобы избавиться от наваждения:

— Бр-р-р-рр! Ффуу-у! Виктория, очень странно это все! Сейчас все объясню. Дайте в квартиру хотя бы пройти! — Павлов сделал шаг вперед, и хозяйка отступила:

— Проходите…

Размолвка

Медянская куталась в длинную черную шаль и… курила. Вопреки собственному решению бросить. Артем прошел в дом, но на него не смотрели. Отстраненность и отчужденность — вот чем был пропитан воздух квартиры, и это неприятно задевало самолюбие адвоката. Артем присел на край огромного мягкого кресла и, не сводя глаз с тлеющего огонька сигареты Медянской, монотонно начал свой рассказ:

— Виктория Станиславовна, я по порядку. Все идет точно по плану, который мы с вами наметили. Регистрация приостановлена. Страховщики вот-вот выплатят все, что положено.

Реакция Медянской была равнодушной. Она мрачно затянулась сигаретой и повторила сказанное адвокатом:

— Все, что положено… — Она подняла пустые глаза на Артема. — А что и кому положено? Возможно, мне и положено страдать? Возможно, это моя судьба?

Артем ничего не понимал: ее словно подменили!

— Виктория! О чем вы говорите?!

— Не кричите на меня, — она перешла на еле слышный полушепот. — Я была на опознании…

Вдова глубоко затянулась и тут же закашлялась.

— Где? — брови Павлова полезли вверх. — О чем это вы?

— На опознании, — она всхлипнула, — смотрела на мертвого Ванечку Бессараба.

Артем обмер. Нет, не смерть Бессараба, скорее всего, насильственная, стала для него потрясением. Он узнал об этой смерти раньше Виктории. Просто ему показалось, что по поводу смерти этого бандита Медянская сокрушается гораздо сильнее, чем о гибели мужа. А Виктория продолжала всхлипывать и рассказывать:

— Ваня погиб. Он утонул. Упал в реку. На машине.

— Я знаю.

Медянская уронила недокуренную сигарету и вытаращила мокрые глаза на адвоката:

— Как?! Вы знали? Как же… вы… Почему?! Почему вы не сказали!

Артем сосредоточился:

— Виктория Станиславовна, я не успел вам об этом сказать, потому что сам узнал только что. Этот факт следствие некоторое время скрывало. Видимо, они пытались из него сделать сенсацию. Что, в общем, и получилось. В общем, это была ИХ игра. Я в нее не хотел втягиваться и вас не хотел втягивать.

Медянская недовольно сдвинула брови, и Артем тут же перекинул вопрос обратно вдове:

— А вы? Почему не предупредили, что вас на опознание вызвали? Как так получилось? Я же адвокат потерпевшей стороны. Вы меня специально для этого наняли. Зачем было ехать одной? А?

— Не знаю… как-то все быстро произошло…

Медянская пожала плечами и закуталась еще плотнее в свою шаль-покрывало. Она не могла внятно объяснить, почему побежала по первому зову оперативников, которые позвонили ей и сказали, что нашли тело Ивана Бессарабского и просят ее опознать его. Видимо, она действительно переживала за него не меньше, чем за Иосифа. Он часто был рядом, всегда имел свободный доступ в дом. Даже ночевал часто у них. И Виктория никогда даже не задавала такого вопроса: кто для нее Иван? Это было ясно: друг, близкий и доверенный человек. Именно поэтому она пребывала в полном недоумении по поводу нелепых выводов следствия о причастности Вани к гибели Иосифа. Медянская не верила, но доказать ничего не могла. Услыхав о гибели друга, она и не вспомнила о Павлове. Ценность и важность этих двоих для нее была несоизмерима и несравнима. Легкое чувство не стыда, а скорее некой неловкости, безусловно, осталось. Она чуть смягчила свой взгляд и вздохнула:

— Да и какое это теперь имеет значение, Артем? Я уже все подписала. Я узнала его. Мне дали бумаги, и я их подписала. Возможно, я и погорячилась… Ну уж такая я! Какая есть. Не переделать. Извините, господин поверенный.

Вдова отвесила ему поклон, коснувшись немытого пола краем наброшенной на плечи шали. Артему все меньше и меньше нравилась эта ситуация. Но он не подал вида, а лишь стиснул зубы и продолжил свою мысль:

— Итак, вы опознали труп Бессараба. О'кей! Следующий шаг. Вы догадываетесь, для чего вас вызывали на опознание? Естественно, — он не дал Медянской ответить, несмотря на ее жест, — после вашего визита дело будет прекращено. Вам, скорее всего, подсунули не только протокол опознания, но и ознакомления с постановлением об окончании следствия. А вы и согласились!

Медянская насторожилась:

— С чем согласилась?

— С тем, что убийца вашего мужа — его лучший друг детства Иван Иванович Бессарабский. Который теперь тоже мертв. Се ля ви! Или вам этого следователь Агушин не объяснил, Виктория Станиславовна?

Павлов недобро глядел в упор на вдову, а она, кажется, лишь теперь начала понимать, что же произошло.

— Я? Я согласилась… — Она вдруг вся ссутулилась, сгорбилась и превратилась в старушенцию. — Теперь уже все равно…

Артем покачал головой и мягко напомнил:

— Я ваш защитник, Виктория. Я принял на себя эту обязанность, и теперь мой долг — защищать вас… в любой ситуации. Поэтому я прошу вас, до тех пор пока история с вашим наследством не закончилась…

— А она закончилась, — оборвала его Виктория.

Адвокат замер, а вдова вздохнула, достала с подоконника какой-то цветной пакет и протянула ему:

— Вот! Возьмите!

— Что это?

Артем подхватил едва не выпавший из слабой руки вдовы пластиковый пакет и начал его разворачивать. Под полиэтиленовой упаковкой появились знакомые буквы DHL. Судя по квитанции, вложенной под пластик, это была бандероль из США. Павлов поднял глаза на совершенно раскисшую Медянскую:

— Когда вы это получили? Можно прочитать?

— Да-да. Доставайте. Читайте. Это — конец. Конец истории…

На свет появился картонный файл. Сверху на первой странице обложки красовался красный штамп «Schlitz' case». Внутри оказалась подборка каких-то квитанций, счетов, писем. Видимо, отчет адвокатов о проделанной работе. Американские юристы, как правило, свято чтут первую заповедь адвоката: «Адвокат всегда должен помнить о своем гонораре». Причем без шуток! Какие могут быть шутки на тему денег в Штатах? А под отчетом обнаружился еще один документ. Нотариус округа Гринфилд достопочтенный Джордж Уильям Норденберг сообщал, что, согласно обнаруженному в его конторе завещанию, оставленному достопочтенным мистером Иосифом Шлицем, его имущество завещано сыну г-на Шлица.

Павлов перевернул страницу и уловил нервное движение Виктории. Она пыталась прикурить сигарету обратной стороной. Он покачал головой и продолжил изучение документа. По мере чтения следующей страницы брови Павлова поднялись в высшую точку его и без того высокого лба. Он не верил собственным глазам. Нотариус свидетельствовал, что в завещании помимо сына Иосифа Шлица, получившего все имущество отца, указан еще один наследник. Но это не была Виктория Медянская; этим человеком оказался не кто иной, как народный любимец, звезда эстрады, талантливый и яркий человек — CYRILL PHARFOROV.

Наследник

«Cyrill Pharforov…» — не веря своим глазам, еще раз прочитал Артем. Именно так было записано в английской транскрипции имя Кирилла Фарфорова. Артем, прошедший различные юридические перипетии, выдержавший десятки судебных баталий, кажется, впервые растерялся.

— Как? Значит, ваш сын и Кирилл Фарфоров…

— Ага, — нервно хохотнула Медянская, — Ося поступил так, словно жил не со мной, а с Фарфоровым.

— Но ведь все остальное, а это 99 %, получает ваш сын… — осторожно заметил Артем.

Это было не самое удачное замечание. Виктория вспыхнула.

— А я, законная жена, значит, теперь никто?! — Она яростно затушила сигарету. — Зато наш милый дружок Кирюша стал счастливым обладателем студии!

Артем благоразумно промолчал, а Медянская всхлипнула.

— Любитель розовых кофточек и щечек для Оси оказался важнее меня!

«Только бы истерика не началась», — подумал адвокат и дочитал документ нотариуса до конца. Да, из всего имущества Шлиц специально выделил звукозаписывающую студию. Ту самую ультрасовременную студию, которая создавалась не столько на средства продюсера Иосифа, сколько за счет административного таланта Мити Фадеева. Именно он ведь разыскивал самую модную и качественную аппаратуру. Он же буквально напичкал ее техникой по последнему слову современной звукозаписи. Митя настолько полюбил созданное им под руководством Шлица детище, что даже офис устроил в соседней со студией комнате. Сам по себе весь комплекс выглядел как отдельно стоящее трехэтажное здание в самом центре Москвы. Именно поэтому тайно Митя и сам рассчитывал получить эту студию. Но если верить американскому нотариусу, а не верить ему оснований адвокат пока не находил, выходило так, что это здание теперь должен был занять Фарфоров, ныне находящийся по-прежнему в бегах где-то на морском побережье Франции.

Артем закрыл конверт и задумался. Надо было решить, как поступить дальше. Формально Медянская переставала быть его клиентом по делу о получении наследства. А уголовное дело, в котором адвокат выступал в качестве представителя потерпевшей вдовы, было стараниями Агушина завершено в рекордные сроки, так и не установив настоящего убийцу.

— А вы ему уже сообщили?

— Кому? Фифе? Перебьется! Сам узнает… из газет, — отозвалась зло Медянская. Она никогда не питала к Фарфорову симпатии. На что тот отвечал ей взаимной неприязнью.

— В любом случае. — Павлов повел плечами. — Действительно! Рано или поздно узнает. От вас или от кого-то еще. Обязанность нотариуса состоит в том, чтобы оповестить всех наследников и дать им тем самым возможность принять наследство в срок. Так что лучше б он от вас узнал о таком счастье. Ну а что касается наших взаимоотношений, то… здесь вам решать.

Артем положил конверт на край кресла перед Медянской. Она отстранилась от пакета и вскинула свою миниатюрную головку, отчего стала похожа на какую-то диковинную птичку. «Птичка» взмахнула шалью-крыльями и чирикнула:

— Я все уже решила. Вы, господин адвокат, завершайте свою работу. Как только переведут деньги за страховку Иоси, я с вами расплачусь. Кажется, я вам должна пять процентов?

Артем едва заметно поморщился. Интонации у вдовы были резкими и неприятными.

— Виктория Станиславовна, зачем же так?! Я вовсе не отказываюсь от гонорара. Тем более, мне кажется, я его отработал. Не об этом сейчас речь. Я хочу напомнить вам, что считаю, что настоящий убийца вашего мужа по-прежнему на свободе. И он опасен. Прежде всего для вас…

Медянская вскинула голову:

— Мне все равно, Павлов. Я никого не боюсь! И вообще, для меня все кончено.

Обиженная на мужа за игнорирование ее имени при составлении завещания, Медянская просто не видела, насколько реальна угроза ее жизни и насколько зыбок вопрос, кому в итоге достанутся деньги Шлица.

— Виктория, ничего не кончилось!!! А ваш сын! Я вам говорю, подписанные вами бумаги далеко не означают, что все позади!

Она должна была понимать, что цели убийцы так и остались для всех загадкой, а значит, он потенциально опасен для всех. И, возможно, особенно для основного наследника — сына Иосифа Шлица.

— Я настойчиво рекомендую вам на время уехать к сыну! Ему сейчас нужны ваша любовь и поддержка! Да и безопаснее там… нежели здесь.

Павлов зашагал из угла в угол и размахивал руками так сильно, что смахнул какую-то куклу, сидящую на буфете. Не останавливаясь, подхватил ее и продолжил убеждать Медянскую:

— И, кстати, то, что дело прекращено, вовсе не мешает нам. Мы вполне можем и сами найти преступника.

— Откуда такая уверенность, господин адвокат?

— Вы еще спрашиваете?! Да мы ему на хвост наступили! Посмотрите, что случилось с Митей Фадеевым, с Иваном Бессарабом, с Гариком Бестоффом. Вам этого мало?? Виктория, зло не наказано! Преступник разгуливает на свободе. Неужели вы спокойно закроете на это глаза?

— Но ведь Агушин меня уверял, что это Ваня… — Она с сомнением смотрела на разбушевавшегося защитника.

Артем встал как вкопанный и развел руками в стороны.

— Следователь Агушин спит и видит, как скорее избавиться от этого дела. А вместе с ним и от нас с вами, Вика. Труп Бессараба, извините за цинизм, для него подарок судьбы!

— Подарок… — Медянская натянула на подбородок свою шаль и словно впала в анабиоз.

— Конечно. На него повесили убийство Иосифа, и теперь дело должно быть закрыто. Все! Финита ля трагедия! Убийца и найден, и наказан. Правосудие восторжествовало. По крайней мере, так должны считать широкие народные массы. Хеппи-энд — строго по законам жанра! И так на самом деле и будет!

— Почему? — Вдова уже решительно ничего не соображала и спросила чисто механически.

— О господи! Виктория, потому что так устроен обыватель.

Обыватель

Виктория долго не могла осознать, что цели следствия в общих чертах сходны с теми, что были у ее мужа — очень долго.

— Обыватель? — она уставилась на фиолетовый переливающийся галстук Павлова. — Вы хотите сказать, что следствие работает на толпу? На зрителя?

Тот инстинктивно поправил его и ответил:

— А на кого еще можно работать? Гражданин страны и есть тот самый обыватель, которого развлекал ваш супруг. Органы правосудия, как и политтехнологи, многое заимствуют у продюсеров, а весь бизнес Иосифа Давыдовича был построен и настроен именно на запросы этого самого Обывателя. С большо-о-о-ой буквы!

— С какой?

— «О»! Вот какой!

Павлов раздраженно затеребил пуговицу своего пиджака. Втолковывая вдове очевидные истины, он нервничал все больше, чего с ним давно не происходило. Он чувствовал, что все больше уподобляется обиженному мальчишке. Адвокат глубоко вздохнул, задержал дыхание и, прикрыв на мгновение глаза, медленно выпустил воздух. Проделав эту процедуру несколько раз незаметно от продолжавшей кутаться и вздыхать вдовы, он окончательно овладел собой. Нацепил сдержанную улыбку и вновь зашагал по комнате:

— Виктория, вам необходимо принять решение. Что делать дальше?

— Да-да. Решение. Я его приняла. Все же вы сами сообщите эту приятную новость Фарфорову… А я… я, как вы советуете, завтра же уезжаю к сыну. Все!

— Что делать мне? — Павлов остановился и склонил голову перед Медянской.

Она подняла на него воспаленные глаза:

— Вам? Вам — спасибо большое… Извините, что я сорвалась… Поговорите с Кириллом. Он, в сущности, безобидный. Взбалмошный. Истерики случаются. Но талантливому человеку все можно простить. Возьмите эти документы от американцев, — она протянула папку и продолжила: — Разберитесь там со следователем тоже. Ну, и, как договорились, я все перечислю… в смысле гонорар. Вы же мне доверяете?

— Конечно. Главное, чтобы вы мне доверяли. Хорошо, Виктория. Я все так и сделаю. Удачи вам, Виктория Станиславовна! Прощайте. — Артем порывисто взял ее руку и легко приложился губами.

Медянская отняла руку и, уткнувшись в шаль, заплакала. Павлов взял картонную папку и вышел.

Зависть

Блестящий пластиковый телефон безответно вопил вот уже второй час. Он жужжал, дребезжал и странно гукал, ползая по стеклянной поверхности стола Корнея Фроста. Хозяин стола, телефона и кабинета все это время мрачно разглядывал беснующийся аппарат. И лишь когда телефон зазвонил в восемнадцатый раз, телемагнат поднял трубку и медленно произнес:

— Слушаю вас внимательно.

— Корней Львович! Корней Львович! Алло! Вы меня слышите?

— Слышу. Кто это?

— Это беспокоит помощник следователя Агушина. Мы вам не можем дозвониться целый день. У нас новости. Я же обещал вам сообщать.

Корней тут же вспомнил молоденького стажера, который восторженно расспрашивал его о телевидении и о том, как создаются телепрограммы. Попросил еще поприсутствовать на судебном телешоу, которое недавно вслед за остальными каналами запустил и Фрост. Дали ему пригласительный, так он и на «Вердикт моды» напросился, и на «Эпохах истории» засветился. Шустрый малый оказался. Фрост поморщился:

— Ну и что?

— Так вот я звоню, чтобы сказать. Дело по Шлицу закрыто.

— И что дальше? — Корней уже пожалел, что взял трубку со стола. Он был занят глубокими размышлениями над судьбой телевидения и готовился докладывать по этому вопросу руководству страны. А здесь какой-то восторженный сопляк отнимает драгоценное время и тревожит своей чепухой.

«Меня это дело не интересует!» — хотел было резко ответить Фрост и тут же понял, что на самом деле оно его интересует. В связи с окончанием следствия можно попытаться снять аресты на имущество, разморозить акции, вновь попытаться переоформить активы. Глаза его заблестели, Корней от внезапно нахлынувшего возбуждения вскочил на ноги и забегал по кабинету.

— Так, значит, закончили?

— Так точно, Корней Львович. Закончили. И теперь дело закрыто. Все подозрения с вас и остальных сняты.

— А кто же злодей?

— Иван Бессарабский. Но он погиб. Утонул.

— Ага. То есть в прямом смысле «концы в воду»?

— Именно так и Агушин сказал, — продолжал восторгаться стажер.

— Спасибо за новости. И всего вам наилучшего, — Фрост уже потянулся к кнопке окончания звонка, но услышал, как в трубке отчаянно вопит звонивший:

— Корней Львович! Простите! А можно попросить вас…

— О чем? — Фрост вернул телефон к уху и нахмурился.

— Два пригласительных на «Звездный конвейер»? На выпускной утренник! А? Можно? — выпалил молодой человек, испугавшись, что великий теледеятель повесит трубку и больше не станет с ним разговаривать.

Фрост усмехнулся:

— Мо-о-ожно. С вами свяжутся, — и отключил телефон, не дожидаясь ответа и слов благодарности, которые выкрикивал звонивший.

Однако тут же телефон заелозил по столу снова. Фрост хлопнул рукой по стеклу. Но, разглядев номер, высветившийся на дисплее, тут же схватил трубку:

— Да. Слушаю, Ленечка. Что такое?

Теперь Фрост изменил не только интонацию, но и выражение лица. Он улыбался и ласково щурился, всем своим видом демонстрируя, как ему приятно слышать Булавкина.

— Корнейчик, дорогой, беда! Ты представляешь, эта сучка Вика убегает!

— В смысле? Куда?

— В Америку, котик. Неблагодарная сучка! Хапнула Иоськино наследство и сбежала, — нервно хмыкнул Леня.

Фрост озадаченно потер нос, пытаясь сообразить, как отразится поспешное бегство Медянской из России на его положении претендента на остатки наследства. Интуиция подсказывала, что ничего катастрофического не произойдет. Но, доверяя чутью, решил поддержать разволновавшегося модельера:

— Да и впрямь, какой кошмар! Как же так?!

— Надо ее остановить, Корней.

Корней непонимающе поднял брови:

— А зачем, Лень?

— Пусть сперва рассчитается с нами! Мы на Шлица пахали! Он нам так и остался должен. А сколько раз я ее отмазывал?! И ты, Корнейчик, помогал ей. Мы же себя не щадили! Под пулями буквально ходили!

«Вот заливает!» — восхищенно подумал Фрост, но вслух Ленины претензии поддержал:

— Ты прав, Ленечка. Абсолютно прав. Но что же нам делать? Она ведь все равно сбежит. Может, уж бог с ней! Пусть уматывает…

— Неее-е-ет! Нельзя ее отпускать! Пусть рассчитается! — Слышно было, как Булавкин заскрежетал зубами. — Ты еще не знаешь главного!

— Интересно…

— Ты же не знаешь, что обнаружилось завещание!

— Что-о-о-о? Завещание? — Фрост снова вскочил из-за стола и зашагал по кабинету.

— Ха-ха! Именно, Корнюша! Именно. Америкосские адвокатишки прислали бумажки Вике. Она их передала своему юристу. Ну, этому, симпатичному… Павлову. Так вот он уже сообщил про завещание и последнюю волю усопшего Осика.

— И кому же? — не выдержал Фрост.

— А-а-а-а… Дорогуша, никогда не догадаешься! Это Кирюша Фарфоров! Фифочка наш разлюбезный!

Корней опешил:

— Не может быть!!! Что?! Все?! Фарфорову?!

— Ну, положим, не все. Но самое ценное, особняк вместе со студией, — ему!

— Погоди, погоди, Ленчик. Уф-ф-фф! — Фрост плюхнулся в кресло и махнул рукой в сторону заглянувшей на его крики секретарше: — Уйди! Это я не тебе. Значит, студия вместе с офисом и зданием уходит к нашему славному Кире Фарфорову. А остальное?

— А что остальное-то? — не понял модельер.

Он действительно ориентировался в этой истории лишь на два основных работающих объекта: студию и клуб Гарика «Гоголефф». Остальные активы его не интересовали, так как он никогда не верил ни в акции, ни в инвестиции, ни в авторские, а уж тем более смежные права. Он верил в наличные деньги в кармане, причем только в своем. Поскольку печально известный клуб уже сгорел, пожрав в огне и Гарика Бестоффа, единственным осязаемым и лакомым для Булавкина объектом оставался особняк в центре столицы.

— Ну, там есть еще кое-что — уклонился Фрост, пытаясь выяснить, что же известно самому Лене Булавкину.

— О господи! Какие-то акции-шмакции! Да горят они огнем! Мне они и даром не нужны. Особняк важнее! Домик! Домишко. Маленький такой дом моды… Понимаешь меня?

— Теперь, кажется, понимаю.

— Вот и все! Остальное — не мое дело.

Булавкин засопел в трубку, но Фрост отличался молниеносной реакцией и быстро сообразил, что можно предложить модельеру:

— Подожди, Леня… у меня есть идея… Теперь, когда Медянская смылась, ее адвокат остается один. Он никому не нужен, он на нее не работает. Мало того, скорее всего, она ему и не заплатила. Надо знать Вику и помнить о его ставках!

— Ты прав! Корнейчик, дорогой, ты прав! — восторженно заорал Булавкин. — Умница! Великолепный ход! Браво! Браво, маэстро!

— Ну-ну. Не перехвали. Важно, чтобы все вышло. Давай так: ты займись Фиркой, а я этим Павловым. О'кей?

— Йес! Так и сделаем. Счастливо! Удачи тебе, Корней.

Альберт

— Артем Андреевич, вам звонили из Монте-Карло, — помощница Екатерина подняла свои длинные ресницы на обожаемого шефа.

Павлов решительно шагал в свой кабинет мимо ее секретарской стойки. Он хитро улыбнулся, подхватывая одной рукой свежие утренние газеты, другой придерживая пухлый портфель:

— Неужели сам принц Альберт Второй? И что сказал его высочество?

Павлов, не останавливаясь, прошел мимо помощницы и тут же углубился в чтение «Коммерсанта». Утренние звонки, как правило, были бестолковые и бесполезные. Те странные люди, которые свою жизнь посвящают всевозможным тяжбам по пустяковым поводам, обычно ночами на кухнях формулируют свои новые претензии, а с утра пораньше атакуют все известные юридические офисы.

— Нет, это был не принц, — ответила вслед шефу девушка, — звонил Кирилл. Кирилл Фарфоров.

Павлов мгновенно развернулся:

— Фарфоров?

— Да, — кивнула помощница, — уже три раза звонил.

Артем потер висок и тряхнул головой:

— Вот как? Хорошо. Катюша, если позвонит еще — соединяйте. А пока сделайте мне капуччино.

Зашел в кабинет и захлопнул дверь. Но не успела голубоватая молочная пенка подняться над адвокатской чашкой, как настойчивый звонок позвал секретаря к столу.

— Коллегия адвокатов Артема Павлова, слушаю вас! — заученно отрапортовала помощница. В ответ визгливый тенор потребовал:

— Когда, наконец, появится ваш босс? Где Павлов? Это Фарфоров беспокоит! Найдите мне его срочно! Я и так встал на три часа раньше, чтобы успеть… А он где-то…

— Господин Фарфоров, не беспокойтесь! Я уже вас соединяю. Артем Андреевич на месте. Будет с вами сейчас говорить, — и тут же переключилась на кабинет начальника:

— Артем Андреич, он звонит! Фарфоров звонит!

— Соединяй! — распорядился Артем и уселся в глубокое кожаное кресло поудобнее.

Треск, полтора аккорда известной всем офисным служащим мелодии — и в трубке активизировался Кирилл:

— Алло! Алло! Темочка! Это я — Кирюша. Привет, дорогой!

Павлов удивился: интонации певца были необычно ласковыми и елейными. «Видимо, ему там действительно хреновенько!» — промелькнуло в сознании адвоката, но вслух он так же радостно и фальшиво произнес:

— Здравствуй, дорогой Кирилл! Как поживаешь?

— Плохо… — плаксиво затянул Фарфоров.

— Ой-ой! Что ж такое, Кирилл Брунович? Кто обидел народного любимца?

Павлов всегда слегка подтрунивал над звездами эстрады и сцены. Если к ним относиться серьезно, то придется самому стать частью шоу-бизнеса. А подобные разговоры будут выглядеть или слишком пафосно, или чересчур пошло. Поэтому Артем выбрал именно такой легкий саркастический стиль. Умных собеседников этот стиль тоже устраивал, а с глупыми Павлов долго не церемонился.

Фарфоров относился к умным и сообразительным, но слишком самовлюбленным. Это порой и становилось его главной проблемой, как в случае с ссорой между ним и покойным продюсером Иосифом Шлицем. Если бы не глупая самонадеянность певца и истерика, которую он устроил в клубе «Гоголефф», не пришлось бы и прятаться за границей.

Кира тяжко вздохнул:

— Артем, я хочу официально тебя нанять!

— Ух ты?! На-а-аня-а-ать? — протянул адвокат.

— Ну, да. Нанять… или там… как правильно? Контракт подписать… заключить… ну я не знаю! Ты сам все знаешь, Тема! Ты же адвокат, а не я.

— То-то и оно, Кирюша. Ладно, говори, что такое случилось?

— Я устал бегать от этого палача! — выкрикнул певец.

— Какого еще палача? Ты о ком?

— Ну, этот… из Генеральной прокуратуры. Агутин, кажется?

— А-а-а? Муж Варум? — продолжал прикидываться Павлов.

У него было несколько свободных минут до назначенной в офисе встречи, и Артем не отказывал себе в удовольствии слегка поподтрунивать над звездным Фарфоровым. А тот уже не на шутку расстроился. Видимо, нервы не выдерживали.

— Если бы! Никакой он не муж Маньки! Он… он… сука он! Вот кто. И муж суки!

— Ну, ну, Кирилл. Спокойнее! Нас же люди слушают. Выражайся прилично.

— Как?

— Здрасьте! Ты в школе, что ли, не учился? Как выражаться, тебя учить…

— Не-е-е-ет! Я не об этом. Я не понял, какие люди нас слушают.

Артем не мог сдержать смешок, а потому откашлялся и серьезно пояснил бестолковому певуну:

— Видишь ли, Кириллка, если ты звонишь из-за границы, да еще в офис адвокату, то должен понимать, что в разговоре примут участие молчаливые, но о-о-о-очень серьезные люди. Продолжать объяснять? Или сам догадался?

— А-аа-а? Понял. Но ты меня совсем запутал, Павлов! Я же тебе говорю, меня достал этот следак. Ты мне должен помочь. Он же меня в тюрьму… в наручники… под суд… а я не могу! Не могу! Не хочу я в тюрьму! Я же звезда! А он, наоборот, не звезда, а… — Фарфоров перешел к своим любимым рифмам, но Павлов тут же его перехватил:

— …а выпал из гнезда. Ты это хотел сказать? Чем же я тебе могу помочь?

— Можешь, можешь, Тема! Я хочу вернуться в Россию. Мне надо к моим зрителям, поклонницам…

— И поклонникам, — серьезно добавил Павлов, отчего Фарфоров застонал:

— Да! Да! И к поклонникам! Придумай что-то, адвокат Павлов! Умоляю тебя. Я тут сдохну от тоски. От этих вонючих устриц, лобстеров, шампанского…

— Сочувствую тебе, Кирилл. Хорошо, поможем узнику совести избавиться от буржуазных изысков и вечного кайфа.

— Так ты поможешь? — не верил своим ушам певец.

— Помогу. Но, прежде всего, у меня для тебя две новости. — Павлов сделал паузу, предоставляя Фарфорову возможность пофантазировать.

Но с воображением у народного любимца в данный момент было неважно, и он снова застонал:

— Ну, какие еще новости? Плохая и очень плохая? Или плохая и хорошая? — с надеждой переспросил расстроенный Фафа.

Павлов хмыкнул:

— Вижу, что вы, товарищ народный артист, действительно в шоке. А звезде шок противопоказан. А что касается новостей, то их правда две. Одна хорошая, а другая тоже хорошая.

— Говори!!!

— Первая — дело Шлица прекращено.

— Как?! Значит, я больше не обвиняюсь в убийстве?!

— Точно. А теперь слушай вторую. В Америке обнаружилось завещание Иосифа Давыдовича. По нему все имущество завещано сыну.

— И что же здесь хорошего?

Фарфорова, честно говоря, устраивала и первая хорошая новость. Но чисто машинально он продолжал спорить.

— А то, что в завещании и про тебя сказано, Кирилл, — терпеливо разъяснил Павлов, — есть в наследстве один предмет, который Ося завещал вам, Кирилл Брунович.

— Предмет? Какой предмет? Книгу, что ли? Темочка, не тяни, дорогой!

— Ну у тебя и фантазия! Книгу?! Бери выше! Звукозаписывающую студию в центре. Особняк в три этажа. Ну? Как тебе такой «предмет»?

— Шутишь? — осторожно и очень напряженно переспросил певец.

— Нет. Не шучу. Серьезно. Меня Виктория просила тебе лично это сказать, только вот ты меня чуток опередил. Позвонил первый. Так что, Кирилл, собирай чемоданы и прыгай в самолет. Да поскорее.

— Артемушка, родной! Я тебя расцелую!

— Но-но! Это уже слишком, Фира! Здесь тебя другие ждут, чтобы расцеловать и… ну, и так далее… Так что давай, выдвигайся.

— И все равно. Вернусь и зацелую! Лечу, дорогой мой адвокат. Как только рейс узнаю, сразу наберу. Только ты мобильный не выключай, как сегодня утром, и не переадресовывай. Пока!

Счастливый певец даже не дождался ответа и, похоже, уже мчался в ближайший аэропорт Лазурный Берег.

Звезда

Восторженные таблоиды, боевые листки желтого жанра и прочие передовики скандально-гламурного печатного фронта наперебой обсуждали неожиданную развязку «Дела Шлица». Причем обсуждалось не столько само убийство, о котором уже все было сказано, сколько спор вокруг наследства и, главное, неожиданное решение: передать недвижимость Фарфорову.

Нетерпеливая звезда Фарфорова взошла во весь свой жар и свет. Газеты пестрели сообщениями о внезапном богатстве, свалившемся на голову «Зайки Кирилла». Не сдержанный в своей саморекламе певец растрезвонил по всему свету, что стал наследником Шлица. При этом неизменно добавлял: «Единственным!» С поправкой на то, что сын Иосифа был несовершеннолетним и не мог вступить полностью в наследные права, так и выходило.

Надо сказать, Кирилл всегда отличался особой способностью рекламировать любое свое приобретение. Приобретал же он много и часто: и когда стремительно поднимался по эстрадной лестнице, завоевывая концертные залы и стадионы, город за городом, страну за страной, и когда он неожиданно женился на Примадонне отечественной эстрады, а затем так же внезапно расстался с ней. Даже во время провокационного скандала, устроенного противниками Киры, когда столь же нахальная, сколь и настойчивая журналистка допекла его настырными и глупыми вопросами, Кира вышел с приобретением.

Да, нервный срыв привел Фарфорова на скамью подсудимых и обошелся ему штрафом и условным лишением свободы на полтора года. Подобные просчеты публика не прощала многим прежним кумирам. После такого гораздо более яркие американские, французские, итальянские и российские звезды закатывались навсегда. Однако и здесь Фарфоров только выиграл, триумфально вернувшись спустя год на большую эстраду с новым талантливым и эффектным турне по стране. Теперь публика еще более жаждала увидеть возвращение «уголовника Фарфорова». И он не обманул своих верных поклонников.

Последние годы не все шло гладко; Фарфоров не слишком удачно занялся продюсерским ремеслом и постепенно даже впал в апатию. Но судьба, столь часто благоволившая певцу, снова преподнесла подарок: сперва в виде уголовного преследования со стороны следователя Агушина, а затем полного оправдания, снятия обвинений и награды в виде баснословного наследства Шлица.

Довольно глупо с его стороны было бы промолчать в такой ситуации. И он не молчал. Больше суток он вещал всевозможным журналам, газетам и телеканалам про свою Фортуну и дружбу с покойным продюсером Шлицем. Раскрыв рот после беседы с Артемом Павловым, Кирилл Фарфоров уже его не закрывал: ни на Лазурном Берегу, ни в самолете до Москвы, ни тем более в свете множества встречающих его в Домодедово фотовспышек.

— Да, друзья мои! — махал он рукой журналистам. — Кирилл Фарфоров всегда возвращается победителем! Всегда! Скажите это всем!

А там, на стоянке перед аэропортом, уже стоял его роскошный белый лимузин, возле которого визжали от восторга бог весть как узнавшие о прилете Кирилла преданные поклонники и поклонницы.

— Ки-рилл! — скандировали они.

— Ки-рилл!!

— Ки-рилл!!!

— Я здесь, любимые мои! — слал воздушные поцелуи Киря, проходя паспортный контроль.

— Я здесь, обожаемые мои! — чуть не плакал он от умиления, параллельно руководя получением своего немалого багажа.

— Я здесь…

Продюсер № 1

Понятно, что светская тусовка и народные массы после услышанной, прочитанной и даже увиденной по центральным ТВ-каналам новости пребывали в легком смятении. Одним из первых об этой новости узнал Корней Львович Фрост. Прочитав в утреннем выпуске его же собственной газеты «СССР — самые свежие сплетни родины» ту же самую новость, он вдребезги разбил стоявший на столе хрустальный глобус с надписью «Number ONE Producer of the World», что соответствовало названию его основного телеканала. Осколки былого величия разлетелись по кабинету, оставив вмятину на ореховой стене напротив стола. На звон и грохот в кабинет заглянула встревоженная секретарша, но поспешила спрятаться за дверь от замахнувшегося статуэткой «ТЭФИ» теперь уже в ее сторону разъяренного босса.

— Вот же сучонок! Фирка — в жопе дырка!

Корней пытался унять свой гнев и выругаться пожестче в адрес ненавистного певца. Но получались какие-то детские считалки, а не унижающие и уничтожающие, как ему того хотелось, ругательства. От собственного бессилия Фрост еще больше нервничал и злился. Не выпуская статуэтку бронзового атланта, он набирал телефон Романа Ротмана. Тот долго не отвечал, но с третьей попытки телемагнат услыхал то ли шепот, то ли сопение в трубке. Корней раздраженно гаркнул:

— Твою за ногу!.. Роман! Ты что сопишь? Алло!

— Да-да, — еле-еле слышно донеслось из динамика.

Фрост разозлился пуще прежнего:

— Ротман! Не мычи! Отвечай!

— А кто это? — странный придушенный голос не был похож на Романов, но все же это был именно радиобог Ротман.

— Е-е-оперный театр! Рома, это Корней! Корней Фрост. Ты чего шифруешься? — недоумевал телемагнат.

— А-а-а-а? Тьфу ты! Корней, ты, как всегда, очень не вовремя! Я не могу ни с кем сейчас говорить. Все! Прощай!

Фрост едва успел завопить в ухо исчезающего коллеги:

— Погоди ты!!! Срочные вести! Обнаружилось завещание Шлица.

— Ну и что?! — почти равнодушно, но все так же приглушенно отвечал Ротман.

— А вот и то! Рома, мы с тобою в полной жопе! Ни тебе, ни мне там не оказалось места, а вот Кирке Фарфорову аж целый особняк обломился!

— С какого перепугу? — казалось, Роман на секунду заинтересовался этой странной новостью, но тут же, не дожидаясь, пока Фрост наберет в рот побольше воздуха для ответа, сам продолжил: — А мне вообще насрать! Я на Лазурном Берегу. В ближайшее время возвращаться не планирую. Понял мою телеграмму? Бывай, Корней… И вот еще… мой тебе совет: проверь свои документы по каналу, стройке, газете и все остальное. Пока не поздно… — Связь оборвалась. Фигура атланта полетела на пол.

«Бух!» — глухо охнул «ТЭФИ».

— Козлы! Уроды! Скоты!

Фрост изрыгал оскорбления и проклятия в адрес человечества. Ротман по каким-то неведомым причинам отказался выслушивать и обсуждать новости про дело, которое волновало всех медиаолигархов последние месяцы. Видимо, у РР нашлись более важные дела. Тем более что в последние дни он вообще не появлялся на отечественном горизонте, отсиживаясь где-то в пределах трассы А-8 между Сен-Тропе и Сан-Ремо. На память о «жирных девяностых» большинство олигархов, включая медийных капиталистов, обзавелись виллами, домами и апартаментами на этой самой живописной дороге Европы.

— Что же это происходит?! Куда бежать?

Фрост мерил гигантскими ступнями пол кабинета и вслух задавал ему вопросы. Ценный паркет в ответ виновато скрипел при каждом шаге. Вдруг Фроста словно осенило; он рванулся к столу и судорожно переворошил кипу бумаг, большинство из которых составляли разноцветные и разномастные приглашения на всевозможные вечеринки и мероприятия, проходящие ежевечерне и еженощно в падкой на развлечения столице. Наконец на поверхность вынырнул сверкающий всеми цветами радуги конверт, усыпанный мелкими, но яркими хрусталиками. Внутри оказалась покрытая золотом пластиковая карточка. На ней — витиеватая надпись: «Гость Алимджана». И ниже: «Проход, уход и забота ВЕЗДЕ».

Фрост перевернул конверт. На ней красовалась завтрашняя дата. Именно в этот день вся русская тусовка стремилась в гости к Алиму. Там на далеком Лазурном побережье последние пятнадцать лет с завидным постоянством он принимал гостей. Если вы не получали подобной карточки в хрустальном конверте, то это означало лишь одно — вы не были приглашены!

— Срочно готовьте самолет. Завтра рано утром. Да! Скорее всего, один. Хотя все возможно. Все! Срочно! — пробегая мимо секретарши, выкрикивал Фрост.

«Последний шанс ухватить ускользающее наследство должен быть использован!» — твердо решил Корней Львович и, стиснув недавно полностью перестроенные зубы, помчался вниз по ступеням телецентра.

Браслеты

— Гражданин Фарфоров? Кирилл Брунович?

Выражение лица у офицера было строгим и взыскующим.

— Ну, да, — манерно изогнул бровь артист, — а в чем, собссно, дело?

— Вот постановление о вашем задержании, — сунул ему чуть ли не в нос какую-то бумажку мент, и едва Киря взял эту проклятую бумагу, на его кистях щелкнули наручники.

Наступила такая тишина, что, казалось, единственным звуком в аэропорту был далекий ор Кириных поклонников. А в следующий миг снова защелкали фотовспышки — с утроенной частотой.

— Киря в наручниках!

— Собственно-наручно… так сказать!!

— За такой снимок не меньше чем Пулитцеровская премия светит!!!

Фарфоров растерянно огляделся кругом, и глаза его панически заметались.

— Где Павлов? Немедленно позвоните Павлову! Он же мне обещал! Он же мне говорил!

Кофе

Когда Агушину доложили, что Фарфорова привезли из аэропорта Домодедово мало того что в наручниках, так еще и в автозаке, он поначалу даже не поверил.

— Розыгрыш?

— Какой там розыгрыш? — криво улыбнулся Моджис. — Все натурально. Как в жизни. Не как на эстраде…

Агушин задумчиво почесал затылок и уставился на принесенную ему на утверждение доску с золотыми буквами, описывающими его новую должность.

— А какой умник сюда точку поставил?

— Но Геннадий Дмитриевич… — жалобно загундосил уставший переправлять буковки художник.

— Я же говорил, — беспощадно потыкал в доску Агушин, — точки не надо. Переправить.

Художник ненавидяще кивнул помощнику, они подхватили доску, вышли из кабинета, и Агушин снова почесал затылок.

— Ну, и как все это теперь разгребать?

Моджис только пожал плечами.

— Ладно, — вздохнул Геннадий Дмитриевич, — доставьте его сюда. Закрою вас всех своей широкой генеральской грудью.

— Прямо в наручниках доставить? — не поверил Моджис.

Агушин счастливо улыбнулся:

— Разумеется. Будет что внукам рассказывать: скажу, я эту вашу звезду собственноручно из наручников доставал.

И спустя пять или семь наполненных ожиданием минут мимо ошалевшей секретарши протащили самого Кирилла Фарфорова.

— О, снимите это немедленно! — взмолился Агушин.

Один из конвойных достал ключ и щелкнул браслетами.

— Все-все, — махнул им Агушин, — я вас не держу.

Конвойные вышли, и генерал юстиции нажал кнопку селектора.

— Юлечка, будь так добра мне чашечку чаю, а Кириллу Бруновичу… — он глянул на Фарфорова. — Чай? Кофе?

— Ничего я не буду, — сердито буркнул Кира.

Агушин рассмеялся:

— Мой вам совет, Кирилл Брунович, ну, просто по жизни: никогда не упускайте случая сорвать попавшую на пути ягодку удовольствия. Завтра может оказаться поздно.

— Черного кофе, — буркнула звезда. — Только не какого попало. Будьте добры, венесуэльского.

Агушин кивнул и подался к селектору:

— И черного венесуэльского кофе для господина Фарфорова.

Секретарша опешила:

— А где я его возьму? У меня в пакетиках только этот… с орлом и статуей Свободы.

Фарфоров картинно закатил глаза:

— Ну, пусть будет с орлом и статуей…

Агушин дал секретарше «добро» на орла и развернулся к Фарфорову:

— Ну, что, Кирилл Брунович, вы ничего не хотите мне сказать? Все-таки вы так внезапно исчезли, еще приказ о вашем задержании до аэропорта не дошел…

Фарфоров напрягся:

— Вы же нашли убийцу! Что вам еще надо?

Дверь открылась, и Агушин принял из рук секретарши чашечку чая.

— Но мы не нашли заказчика…

Фарфоров побледнел.

— И вы хотите сказать, что я…

— А вы что хотите сказать? — вопросом на вопрос отозвался Агушин.

Кира поджал губы:

— Я любил Шлица. А Шлиц любил меня. Тому подтверждение его завещание. Он же мне студию оставил! В центре Москвы! Понимаете?

— Еще бы, — кивнул Агушин. — За такую студию можно не одного, а целых трех Шлицев замочить.

Кира непонимающе распахнул большие глаза.

— Зачем мне его убивать? Он же мне целую студию завещал!

— А вот за этим! — рассмеялся Агушин. — Именно потому, что завещал!

Кирилл покачал головой:

— Чудовищная логика! Нечеловеческая прямо! Иезуитская… Вы что, и впрямь видите мир в таких омерзительных красках?!

Они не могли понять один другого. В принципе.

Регистратор

Утро началось для Артема с неприятностей, и первую плохую новость сообщил старый армейский друг Саффиров.

— Короче, слушай, Тема, на мое начальство давят.

Павлов сосредоточился. Он ждал, что замыслившие переоформить бизнес покойного Шлица на себя Фрост и Ротман не остановятся, но, чтобы давить… даже не на Шамиля, а на его начальство… здесь нужно было подключать серьезные ресурсы!

— А поточнее, Шамиль Ренатович, можно? Что значит давят?

— А вот то и значит, — зло отозвался Шама, — я, конечно, оборону держу: пока все новые учредители с паспортами не явятся, никаких перерегистраций быть не может!

«Молодца…» — оценил стойкость друга Артем.

— Но, знаешь, на них откуда-то с самого верха наехали… — цокнул языком друг, — меня могут просто отодвинуть.

Павлов вновь сосредоточился. Если Шамиля отодвинут и фирмы, вопреки закону, будут переоформлены, сын Медянской, а значит, и она сама останутся ни с чем.

— Как думаешь, сколько у меня дней? — спросил он у Шамиля.

— Нисколько, — отозвался друг. — Меня как раз наверх вызывают, на ковер. Прямо сейчас все и произойдет.

Павлов яростно ударил по столу кулаком и вдруг ясно вспомнил слова позвонившего ему незнакомца.

— Слушай, Шама, есть такая наводочка, что у одного из новых учредителей Ротмана не все в порядке с лицензиями на радиовещание. Это как-то может… отодвинуть этих вампиров? Ну, чтобы просто дать мне время?

Шамиль хмыкнул:

— Ненадолго. Нет, наехать — я наеду. Вещать без лицензии — это, по сути, пиратствовать. За такое по головке не гладят. Тоже мне, «Голос Пекина» нашелся… Но вряд ли это решит проблему в принципе.

Артем поблагодарил, вернул трубку на рычаги и только теперь понял, что его секретарь зашла в кабинет и ждет, когда он завершит разговор.

— Что случилось? — встревожился он.

Лица на девочке не было.

— Вам из этой бульварной газеты… как ее… звонят, — всхлипнула она, — требуют срочного интервью.

Артем обмер:

— И по какому поводу?

— Лимузин Фарфорова взорван, — шмыгнула носиком девочка, — а самого Кирилла увезли из Домодедова в наручниках.

Спаситель

Леня Булавкин узнал о взрыве лимузина и аресте Кирилла Фарфорова одним из первых.

— Короче, счастливчик этот Кира, — торопливо рассказывал человек из аппарата Агушина, — если бы его не арестовали и он сел бы в лимузин…

По спине у Булавкина побежали ежики.

— А кто? Известно?

— Да мы сами тут в непонятках. Но вообще под любителя симулировано. Сунули в бак презерватив со смесью, а когда резина растворилась, все и полыхнуло. Нет, ничего не скажешь, метод надежный, но только реальные киллеры так не работают.

Булавкин зябко повел плечами.

— А за что его арестовали? Вроде нашли же убийцу… этого Бессараба. Киру-то за что?

На том конце связи рассмеялись.

— Да кто ж его знает, почему! К тому же его не арестовали, а задержали!

— А есть разница? — не понял Булавкин.

— Еще какая! Задержать можно и совершенно невиновного человека. Это законно. Ты вообще, Леня, представляешь, сколько у нас задерживают? — поинтересовался человек из аппарата Агушина.

Если честно, Леня не представлял. Он понимал главное: теперь, после того как Бессараба объявили убийцей, Кириллу Фарфорову место на сцене, а не в КПЗ.

«Или как там это у них называется…»

А главное, Леня понимал: Кирилл все равно выйдет, но запомнит он в качестве своего спасителя того, кто окажет ему помощь первым.

— Ну, что… Надо звонить в Кремль.

Нерон, Герострат и Димитров

Первым делом Артем позвонил Медянской — еще из кабинета.

— Виктория, вы еще в Москве?

— А что такое? — недовольным, заспанным голосом отозвалась вдова.

Артем сосредоточился. Говорить о том, что лимузин Фарфорова, второго и куда как менее значительного наследника Шлица, чем сын Медянской, взорван, не хотелось. Виктория и так была последние дни на взводе.

— Фарфоров арестован, — сказал он, — и не исключено, что это происки тех, кто положил глаз на деньги вашего мужа.

Наступила короткая, но глубокая тишина.

— Но ведь… все разъяснится? Вы ему поможете?

— Разумеется, — кивнул Артем, — я уже выезжаю. Но это еще не все. Мне сообщили, что мои попытки приостановить перерегистрацию фирм вашего мужа на новых владельцев терпят крах…

Медянская молчала.

— Вас намерены ограбить, Виктория.

— Но это же противозаконно, — дрогнувшим голосом произнесла Виктория. — Куда смотрит милиция? Прокуратура? Президент, наконец…

Артем вздохнул. Шамиль сказал ему, что на его начальство давят откуда-то сверху, но вот насколько сверху?

— Я доведу дело до конца, Виктория, — пообещал он. — Но я беспокоюсь за вас и вашего сына…

— Не беспокойтесь, — отрезала Виктория, — я выеду к сыну, как только управлюсь со своими делами… но решать это буду я, а не…

Судя по всему, она воспринимала подобные советы адвоката как недопустимое вмешательство в свою личную жизнь и попросту саботировала их.

— Стоп! — оборвал ее речь Артем; он, наконец-то, решился. Замер и резко и быстро, на одном выдохе, огорошил вдову: — Одновременно с арестом второго наследника Шлица — Кирилла Фарфорова был взорван его лимузин. А он унаследовал всего лишь студию.

— Как взорван? — опешила вдова.

— Я не знаю технических деталей, — признал Артем, — говорят, что при неудачном раскладе Кирилл мог сгореть заживо. Его спасло задержание.

— О, господи! — выдохнула вдова.

— Немедленно поезжайте к сыну, — настойчиво повторил рекомендацию Артем. — Не тяните. Я очень вас прошу.

Потрясенная вдова пообещала, и Артем, не теряя времени, выехал в следственный комитет и подтвердил себе все свои предположения.

— Да никто этого вашего артиста не удерживает! — рассмеялся Агушин. — Обычное наше разгильдяйство. Флажок на задержание в аэропорту снять забыли. Вы же знаете, как у нас бывает — освободить человека целая проблема, даже для меня, а закрыть — запросто!

— Так он свободен? — уточнил Павлов.

— Только что перед вами вышел, — кивнул Агушин, — да вы присаживайтесь. Я же знаю, что у вас не один вопрос. Чаю? Кофе… венесуэльского…

Артем глянул в смеющиеся глаза Геннадия Дмитриевича.

— Чай. Знаю я ваш венесуэльский… в пакетиках со статуей Свободы.

— Юлечка, два чаю, — распорядился в селектор генерал.

Артем дождался, когда чай принесут, и задал главный вопрос:

— Вы же понимаете, что Бессараб невиновен в убийстве Шлица. Зачем вам назначенный сверху убийца? Дело-то нешуточное…

Агушин сдвинул брови, но тут же принужденно рассмеялся:

— В том-то и дело, что дело нешуточное, простите за тавтологию. А назначен Бессараб… или не назначен… это не так уж и важно.

Артем удивленно поднял брови:

— Вы это серьезно?

— Более чем, — кивнул государственный советник второго класса. — Обернитесь в прошлое, к прецедентам. Что, никто из древнеримских судей не знал, что Рим подожгли по приказу Нерона? Все знали, как один. Но виновный был уже назначен… причем самим Нероном.

Артем хмыкнул. Приведенный пример отдавал нехорошим душком и заставлял думать о власти очень уж плохо.

— Слишком одиозно. Можно другой прецедент?

— Хорошо, — легко согласился Агушин, — возьмите того же Герострата. Разве у нас есть доказательная база, что храм поджег именно этот человек? Но виновный назначен, а дело Герострата закрыто.

— Старо… — отверг и этот пример Артем.

— Хорошо, вот совсем свежий пример — Димитров, — легко привел очередное доказательство генерал юстиции, — ну, ясно же было уже тогда, что рейхстага он не поджигал. Он был именно назначен виновным и выполнил эту свою функцию блестяще…

Артем покачал головой: уровень цинизма был непревзойденным.

Дверь широко распахнулась, и в кабинет, несмотря на протесты секретарши, ввалились два типа в спецовках с покрытой золотыми буквами огромной доской наперевес.

— Геннадий Дмитриевич, — недовольно прогундосил один, — ну, вот убрал я эту точку. Вешать можно?

«Начальник следственного комитета, — прочел Артем, — государственный советник второго класса Агушин Геннадий Дмитриевич…»

— М-да…

Все было ясно.

Он повернулся к Агушину и увидел, что лицо нового начальника следственного комитета приобрело одновременно смущенное и злое выражение и чуть покраснело.

— А вы, Артемий Андреевич, вместо того чтобы задавать мне такие вопросы, лучше бы о Шлице подумали.

— А что со Шлицем? — не понял Артем.

— А был ли мальчик? — зло рассмеялся Агушин. — Вот тут и похороны шикарные устроили, и даже из аппарата Президента цветы прислали… а ведь улик, говорящих о том, что он жив, куда как больше, чем наоборот…

Павлов опешил. Нет, у него тоже были мысли, но…

— А экспертиза?

Агушин отмахнулся.

— Что я, не знаю, как экспертизы делаются? То диаметр резьбы на глушителе перепутают, а то и калибр… Да и эксперт этот умер. Позавчера. Приступ сердечный.

Артем замер. Такого уровня откровенности от Агушина он не ждал.

«Впрочем, дело закрыто, виновный назначен, а новое кресло… — он глянул на золотую доску с новыми регалиями Агушина, — а новое кресло получено. Следствие окончено».

Доля

Леня Булавкин принял Фарфорова прямо из рук этих безбожных ментов.

— Фафочка! Родной! Я весь Кремль на уши поднял! Я до Президента дошел! Тебе ничего не сделали?!

Двухметровый Фарфоров растроганно прижал низкорослого Булавкина к животу и, вспоминая весь этот пережитый ужас, шмыгнул носом.

— Кофием напоили. Венесуэльским.

Он поднес к лицу руки.

— Кожа вот только… от наручников…

— Кошмар! — охнул Булавкин, оторвав лицо от звездного чрева. — Немедленно к врачу надо! И в суд! Затаскать! Или нет, я сам позвоню в Кремль и лично скажу Президенту, что так обращаться со звездой…

Фарфоров, жалея себя, всхлипнул и снова прижал Булавкина к себе.

— Поехали… сейчас придет лимузин.

Леня снова отстранился. В глазах его стоял ужас.

— Они тебе ничего не сказали?

— А что… еще… — тяжело глотнул Кира.

Булавкин поджал губы:

— Сгорел твой лимузин, Кира. Синим пламенем сгорел.

Фарфоров хлопнул ресницами:

— Как сгорел? У него же гарантия — пятьдесят лет, не меньше! Я же их по судам…

— Да он не сам… — всхлипнул Булавкин, — взорвали твой лимузин.

Кира еще раз моргнул и попятился назад, к зданию следственного комитета.

— Леня, а ты не шутишь?

— Какие уж тут шутки! — махнул влажным платочком Булавкин. — Я, конечно, в Кремль позвонил и подключить комитет по борьбе с терроризмом Президенту посоветовал, но ты же знаешь…

— Подожди, — остановил его Кира и огляделся по сторонам.

В такой ситуации снайперы могли сидеть на каждой крыше. Он глянул назад, на двери комитета, и по спине пробежал холодок. Оставаться у ментов-сыщиков было в такой ситуации еще опаснее: за деньги они могли убить и прямо там, внутри.

— Леня… что делать, Леня?

Булавкин плотно ухватил друга за свисающую сверху кисть.

— Кира, не бойся. Пошли ко мне в машину, там все и обсудим. А я позвоню Президенту и попрошу включить тебя в программу по защите свидетелей…

Фарфоров послушно двинулся к автомашине Булавкина.

— Знаю я эти программы, — уже не мог он сдерживать всхлипывания, — предложат поменять мое звездное имя, внешность, пол…

— Ничего не бойся, — запихнул его в салон Булавкин и уселся рядом, — я в Кремль позвоню, и мы все решим. А тебе, Кира, сейчас о своем наследстве надо подумать. Все-таки не шутка — отдельный особняк в центре Москвы.

Кира замер и вдруг расплакался.

— Да что особняк?! Главное — друзья! Такие, как ты! Способные вырвать друга из лап этих палачей! А особняк… знаешь, Леня, бери половину! По-братски!

Булавкин обмер, обнял Фарфорова и тоже заплакал.

Он ждал этого момента всю жизнь.

Кастинг

Главная вечеринка лета у Алимджана Фархутдинбекова находилась под угрозой срыва. Да, после печально известного юбилея в сгоревшем клубе «Гоголефф» Алим сохранял непроницаемое спокойствие, но окружающие боялись этого «спокойствия» гораздо больше, чем хозяйского гнева. После такого безмолвия без объяснений увольнялись сотрудники, а иные даже исчезали бесследно. Кого-то находили с переломанными руками и ногами, а некоторые приговаривались к пожизненному передвижению по-пластунски: не поднимая головы от свистящих над головой пуль. Но при этом, после того как все претензии государства к авторитетному предпринимателю Алимджану Джабраиловичу были отозваны, уже никто и никогда не мог обвинить олигарха в противоправных действиях.

Реабилитированный, но никого не простивший Фархутдинбеков прибыл в Ниццу. Аэродром раскаленной взлетной полосой принял его лайнер, а эскорт из шести «Роллс-Ройсов» за полчаса домчал его в Монте-Карло. Однако первые заботы Алимджана на этой земле почти не касались ни его бизнеса, ни его отношений с властями. Ему предстояло праздновать первый юбилей любимого младшего внука. Для него и готовилась обширная концертная программа, над которой ломали голову московские, французские, английские и американские продюсеры. Ведь помимо Клима Чука, Кирилла Фарфорова и Айи Кисс олигарх жаждал видеть короля рояля и клавиш Элтона Джона.

В принципе, с британским тапером все получалось. Он лишь запросил два президентских номера: для себя и своего постоянного любовника Дэвида Фернеша, плюс отдельный номер с прислугой для собачки, постоянное наличие в номерах свежей минеральной воды определенной марки и определенной температуры, а еще сопровождение из двенадцати «Мини-Куперов», раскрашенных под британский флаг. С последним условием возникли проблемы, поскольку на всем Лазурном побережье смогли отыскать лишь девять подобных машин, и пришлось срочно привозить еще три из Москвы.

Впрочем, даже с «Мини-Куперами» для Элтона Джона проблемы не исчерпывались. Но после испорченного наркоконтролерами вечера в его клубе Алимджан решил поручить ведение всех приготовлений Фросту. Да-да, несмотря на высокий телевизионный пост, Корней часто подрабатывал и организатором крупных ответственных мероприятий. Вечеринка Алима была, безусловно, одним из них. И начинался будущий концерт на Лазурном побережье еще в Москве, в офисе Фроста, собравшего узкое совещание самых приближенных людей.

— Задача непростая. Но мы и не такие корпоративы выдерживали. Ведущими возьмем Ваню Урванта и Владиса Лепша.

— Это правильно, — поддержали шефа подчиненные.

— Сам знаю, что правильно! — огрызнулся неожиданно Фрост. — Как будто у нас еще кто-то остался из нормальных конферансье?! Не Галкина же и Баскова нанимать! Они мне вообще по барабану! Меня больше волнует Элтон Джон.

— А как же Кирилл Фарфоров? — снова вякнул зам по художественной части. — Я слышал, его сегодня арестовали, а потом вроде отпустили…

— С Фарфоровым вообще бардак, — поддержали его остальные.

— Говорят, у него лимузин взорвали…

— С ним вообще опасно связываться теперь…

Фрост покачал головой и, призывая к молчанию, постучал пальцами по столу.

— С Фафиком не потому не надо связываться, что у него лимузин взорвали! Просто после того, как он кинул нас с «Ледовым звездопадом», ему вообще нельзя доверять! Лично я не собираюсь ни одной секунды эфира Фафику давать. Видите ли, он боится поломать ноги! Так поломает башку свою кудрявую.

— Корней Львович, говорят, он в своем новом особняке вместе с Булавкиным закрылся и дрожит. Так его напугал следователь.

— Ах, какие нежности! Фафочка испуган. Памперсы пусть сменит и дальше дрожит. Шакал паршивый. Я из-за него должен все эфиры теперь перекраивать. В «Звездный конвейер» его близко не подпускать! Понятно?!

— Да… — хором ответили замы и тут же записали себе очередное имя в пресловутый «стоп-лист».

— Вот и замечательно. Чтобы я больше его не слышал и не видел.

— А как быть с вечеринкой в Монако?

— Да никак! Хочет его Алимджан Джабраилович видеть и слушать — на здоровье! А мне… да еще в разгар сезона прокурорской охоты на больших и кудрявых талантов… — Фрост рассмеялся, — мне Кира ни к чему.

Сотрудники преданно улыбались, но со счетов Фарфорова не сбрасывали. Все помнили, что регулярное исчезновение Киры из телеящика всегда заканчивалось триумфальным возвращением к соскучившейся публике. Даже история с журналисткой в розовой кофточке, которую он обозвал нецензурным словом, закончилась в пользу Киры. Были основания думать, что он выскользнет изо всех неприятностей и теперь.

Наибольшей реальной проблемой оставалась теперь одна Айя Кисс. Юная звездочка все еще оставалась без хозяина. Митя был в больнице, а потому ничего гарантировать не мог, ну а сама Айя могла и отказаться от концерта! Так, как она уже сделала это в Москве, не явившись в клуб на день рождения Алимджана. Но подчиненные постарались, и в конце концов юная звездочка дала согласие. «Ради памяти Иосифа Давидовича», — сказала она.

А потом ему позвонили, и Корней Львович понял, что до этой минуты все шло просто прекрасно.

— Корней, на меня кто-то проверку науськал, — с наездом, словно Фрост в этом виноват, сообщил первым делом Ротман.

— А тебе, можно подумать, впервой! — рассмеялся Фрост.

— А ты не смейся, придурок! — рыкнул Ротман. — Это серьезно; они лицензиями интересуются.

Фрост обмер. Положа руку на сердце, многие вещали без лицензии. Ну, закрывало на это свои всевидящие очи государство — пока ты лоялен, разумеется.

— И кто навел? — глотнул Фрост.

— Налоговая, там, где перерегистрация должна быть, — с ненавистью произнес Ротман, — есть там такой Шамиль Ренатович, мент по жизни, законник — в общем, клейма некуда ставить!

Корней покачал головой:

— Это не Саффиров придумал просмотреть наличие лицензий. Это Павлов. Сто пудов. У меня там один человечек, он точно все выяснил…

— И что теперь делать?

Корней задумался. В дело вступала тяжелая артиллерия, по крайней мере, Павлов ясно продемонстрировал, что тоже может включить связи.

«Придется с Алимджаном делиться…» — угнетенно подумал он.

Делиться ужасно не хотелось, но в такой ситуации, когда в противостояние включилась налоговая и кто-то уже шерстит лицензии, без дополнительного давления было просто не обойтись. А Алим надавить умел.

— Слушай, Рома, — поинтересовался Фрост, — а ты к Алиму на торжество в Монако поедешь?

— Разумеется… А что? Есть мысли?

Фрост на мгновение ушел в себя. Мысли были.

— Знаешь, Рома, если уж и говорить о деле при таком раскладе, то пора забивать Павлову стрелку. Как считаешь?

Роман напряженно прокашлялся.

— Ну, да… наверное.

— Ну, тогда в Монако с ним и встретимся. У Алимджана. Позвони ему.

— Я?! — охнул Ротман.

Фрост рассмеялся:

— Я бы и сам позвонил. Если бы это у меня лицензирование палиться начало. А пока из нас двоих попал именно ты.

Он мгновение помолчал и добавил:

— Звони, Рома, и не пропадай.

Халтура

Артем принял предложение о встрече и переговорах на вечеринке у Алимджана без малейших колебаний. В ситуации, когда лимузин ведущего артиста запросто взлетает на воздух, говорить «нет» было недальновидно.

«Нет, это не Фрост…» — вдруг подумал Артем и двинулся к стойке регистрации на рейс до Монако.

Медиамагнаты были крайне опасны как соперники, но почерк взрыва позволял считать его скорее актом устрашения, нежели попыткой убить.

«Вот и хотят на меня надавить…»

Артем вздохнул, бросил чемодан на резиновую полосу конвейера и вытащил паспорт. Да, такое предположение выглядело вполне логичным, но, как ни странно, он скорее счел бы, что это сделал покойный Шлиц, нежели Фрост. У олигархов было полно и других инструментов давления, взять хотя бы их с Ротманом разговор.

«М-да… настоящий мастер шантажа…»

Не слишком умный и не сильно грамотный, Ротман тем не менее проявил быструю реакцию и изощренную житейскую хватку. Даже когда Артем выложил все свои довольно сильные аргументы и прямо сказал, что Ротмана может ждать уголовное преследование, тот нашел чем парировать удар.

— Даже если перерегистрация будет остановлена навсегда, у меня есть рычаги, чтобы последнее слово осталось за мной, миноритарием, — тихо произнес Ротман, — ну, и администрация фирм более склонна к сотрудничеству с реальным хозяином, а не с номинальным…

В переводе на русский язык это означало, что Ротман пойдет на обычные рейдерские меры, и пока Артем будет восстанавливать законность, Ротман — через Митю Фадеева — скачает все реальные активы.

— Медянская получит пустую оболочку от высосанной фирмы, — прямо пообещал в самом конце разговора Ротман. — Уж вы-то это должны понимать…

Павлов понимал. Ротман действительно мог вывести все реальные активы раньше, чем наше неповоротливое правосудие скажет «а». Артем просто вынужден был соглашаться на эту, с позволения сказать, «встречу», а по сути, банальную стрелку.

— Извините, вы уже все?

— Что? — обернулся Артем и обмер.

Перед ним во всей красе и юной прелести стояла…

— Айя Кисс? — изумился он.

— Артем Павлов? — так же изумленно взлетели прекрасные бровки молодой звездочки.

Артем спохватился, забрал со стойки паспорт, но отходить не спешил.

— Тоже в Монако?

— Халтура, — получила свой паспорт Айя и рассмеялась, — таких, как вы, буду развлекать.

Артем удивился, но тут же понял, что ему, как гостю Алимджана, действительно будет положено наслаждаться пением Айи и прочих артистов, в то время как они едут в Монако на обычную работу. Может быть, даже тяжелую работу.

— Ну, я тоже скорее на работу, чем на праздник, — улыбнулся он.

— Ага, — легко согласилась певица, — а олигархи, так те вообще не отдыхают. У них и в бане, и на пляже, и даже в постели работа.

Артем рассмеялся; у нее даже эта язвительная фраза получилась не язвительной, а озорной.

— Ну, что ж, думаю, можно считать, что мы познакомились? — приподнял он бровь.

— Можно! — уверенно и решительно кивнула звездочка.

Лужайка

Обширная лужайка дворца Алимджана, казалось, съежилась до размера детской песочницы, в которую гурьбой ввалились разодетые в пух и прах великовозрастные детишки. Женщины в вечерних платьях и мехах, несмотря на теплый летний вечер, блистали последними новинками европейских домов моды, богато украшенными драгоценными камнями и золотом. Издалека они напоминали стайку жар-птиц, залетевшую перевести дух на южную оконечность Европы перед далеким перелетом на зимовку в жаркую Африку. Мужчины в своих черных смокингах больше походили на пингвинов, сбившихся в кучку перед решающим заплывом на звание чемпиона Антарктики по киданию партнеров и метанию денег на ветер. Вся эта гомонящая масса собралась на Лазурном Берегу с одной лишь банальной целью — попасть на вечеринку Алимджана Фархутдинбекова. А попав на эту тусовку, постараться попасть на глаза и самому хозяину и, представ перед его глазами, попытаться что-либо выдавить для себя лично из этой встречи.

Варианты получения персональных благ варьировались в зависимости от веса каждого из гостей в обществе и бизнесе. Бизнесменам средней руки, а тем более представителям купечества рассчитывать было не на что, разве только на рукопожатие Алима. А вот крупным воротилам, начиная от сырьевиков и заканчивая медиаолигархами, мог перепасть тот или иной контракт либо заказ от Восточного Императора, как за глаза его прозвали недруги.

Что ж, недругов у господина Фархутдинбекова всегда был переизбыток. Однако в данный момент на политическом небосклоне страны ярко светила именно его звезда, и Алим лишь наращивал обороты. А когда он ускорялся, блага сыпались на всех, кто стоял рядом, и прежде всего на прекрасных дам. Алим не просто обожал женщин, он не представлял своей жизни без слабого пола. День считался прожитым бесполезно, если вечером к нему в спальню не заводили новую чаровницу.

Большинство знакомств происходило стихийно. Вплоть до того, что он мог остановить кортеж на полпути из-за симпатичной девушки, переходящей дорогу, не слыша отчаянных протестов службы безопасности и телохранителей. И уж те, кто прошел через ухаживание и спальные апартаменты Фархутдинбекова, не оставались обделенными. Каждая вечеринка, подобная разворачивающейся в данный момент в его монакской резиденции, сулила подарки всем без исключения девочкам, девушкам, женщинам, теткам, бабам и бабкам. Этот закон не нарушался никогда.

В этом году Алиму тщательно готовили долгожданный сюрприз. В самую короткую ночь года он должен был получить самую красивую певицу современной эстрады. Нераскрывшийся, но уже благоухающий и сводящий с ума миллионы поклонников цветочный бутон Айи Кисс по негласной договоренности предназначался Алимджану. Несостоявшееся выступление певицы в клубе «Гоголефф» не остановило, а тем более вовсе не напугало Фархутдинбекова. Он желал ее все жарче и со звериным исступлением скрежетал зубами, слушая обворожительный голос, несшийся из всех динамиков страны. Иосиф Шлиц знал толк в перспективных молодых мальчиках и девочках, которых выковывали на его «Фабрике грез». Ни один из его проектов не обернулся крахом, за исключением, пожалуй, его собственной жизни.

Гости съезжались практически весь день. Восточные традиции, столь почитаемые в доме олигарха, соблюдались безукоризненно, и каждый приезжающий гость получал кров, питание, выпивку и развлечения без каких-либо ограничений. Для этих целей снимались близлежащие шикарные отели и ресорты, яхты, виллы и автомобили. Особо нагловатые приезжали за три дня до и отбывали спустя два-три после вечеринки. Алим не обращал внимания на халявщиков, сопровождавших его передвижение по планете, как акулы не видят рыб-прилипал, а океанский лайнер — стаи преследующих его чаек.

Сегодня среди толпящихся пингвинов в ближайшем приближении можно было увидеть и знакомые уже лица. Несколько раз пробороздил гудящую толпу Роман Ротман, явно находящийся в возбужденно-раздраженном состоянии. Со стороны бассейна, аккуратно изучая жующую и выпивающую публику, двигался к самому ее эпицентру адвокат Артем Павлов. Быстро подобранный в местном бутике смокинг его любимой французской марки сидел вполне ладно, что подтверждалось одобрительно-заинтересованными выстрелами опытных глаз из женской павлиньей стайки. Напротив, никем не замеченный и желающий таковым и оставаться, за кустом магнолии пробрался Корней Фрост. Он пытался говорить сразу по двум мобильным телефонам.

— …Да, да. Я тебе говорю, Леня, все собрались. Да, и Фрид здесь. Тоже… Да. Фарух, Мощинский, Верибоска, Таня с Валей тоже… Ну и ладно! Не можешь приехать, так и не надо! Не переживай… Передам. Обязательно… Ну? Хорошо! Говорю: хо-ро-шо…

Фрост морщился от того, что связь была неустойчивой. В этом месте Французской Ривьеры вообще существовал специальный закон, запрещающий пользоваться мобильными телефонами в публичных местах. В отелях по соседству были вывешены особые знаки, подтверждающие такое требование.

Фрост, впрочем, как и многие гости Алимджана, требование это нарушал, но слышимость от этого не улучшалась, а скорее наоборот. Корней опять поморщился: в незаконченный разговор с Булавкиным, не успевшим на вечеринку из-за боязни отпустить от себя Фарфорова вместе с его новой недвижимостью хоть на миг, вклинился следующий звонок от «неизвестного абонента», который трагическим шепотом бормотал какие-то невнятные угрозы. Корней зло надавил на клавишу «отбой» и тут же получил тяжелый удар по плечам. Он охнул и присел до самой земли.

— Ну, что, бл… нахмурился, Корней Львович? Что? Не ожидал?

Такой нахальный разухабистый голос мог принадлежать только одному человеку в окружении Фроста. Это был Роман Ротман, уже два или три дня как обитающий вне пределов родины. Как оказалось, предупреждения Шамиля Саффирова из налоговой не были пустыми, и, как слышал Фрост, несколько уголовных дел уже расследовала бригада, только что созданная из освободившихся после закрытия дела Шлица сотрудников следственного комитета.

«Точно — Павлова работа!» — как-то сразу понял, услышав эту новость, Фрост, вот только у Ротмана были на этот счет свои представления.

— Это все из-за тебя! — ткнул он Фроста в грудь кулаком.

Нет, он не сильно ткнул, но было больно, и Фрост выронил телефон, резко выпрямился и отступил назад:

— Тт-ты что?! Совсем озверел? Ромашка! Что кидаешься на людей?

Он старался говорить спокойно, но дрожащий подбородок и свисающая на глаза челка выдавали его крайнее волнение и даже страх.

Роман набычился:

— А кто меня выдавил из страны? Не ты, что ли? Корней, ты как никто заинтересован в моем бегстве. Я тут все проанализировал. Было, знаешь ли, время… пораскинуть мозгами на досуге. Это все, что у меня осталось, понимаешь ли…

Ротман постучал себя по черепу стиснутым кулаком, отчего раздался глухой клацающий звук: «Клок-клок!»

Фрост удивленно поднял брови:

— Ромочка, ты, по-моему, глубоко ошибаешься. Мне-то какой навар от твоей эмиграции? В чем кайф-то? Тут какая-то ошибка! Ничего не понимаю! Давай разберемся…

Он сделал еще один шаг назад, но уперся спиной в огромный ствол финиковой пальмы. Поняв, что отступлением не спастись, он резко изменил тактику и, выпрямившись, во весь свой немаленький рост шагнул навстречу надвигающемуся Роману Ротману:

— Давай поговорим спокойно.

И непреклонно наступающий Ротман вдруг посторонился и пропустил Фроста. Он вообще как-то обмяк и стал похож на приспущенный флаг, что вдруг перестал бодро трепетать и хлопать на ветру, попав во внезапно навалившийся полный штиль. Казалось, Роман даже всхлипнул:

— Э-э-эх! Бллл… Корней, хреново мне! Очень хреново. Хоть волком вой.

Фрост, осознав, что диспозиция коренным образом изменилась, не упустил возможности этим воспользоваться. Он потер свой выдающийся подбородок, сдвинул задумчиво густые брови и многозначительно выдавил:

— М-да. Положение незавидное.

Насколько знал Фрост, все произошло невероятно стремительно: вдруг было возбуждено уголовное дело по факту нарушения закона при приватизации радиостанции и получении лицензии на вещание в этом диапазоне. Да, Роману удалось выскочить из-под подозрения в деле Шлица, но по новым обвинениям он мог получить не меньше. А доказать его прямую причастность к захвату медиаактивов когда-то всемогущего Гостелерадио СССР было не так уж сложно.

В свое время Ротман не утруждал себя ни законными обоснованиями, ни затратами на адвокатов. И теперь именно те, на ком он сэкономил полтора десятка лет назад, выгодно сдали всю конфиденциальную информацию о нем и его махинациях в «заинтересованные ведомства». И даже несмотря на сроки, приближающиеся к концу исковой давности, уголовные дела были возбуждены.

— Что делать, Корней? — глухо спросил Ротман.

Фрост покачал головой. Казавшийся таким брутальным Ротман раскисал буквально на глазах.

— Есть что делать, Рома. Уж поверь мне. Я сюда не зря приехал.

Такси

В Монако Айю мгновенно забрали службы Фроста — прямо от самолета, и уже успевший подружиться с ней за два часа полета Артем с грустью проводил девушку взглядом и двинулся к такси. Ему — в отличие от ведущих, артистов и необходимого на всяком серьезном концерте технического персонала — предстояло добираться до места самостоятельно.

Впрочем, здесь Артем уже ориентировался. Следует сказать, Монако — отдельное государство. Точнее — княжество — с самостоятельной политикой, парламентом, правительством. Это имеет юридическое значение в случае проблем на вашей родине. Единственное, чего нет у Монако, так это армии. А раз нет армии, то и границы охранять некому. На самом деле и границы у Монако практически не существует. Понять, в какой именно стране вы находитесь, переехав из французского Кап де'Аль в Монте-Карло и затем выехав из него с другой стороны снова во французский в Рекебруне, что на Кап-Мартане, практически очень сложно. Отличить эти государства можно не по пограничным столбам, которых здесь никогда и не было, а по почтовым ящикам: во Франции они белые, а в Монако — синие.

Павлов бывал здесь нечасто, но помнил, что из аэропорта Ниццы лучше ехать по трассе до поворота на деревушку Тюрбие, а затем, спустившись с гор, въехать на полуостров Кап-Мартан. Здесь на берегу в окружении старинного парка из благородных ливанских кедров, секвой и платанов расположился еще один замок Алимджана Фархутдинбекова. Остальные находились в испанской Марбелье, на американском острове Кей-Вест, во французском Биаррице, на Кипре и на индийском Гоа. Возможно, у него были и другие — тайные — убежища, но об этих, не считая московского дворца, знала вся просвещенная тусовка.

— До Тюрбие, — попросил он таксиста, — а уже оттуда я вам подскажу куда.

Таксист, услужливый, но не суетливый пожилой мужчина, понимающе кивнул, и Артем откинул голову на сиденье, прикрыл глаза и снова разобрал ситуацию с наследством на составляющие.

Пока ему удавалось все. Фрост сляпал пакостную бумагу, позволяющую страховщикам уклониться от выплат, но Артем подналег и передавил. А еще эта компания купила Фадеева и начала перерегистрацию, но Артем подключил Шамиля, и юридический процесс застрял на одном месте. Теперь они фактически угрожают прямым рейдерством, а это сделать изнутри фирмы совсем несложно, ну и…

«Они готовы подключить к дележу Алима…» — ясно, как на картинке, предстало вдруг перед мысленным взором Павлова.

Да, то, что стрелку забили здесь, могло ничего такого не означать. Здесь просто могло быть удобно общаться: во-первых, нет угрожающих Ротману следователей, во-вторых, наверняка нет подслушивающих устройств, ну а в-третьих, случись человека покупать, то где, если не здесь, когда он размяк, разнежен и не прочь продлить вечное лето до конца жизни.

Вот только разрозненные фактики вдруг встали в рядок, и Артем уже не мог отделаться от главной мысли: Алима попробуют взять в долю.

«Хоть бы не согласился…»

Жалобщик

Для начала Фрост объяснил Ротману основы:

— Рома, вот тебе мой совет. Во-первых, прекрати всем жалиться. Людям начхать на твои проблемы. Они даже будут рады, что у тебя все так хреново. Во-вторых, найми ты, в конце концов, нормального адвоката. Пусть работает. Все равно бабки теряешь. Лучше теряй на дело. Вдруг реально поможет? И еще, соберись! Хватит бросаться на людей и ныть! От тебя все разбегутся!

— Уже.

— Что «уже»? — не понял Фрост.

— Уже разбежались. Даже Каролина смылась с моим бывшим партнером по «Люкс-Радио». Сука крашеная! — зло выругался Роман и сплюнул на куст орхидей, отчего с него слетел обиженный крупный шмель.

Проводив насекомое взглядом, Фрост покачал головой:

— А ты говорил «натуральная блондинка».

— Кто? — теперь пришла очередь удивиться Роману.

— Да, эта твоя «Мисс Череповецкая область».

Корней ехидно прищурился. Ротман так выпячивал свою способность перехватывать самых красивых девиц, что порядком досадил коллегам, в том числе и Фросту, который хоть и был по большей части равнодушен к прекрасному полу, тем не менее не упустил возможность вставить это колкое замечание.

— Да и хрен с ней! — убито отмахнулся Ротман. — Мне-то что делать?! Как отмыться? Корней, хоть ты помоги! Прошу тебя. Я же сдохну в этой ссылке.

— Ну, ссылка не так уж и плоха. Я бы сам… не дай бог, конечно!.. посидел бы здесь пару месяцев. Давай я еще подумаю, пока ты тут отдыхаешь. Пойдем в тусовку. И улыбайся! Улыбайся! Шире! У тебя все прекрасно! Твой отъезд — это часть запланированного переустройства бизнеса.

Ротман криво улыбнулся, но не перебивал.

— Уголовное дело — специально задуманный трюк с целью избавиться от непрофильных активов и ненужных попутчиков. Сбежавшая невеста — тоже мудрый ход. Если выгнать, то того и гляди устроит скандал и в суд побежит, а так — прикинулся шлангом. Вроде как кислород кончается, тут тараканы и крысы побежали со всех сторон прочь. Класс! Наимудрейший Ротман!

Фрост со всей силы хлопнул Романа по широким плечам, вернув таким образом удар, с которого начался разговор. Только Роман в отличие от своего коллеги даже не пошатнулся, а лишь почесал лысый череп:

— Ну, бл… гений! Не зря ты «Первый среди главных». Спасибо!

Фрост улыбнулся.

«Ты меня еще не знаешь, Рома. Совсем не знаешь…»

Брат

Гигантская сцена на алимджановской лужайке была устроена по последнему слову эстрадной техники. Бригада мастеров, доставленная из Монте-Карло, в течение двух дней смонтировала это чудо шоу-бизнеса, объявив, что именно такая же сцена украшала совсем недавно пятидесятилетний юбилей Монакского соверена, князя Альберта Второго. Подобное сравнение льстило изощренному самолюбию Фархутдинбекова. Тем более оно вдохновляло не наделенных особо богатым воображением певцов разряда Клима Чука, который первым взобрался на только что сооруженную эстраду. Взобрался и тут же заскакал зайчиком, поджимая в прыжках коленки. Он называл этот фирменный пируэт «Чукноться можно!». Десяток раз подпрыгнул и завопил:

— Воу-у-уу! Во-о-о-оуу! — лениво зевнул, почесал тощий зад под съехавшими до колен джинсами и побрел искать еду; он ел много, но никогда не наедался и не толстел.

До начала концерта оставались считаные часы. Внук Алимджана, уставший за день, уснул, и для него было решено устроить небольшой концерт на следующий день. Гости постепенно заполнили лужайки, тропинки, площадку перед сценой. Появился разряженный в форму наполеоновского солдата администратор, который, откашлявшись, объявил о торжественном начале мероприятия. Он так и сказал:

— Торжественное мероприятие прошу считать открытым.

Началась шумная рассадка гостей. Первые столы возле самой сцены предназначались для самых близких друзей и очень дорогих гостей. Бизнес-сообщество занимало второй и третий ряды. Люди искусства, независимо от участия или неучастия в концерте, рассаживались далее. Замыкали зал ряды с работниками и подчиненными Алимджана, хотя, естественно, не все его люди получали разрешение сидеть на равных с гостями в зале, а только особо преданные, проверенные и нужные человечки.

Сам Алимджан восседал в центре самого первого стола, но длилось это, как правило, совсем недолго. После первого же тоста, который по заведенной однажды и никогда не менявшейся традиции он говорил сам, олигарх вставал со своего места, пускался в обход территории и за стол уже не возвращался. Более того, по законам восточного гостеприимства, которые в этом доме чтили особо, любой гость мог получить первый и самый лучший кусок, и Алимджан лично многим этот кусок протягивал. Отказаться, когда тебя с рук кормил лично Алим Фархутдинбеков, было невозможно.

Алим обвел взглядом гостей. Сегодня за его столом собрались многие, и они волновались в ожидании того, как пройдет эта встреча с магнатом, а более всего волновались Фрост и Ротман. Алим уже получил намек на то, что эти двое готовы делиться — в том случае, если Алим их поддержит.

«Глупцы!»

Алимджан позволял себе многое. Он умел и хитрить, и даже изворачиваться, но в таких случаях, как с наследством Шлица, предпочитал идти к цели прямо.

«Купить меня захотели…»

Прямо отказавшие в честной доле, когда Алим прямо их обоих об этом спросил, эти двое затеяли подковерные игры и, как слышал Алим, пошли даже на перерегистрацию фирм Шлица — уже без его наследников.

«Шакалы…»

Нет, Алим и сам умел и любил играть в жесткие игры, но это не тянуло на жесткую игру, это тянуло только на то, чтобы кому-то из них получить по морде. В этой новой ситуации Алим предпочитал подождать, когда Павлов их уделает, и только тогда уже подключиться самому.

«Ну, что… Где наш великий адвокат?»

Алим обвел глазами публику еще раз, увидел Павлова и хитро усмехнулся, подмигнув ему незаметно от окружающих. Но, конечно, подошел не сразу, а лишь после третьего тоста, прославляющего мудрость, дальновидность и организационный талант Алимджана. Алим просто возник сзади Артема — как он смел думать, совершенно неожиданно. И адвоката словно подбросила неведомая сила, и он встал, обернулся и раскрыл объятия навстречу Алиму.

— Здравствуй, дорогой.

И было видно: Павлов осознает, как он здесь уязвим.

Алим расцвел. Он обожал делать людям такие вот сюрпризы.

Тост

Артем ощутил появление Алимджана психофизически. Сперва острый взор обжег спину пониже шеи, а затем невидимый импульс сотряс адвоката. Он резко повернулся и встал навстречу Алимджану:

— Здравствуй, дорогой!

Фархутдинбеков обнажил ровные ряды крупных белоснежных зубов:

— Какой гость! Брат мой! Как я рад! Здравствуй, здравствуй, мой родной!

Гости, сидящие за столом Артема, притихли и с завистливым восхищением внимали лестным приветствиям одного из самых богатых людей планеты и, пожалуй, самого могущественного российского богача. Многие, не понимая всей опасности такой близости, жаждали попасть на место Артема Павлова, особенно когда под завистливые охи и вздохи гостей мужчины троекратно обнялись и расцеловались.

Павлов сделал это весьма сдержанно, но вполне искренне. Он уважал принципиальность Фархутдинбекова, признавал его уникальный талант и интуицию. Никогда его ни о чем не просил, но при этом никогда и не отказывал. Этого было достаточно, чтобы долгое время оставаться другом, без риска незаметно превратиться в прислугу, а затем и в раба.

— Слышал, ты почти довел дело о наследстве Шлица до конца, — не громко, но достаточно внятно, чтобы это слышал сидящий неподалеку Фрост, произнес Алим.

По спине Артема пронесся холодный ветер. Он понятия не имел, зачем это говорится в присутствии Фроста и гостей; он просто не успевал этого понять! А время поджимало, и ему уже следовало улыбаться и отвечать.

Артем на мгновение отстранился от всего и… доверился интуиции.

— Нет, Алим, еще не довел, — честно ответил он и сосредоточился, — но я доведу. Вдова Иосифа и его сын не потеряют из наследства ни рубля.

— Ай, молодец… — хитро улыбнулся Алим и громко крикнул на весь зал: — А теперь слово моему другу, преданному адвокату моей семьи. Лучшему юристу современности Артему Павлову. Попросим, дамы и господа! Просим, господин Павлов!

Артем на мгновение смутился. На мероприятиях Алима соблюдалась достаточно строгая иерархия, и он никак не ожидал, что окажется четвертым по счету. А тем временем Алим — первым — зааплодировал и поднял свой дежурный хрустальный стакан с виски.

Он всегда пил на подобных мероприятиях именно этот лучший в мире сорт шотландского напитка. Невдалеке от него и сейчас можно было разглядеть безликого человечка с заветной бутылкой, и у человечка была единственная обязанность — подливать виски в стакан Великого Хозяина. И только он да его повелитель знали, что в бутылке налит вовсе не виски, а отличный цейлонский чай, слегка разбавленный коньяком для запаха. В этом нехитром трюке и заключался секрет поразительной трезвости Алимджана, которую он демонстрировал даже на многодневных безостановочных пирах. А чтобы виночерпий не проговорился невзначай, он был нем. Почему? Ответить, как и он сам, никто не мог. Возможно, он просто онемел от секретов, в которые оказался невольно посвящен. Но, вероятнее всего, поплатился языком за хлебное и непыльное местечко. В любом случае его немота служила залогом одной из многочисленных тайн могущественного хозяина.

Павлов поднял рюмку, повернулся к залу и… снова доверился интуиции.

— Мой друг Алимджан…

Зал мгновенно притих. Дерзость обращения была необыкновенной. Многие знали: если Алиму это не понравится, он может позволить себе все: и наказать сразу, и сделать ради гостей приветливое лицо — на несколько часов.

И только Алим даже бровью не повел.

— Мой друг Алимджан, — повторил Артем, — обладает многими достоинствами. Но есть в нем три особенных человеческих качества, каких я более не видел ни у кого.

Зал превратился в слух. Гости Алимджана имели богатейший опыт лести: если не сами говорили, то слышали — на каждом торжестве Фахрутдинбековых. И что такого нового мог выдать адвокат Павлов, было прелюбопытно.

— Я никогда не видел человека, столь же неукротимого, сколь бывает горная река, и при этом столь крепко держащего в руках свои страсти.

Алим удовлетворенно улыбнулся, а гости зашептались. Это была чистая правда: несмотря на вавилонскую роскошь, очень страстный по натуре хозяин этого дома держал себя в невероятной строгости. И это были не только спортзал и диета. Алимджан — не чета остальным — умел наступить сам себе на горло и отказаться от любого своего замысла на любой стадии. Потому и выигрывал — стратегически.

— Более того, — продолжил Артем, — я никогда не видел человека, столь же верного своему слову. А я адвокат. Поверьте, я видел самых разных людей.

Гости разулыбались. И это было чистой правдой. Да, Алим умел повернуть дело так, что белое становилось черным и наоборот. Но оно именно становилось! И если Алим спорил, что кремлевские стены белого цвета, будьте уверены, вечером он добьется согласования, а ночью Кремль побелят — чего бы это ни стоило.

— И главное, — улыбнулся адвокат, — Алим — хороший человек. Да, это звучит не столь внушительно, как остальные похвалы в его адрес. Но именно это качество — хороший человек — вызывает в моем, персонально моем насквозь юридическом сердце наибольший отклик.

Только что шептавшиеся гости умолкли. Все знали, что Алим умеет быть и жестким, и даже жестоким — если напроситься. Но все знали и главное: в отличие от многих и многих Алим умел и просто отпускать виновного с богом…

Артем поднял бокал, гости заулыбались, зачокались, а едва Алим приготовился сказать что-то в ответ, в его кармане зазвонил телефон.

— Простите, гости дорогие, — поднял руку хозяин дома, — прости, Артем, это из Кремля. Нельзя не ответить.

Тишина наступила такая, что гости слышали даже трепет пальмовых листьев через открытые окна дворцового зала.

— Да, спасибо, дорогой, — двинулся прочь от стола, чтобы поговорить наедине, Алим, — обязательно передам внуку твои поздравления…

Артем сосредоточился. Он говорил, что на душу легло, а потому понятия не имел, угадал ли с тостом. Само сочетание обстоятельств: Фрост неподалеку, внезапный вопрос Алима о наследстве Шлица, нарушенная очередность поздравлений — все вместе говорило ему, что прямо сейчас происходит нечто важное из того, что обычно записано на небесах. Но он понятия не имел, куда повернет.

Ревность

Корней понял, что дело плохо, едва Алим подошел к Артему. А уж когда Павлов начал произносить тост, Фрост и вовсе встревожился. Нет, он чуял, что Алим окончательного решения не принял и пока просто пробует адвоката на зуб — как тот себя поведет да можно ли на него ставить… Но Фрост чувствовал и другое: сказанное Павловым перевешивало чашу весов не в ту сторону, что надо. Совсем не в ту.

«И что делать?!»

В этой набирающей прочность невидимой конструкции отношений надо было сломать или ослабить хоть что-то.

«Павлова?»

Адвокат прямо сейчас улыбался сидящей метрах в шести от него Айе Кисс. Как бы чокаясь на расстоянии, поднял бокал…

«Ох, ты!»

Фрост вдруг ясно понял, что значит и эта прямая широкая улыбка Павлова, и эта ответная чуть смущенная улыбка Айи, и прикусил губу. Его от Артема отделяло всего одно место, и прямо сейчас этот стул пустовал, а их никто не разделял.

— Бедная девочка, — демонстративно не глядя на Айю, проронил Фрост.

Повисла короткая пауза, но Фрост уже чуял: его эмоциональный посыл до адвоката дошел.

— Вы о ком, Корней Львович?

— Ну, так о Киссочке, конечно. Она, я так вижу, еще и не понимает ничего…

Адвокат так и замер с вилкой в руках.

— Не понимает — чего? О чем вы?

Фрост невесело рассмеялся:

— Не понимает, за что ей будут выписаны премиальные в размере двадцати тысяч евро.

Адвокат окаменел. Он был взрослый мальчик, многое повидал.

— Вы это серьезно, Корней?

Фрост деловито отправил в рот кусок лангуста.

— Куда уж серьезнее. Все деньги через меня проходили. Митя-то в больнице, так что я и контракты готовил, и условия согласовывал… но… сами понимаете, не все условия пишутся на бумаге, и не все условия говорятся заранее…

Адвокат заиграл желваками.

— То есть вы ей не сказали.

— А зачем? И потом… против Алима ей все равно не устоять. Там такая харизма! Хо-хо! Через трое суток он для нее станет главным мужчиной жизни. Ну и деньги для девушки не лишние…

Артем начал привставать, и глаза у него были…

— Вы ей не сказали…

Фрост повернулся прямо к нему — глаза в глаза — и сделал это знаменитое отмороженное выражение лица, за которое и получил прозвище Холодильник.

— Не сказал о чем?

И Павлов ударился взглядом об этот лед абсолютного цинизма и осел на стул. Никто не выдерживал этого особого замороженного взгляда, говорящего, что здесь разговаривать попросту не с кем.

Фрост взял салфетку и вытер чуть забрызганные соком лангуста руки. Дело было сделано. Каким бы удовлетворенным ни вернулся за стол Алим и каким бы удачным ни был сказанный Павловым только что тост, черная искра пробежит. Потому что настроение у Павлова теперь не просто сбито, оно разворочено, как бывает разворочен грузовик угодившим в него фугасным снарядом.

Теперь адвокат в принципе не мог скрыть своего расположения духа от Алима, но как только он это сделает, — Фрост ядовито усмехнулся, — все сложившиеся между ними эмоциональные связи будут мгновенно разорваны.

«Вдребезги!»

И миллиардное наследство Шлица останется беззащитным и перетечет ровно туда, куда ему и положено перетечь.

Дар

Когда целомудренно отошедший в сторону для разговора с Кремлем Алим вернулся за стол, его лицо сияло.

— Как ты сказал, Артем… — прищурился он, — не потакать страстям, держать слово и…

— Быть хорошим человеком, — подсказали рядом.

Артем попытался сосредоточиться, но… здесь не помогала даже йога!

Дыхание не подчинялось, впрочем, как и все тело вообще — оно теперь подрагивало и, повинуясь генетической памяти тысяч поколений предков, похоже, готовилось к смертельной схватке с невероятно опасным противником. Это был финал всему, ибо, что бы адвокат Павлов сейчас ни сказал и ни сделал, на этом будет стоять дымящийся отпечаток его реальных чувств.

«Жаль, так и не приложился к алимджановскому коньяку!»

— …нет слов, чтобы передать, как я благодарен… вам всем… — как издалека, доносился голос Алима, — тебе, Артем, особенно. Ты ведь угадал. Угадал самое главное. Попал в самую сердцевину…

Павлов молча ждал. Он просто обязан был успеть взять себя в руки до конца спича!

— У одного из восточных народов есть хороший обычай, — продолжал счастливый хозяин, — и я сейчас поступлю в полном согласии с ним.

Артем просканировал свое состояние… и понял, что не успевает взять ни тело, ни эмоции под абсолютный контроль. Просто не успевает.

— Проси, что хочешь, Артем! Все, на что бы ни упал твой взгляд, станет твоим!

Артем поднял глаза, ткнулся взглядом в Айю Кисс и уже не смог отвести его.

Наступила такая тишина, словно все они провалились туда, где ничего и никогда не происходит. Молчал стоящий в совершенном сердечном коллапсе Артем. Молчала уже видящая его чувства Айя. Молчали гости — все до единого. А главное, молчал все уже прекрасно чувствующий и понимающий хозяин дома.

— Я бы хотел слушать пение этой дивной птицы всю свою жизнь, — произнес Артем еле слышно.

Но его услышали — весь зал.

— Но как я попрошу у тебя, Алим, то, что не может принадлежать мне на правах подарка? Даже твоего…

Тишина стояла гробовая.

— И у кого мне просить того, чем распоряжаются лишь Всевышний… и сама женщина?

Дамы завздыхали и потянулись к салфеткам. Мужчины чувствовали себя напряженно и старались ни на хозяина дома, ни на лучшего в мире адвоката не смотреть… И только хозяин дома остался верен себе, то есть на коне.

— Ай, молодец, — прищурился Алим так, что не стало видно глаз, и, как бы приглашая всех гостей в свидетели, широко развел руками в стороны, — вот хитрый! Выбрал единственное, на что у меня нет прав!

Гости — не все — осторожно засмеялись.

— А главное, он же сказал, что я не поддаюсь страстям, держу слово и вообще хороший человек! И я, старый дурак, все до единого слова ему подтвердил!

Гости рассмеялись уже смелей.

— Ну, что ж, придется слово держать, — подвел итог Алим, — и хотя я не Всевышний, пение этой дивной птицы — в строгом соответствии с заключенным с ней контрактом — я тебе подарить могу и дарю. Верно, Корней Львович, это ведь ты контракт заключал?

Артем обмер. Алим идентифицировал виновника напряжения вокруг невероятно точно. А Фрост тем временем тяжело поднялся и так же тяжело кивнул:

— Совершенно верно, Алимджан Джабраилович. До восьми утра завтрашнего дня Айя обязалась петь.

Алим закивал — медленно, многозначительно.

— Ну что, Артем, владей! Главное… — он снова оглядел гостей, как бы приглашая их в свидетели, что все сделано по чести, — главное, контракта найма этой ночью не нарушай!

Гости захохотали — громоподобно, почти истерично. Здесь почти не было никого, кто бы не понимал, мимо какой пропасти только что пронесло двух молодых людей.

Виночерпий

С этого мгновения в сердце Артема поселилась тревога. Нет, он отчетливо видел самое главное: Алим вычислил участие Фроста в происшедшем, а значит, никаких сепаратных сговоров между ним и парочкой Ротман-Фрост не будет. Теперь у Артема появлялся внятный шанс выиграть дело по закону. Подставив Артема, Корней лишился и надежды на соучастие Алимджана, и возможной поддержки Кремля.

Артем об этом и мечтал, просто потому, что драка по формуле «один с томиком законов РФ против двух с битами», каковую ему навязывали, была многократно лучше, чем драка «один против тех же двух плюс дорожный каток».

Но ему было тревожно.

А на ближайшем перерыве ему пришлось идти к Айе — объясняться.

— Как вы посмели? — набросилась на него девушка. — Что вы себе позволяете? Я что, давала вам повод?

Впрочем, настоящего гнева в ее голосе не было; скорее, звучали смущение и немного горделивого ощущения своей высочайшей цены. Она так и не поняла, какая участь ее только что миновала.

— Простите мне мою откровенность, Айя, — повинился Артем, — боюсь, у меня не было выбора.

К ним подошел официант с коктейлем, и девушка, чтобы чем-то скрыть смущение, взяла бокал и тут же прищурилась:

— А это что?

— Вы о чем? — не понял Артем, пытаясь сообразить, на что указывает ее прелестный пальчик.

— О записке. Ну, вот же она! Какой вы непонятливый!

Айя схватила с подноса сложенную салфетку с размашисто начертанным: «Павлову», и салфетка тут же развернулась, обнажив суть послания.

«Бери свою девочку и бегите, — прочел Павлов, — в отеле не ночуйте».

Айя замерла, прочитала записку еще раз… и еще…

— Это что такое?

Артем не знал, что ей сказать, но одно понимал: написавший желает им добра. Айя упрямо поджала губы и уставилась в глаза Артему.

— Я вас спросила, что это? Учтите, Павлов, со мной такие розыгрыши не проходят… — и сама же по выражению его лица поняла, что это не розыгрыш.

— Это не розыгрыш, девочка, — тихо произнесли рядом.

Артем и Айя синхронно обернулись. Сбоку стоял виночерпий Алима.

— Это не розыгрыш, — повторил «немой», — и если вы двое не совсем глупые, вы пойдете за мной. Минуты две-три у вас еще есть. Потом станет поздно.

Гримерка

Большего шока Артем не испытывал, наверное, с армии. Более десяти лет он видел этого человека рядом с Алимом, и за все это время тот ни разу не дал повода усомниться в своей немоте.

— А ну-ка, пойдем, — решительно схватил он Айю за руку и стремительно потащил ее вслед за уходящим виночерпием.

Теперь она даже не думала сопротивляться. Потрясенная сверх всякой меры, певица даже за руку его держала как-то испуганно.

— Сюда, — сухо распорядился виночерпий, и они нырнули в длинный, совершенно пустой коридор дворца.

И только здесь Артем позволил себе высказаться.

— Долго же ты прикидывался… — вслед «немому» нервно усмехнулся он.

— Я не прикидывался, — парировал тот. — Я хранил молчание. Сюда.

Виночерпий свернул, достал ключи и быстро открыл и распахнул дверь. Артем и Айя вошли и обмерли. По всему видно: это нормальная артистическая гримерка. Но прямо перед ними в цветастом халате с уютным и каким-то совершенно домашним видом стоял… сам Элтон Джон.

— Не задерживаться!

Артем изобразил вежливую улыбку, поймал удивленный ответный взлет ухоженных бровей и — уже когда почти пересек гримерную — прощальный поцелуй.

— Сюда! — распахнул скрытую за портьерой дверь виночерпий, и Павлов отметил, что света здесь нет, да и веяло изнутри могильной сыростью.

— Что это?

— Подземный ход. Ведет на пляж. Быстро-быстро! Мне пора возвращаться.

Артем переглянулся с Айей и ободряюще ей кивнул. Он чувствовал, что молчаливый виночерпий желает им добра. И едва в гримерке раздался ревниво-встревоженный голос «мужа» Элтона, он глубоко вдохнул и… шагнул вперед.

— Удачи вам, ребята!

Дверь захлопнулась с тем жутким шлепком, что бывает у массивных металлических дверей. И сразу же остановился ток воздуха, и Артем почуял, что здесь не только сыро, но и ужасающе душно. И Айя тут же прижалась к нему, и он, касаясь пальцами мокрой, покрытой слизью стены, повел ее вперед и не выпускал до тех пор, пока они — так же, в обнимку — не вышли в уютную маленькую бухточку, а затем и к морю.

И именно здесь, стоя по щиколотку в набегающей теплой морской воде, Айя повернулась к нему, обняла за шею — и преграды перестали существовать.

Робинзон

— Ты мой Робби.

— А почему именно Робби?

— Глупый! Не помнишь, что ли? Это из песни Пугачевой! Помнишь, как она пела?

Айя на мгновение замерла и негромко, но очень точно пропела:

— «Робби-Робби-Робинзон… Робинзоновый сезон». Не помнишь, что ли?

Артем пожал плечами. Он не был фанатом Примадонны, чем изрядно отличался от многих граждан своей страны.

— А я буду твоей Пятницей! Хочешь, Робинзон?

Артем счастливо рассмеялся.

— Главное, не вечным Понедельником. Я понедельники терпеть не могу.

— А мне все равно.

— Ты прямо как птичка божья.

— А кто это?

— Ну, у Пушкина. Не читала?

— Нет…

— Хорошо, слушай.

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда;

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда;

В долгу ночь на ветке дремлет;

Солнце красное взойдет,

Птичка гласу бога внемлет,

Встрепенется и поет.[1]

— М-м-м-м. Красиво. Но не похоже.

— Совсем?

— Но я согласна. Буду твоей божьей птицей. Только тебе придется тоже научиться летать, Робби. Иначе мы не сможем с тобой долго прожить.

— Слушай, жар-птица, рожденный бегать, конечно, может взлететь… Только зачем? Я и так слишком много времени провожу в небе над землей. Мне бы почаще ногами двигать. Не на дорожке в спортклубе, а в лесу, в парке.

— Вау! А ты бегаешь? Я тоже люблю. А еще мне нравится йога. Мой учитель Наришванаритпрусанджибунан говорит, что я хорошая ученица. Смотри, как я могу. — Она ловко откинулась назад, встав на высокий гимнастический мостик. Затем, быстро перебирая руками, подтянулась головой к ногам и оказалась между ними. Смешно хлопая по мягкому и все еще теплому песку ступнями и ладошками, качала головой вправо-влево и напевала:

— Птичка божия не знает ни заботы, ни труда! В йогу весело играет с вечера и до утра! Тра-ля-ля. Тра-ля-ля.

В такт своей незатейливой песенке девушка ловко перебирала ножками вправо, а затем влево, и Артем невольно рассмеялся:

— Ай да Айя! Умница! Прав твой Брахмапутра, действительно умничка. Только я тебя прошу, развяжись из этого морского узла. А то я не пойму, как мне тебя теперь целовать. То ли ноги забросить за шею, то ли руки продеть в брючины.

Кисс плавно и очень быстро распрямилась и сплела руки вокруг плеч Павлова. Лицо, разгоряченное гимнастическими упражнениями, оказалось в сантиметре от физиономии Артема.

— Сказал бы сразу… Хм! Теперь целуй, — она прижалась всем трепетным телом к теперь уже потрепанному смокингу адвоката.

Артем тяжело сглотнул и, не в состоянии сдерживаться, начал целовать девушку. От нее исходил необыкновенный, тончайший, чуть пряный и слегка сладкий аромат. Это была вовсе не косметика. Просто, если верить книге «Парфюмер» Зюскинда, именно такой особый запах должен исходить от каждой по-настоящему прекрасной женщины. Все девичье существо Айи Кисс в умелых руках опытного мужчины наполнилось любовью, нежностью, наслаждением, сексом и все больше источало непревзойденный аромат.

Молодые люди отдались воле стихии, которая трепала их светлые волосы морским бризом, а огромная южная луна любопытно и смущенно поглядывала на сплетающиеся обнаженные тела. Артем не уступал Айе, а она, попробовав применить в любовной игре навыки своих восточных гимнастических занятий, вскоре оставила их, повинуясь своему Робинзону. Он старался не причинить ей боль и нежно, но настойчиво вел по пути наслаждения.

Приговор

Лишь к утру усталые, поцарапанные и злые нукеры Алимджана вернулись к боссу — впервые, наверное, с пустыми руками. И босс подозвал лишь начальника своей личной охраны:

— Ну, что скажешь, Саффар? Где мой друг Павлов? Где эта девочка?

От взгляда Алимджана многие люди теряли сознание, немели на долгое время, получали инсульт и инфаркт. Саффар был одним из немногих, кто выдерживал его. Но сегодня и он опустил глаза:

— Убей меня, Алимджан. Я не исполнил приказа. Мы не смогли их поймать. — Он тут же вздернул голову и порывисто продолжил: — Но я клянусь тебе, мой господин, что обязательно изловлю этого хитрого человека. И принесу тебе его голову. И ее. Никто не может безнаказанно оскорблять моего хозяина.

— Ну-ну! Саффар, не горячись. У тебя уже был шанс, но ты его не использовал. Теперь поздно. Павлов не только умен, хитер, изворотлив. Он еще талантлив. Он — гений! Гений адвокатуры и этого сложного мира. Мира, в котором даже богатый человек не сможет быть счастлив, если у него нет верного друга и преданной женщины.

— Позволь, Алимджан… — попытался вставить слово Саффар, продолжая стискивать огромные кулачищи. Но Алим поднял руку и плотнее закутался в толстый кашемировый халат на шелковой подкладке:

— Нет! Он будет жить. Он заслужил это.

— А она?

— Она? Она, пожалуй… Тоже будет жить, хотя… нет! Пусть живут оба! А теперь убирайтесь! Все будут наказаны. Завтра же поменяй всю охрану. Набери новых. Злых, но умных. Выдержанных и крепких, как мой любимый тридцатилетний виски. Неутомимых, как мои железные кони.

Алимджан кивнул на ряд «Роллс-Ройсов», выставленных по случаю праздника из своей конюшни. Их полированные бока загадочно переливались в свете занимающейся зари. Коллекция Фархутдинбекова насчитывала тридцать пять автомашин этой марки и считалась самой богатой в мире. Даже британцы занесли ее в свои анналы и гордились вместе с ее хозяином.

— И забудь о Павлове, Саффар! Он — мой друг. Был, есть и останется. Теперь иди. И скажи всем, что я тебе сказал.

Алимджан развернулся и молча двинулся в дом. Немой слуга тихонько прикрыл дверь. Неотвратимая угроза, нависшая над Артемом и Айей, кажется, растворилась с восходом солнца, как утренний туман, грозящий смертельной опасностью зазевавшемуся автомобилисту, превращается под его первыми лучами в живительную росу, питающую все живое.

— Папулечка! Папуля!

Алим замер — уже перед самой дверью — и медленно развернулся.

На руках понятливой, вовсе не желающей беспокоить господина в такой момент охраны висел Клим Чук.

— Скажи им, папуля, чего они не пускают!

Игрушка

Алим ждал, и даже Клим Чук уже начал догадываться по его виду, что «папуля» или устал от поздравлений, или сильно не в духе.

— Ну. Говори.

Клим сбросил с себя руки охранников.

— Алимчик, я слышал, эта сучка Кисска едет в Италию учиться!

Алимджан потемнел лицом.

— Ну и что? Я-то здесь при чем?

Клим перекосил капризное личико:

— Я хотел первым учиться на Запад уехать! Ты же обещал меня отправить!

Алимджан пожал плечами:

— Хочешь ехать — езжай.

Клим поднял выщипанные бровки:

— Но куда? К кому? А главное, с кем?! Здесь же вокруг одни суки!

Алим развел руками и повернулся к помощнику:

— Что там… Элтон еще не спит?

— Нет, Алим.

Алимджан вздохнул и махнул Климу:

— С Элтоном поедешь.

Тот растерянно моргнул:

— Я?! С ним?!

Алимджан горько усмехнулся.

— Да. Сэр Джон — прекрасный учитель. Или нет?

Это последнее «или нет» прозвучало столь взыскующе, что Клим растерялся.

— Ну?! — жестко напомнил о себе Алим. — Так или не так?

— Так.

Погоня

Павлов задумчиво перебирал спутанные волосы Айи и любовался искорками, которые рассыпались по ее светлым локонам на взошедшем и всепоглощающем солнце. Нужно было срочно придумать план действий, и, пока девушка спала, он перебирал все возможные варианты. Ночь прошла прекрасно, несмотря на погоню, поспешное бегство и ночевку под открытым небом. На зубах поскрипывал песок, но и это неудобство с лихвой окупалось приятным ароматом Айи, оставшимся на губах, лице, руках Артема. Он повел ноздрями и еще раз почувствовал этот тонкий запах.

«А что дальше?»

Этот вопрос не оставлял Артема. Он понимал: то, что его и девушку не нашли и еще не утопили, было вовсе не их заслугой, а скорее недоработкой нукеров Алима. И Павлов отдавал себе отчет, что ошибочку, из-за которой он все еще наслаждается своей юной возлюбленной, а не плавает, выпучив глаза, где-нибудь в районе Залива Ангелов с центнером бетона на ногах, еще не поздно исправить.

А тем временем на пляже стали появляться отдыхающие, и странная парочка — он в смокинге, она в концертном платье — стала бросаться в глаза. Артем легонько пощекотал девушку:

— Айя! Доброе утро.

— М-мр-мрм! — сладко замурлыкала Кисс. И смешно наморщила носик.

— Дети, в школу просыпайтесь, петушок пропел давно! — Павлов не удержался и поцеловал продолжающую мурчать девушку. — С добрым утром, моя прекрасная морская дева! — Павлов водрузил на светлые распущенные волосы Айи импровизированный венок из высохших причудливых водорослей. Они отливали золотом в свете восходящего солнца. Ночь, так неудачно начавшаяся вчера в саду Алима, завершилась прекрасным соединением двух влюбленных сердец. Наконец девушка ответила:

— Здравствуй, Робинзон. Мне кажется, что я влюбилась.

— Вот как? Позволь узнать в кого, моя милая Пятница?

— М-м-м-м. — Айя потянулась, хрустнув суставами. Перевернулась через голову и моментально села Артему на спину.

— В это солнце, в это море, в этот песок, пальмы, цветы! Вот в кого! А ты что подумал? А? — Она чмокнула его в щеку и повернула лицо к себе, схватив его за уши.

Она обхватила Павлова своими длинными изящными руками. С силой, полученной от бесконечных упражнений по хатхе-йоге, притянула его к себе и впилась сладким поцелуем. Артем ответил, и они снова забыли обо всем, пока он — краем глаза — не увидел полицейский патруль, неспешно двигающийся вдоль моря.

— Погоди… Айя, — силой отстранил он ее, — нам надо отсюда уйти.

— А я не хочу! Я хочу целоваться, — цепкие руки снова потянули Артема вниз.

И он не смог противостоять и тогда просто подхватил ее нежное, почти невесомое тело и почти бегом понес в сторону кустов и скал. Айя засмеялась и капризно запричитала:

— Не хочу. Не хочу! Отпусти меня, злой дядька. Уу-у-у-у! Отстань, противный!

Но Павлов уже видел, что полицейские также заметили их, и уже один из них что-то быстро говорил кому-то по рации, в то время как второй прикладывал к глазам бинокль.

— Айечка, замолчи, дорогая! За нами уже местные менты бегут. Смотри.

Свисающая с адвокатского плеча девушка даже перестала колотить его кулачками по спине.

— Какие менты?

И конечно, она увидела две бело-голубые фигурки, прыгающие через тела отдыхающих, уже плотно заполнившие песчаный пляж.

— Ух ты! Классно! Погоня. Копы! Вау! Я тебя обожаю, мой Клайд. Я буду твоей Бонни. О'кей? Дай мне скорее револьвер, и я уложу их на месте.

— Прекрати, — попросил Артем и наконец-то нырнул в заросли магнолии, — если догонят, нам будет не до смеха.

Брякнул телефон, и Айя решительно высвободилась из его объятий, приняла вызов и, нестерпимо медленно идя рядом с Артемом, принялась болтать на итальянском. И лишь когда неведомый собеседник, услышав от нее слово «полиция», вывалил на Айю град непереводимых идиом, девушка вдруг что-то поняла.

В следующий миг, придерживая свои роскошные волосы, она бежала впереди Артема. Через минуту беглецы карабкались по острым камням на дорогу. Через три — преодолели последнее препятствие и вышли к городскому парку, который назывался «Экзотический сад». Еще семь минут ходьбы — и они оказались на окраине города Изе. Айя повернулась к Артему, и ее глаза были серьезны:

— Ушли?

— Кажется, оторвались. Теперь надо быстро забрать документы — и в аэропорт. Летим в Москву.

Павлов сказал это быстро и вполне уверенно, не спросив мнения своей спутницы, и сразу увидел: поторопился. Девушка уверенно покачала головой:

— Хм. Раскомандовался. Я никуда не лечу.

Артем непонимающе вгляделся в ее глаза.

— Как? Айя! Здесь нельзя оставаться. Ты что? Не понимаешь?

— Я в Москву не полечу, — она упрямо сдвинула брови.

— Ну, если ты не хочешь в Москву, давай в Париж. У меня есть друзья, они нас примут. Пересидишь там.

— Нет! — Она еще больше сдвинула свои светлые бровки и вдобавок стиснула кулачки. — Я не поеду с тобой. Ни-ку-да!

Она произнесла это столь решительно и отдернула руки от Павлова, спрятав их за спиной, столь резко, что он опешил. После ночных приключений, жарких объятий, любовных ласк и нежных признаний его прекрасная принцесса вдруг обернулась злой и упрямой ведьмой. Более того, Айя развернулась и стала удаляться в сторону моря! Артем не верил своим глазам.

— Постой! Ты куда?

— Я ухожу. Прощай.

— Нет-нет! — Павлов догнал Айю, но она снова нахмурилась и убрала руки за спину. — Ты не можешь так просто уйти. Тебе некуда идти. Я не отпущу тебя. Айечка, милая, прости меня, если я тебя обидел. Но ты меня пугаешь! Давай подумаем, куда мы можем уехать. Я обещаю, что сделаю так, как ты выберешь.

— А если ты обещаешь, то тогда сделай! Я еще раз говорю, Артем, я ухожу к друзьям. Они здесь рядом. Живут на лодке.

Артем растерянно моргнул:

— Где? На какой лодке?

Он решительно ничего не понимал. Они стояли посреди дороги в странных праздничных нарядах, а проезжающие машины притормаживали и изредка подавали приветственные сигналы. Девушка явно не собиралась подчиняться адвокату, и он впервые растерялся. С одной стороны, он понимал, что даже жаркая ночь любви еще не повод привязать к себе строптивую девочку, а с другой — чувствовал ответственность за ее судьбу. Даже боязнь, как если бы она была не любовницей, а дочерью.

Эта мысль неприятно резанула Павлова. Он впервые, пожалуй, осознал, что давно уже вышел из возраста юного ловеласа, проводящего ночи в компании едва знакомых девчонок. И тут же пришло чувство стыда, и он густо-густо покраснел.

— Не сердись, — по-своему поняла Айя бросившуюся ему в лицо кровь, — просто меня уже пригласили друзья!

— Друзья? — переспросил он.

— Они только что яхту купили… — нетерпеливо пояснила она, — здесь недалеко, в Кап д'Аль. А вот и они…

Айе отчаянно просигналил прижавшийся к обочине очаровательный «Бентли», и водитель — светленькая, коротко стриженная девушка — весело прокричала что-то на итальянском. И Айя тут же отозвалась — так же весело и беззаботно, затем чмокнула Артема в щеку, а еще через минуту «Бентли» исчез за поворотом горной дороги.

Артем, столь элегантно спасший ее от восточного рабства, ухаживавший за ней всю ночь, подаривший незабываемые впечатления и ласки, так и остался стоять на горной дороге с открытым ртом и горящей от прощального поцелуя щекой. Такого короткого любовного романа, да еще с полным фиаско в конце, в его жизни еще не случалось…

Записка

Все предпринятые Артемом меры безопасности оказались напрасными, потому что в номере отеля, в который он пробрался по служебной лестнице, его ждал букет цветов и короткая записка: «Желаю счастья! Друг». По почерку понять, кто писал это послание, было невозможно, но что-то свидетельствовало в пользу того, что автором был именно Алим Фархутдинбеков.

Он в принципе никогда и ничего не писал собственноручно. Так и это письмо, видимо, писал секретарь, но за кратким посланием скрывался гораздо больший смысл. Алим прекратил преследование. Погони больше не будет.

Павлов опустился на диван. Прикрыл глаза. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Дело убитого продюсера раскрыто не было, гонорар за потраченные силы и время не получен, самый могущественный бизнесмен страны превратился если не во врага, то в недруга, а любимая прекрасная девушка сбежала. Таких «результатов» адвокат Павлов не достигал никогда.

Нет, он, разумеется, приостановил немедленное растаскивание наследства по паучьим углам, но надолго ли? Что-то в последнее время плохих новостей было больше, чем хороших.

— Придется окончательно переквалифицироваться в телеведущие. Там, по крайней мере, можно все отрежиссировать и подмонтировать, — мрачно проворчал недавно успешный адвокат, споро собирая вещи в дорожную сумку.

Однако, прибыв в аэропорт, Артем понял, что полоса неудач далеко не завершилась. Он опоздал на рейс — впервые, наверное, в жизни. А когда он с тоской во взоре двинулся к выходу, размышляя, как убить время до следующего подходящего самолета, Артем нос к носу столкнулся с… Корнеем Львовичем Фростом.

— Ну что, Павлов, поговорим? — загородил дорогу медиамагнат.

Артем окинул взглядом вставшую по бокам олигарха, застившую солнечный свет охрану и равнодушно махнул рукой:

— Нет проблем.

Положа руку на сердце, в настоящий момент ему было плевать на все.

Враги

Когда ваша жизнь превращается в сплошные перелеты, наступает момент, когда купить собственный небольшой самолет становится дешевле, чем постоянно оплачивать VIP-класс. Фрост летал своим самолетом давно, очень давно. Чаще всего один, хотя на такие вот мероприятия он нередко брал к себе артистов и халявщиков, как их называют, рыб-прилипал. Сегодня за ним увязался только один халявщик — бывший успешный, а ныне спивающийся композитор и продюсер Кузьмин, он же Кузя. Так что Фрост мог спокойно предложить опоздавшему на рейс Павлову одно бесплатное место — рядом с собой.

— И вы зря времени не потеряете, — еле сдерживая кипящую ненависть, процедил он сквозь перекошенные губы, — а заодно и поговорим.

Павлов равнодушно кивнул Фросту, и тот недобро усмехнулся. Ему показалось, что идущий рядом к самолету адвокат уже понимает, что эту схватку проиграл — с треском.

— А где ваша Киссочка? — дыхнул сбоку пивным перегаром Кузя.

Артем, отгоняя духан, замахал рукой, а Фрост брезгливо поморщился:

«Вот уж действительно — сбитый летчик!»

Именно так называла тусовка сошедших с конвейера бывших собратьев по судьбе. Нет, совсем уж в российскую нищету они не погружались. Некогда успешному продюсеру дали возможность представлять интересы таких же, как он, сбитых летчиков типа трио «Поющие соловьи» или певца со звучным псевдонимом Никита Муромец. Какие-то деньги это давало, хотя, положа руку на сердце, остановить однажды начавшееся падение было сложно, и рано или поздно нужда в таких вот Кузях исчезала.

«А он теперь в кино снимается, — жестоко смеясь, говорила о них тусовка, — убитых немцев играет!»

— Ну так, Артем, где же ваша Киссочка? — все не унимался дышащий перегаром Кузя — ни когда они поднимались по короткому трапу, ни когда усаживались по местам.

— Слушай, Нафаня, — уже совсем презрительно, общеизвестной кличкой от имени домовенка Кузи, припечатал его Фрост, — падай в кресло и пей свое пиво. Не мешай людям разговаривать!

Но неугомонный бывший композитор и продюсер поперся в кабину к пилотам, принялся с мазохистской откровенностью объяснять им, что он тоже летчик, только сбитый, и Фрост жестом подозвал стюардессу:

— Алечка, посади его сзади, поближе к туалету, и залей пивом. Пусть захлебнется.

И стюардесса кивнула, а едва дверь хлопнула и турбины запели, Фрост повернулся к Павлову и с наконец-то не сдерживаемой яростью процедил:

— То, что этот Саффиров работает на вас, еще не значит, что…

— Подождите! — оборвал его Артем; он уже уловил эту интонацию и вспыхнул, как сухой порох. — Неужели вы, Корней, так испорчены?! Ну почему вы полагаете, что если кто-то в России поступает по закону, то это означает, что он работает на меня?

Фрост язвительно рассмеялся:

— А как же еще?! Других таких дураков в России нет! Поэтому вы и проиграете это дело, что делаете все строго по букве закона…

Адвокат пожал плечами, но Фрост собирался высказать ему все.

— Помяните мое слово, Павлов! Вы не отыграете из этого наследства ни цента! Вы лишились поддержки Алима ровно в тот миг, как он увидел, какими глазами вы смотрите на Айю.

Адвокат покачал головой.

— А я и не рассчитывал на помощь Алима. И на самом деле это вы, Корней, лишились перспектив, едва Алим устранился от участия в дележе.

Фрост заиграл желваками. Алим и впрямь был значительной фигурой…

— Он не устранился. Он будет участвовать; просто сделает это другим способом.

— Но вам-то его поддержки уже не получить! — развернулся к нему адвокат.

Корней покачал головой.

— Вы не принимаете в расчет главного, Артем. В нашем бизнесе в бумагах светится от силы пять процентов бабла. Все остальное — черный нал. И именно этот черный нал идет на погашение реальных обязательств бизнесмена — за контрабандный пластик для дисков, на премии «крышам», на откаты, мэрам на понты, сенаторам на предвыборные игрища, на банальные взятки, наконец…

— Корней, — постучали сзади по спинке его кресла. — Ты не прав.

— Отвяжись, Кузя! — в сердцах бросил назад Фрост. — Пей свое халявное пиво!

Он уже видел, как помрачнел Павлов, и не собирался его щадить.

— Выиграв наследство, вы получите только легальную его составляющую! А 95 % денег так и продолжит идти мимо вас! И никакой суд вам не поможет! Потому что признать наличие этих денег в своей собственности означает немедленно передать их государству, а самому сесть!

— Корней! — снова постучали в спинку кресла, и за спинкой кресла тут же приподнялась источающая спиртовое зловоние фигура «сбитого летчика» Кузи. — Ты не прав. Вы оба не правы!

— Иди на фиг, Нафаня! — рявкнул Фрост. — Пей свое пиво, блин!

К бывшей знаменитости подошла стюардесса Аля, но вдруг взвизгнула и отскочила, а сидящий сзади бывший муж Виктории Медянской захрустел суставами, тяжело поднялся и, пошатываясь, прошел ковровой дорожкой и встал напротив беседующих бизнесмена и адвоката.

— Вы оба не правы, — процедил он. — Более того, вы оба виновны. И в том, что случилось с моей Викторией, и в том, что происходит с ее законным наследством. Вы оба — преступники!

Фрост раздраженно повернулся к охранникам и увидел, что лица их бледны. И в этот момент Нафаня распахнул полы легкого летнего плаща, и Корней Львович понял, что язык его не слушается.

Вокруг тела Нафани шел «пояс шахида».

— О, нет…

Нафаня покачнулся и ухватился — за спинку кресла.

— И я вас прямо сейчас буду судить, а затем приговорю и казню.

Убийца

Артем понимал, что надо что-то сказать, как-то перехватить инициативу, но Нафаня, похоже, не был здесь. Он витал в своем собственном мире. И в этом собственном мире он был самый главный.

— Короче, — пошатнулся он и показал охранникам идущий к поясу шнур, — сидеть, падлы! Короче, я вас всех буду судить. Сейчас.

Артем сосредоточился, а сидящий рядом Фрост схватился за сердце.

— За что? Ты офигел, что ли, Кузя?

— Ты вообще молчи, — дыхнул на него перегаром «сбитый летчик», — думал мою Викторию без копейки оставить? Ну, так я тебе устрою!

— Какая она твоя? — не понял Фрост. — Медянская за Шлицем уже лет десять!

Нафаня поджал губы:

— Викуля всегда была и будет моей. И вообще, Холодильник, не тебе вякать!

Артем кашлянул и постарался поймать блуждающий взгляд «шахида».

— А мне — можно?

Нафаня на мгновение остановил на нем взгляд, и Артем, стараясь закрепить его внимание на себе, пошевелил плечами.

— Я-то Викторию не грабил. За что меня-то судить? Что скажешь, Кузьмин?

Нафаня моргнул, покачнулся и махнул рукой:

— Все равно тебе — смертная казнь!

— За что? — подался чуть вперед Артем. — Я ведь адвокат, защитник…

Бывший продюсер упрямо поджал губы и попытался найти ответ.

«Ну же… — мысленно подбодрил его Артем, — думай, Кузьмин, думай!»

В такой ситуации надо было хотя бы стащить Нафаню с этих мысленных рельсов, ибо вели они прямиком в преисподнюю.

— Ты же знаешь, что Шлица убил не Бессараб, — впился ему в глаза взглядом Нафаня.

Артем обмер. Нафаня понимал больше, чем можно было ожидать.

— Да, я в этом убежден, — согласился он, — и я прямо указал начальнику следственного комитета…

Кузьмин, прерывая его, поднял руку и угрожающе прищурился.

— Мало ли что ты сказал! Ты не подал официального протеста! А значит, ты покрывал настоящего убийцу!

Артем яростно хлопнул ладонью по подлокотнику.

— Но ты-то, Кузьмин, тут при чем?! Ты-то почему так уверен, что Бессараб не убивал Шлица?

И тогда бывший продюсер усмехнулся и сказал главное:

— Потому что его убил я.

Палач

Сначала Фрост обтирал мокрое лицо салфеткой, а затем понял, что он вымок весь, а рубашка совершенно прилипла к телу от противного, пахнущего даже не страхом — ужасом — пота. А Кузьмин все говорил и говорил — так, словно молчал всю жизнь. И рассказал он даже больше, чем хотел бы слышать Фрост.

Он рассказал, как страстно любил Викторию — всю жизнь. Как остро переживал каждую ее ссору с новым мужем Иосифом, как несколько раз пытался вызвать Шлица на разговор и как однажды, уже отчаявшись, пришел к нему в гости с пистолетом — не для стрельбы, для убедительности.

Шлиц сам принял его вызов по домофону, сам открыл ему дверь, но в квартиру пьющего бывшего мужа своей жены не пустил и сразу же принялся хамить. Палец Кузи на спусковом крючке дрогнул…

— Я поначалу думал сдаться, — тихо проронил «сбитый летчик», — потому и позвонил в милицию — сразу, прямо со шлицевского телефона, а потом понял, что если рядом не будет еще и меня, Вику лишат всего. Вообще всего.

И Фрост слушал, понимающе кивал, а сам думал одно: как не стать последней жертвой похожего на домовенка Кузи, бывшего продюсера, ибо тот шел к цели самыми прямыми путями. Именно Кузя, он же Нафаня, звонил с телефона Шлица с угрозами всем, кто пытался обидеть его Викулю: Ротману, Гарику и даже Чуку. Именно Кузя организовал донос и натравил СОБР на клуб, едва понял, что Фрост, Ротман и Алим пытаются переговорить о разделе состояния вдовы. И именно Кузя убил Ивана Бессарабского, едва понял, что авторитет продался за миллион зеленых американских тугриков. Дождался передачи денег, подсел в машину и, благо Бессараб от пьющего продюсера такого не ждал, тюкнул его по голове железкой.

Затем пришел и черед Гарика Бестофф. Кузьмин поначалу горячо пытался его убедить поделиться с Викулей, и именно этот голос, лежа на крыше, слышал Митя, а потом рассвирепел и засыпал ему в глотку весь кокс, что был у Гарика. А вот Мите, настигнутому для отмщения той же ночью, повезло — Фадеев свалился в котлован, а мстителя спугнули дорожные рабочие. И Фарфорову, получившему ни с того ни с сего особняк, повезло…

А была еще и слежка за Агушиным — даже в больнице, когда тот навещал Митю. И, разумеется, Кузя лично охранял жену от возможного покушения, и помогал адвокату — тем же звонком-наводкой на ротмановские лицензии, — пока не понял, что и Павлов сделан из того же теста, что и остальные враги его обожаемой Вики.

— И ты хочешь теперь убить не только меня, но и себя? — глотнул Фрост.

Нафаня глянул на охранников Корнея и еще раз демонстративно показал им идущий к взрывателю на поясе шнур:

— Сидеть, суки… — И тут же повернулся к Фросту. — А мне уже все равно. У меня рак простаты. И жить мне осталось немного, а главное, сама эта жизнь будет наполнена такими страданиями, что и смерть — избавление. Я все разузнал. Ну, а вам, сволочи, одно место — в аду.

Фрост вытер взмокшее лицо руками. Беда была в том, что Кузя сидел прямо за ними и прекрасно слышал его циничные разъяснения Артему. По сути, Фрост сам, лично сказал: вот он я — тот, кто отберет у Виктории все до копейки. И вот как я это сделаю! И хрен кто мне помешает.

Корней повернулся к адвокату:

— Может, ты ему что-то скажешь?

Павлов кивнул:

— А знаешь, Корней, скажу…

И тогда Нафаня сжал губы в ниточку и решительно намотал слишком длинный шнур на кулак:

— Вы уже ничего не скажете, падлы!

Аптека

Артем видел все ясно-ясно, словно разглядывал весь процесс на расстоянии локтя. Нафаня рванул за шнур, взрыватель дисциплинированно пыхнул — и… все. Смертник нагнул голову и замер, словно ребенок, разглядывающий, что такое теплое и пахучее вдруг оказалось в его штанах. Поднял голову и непонимающе уставился в пространство перед собой.

— Где марганцовку и глицерин покупал? — прищурился Артем. — На Ле Круа?

Смертник растерянно кивнул.

— Тогда понятно, — сочувственно цокнул Артем. — Европа давно научилась предохраняться от таких вот доморощенных террористов, как ты.

Рядом заворочался совершенно мокрый Фрост, и Артем брезгливо отодвинулся. Пока все это происходило, медиамагнат все время жался к его плечу, а касаться мокрого олигархического тела было неприятно.

— Как это? — все никак не мог смириться с ужасом фиаско смертник.

Артем улыбнулся:

— А все просто. У них в аптеках и марганцовка не марганцовка, и глицерин не глицерин…

И лишь тогда уже очнулась охрана. Они вскочили, рванулись к Нафане, подбили его под ноги, начали крутить руки…

Кузьмин, несмотря на хилый вид, длинные жидкие волосы и болезненную бледность, проявил недюжинную ловкость и силу. Он отбил нападение двух охранников Фроста и уже вознамерился прыгнуть на самого Корнея Львовича. Но мгновенная реакция Павлова остановила бывшего пятиборца. Артем сделал выпад и подсечку. И здесь Нафаня почти увернулся, перепрыгнув через ногу адвоката, но тут же опять наткнулся на его ногу, которая вернулась после подсечки, чтобы пяткой впечататься в грудь незадачливого террориста. Он охнул, захрипел и повалился на пол. Тут уже подоспели очухавшиеся охранники Фроста. Со злостью крутили руки все еще сопротивляющегося Фани-Нафани.

Фрост недоуменно поднял брови:

— Вот здоровый кабан! А с виду — доходяга-доходягой. Откуда только силы берутся!

— Это прежняя закалка. Ведь, насколько мне известно, именно Кузьмин был чемпионом страны по пятиборью. Даже два или три года.

— Вввиы… — промычал с полу связанный Кузя. Рот ему заткнули безопасники, чтобы он ненароком не покусал пассажиров.

Павлов кивнул в ответ:

— Я и говорю: «Три!» Так что прежняя закалка пятиборца позволила Фанечке справиться и с Митей, и с Гариком, и с Бессарабским, ничего удивительного.

— А мне все равно как-то не верится, — поежился Фрост. Глядя на прыть, проявленную Кузьминым при задержании, он боялся даже представить, что мог натворить этот полоумный террорист-спортсмен-продюсер в одном лице, не возьми Корней с собой Павлова. Он и остановил лохматого Нафаню. Фрост передернул плечами:

— Нет. Бред какой-то! А кто же взорвал машину Фарфорова? — ухватился за новую версию Фрост, и его глаза заблестели.

— Ва! ва! — закивал головой в ответ Нафаня.

Артем наклонился и похлопал его по плечу:

— Понимаем. Понимаем. Не волнуйтесь, Кузьмин. Ваши заслуги останутся при вас. Та же комбинация, что и сегодня, только марганцовка наша. Российская. Глицерин, сахар, марганцовка в равных долях, все это пакуется в презерватив и опускается в бензобак, вот и часовая мина, полчаса-час — и ку-ку! Привет родителям.

— Но почему же он не взорвался совсем? — почти разочарованно спросил Фрост, не то начинавший все же верить в сверхъестественные способности террориста-одиночки, не то разочарованный чудесным спасением Фарфорова.

Артем в ответ пожал плечами:

— А это как повезет! Скорее всего, водитель заправил полный бак. Вот и взрыв не вышел полноценным. Либо крышку плохо закрыл — и все газы рванули наружу. Я не могу точно сказать. Это скорее к пиротехникам вопрос.

— Ладно. Оттащите его в хвост! — Фрост сделал повелительный жест охране. — А вообще-то я с вами, голубчики, еще поговорю. Мало не покажется. Как он с этим дерьмом на борт поднялся?! На ваших, мля, глазах!

— Но он же рядом с вами шел… — начали оправдываться телохранители.

И тогда уже начался мат. Сплошной мат. Фрост это дело и любил, и умел.

А Павлов сидел, смотрел на болезненно искаженное лицо незадачливого террориста и уже думал — о своем, об адвокатском. Рассказ Нафани о своих бесчисленных подвигах породил одну прямую, как телеграфный столб, и такую же негибкую проблему: как это теперь будут разгребать? Нет, это не была проблема адвоката Артема Павлова, но тот же Агушин, уже назначивший убийцу в лице Ивана Бессарабского и даже получивший за это кресло из рук Президента, теперь оказывался в положении если не Геббельса, то барона Мюнхгаузена. А сам Президент — соответственно — становится пострадавшим, хуже клиента «МММ». Этого наверху не любили.

— Аля, где там у меня свежая рубашка? — поднялся с кресла Фрост.

Впрочем, и кресло под ним было совершенно мокрым от пота.

— У, тварь, — злобно глянул он на Нафаню, лежащего с заведенными назад, сцепленными наручниками руками, — столько геморроя из-за одного козла! Вот что теперь с тобой делать? В море сбросить? С высоты семь тысяч кэмэ…

— Вы головой-то думайте, — напомнил ему о своем присутствии Артем, — прежде чем такие угрозы вслух произносить…

Фрост недобро хмыкнул.

— А куда его еще? Ментам сдать? Так я этим заниматься не буду. Мне показания на него давать — нож к горлу. Я же первым в трупах и окажусь. Нет, вы, Павлов, как знаете, но на меня не рассчитывайте. Я — пас.

Фрост знал, что говорит. Случись такому лицу, как он, давать показания на Нафаню, и мало не покажется никому. Сам вызов медиамагната в суд становился нежелательным прецедентом и как бы давал следственному аппарату команду «фас!», «можно!». А такой команды Президент пока не давал.

Фрост поменял рубашку, плюхнулся на соседнее — сухое — кресло, и самолет пошел на посадку, а Артем вздохнул и снова принялся перебирать все составляющие ситуацию части. Но как ни пытался он убедить себя в том, что закон будет прав при любом приговоре, мотивы у Нафани оставались понятные, и сдавать его аппарату Фемиды было неприятно.

«А надо…»

— Пристегните ремни, пожалуйста, — певуче попросила стюардесса, и Артем послушно пристегнулся и откинул голову на спинку кресла.

Он был одновременно взвинчен и совершенно измотан, а ему еще предстояло выработать собственную позицию. Но гуманистическая и одновременно законная позиция все никак не вырабатывалась. Хуже того, гарантий, что закон и справедливость восторжествуют, не было вообще! Скажем, логично было думать, что уже показавший себя беспринципным карьеристом Геннадий Дмитриевич скорее похоронит всех причастных к делу живьем, чем признает, что получил это кресло незаслуженно.

А был еще суд, вынесший неверное решение…

А была еще прокуратура…

Даже Президент, поощривший Агушина креслом начальника следственного комитета, оказывался не прав.

Пожалуй, единственным заинтересованным лицом в подобном скандале можно было назвать вдову Шлица… Если не смотреть на шаг вперед. Но адвокат Павлов на этот шаг вперед смотрел и уже видел: ничего хорошего его клиенту этот скандал не принесет. И как ни странно, главной угрозой виделся… Нафаня.

Многое указывало на то, что умирающий от рака, а потому склонный к предельной честности бывший продюсер вывалит на судей все. Это в перспективе означало, что в следственную группу добавят компетентных людей, некоторые счета заморозят, а некоторые фирмы возьмут под контроль. И все то время, пока будет идти новое расследование, имущество Шлица будет находиться под угрозой. Хуже того, именно тогда с ним и поступят вполне по-рейдерски, то есть раздергают по миноритариям — Фростам и Ротманам.

«Вот ведь незадача…»

Самолет мягко приземлился, хлопнула дверь, Нафаню на пинках подняли и потащили к выходу охранники, а Павлов так ни к чему и не пришел. Смертельно больной человек выглядел неопасным, и его скорее следовало лечить, нежели карать. Впрочем, его уже наверняка передавали в руки милиционеров.

Хлопнула дверь, и самолет мягко дернулся и начал набирать скорость. Артем огляделся.

— Это еще что?

Фрост ухмыльнулся.

— Не парься, адвокат, в Москву летим.

Артем повернулся к иллюминатору и пригляделся. Бесчисленные полосы, самолеты и флаги, одинаковые на всех концах земли, не давали даже возможности определить, где они садились.

— Значит, это была не Москва. А где мы?

— В Европе, адвокат, в Европе… Последняя остановка перед Домодедово. Вышвырнули этого козла. Больной собаке без разницы, куда забиться, чтобы помереть…

Артем хмыкнул и развел руками:

«Может, так оно и лучше».

ФФФФ-Фаня

Медянская прилетела из США, только чтобы лично подписать основные бумаги.

— Вы знаете, Лешенька будет участвовать в межшкольных соревнованиях, и я хочу успеть.

Павлов слушал ее и дивился. В течение получаса Виктория, никогда не упоминавшая даже имени сына, вывалила на него небольшую энциклопедию сведений об особенностях жизни маленьких русских мальчиков в США.

— Лешенька у меня практически отличник.

— Лешенька хочет стать астронавтом, как этот… я забыла, Лешенька лучше знает, который на Луну летал.

— Лешенька такой умный…

И в какой-то момент Артем поймал в ее глазах именно то чувство, что и толкало ее на безостановочные хлопоты о сыне, — ужас. Всегда бывшая в центре внимания мужчин и женщин, но половиной из них забытая или вычеркнутая из списков знакомых, Медянская теперь панически боялась остаться одна.

Что ж, все понятно. Теперь ей, как матери наследника, разрешили продать огромный и хлопотный бизнес покойного мужа, и это было, наверное, самое лучшее, что можно было сделать.

Кстати, тандем Фарфорова и Булавкина долго не просуществовал. Кирилл вечно подозревал модельера в том, что тот утаивает какие-то доходы. Булавкин же всячески пытался оттеснить певца от управления зданием и занимал помещение за помещением, наконец Фарфоров не выдержал и продал свою долю каким-то пришлым ребятам из Киева. Они-то и завершили освоение «обломка шлицевского наследства». Попытки выдавить несговорчивого модельера Леню закончились вмешательством Президента, на что украинская сторона ответила симметрично. Украино-российская стычка закончилась выкупом оставшейся доли у Булавкина. Здание было снесено, и на его месте вскоре вырос многоэтажный жилой дом. А Булавкин получил новый особняк в сердце старой Москвы. Кирилл Фарфоров по-прежнему мечтает стать президентом Румынии, но зарабатывает на жизнь исключительно тяжелым эстрадным трудом. Но все это случилось позже, а сейчас Артем решал сложную ситуацию с Викторией.

— Артем, а вы уверены, что все пройдет так, как вы планируете? — все беспокоилась она.

— Уверен, — кивал Артем.

— А эти… Фрост и Ротман… не помешают?

Артем отрицательно мотнул головой. Весь расчет Ротмана и Фроста строился на том, что никто в этой сфере бизнеса, да и вообще в России, не сунется драться с ними — законными совладельцами многих предприятий Шлица. Поэтому, даже если Артему удастся частями, постепенно передать на продажу ее наследство, покупателями акций будут или они же — Ротман и Фрост, — или обычные граждане, не способные давить на советы директоров. А кто у нас в советах директоров? Да те же Фрост и Ротман.

— Нет, Виктория, никто нам не помешает.

И лишь потом, когда они покинули нотариуса и сели в машину к Артему, он рассказал ей о своем последнем разговоре с ее предпоследним мужем. И Виктория разрыдалась, стала расспрашивать о малейших деталях, и снова плакала, и снова спрашивала — весь долгий-долгий вечер. И Артем ясно видел: брошенный ею почти десять лет назад Кузьмин вдруг стал для Медянской воплощением мужественности и верности. Хотя так оно, пожалуй, и было.

А в самом конце, уже перед прощанием, Виктория вдруг пролила свет на одну из главных загадок следствия.

— Фаня… — с болью и теплом в голосе объяснила она смысл бесчисленного звука «ф», в разных вариациях произнесенного умирающим Шлицем, — Нафаню в кругу своих звали Фаней.

Артем покачал головой. Такое знать могли только свои. Хотя, наверное, умей Агушин работать головой, а не нахрапом, это можно было и выяснить.

«А ведь он еще из самых лучших…»

На следующее утро адвокат Артем Павлов вышел к трибуне уже отстроенного конференц-зала огромного медиацентра, чтобы сухо, в нескольких словах объявить ситуацию с наследством Шлица и отойти в сторону, уступая место новым хозяевам колоссального наследства.

— Весь пакет, все сто процентов проданы одному лицу. Это известный бизнесмен, меценат и активный общественный деятель… — Артем сделал короткую паузу, — Алимджан Джабраилович Фархутдинбеков!

Он окинул взглядом белые от ужаса физиономии Фроста и Ротмана, закрыл папку и, передав ее секретарю, сошел с трибуны. Легким шагом миновал замерших бизнесменов и, улыбнувшись охране, вышел в крутящиеся стеклянные двери.

— Ну, куда пойдем? В театр или просто по набережной?

Айя ухватила Артема под руку и прижалась к его плечу — всем телом.

— Хоть на край света…

Эпилог

Абориген

Городок Окленд на южном побережье Новой Зеландии ошибочно считают столицей, скорее всего из-за его величины и населения, численность которого уже перевалила за миллион. В этом самом многонаселенном городке можно затеряться и провести остаток лет в расслабленном созерцании природы, моря, зеленых гор и любопытных туристов, ежедневно высаживающихся и отплывающих на круизных кораблях со всего остального света.

Абсолютно лысый мужчина атлетического телосложения с чеканным профилем римского патриция наслаждался чашечкой кофе. Точнее — его послевкусием. Он отложил газету в сторону и вглядывался в морскую даль, открывшуюся с веранды ресторана. Его размышления о появившихся на горизонте парусах очередной международной регаты, на которые в настоящее время в этом полушарии был открыт сезон, прервал чей-то приятный баритон:

— Excuse me, sir! I beg a pardon, may I sit beside?

— ??? Ye-eaah… — протянул мужчина, слегка растерянно разглядывая подсевшего незнакомца. Или все же знакомого?..

— Здравствуйте, мистер Джейсон! Я не ошибся? — адвокат Павлов пододвинул стул ближе к атлету.

Собеседник нервно передернул плечами:

— Ну и что?

— Дорогой мистер Джейсон, я вас искал почти два года. И, наконец, нашел. Мы с вами как-то встречались…

Мужчина мотнул головой и выцедил последние капли из чашечки, обнажив крупные белоснежные зубы. Артем настойчиво продолжал его доставать:

— В прошлой жизни. Не помните? Я имею в виду ВАШУ прошлую жизнь.

Артем Андреевич слегка наклонился и пристально посмотрел на мужчину, которого он назвал Джейсоном. Тот ухмыльнулся, устало вздохнул и ответил на взгляд настырного адвоката таким же прямым взором:

— Друг мой, вы, конечно же, ошиблись, но я с удовольствием выслушаю вас. Все равно делать нечего после обеда. Давайте поболтаем.

Слова английского языка звучали необычно: он чуть заметно картавил и пришепетывал, как ребенок, который не попал вовремя в руки серьезного логопеда. Звук «р» он заменял на «л», «ж» на мягкую «в», а «в» на «ф» или «л». В общем, мистер Джейсон был своеобразной находкой для медицинской энциклопедии врача-логопеда. Эта особенность, а вернее «дефект» компенсировал его суперменский облик. Артем помахал официанту:

— A cup of coffee, please, — и снова вернулся к напрягшемуся собеседнику: — Не просто было проследить за перемещением моей бывшей клиентки Виктории Станиславовны, которая, прожив спокойно в Америке почти год, вдруг исчезла в неизвестном направлении. Только мы закончили все формальности по вступлению в наследство, передаче его новым владельцам, плюс выплата страховки…

Мистер Джейсон мгновенно потерял самообладание:

— Страховку она вернула. Поэтому здесь она чиста. Вам не удастся обвинить Викторию в чем-либо. У нее новая жизнь.

Адвокат рассмеялся; он достиг откровенности замечательно быстро.

— Но старый, хотя и изменившийся до неузнаваемости муж. Я не собираюсь ни в чем ее обвинять. Тем более спорить с вами, Иоси… то есть мистер Джейсон. Живите, как хотите!

Павлов кивнул официанту и сделал глоток вкуснейшего новозеландского кофе.

— М-м-м, действительно райский напиток. Никогда не пил новозеландского кофе. Будет что рассказать дома. Прощайте! Привет жене и сыну! — Он положил на стол бумажку в десять новозеландских долларов и встал. Развернулся и двинулся к выходу. Лысый атлет удивленно воскликнул вслед удаляющемуся адвокату:

— Секунду! Павлов, так вы зачем приезжали?! Я не понял…

— Я? — Артем остановился и обвел взглядом полупустую веранду кафе — для местных жителей прохладный ветерок с моря и набегающие облачка считались не самой лучшей погодой для обеда на улице. Ухмыльнулся и хмыкнул в ответ:

— Хм. Зачем? Да просто хотел еще раз убедиться, что был прав, считая «дело Шлица» не закрытым, не расследованным, а убийцу не найденным. Не зря следователь Агушин и «бульдог» Уиндслоу сомневались… Все же лучше британских страховщиков не найти.

— Я же вам сказал, что страховка возвращена…

— Понял, понял. Возвращена. И дело закрыто… Н-да-а. Еще раз повторяю, я не обвинять приехал. Просто мимо проезжал. Вон мой корабль. Круиз. Как говорил Шерлок Холмс: «Нет для джентльмена ничего лучше кругосветного морского путешествия!» — он кивнул на огромный океанский лайнер «Королева Мария», возвышавшийся не только над всеми судами порта, но даже над постройками и кранами.

— Вот я и отправился. Заодно думаю, дай проверю свою догадку. Навешу сбежавшую клиентку по старой памяти. А тут такая удача. Вы — собственной персоной. Вот и все. На ловца и зверь бежит! Хотите — верьте, хотите — нет. Мистер Джейсон! Вы и впрямь изменились. Спортивный, похудевший, загорелый, модный. И вообще… другой. — Он засунул руки в карманы светлых просторных парусиновых брюк и слегка поежился от налетевшего бриза. Даже в теплом, толстой вязки свитере ему было прохладно.

Собеседник хмурил лоб, что-то усиленно обдумывая и вычисляя. Наконец задумчиво ответил:

— Другой… Н-да уж. Это точно. Я не мог не стать другим. Если бы не стал — то навсегда бы остался на той проклятой площадке с дыркой в груди. — Он нервно ткнул себя пальцем в область сердца и поморщился.

Павлов сделал два шага обратно к столу и наклонился над собеседником, чуть понизив голос:

— Это я понимаю. Если бы не сумасшедший Фаня-Нафаня, перевернувший все ваши жизненные планы, то вас неизбежно заказал бы кто-нибудь из этой своры продюсеров. Я же каждого из них изучил. И ужаснулся! Похоже, что их единственное сожаление состояло в том, что не они первые заказали убийство Шлица. Вурдалаки какие-то!

— Именно! — неожиданно «мистер Джейсон» перешел на русский язык с едва заметным то ли зеландским, то ли одесским акцентом.

— Теперь ты понимаешь, Артем, почему Давид Бернштейн, мой друг, товарищ и спаситель, узнав об убийстве, решил лично проверить труп. И если бы он не забрал меня, не услышал тончайшее биение жизни, не реанимировал своего лучшего друга, не подменил тело, не загримировал его до полного сходства, а потом тайно лечил и выхаживал, то никогда бы не появился мистер Джейсон. Ни-ког-да! Не было бы Новой Зеландии, и не было бы будущего у моего сына Лешеньки. Понимаешь, адвокат, моему парню все равно! Абсолютно все равно, кто его отец. Великий продюсер или хозяин сети спортклубов в Окленде. Главное, живой папа! А он впервые за свои немногие прожитые годы счастлив! Мы — семья добропорядочных новозеландцев. И все! Прошлого у нас больше нет. Здесь, на краю света, жизнь идет в другую сторону. Когда вся земля спит — мы встречаем Солнце. Когда везде зима — у нас лето. А потом — вечная весна. Вы смотрите на Большую Медведицу, а мы на Южный крест.

— Все бы хорошо, Иосиф Давыдович, но как же брошенный и сгинувший где-то на полпути в Европе Фаня Кузьмин? Как ему объяснить, что он стал жертвой собственного преступления? А?

— Хм. Не все, значит, ты, Павлов, расследовал, — хитро усмехнулся здоровяк Джейсон. Он снова обнажил белоснежные зубы — чудо новозеландских стоматологов. — Мой несостоявшийся убийца преспокойно живет в Сан-Франциско. Его прооперировали, провели курс химиотерапии, и теперь он во славу божью где-то там руководит церковным хором. Бросил пить. Говорят, счастлив. А что еще человеку надо?

— Ну что ж. Я не судья и не следователь, а всего лишь адвокат. Расследование — это мое частное дело. Объясните все же, Иосиф, зачем нужен был весь этот трагиспектакль? Пугать жену, прятаться… Не легче было собрать вещички и рвануть в ту же Зеландию легально?

— Эх, Павлов, Павлов… — Шлиц покачал своей бритой головой. — Как у вас все складно выходит! Но в жизни-то по-другому! Я не собирался бежать. Отнюдь! Только-только начали реализовываться мои планы. «Медиасити», конкурсы, новые звезды, телеканал. Ну, в общем, все то, за что поднялась драчка в связи с моей безвременной «кончиной». Этот придурок Нафаня Кузьмин вдруг решил поиграть в Робин Гуда. И, слава тебе господи, не дострелил меня. Я и выжил-то чудом. А вот когда я пришел в себя, зализал раны, встал вопрос: воскресать или нет? Тут-то я и принял решение линять. К тому времени и вы, адвокат Павлов, всю работу выполнили, и Виктория в Штаты переехала. Ну а поменять документы у нас по-прежнему — плевое дело! Вот и появился новый человек. А вы говорите — спектакль! Это вы все устроили спектакль. Пляски на костях.

— Ну-ну! Костей-то вроде не оказалось, и тогда последний вопрос. Из любопытства. А кого же мы тогда с почестями проводили? — Павлов изучающе смотрел на подтянутого, помолодевшего и сильно изменившегося Шлица. Тот усмехнулся и провел ладонью по лысине.

— Пригодилась-таки кукла, которую мне благодарные партнеры подарили в свое время на пятидесятилетие. Этакий «Вакс-Шлиц» из Музея мадам Тюссо. Валялась без дела на даче. Давид все и организовал. Он вообще молодец. И меня лечил, и язык держал на замке. — Он внезапно встрепенулся:

— Скажи, Артем Андреич, а Виктория плакала на этих… как их… похоронах?

— Плакала? Она не плакала. Она сама превратилась в слезы и скорбь. Вы, Иосиф Давыдович, злую шутку с ней сыграли. Но это ваше личное, семейное дело.

— Ну, так считайте, что ваше расследование закрыто, господин Павлов. Привет родине передавать не надо.

Джейсон-Шлиц встал и протянул Артему Павлову крепкую широкую ладонь. Адвокат ответил сильным рукопожатием. «Королева Мария» издала долгий тревожный гудок. Мужчины разошлись. Навсегда.

Примечания

1

А. Пушкин. «Цыганы», 1824.

Content

Павел Астахов
Продюсер

Выстрел

Рулетка

Квартира

Йоська

Ваня

Митя

Люди

Побег

Совещание

Пистолет

Фуфло

Корней

Вдова

Панихида

Звонок

Клим

Допрос

Соболезнования

Раскрутка

Активы

Голубок

Элвис

Видение

Долги

Модельер

GAY

Мальчики

Кассир

Крайний

Прокурворы

Кира

Беглец

Инвестор

Киска

«Гоголефф»

Заказ

Умник

Кризис

Должники

Бумажки

Клуб

Нулевой вариант

Компаньоны

Стрелок

Гипноз

Плейбой

Адвокат

Следствие

Заявление

Буки-бяки

Булавкин

Торг

Кузя

Визит дамы

День защитника

Отступные

Конверт

Тень

Господин Успех

Секретарша

SOS

Заказчик

Али-Баба

Звонок

Приятель

Перевод

Концерт

Брат

Крыша

Маски-шоу

Сделка

Кокосы

Погоня

Утро

Фантом

Убийство

Яйцо

«Бульдог»

Ссора

Схватка

Живой

Боль

Телефон

Муж

Рейс 252

В гипсе

Пират

Утопленник

Нотариус

Фильм

Генеральный

Подозрения

Съемка

Шамиль

Опознание

Сенат

Отчет

Почта

Незнакомец

Размолвка

Наследник

Обыватель

Зависть

Альберт

Звезда

Продюсер № 1

Браслеты

Кофе

Регистратор

Спаситель

Нерон, Герострат и Димитров

Доля

Кастинг

Халтура

Лужайка

Такси

Жалобщик

Брат

Тост

Ревность

Дар

Виночерпий

Гримерка

Робинзон

Приговор

Игрушка

Погоня

Записка

Враги

Убийца

Палач

Аптека

ФФФФ-Фаня

Эпилог Абориген

Примечания