Алексей А. Шепелёв

Maxximum Exxtremum

В тексте в основном сохранены орфография и пунктуация автора

Предисловие автора

Мои золотые! Дорогие мои читатели и персонажи!

Мне не очень легко и приятно писать эту лав-стори (первоначально роман назывался «Зе***ер, любовь моя»!), даже довольно больно (хотя подчас и от этого довольно сладостно), однако я должен это с-делать, и раз я это делаю, значит это кому-нибудь нужно. Здесь вы найдёте и долгожданное «Echo-2», и совсем иное, хотя тоже страдающее эротизмом (почти уже здоровым) и автобиографизмом (может быть, несколько чрезмерным). Я всегда пропагандировал обычный реализм, основанный на правде жизни. (Впрочем, для протокола ещё раз повторяю: все имена и события вымышлены, и все их совпадения с реальными — случайны.) Все герои — те же, исключая, конечно, новую героиню, появление которой вносит свои поправки в привычные уже концепты (нужно уточнить, что тут явлено не само классическое «колосистое» наше “Общество Зрелища”, а — подобно названию одной моей акварели — «То, что осталось от “ОЗ”»). Рисовка и нытьё — не то, к чему я устремляюсь, однако обстоятельства жизнедеятельности заставляют их вычёркивать, то есть писать. Всё описывается довольно подробно, поскольку история эта довольно странная и неопределённая для меня самого — в связи с чем здесь часто используются слова «что-то» (в приложении к глаголам), «какой-то» (к существительным), «всё» и «всё-это» (ко всему), а также тире и многоточия.

Об эпиграфах. Не очень обожаю творчество нижеозначенных рок-групп, однако, когда случайно увидел по ТВ клип и осознал текст, пережил что-то вроде катарсиса и даже дежавю. С похмелья эмоции обостряются, и я чуть не плакал: мне казалось, что всё очень точно. Первоначально роман имел подзаголовок «Письмо в пустом конверте» — адресат которого получает форму (конверт, текст), но без содержания (письма, смысла). «Матрица» тоже незаметно «вошла в мою жизнь» — я плакал, рыдал на её фоне по другому поводу, и только потом понял, что это знак, что она многое доступно объясняет. Летова я осознал и начал изучать не так давно, то есть, по сравнению с подавляющим большинством его поклонников, очень поздно — и долгое время мне казалось, что в настоящем отрезке времени это практически единственный человек, которого можно и нужно слушать, с которым стоит говорить. Если меня упрекнут в «попсовости», то это ничего. Я тогда сам был поэтом… И наконец, отрывок из Ричарда Хелла, замыкая круг, поясняет, как и зачем возникла эта книга.

А.Ш.

Ян. 20-04.

В одном из неснятых фильмов

Федерико Феллини

Лежат снега Килиманджаро

Герой на героине

Героиня на героине

Рано думать о смерти

Я хочу найти письмо в пустом конверте.

Песня групп “Сплин” и “Би-2”

Хуматонами… движут их желания и страх, что что-то помешает исполнению этих желаний. Они руководствуются внешними целями, которые сконцентрированы вокруг «я» и сформировались под постоянным давлением механизма страха и желаний (поиск любви, пищи, денег, славы и в первую очередь социального признания). Хуматоны действуют механически, маниакально, эмоциональное отчаяние доводит их до состояния сдержанного, но постоянного бешенства. У воинов матрицы, наоборот, нет желаний, о которых можно было бы говорить. Они видят матрицу насквозь и понимают, что в ней нет абсолютно ничего, чего они могли бы пожелать… Воины ведут себя так, словно в их поступках есть смысл, словно поступки к чему-то ведут, но на самом деле, поскольку они знают, что их выслеживает смерть и ничто в этом мире не защитит их от неё, они не могут относиться к этому легкомысленно. Они действуют исключительно ради самого действия… Парадоксально, однако, то, что убеждённость в том, что через мгновение всё это исчезнет, не мешает им с благодарностью любоваться этим миром, ибо они знают, что вся эта прекрасная иллюзия (до тех пор, пока они к ней безразличны) — средство для достижения свободы.

Дж. Хорсли, «Воин матрицы»

В это трудно поверить,

но надо признаться…

Е. Летов

Это была хорошая установка. Очень непросто написать сто девяносто страниц про медленное убийство своей лучшей подруги, которое ты совершил собственноручно, и так же трудно представить, откуда берётся желание написать подобную книгу, но Тереза знала, что такова была воля ведьмы из шкафа. И такова была воля ведьмы из шкафа. Возможно, колдунья была заклинателем змей, окрыленным надеждой получить сыворотку из яда Терезы. Возможно, ведьма была учителем, пытавшимся исцелить Терезу от страха смерти. Кто знает? И всё же, вне всяких сомнений, это — великая книга.

Р. Хелл

Часть первая

1.

Заселившись на эту квартиру, мы, конечно, решили начать новую жизнь: О’Фролов сказал, что не будет пить, и сегодня ровно три недели как он не пьёт; три раза в неделю репетиции, причём их все стабильно посещают, причём все в трезвом виде — пить всем запрещено лидерами (то есть мной и ОФ); я даже в неплохой физической форме, потому что на каждой репетиции прыгаю все три часа; более того, мы ежедневно ходим в институт (хотя как всегда к третьей паре); иногда, поверите ли, заходим в магазин, чтобы купить сгущёнку или орешки в шоколаде; а вечером, после репетиций и перед сном, когда я пью свой литор самого дешёвого в мире пива под названием «Уваровское», а ОФ потягивает свою мизерную бутылочку «Фанты» (которую я как дурак ему покупаю), он по своей инициативе читает мне курс философии по советскому учебнику, объясняя, правда, всё на примерах таза и урины, неизменно присутствующих у нас почти на всех квартирах (особо меня поразил «перевод» гилозоизма Баруха Спинозы — «таз с уриной опижживают»!), а Демокрита, Демосфена и Декарта называя Домкрат-1, Домкрат-2, Домкрат-3…

Надо ли говорить, что всё вышеизложенное немыслимо и чудовищно — для тех, кто хоть что-нибудь слышал о наших Саше и Саше, то есть О’Фролове и Саниче (в тамбовской рок-среде, с которой, к слову сказать, мы никак не связаны, о нас ходят идиотические легенды), это просто мир стал с ног на голову!

Я пришёл из институда поздно — до репетиции оставался ровно час, а туда ехать на троллейбусе минут пятьдесят, а надо ещё поесть и собраться, дойти до остановки. А есть-то нечего — с одной стороны, остатки «философской еды» — моего деликатеса — прожаренной, ужаренной, прокалённой фасоли, с другой — остатки его картошки — мятой, с покрошенными прямо в неё солёными огурцами. Первое жистковато — челюсть болит, и это воспринимать внутрь надо философски — не спеша и долго, как семечки, читая или слушая о метафизических истинах, второе — ненавижу, плебейская офроловская стряпня, она меня раздражает даже когда он её поглощает, а я только смотрю. Остаётся универсальный репорецепт — кусок чёрного хлеба, политый растительным маслом и посыпанный солью. Быстро, вкусно, дёшево и вполне по-русски. Ещё можно выдавить на него зубчик чеснока. Или, если хлеб чёрствый и у вас, как и у нас, нет этого приспособления, можно просто корку натереть. Но я за неимением времени и сил обычно делаю проще — употребляю чеснок вприкуску — осталось только масло прихлёбывать из горла! Шарю вокруг — хлеба-то нет, забыл зайти по пути в магазин. Может О.Фролов купит, думаю я, хотя знаю, что он не имеет такой привычки. Кстати, где он? Пора уже ехать, а без него вообще не будет ничего. Неужели у них четвёртая пара, и он на неё остался? Нельзя так безответственно относиться к своему долгу перед Родиной — воспроизводству дебильной музыки!

Мои нервы не выдерживают. Приступ голода — всего минут пять-семь, потом проходит. А репетиция? а работать? а институт? а новый хороший образ жизни? а любовь, которая далеко на горизонте — за горизонтом — вокруг горизонта — не говоря уже о проблемах чисто метафизических!..

Заваливается ОФ. Жрать, говорит, хочу! Мечется, на меня смотрит. Я равнодушно-повествовательным тоном сообщаю, что до отхода троллейбуса осталось пять минут. Следующий через одну тысячу восемьсот секунд — бывает, правда, он запаздывает… и Санич обычно уезжает с этой же остановки — что он подумает, и какой пример мы, фолловзелидеры, подадим ему и всем-остальным-навсегда-оставь-в-покое-мой-дисциплинированный?!..

Я весь трясусь от злости и напряжения, а он что-то конообится в коридорчике, где стоит газ, на котором мы варим пищщу, а также тут же таз, от которого всё вокруг неприлично пропахло уриной, даже уже аммиаком. И вот он в этот самый момент профанистично орёт мне оттуда: «Ты, ублюдок бастардский, хоть бы раз таз вынес — видишь: нассано уже до краёв, щас Дядюшка дед придёт…» («Дядюшка дед» — это, как вы догадались, наш квартирохозяин). Он, как всегда, берёт переполненный таз за ручки и несёт его выливать в заснеженный огород — весь путь всего десять шагов, но никогда никто кроме бедного смиренного да согбенного О’Фролова их не делает. Я пью из бокала холодную кипячёную воду, смотрю в окно — четвёртый шаг по гололёду — эффектная пробуксовка — я выплёвываю воду — ОФ, ругаясь, уже лежит на земле, буквально накрывшись тазом, буквально отплёвываясь мочевиной!

Мы удыхаем минуты три — он там, я здесь, затем скооперировавшись. Я говорю, что всё, надо ехать, и что как ехать: я есть хочу невыносимо. У него другие проблемы — он весь воняет (а душа, равно как и сортира, как вы уже поняли, у нас не предусмотрено, равно как и приличной сменной одежды), протирается какой-то тряпкой из коридорной шторки, надевает свои штаны- алкоголички (благо, недавно матушка их ему подзашила-подлатала) и сэкс-экстравагантную майку в красных звёздочках, в коей, если верить той же его матушке, фигурировал ещё в пятом классе, эффектно подчёркивая её красно-белую палитру звёздочкой с кудрявым Володей Ульяновым, мир его духу.

— Олёша, сынку, хуй со мной и хуй с тобой — давай… — он запнулся, сглотнув слюну, весь взгляд и облик его выражал до боли знакомое мне запредельное «Володя, Володенька, открой дверь, Володя, открой революцию!..», — возьмём… бутилочку.

— Да ты…

— У! Не надо вот этого — времени нет. Все твои причитания, отягощения, воззвания к совести, разные там аргументы и разумные доводы мы знаем, скажи да или нет.

Я, естественно, сказал да. С большой буквы Да! Сразу признаюсь: мне чудовищно понравилось предложенное этим почти гениальным (в отличие от совсем меня, конечно) человеком и гражданином разрешение гордиевых хитросплетений данной жизненной ситуации. Да и не такой уж я поебасик и пидорочичек, чтобы серьёзно верить в «новую жизнь», в «ЗОЖ» и «хорошо учиться», в «семью и работу». С этого всё и началось.

2.

Шинок был по пути, через несколько домов по улице. ОФ нырнул туда с моим двадцатником, я ощупывал в кармане куртки керамический дедов стаканчик. Мы ведь спешили. Было уже ровно, ровно, даже больше…

Маленькую запивочку мы приобрели в ларьке у самой остановки. Санича не было, троллейбуса тоже. «Давай!» — радостно провозглашает ОФ, отворачивая зубами сначала одну, потом другую — обе одинаковые бутылочки. «С праздничком!» — произносит он наш классический алкоголический тост и натренированным движением выпивает-запивает. «С праздничком!» — весело отзываюсь я и выполняю так же отточенно-мастерски. Холодное, да и холодно, да и людишки на остановке лупятся. «Нэболшой», — говорит мой соратник, согруппник, собутыльник и созапивочник, — короче, сразу видно: со-лидер «ОЗ»… Я то же: «Вах, нэ болшой!».

Подходит 13-й троллейбус, садимся, а пить-то уже хочется — как говорит не зазря получивший прозвище Рыбак О’Фролов, «уже подкормлено». Достаём, вернее не убрали… по третьей… Как говорит Бирюков — хо-бо-ро! Оно же — зело борзо! Однако на следующей остановке всё заполняет народ с работы и с рынка — так называемый час-бык — невозможно даже руку ко рту поднять…

По четвёртой выпиваем уже под ёлками у проходной — обувная фабрика, в красном уголке коей мы почему-то репетируем — за счёт Санича репетируем, кстати — и ясное дело, что в доску — в доску в трезвом виде всегда реп-петируем — олвэйз. В коридоре уже слышатся раскаты нестройной музыки — интересно, на чём приехали мы и на чём — напротив — они…

«Короче, делаем вид, что мы насосы; бутылку я спрячу в куртку»

«Гмм-г»

«В перерыве все пойдут курить — возвращаемся раньше — только по одному — и по одному… И на Санича не дыши — сразу учует…»

Немного возбуждённые, заходим. Санич прекратил долбить, Вася аж что-то пропиликал как на скрипке, Репа привычно ухмыльнулась, потирая лапками поверх трёхструнного баса.

— Хе-хе, родные, время-то сколько, осознаёте?!

— Спокойно, — начал я довольно уверенно, — наше опоздание связано с тем…

…что мы жрём, — тихо подсказал ОФ и я сбился, замялся и… и мы всё-таки удохли. Вдвоём. Другим я, откашлявшись, продолжил: мол, институт, троллейбусы и т. д. — да никто как всегда и не обратил внимания на мою «лидерскую болтовню».

Все стали что-то наигрывать, отстраивать звук; О’Фролов то и дело нырявший к своей куртке за отвёрточкой, проводком или изолентой, сильно беспокоил меня. Санич был тоже подозрителен и мрачно-неодобрителен.

Наконец воззвали ко мне:

— Ну что, Лёня, что будим?

— Новое пока не будем, погнали то же самое, все шесть песен.

— Тьфу! — послышалось некое неодобрение изо всех углов, особенно от Саши.

— Хуль «тьфу!» — спроси у Репы, выучила ли она партию, — внезапно поддержал меня ОФ.

— Сынок, ты выучил партию? — строго спросил Саша.

— Да, мать! — по ответу Репы всё было ясно. Она вовсю лыбилась и светилась румянцем.

— Темпо, темпо, сыночек, ты слишком медленно ведёшь… вяло… — с умным видом оборачиваюсь я к Репе, бесстыдно спустившей ниже яиц корягу-бас, упрощённый до трёх струн, зато подключенный к мерзкому квадродисторшену.

— А то непонятно, что можно сыграть такими мягкими, блять, как ватка, лапками… — буркнул ОФ, и мы начали.

Репа, конечно, опять отставала, отспаривала замечания, и вскоре на неё перестали обращать внимание (она и предварительно была сделана потише остального). Она только нагловато лыбилась, розовея щеками с мужественными баками.

Но что-то было не то ещё. По привычке мы косились на Сашу — обычно он только начинает играть какой-нибудь из своих особо остроумно изобретённых или не менее остроумно содранных с «Therapy?» боёв — раз, и сбился, бросает палочки, опускает длинные трясущиеся руки, мы слышим тяжкий вздох его брутального большого мешка и сипло басовый выработанный им самим текст: «Я сегодня не могу» (обычно он всегда с жёсткого похмелья). Он и сегодня был с будунища — и все знали об этом (нельзя же вообще людям запретить пить!). Но он бросил играть и, обращаясь бесцеремонно к нам, лидерам-основателям гениального за счёт нас «ОЗ», сказал: «Эй вы!.. да, да, те, кто из Пырловки, я что-то не въехал — вы нето пьяные?!» (Да, как вы знаете, мы родились в деревне, вернее, в селе — я в Сосновке, ОФ в Столовом — посему и снимаем углы). Все обратили взоры к нам. Особенно Репа. «Охуели что ли?!» — довольно натурально возмутился О.Фролов. — «Поди-ка сюда, — сказал Саша, вставая, — сюда, сюда и дыхни-ка сюда!..»

Так наш обман был разоблачён, лидерство дискредитировано, настрой на серьёзную работу и новую жизнь напрочь отшиблен — что и явилось причиной давно ожидаемого распада группы. Кроме того, халатное отношение привело к разрушению материально-технической базы…

3.

Надо ли говорить, что Саша тут же конфисковал заветную бутылочку и тут же принял ея внутрь безраздельно. Начался разброд и шатания — пытались продолжать играть, но получалось совсем не то. Тогда решили исподволь возвернуться к исконной концепции «но репетишнз» — «от гриба». Но тоже как-то… Тогда весьма скоро решили обратиться к ещё более фундаментальной затее — просто обожраться — всем вместе и в думпел — какое милоделие! Всё свернули и поехали к нам.

Эта «исконная» пьянка и открыла целую серию из ряда себе подобных и даже уж далеко из него выходящих странноватых вечеров в нашей скромной странноприимной обители, породивших, как уже было заявлено выше, невероятные кривотолки в местной информальской среде: мол, «ОЗ», мало того, что так дебилы и ещё это же и декларируют, после каждой репетиции обжираются до умопомрачения, до облёвки, до срывания башни, до самопроизвольного моче- и кровопролития… Ну это ладно, этим никого не удивишь, это нормально, — а они-то ещё сначала играют меж собою в лото (!) и в карты на деньги, при этом выпивая на проигранные-выигранные кровные самогонку, дерутся за копейки, а если уж у одной или ни у одной партии (они играют двое на двое) не хватает на бутылку, тут доходит чуть ли не до смертоубийства. Но это ещё не всё — после этого, разъярённые и изнурённые азартом игры и выпитыми тремя литрами, они врубают на всю катушку «жесточайшую» музыку, раздеваются догола и начинаются знаменитые «барахтания», особо изощрённые, почти уже обрядовые для них танцы, в ходе которых совершаются некие оккультные действа, самое приличное из которых — осквернение домашних икон; далее участники вакханалии впадают в экзальтацию, затем в экстаз, затем в транс, сплетаются, при этом нередко совершая половые сношения, производя акт дефекации или принося ритуальную жертву — все вместе насилуют или мажут выделениями кого-нибудь одного, чаще всего «левого».

Надо ли говорить, кто рассказывал сии истории и кем он казался в глазах слушателей.

На самом деле не было никакой инициации, никакого неофитства… — хотя, хотя… Даже не знаю, всё весьма неоднозначно — как посмотреть.

Почётная роль Миклухо-Маклая выпала нашему гитаристу Васе Ручкину МС, которого полгода назад привела нам Репа и который эти полгода не пил и не употреблял всяческой наркотической дряни, на которую, тоже по слухам, был весьма горазд.

Началось всё — как всегда — очень прилично. Санич с О’Фроловым пошли в шинок; Репа «побегла звонить Катеньке» — «сразу договориться», чтоб «потом, когда запьянею, сразу к ней срулить» — «на девочек тянет» — наше, «пидорское» времяпрепровождение она не поощряла; а я, тоже в своём обыденном амплуа, остался дома, подготавливая скудную закусь. При мне присутствовал вечноулыбчивый Вася (имевший так соответствующее его имиджу и так подошедшее общей направленности группы «ОЗ» прозвание «Дебилок») — мы обсуждали тамбовскую рок-сцену, с коей он был близко знаком с той стороны, закулисной, а я с этой — слухо-зрительско-плясоводной. Я — гений филфака и всего мира, супернососос, носорост и накот, радикальный радикал и не любитель хуйни, но весьма поощрительно отозвался о весьма мощном сообществе местных групп из семейства Корнообразных — ну понимаете: корн-фэмили-слэмкор-рэпкор — это же просто прелесть, да и только! У нас — в засифанском Во-б-мате! А Вася говорит: своё надо играть, своё, в Москву надо рулить, в Москву…

Вылавливая последний огурец из банки с многонедельным заплесневевшим раствором, я занервничал.

«Тогда ты, дорогой, как раз по адресу попал: «ОЗ» — совсем не «наша чернозёмная команда», собирающая крохи на поддержание подлодки «Тамбов» и избирательную компанию Льва Убожко, мы — крайне своеобразное, концептуальное, даже, можно сказать, эзотерическое объединение и вообще группа мирового масштаба…»

«Что-то не похоже…» — сказал Вася, мило улыбаясь.

Я занервничал ещё несколько более — разводя уже несколько частей варенья в нескольких частях воды, чтобы получился культовый напиток — морс запивочный. Истинные насосы употребляют его так: сначала простой водой в трёхлитровой банке разводится определённое варенье (сколько есть в другой банке; оно бывает смородничным или клубничным — офроловское черничное не рекомендуется), затем, по мере употребления самогона и его запивания морсом, вода доливается ещё — таким образом, напиток становится всё более концентрированным, доходя до естественного прозрачного цвета воды, при этом проявляется несколько неестественный привкус продуктов длительного взаимодействия воды и варенья. Высшая ступень запивочной церемонии — когда после трёх литров спиртуоза на троих берутся ещё три, при этом в запивочной ёмкости (на дне банки) остаются одна или две (реже три) каких-нибудь ягодки, которые разводятся полным объёмом простой воды (3 л). Это и есть морс запивочный.

Однако это ещё не всё. Мы решили запатентовать промышленное производство морса запивочного. Усложнить церемонию за счёт использования целой серии морсов — предзапивочного, постпредзапивочного, непосредственно-запивочного, постзапивочного, предоблёвочного, непосредственно-облёвочного, постоблёвочного, предпохмельно- постпредзапивочного, непосредственно…

Вернулись они, пожиратели морса. Как вы уже догадались, наверное, всё это я зачем-то сообщил Васе, чуть не успев перейти к чудовищным экспериментам со своей любимой приставкой квадро-, а также макро-, ультра-, экстра-, супер-, транс-, и конечно же, МЕГА…

И далее: всё это изобилие, «вся эта линия по уходу за запиванием самогона», должна стоить очень недёшево, и для того, чтобы элементарно «напитать бутилочку», цена коей, как вы знаете, 15–20 руб., необходимо приобрести не менее 8-10 видов морсов, каждый из которых способствует тому-то и тому-то, без чего и пить-то вообще никак нельзя, и имеет цену не менее ста рублей…

Мы пили самогон и играли в карты в покер. Записывали «на ком сколько очей». Несмотря на общеизвестное моё резко негативное отношение ко всем играм (утверждаю, что драгоценное время, потраченное на это безделье, нормальный — или всё же вернее, что не-нормальный — человек лучше употребит на создание или потребление произведения искусства), эту игру даже я осознавал и несколько поощрял. ОФ очень любит играть в шахматы. Санич жёстко осознаёт шахматы, шашки, нарды, практически все виды карточных игр, включая преферанс, олупливает по ТВ все виды спорта — уж не говоря-не говоря о футболе, бля-а! Может быть, только регби не смотрит! Репа — то же самое, чуть, может, помягче, и в шахматы не играет. Однако в карты её обыграть невозможно — даже таким умельцам, как Санич, и таким шулерам-профанам, как Коробковец, это не удавалось! Я, может, ещё неплохо отношусь к лото — в детстве с братом и бабушкой всё играли в это незамысловатое — лото и в пьяницу в карты…

Недавно были ужесточены требования к соблюдению правил. Например, сдающий должен обязательно дать сдвинуть соседу. Однако спиртное может запутать даже меня. Сначала неверная запись в бумажку, потом не дал сдвинуть… О’Фролов нервничает. Репа забыла сдвинуть. ОФ психует, с выкриком «Пидорепа!» бросает карты на стол и уходит. «Пидарасьня!» — орёт ему вслед Репа. Вася озадачен: «Чё это он? Чё это они?!» Санич — за тем, уговаривает, приводит. Пьём мировую, возвращаемся к игре, с «жёстким условием»: «Не дай бог кто-нибудь не даст сдвинуть!» Ещё сдаю я, а Репа специально отвлекла разговором… Я открыл козырь, погнали играть, хоп — в мою пользу, в мою! А тут Репа: а сдвинуть! О’Фролов бросает карты мне «в морду», опрокидывает всё со стола и опять уходит. Уговоры Саничу не удаются, да и так понятно, что игра не клеится потому, что уже себя исчерпала — мы достигли степени опьянения не совместимой с этим видом деятельности.

Перешли, как водится, к другому. К барахтанию! Я поставил наши записи — то, что мы играли, и прибавил на всю. Все отрывались как последнее быдло под распоследний «Корн», только Вася недоумевал — обычно он видел только представляющегося на сцене О. Шепелёва и, вероятно, полагал, что музыка сия нравится только ему — ну, то есть мне, а тут… Санич с ОФ сцепились, все извалтузились, в процессе чего завернулись в штору, отгораживающую диванчик, и, оторвав её, упали и забились — кулаками и пятками — на полу. Я — тоже на полу, а именно: стоя для упора на карачках, блевал. Репа в соседней комнате прыгала по диванам, биясь в стены, хватая с полок книги и швыряя их об пол. Так мы выдержали четыре своих композиции: «Introw», «Enormity», «Маленькая рыба умерла от гриба» и «Journalistshit», а потом перешли к Ministry и KOЯN’у. Тут уж началось совсем.

…Хотя ОФ и вякнул с пола: «Хватить!», Репа собралась слинять, Вася аналогично, а Саша тоже лежал, стеная, приговаривая: «Всё, всё», я спешно искал кассеты, задёргивал шторы и убирал подальше колюще-режущие предметы. «Не вздумай поставить «Корм» или «Министри», — еле-еле простонал О. Фролов, а Вася с Репою уж выходили в ночь — надоело пребывать в этом вертепе…

При первых аккордах все вскочили и зашлись в немыслимо безумных, безудержных, бесчеловечных, жёстко-акробатических заподпрыгиваниях. Репа к удивлению Васи вернулась и участвовала с нами, и он, как ни пытался, ничем её не мог вернуть в нужное русло и лоно, и вынужден был уйти один.

Ещё в последнее время мы взяли моду орать (и раньше подпевали, конечно, но в основном усердствовал ОФ, теперь же — тотально все и до срыва глотки), и даже близко к тексту —

Beating me, beating me

Down,down

In to the ground!

Screamings of sound

Beating me, beating me

Down, down

In to the ground!

Эх, Дэвис, чуть-чуть бы пооптимистичней! — осознав гениальность нового альбома (с подчёркнутым мелодизмом в творчество группы вошло какое-то противоречие — как между пидорскими усиками вышепомянутого Дэвиса и его же волосатой грудью и пупком), надлежало воздать ему должное на практике — думается, так и должно поступать в качестве высшего одобрения!

Так называемая рок-музыка в современной стандарт-культуре — пожалуй, единственный возврат к корням, ведь в архаичных обществах люди танцевали, зачастую расходясь до настоящего беснования, употребляли различные стимуляторы — правда, последние две категори были профессиональным правом и обязанностью шаманов, так сказать, заводивших толпу, уравлявших эмоциями и поэтому даже как бы самой жизнью… Как сказал гениальный Ницше: человек должен танцевать каждый день, иначе не стать ему… И не попсово-дискотечное переминание ногами-прихлопывание-руками-вращание-бёдрами как результат расслабленности от алкоголя или таблеток и прелюдия к сексу, и не рокерское трясение патлами, и даже не жёсткое молодое “мясо” в тесных клубах… — Это — песнь, полёт души! Каждый чел! Каждый день!

«Let's falling away from me!» — хором орали мы и били в стены, шкафы и пол как в бубны. На самом деле там «Ιt’s falling…»

Санич сбил-таки своей длинной маковиной дедову люстру из тяжёлых стеклянных пластин-лепестков, сам весь обрезался, Репа раскидала и изорвала все книжки с полок на стенах, О’Фролов пособрал все половики, закатался в самый большой и грязный и нассал в него… Только я ничего не сделал — если не считать блевотины, да ещё может пару бутылок и запивочную банку рассодил об стенку…

Вскоре все захрапели — почти все там, где кто и был, только Репа улеглась на свободный офроловский диванчик. Я решил выйти в туалет на улицу.

Для того чтобы увидеть весь мир, достаточно оторваться от экрана или работы, выйти ночью из дома и посмотреть вверх. Лучше выйти в деревне на окраину сада или в городе — парка, чтоб высокие деревья и здания не загораживали обзор. Приходит странное ощущение, что ты стоишь на земле и на Земле — как будто смотришь на себя извне, из космоса — ощущаешь, что все места, которые ты знаешь и ценишь, и все люди, которых ты знаешь и ценишь, находятся здесь же, на одной линии, на одной плоскости вместе с тобой на этой поверхности, на земле, и в этой небольшой сферической точке — на этой Земле; остальное — там; при этом возможно, что там никого и ничего нет, а возможно, и скорее всего, там очень много всего, но несколько — если не совсем — иного; однако достаточно сейчас запрокинуть голову, чтобы почувствовать головокружение, предельно ясно и ярко увидев прямо перед собой, недалеко от своего постоянного привычного скучного дома столько от всей Вселенной — всё равно за раз не удастся пересчитать и вообще осознать что это.

А если пасмурно и оттепель — ничего нет там, даже мысль такая не придёт, но всё равно влажность внушает метафизическую тревогу — тем, кому она адресована свыше или сниже, да.

4.

«Российские флаги приспущены…», а мы опять припиваем как ни в чём не бывало, приговаривая «С праздничком!» к каждой стопке. В дверь стали стучать, и я, спотыкаясь о стулья с Сашами, об бутылки на проходе, пошёл открывать.

— Ну что ж вы, эх, — заводил свою привычную пластинку Дядюшка дед, входя в коридорчик с тазом, который, как вы помните, ведёт — посредством процессов окисления наверно? — философский диспут с некоей субстанцией, мерами его наполняющей, — спотыкаясь и чертыхаясь; а тут уж, у стола, он сказал: — Не с того вы жизнь начинаете! (Именно эту сентенцию мы слышим от него каждый раз, каждый его приход — к чему бы это?)

— А мы вот, дядь Володь, вот… так сказать, день рожденье у нас… тут… — ОФ уж был пьян и по сути мало чем отличался своим цветом и формой от искрошенной кильки, лежавшей у него на брюках.

— За дурака что ли меня содержите!

Конечно день родж… рождения — уже раз восьмой за полтора месяца, что мы тут живём! Нас обычно четверо, так что на каждого по два уже справили…

Или — сидим пьём, все в дуплет, и заявляется Дядюшка дед — баклажка с самогоном оперативно убирается под стол, все сразу хватают с холодильника и со шкафа журналы «Нева» и делают вид, что читают… Стыдоба.

А вот и эффект бумеранга — я один сидел как насос, читал по журналу «Защиту Лужина» (одно из двух единственных гениальных набоковских произведений), заходит дед и давай: хуль ты пьяный сидишь, вид мне тут воссоздаёшь!

Бывало спросишь у Дядюшки-дедушки что-нибудь конкретное, например: где взять тряпку для пола, а он ответствует: — Мы всё зделаем, погодите ребята… некогда, а так — жизнь, её не обманешь!.. Я уж пробовал — не получилось. Мой Вовка тоже вот женился, а потом вон и пшик… Не тем вы занимаетесь, не с того жизнь свою начинаете… Я полгорода вон построил, а жизнь, её не износишь, как ту ру… А вы тут, блядь, валяетесь… Блядь! бочку-то из двора! алюменивую! по-русски сказать — спиздили! Я вам, блядь, всё — и то, и то, и сё, а вы, абряуты (я думаю, искажённое народным обиходом «обэриуты» — весьма по адресу, дед!), у вас спиздили, а вы, блядь… Чтоб у меня порядок был! — При словах «Чтоб у меня порядок был!» или там «Чтоб у меня умывальник был!» он жёстко бил ребром ладони по другой. Мы всегда ему удивлялись, а напрасно. Как-то раз мы прозрели, что уважаемая в годах Дядь Володя Макушка всегда при таких пассажах (то есть всегда, олвэйз!) была, мягко говоря, в подпитии. Ну благо и мы зачастую…

Впрочем, деда мы всегда побаивались. Каждый его приход был маленькой катастрофой. А иногда и довольно большой…

…Дверь даже забыли закрыть на крючок. Я слышал, как вошёл Дядюшка дед, уже с порога начиная свою проповедь о жизни сей. На полу в коридоре находилась блевотина (вообще это характерно не для меня, а — конечно же! — для ОФ, но я отчего-то взялся блевать в эти дни, причём на одном месте, а именно: на половике в прихожей, встав на четвереньки для твёрдого упора). На столе курили (а здесь, по соображениям дядь Володи — и я его в этом очень поддерживаю! — курить нельзя), кругом валялась всякая непотребщина, наподобие укропа и прочей дряни из огурцов или бычков, затушенных об остатки съестного. Собственно в комнате половики были собраны в кучу, на полу же валялись одеяла — опять мы барахтались-вахлакались-вакхакались в них, а также стекляшки от люстры, сшибленные высочайшей макушкой Санича, и даже кровь; а на подоконнике, где лежали мой паспорт, моя зачётка и мой реферат по Державину (хороший), г-ном О’Фроловым-Великим (Greatest est — как он подписывается), блядцким гомогномом, было наблёвано прямо во всё это.

У нас в комнате две постели — на них дедушка увидел четырёх человек. О’Фролов и Михей, которые намедни коблили и козлили по новому нашему обычаю в стиле «без стыда», лежали теперь среди нас абсолютно голые, особенно ОФ.

Он присутствовал в довольно тесном и замысловатом сплетении с саничевой ногой и выказывал на свет божий свою длинную промежность.

Дядя Володя покряхтел.

Я решил притвориться спящим, чтоб отсрочить.

Дядюшка дед покряхтел ещё, и мне показалось, что он расстёгивает ширинку. И щекочет к тому же О’Фролову лапу.

Щёлкнул ремень. Я затаился. С замиранием сердца.

Дед как-то уж хотел ощупывать офроловские ноги и что-то копошился в штанах. Я вынужден был поднять голову. Дед отшатнулся, потрясая демонстративно ремнём — «Блядь, убью!» и опустил руку на нашего Сашу…

Потом я смеялся и говорил, что, мол, если вот мало-мальски не я, то был бы ты, Саша, опущен не только физически, но потерял бы и честь свою (а есть ли честь, когда совесть не-есть?), но мне никто не поверил.

5.

Приехав вечером, зайдя, долив урины для таза, открыв дверь, я обомлел: стоял гроб.

Плотно закрытые двери комнаты со скрипом отврезились и показался О’Фролов. Он был как бы обдолбан и говорил почти шёпотом.

— Вот, Лёнь, дед-то чё нам подсунул! Сижу вчера вечером, заявляется деда пьянищий, с какими-то мужиками, орёт «Заноси!», вносят гроб с бабушкой, говорит: у вас дня два пусть постоит (это его сестра, что ли), а потом ещё выносить поможете. Поставили на табуретки и смотались. А я остался… — Загипнотизированный присутствием гроба, я застыл на месте и мало понимал, что он говорит. — Иди, сюда заходи, у меня тут еда… Вот… Я конечно человек, ты знаешь, не особо суеверный — подошёл, осмотрел всю бабку — она не страшная и маленькая совсем… Бабушка хорошая… никакого злого умысла в ней нет… никакой жизни… как из воска… как икона какая-то рельефная… лицо, а сама сухая, как из соломы… Я наварил еды, перенёс всё в эту комнату, поел, потом окифирел, почитал от Спиркина и лёг спать…

— Ну! — вдруг словно проснулся я.

Он внимательно посмотрел на меня: я стоял в каком-то ступоре в центре другой комнаты около импровизированного стола и не решался притронуться к пище — рису с тушёнкой, который аппетитно дымился, остывая.

— Что «ну»? Да ты поешь, Лёнь, не бойся, а то остынет… Я, значит, лёг спать, сам лежу, всё нормально, но ловлю себя на мысли, что думаю всё об одном. Блять! — вскакиваю и туда, включаю свет и смотрю в лицо бабке. Серое какое-то, как каменное, ничем не пахнет, никто не шевелится… Смотрю на часы — без одной двенадцать. Думаю: подожду эту минуту. Раз — стрелки вровень — раз — ничего. Скрутил самокрутку, сижу, курю. Только всё как бы кружится — вокруг неё и меня — думаю: откуда такое визуальное ощущение? — и вспомнил наконец: фильм «Вий»! Ну, русский, 68-го, кажется, года… Насмотришься всякой гадости, а потом тебе всё и представляется, тьпфу!

— Почему, — возразил я, приступая к еде (а где моя вилка? ненавижу есть чужой или когда он мою хватает!), — фильм хороший… Погоди, схожу за вилкой…

Я быстро прошёл туда, бросив взгляд на бабушку, поискал в коридоре вилку, но не нашёл, так же быстро обратно, вновь как бы сфотографировав взглядом.

— Где вилка моя? — в голосе моём уже чувствовались нотки «аристократического» раздражения.

— Да вон моей ешь, какая разница, — отмахнулся О.Фролов.

— Мне нужна моя. Где она?

— Я откуда знаю? Может в столе, в ящике — ты ж туда её стал прятать, забыл?

Стол стоял почти вплотную с гробом — дай бог чтобы можно было выдвинуть ящичек. Я не стал колебаться пред лицом ОФ и решительно последовал по направлению к мёртвой бабушке.

Да, всё было как он сказал. Совсем маленькая бабушка в чёрной одежде; казалось, она совсем высохла, не весит ничего, совсем бесплотная, бестелесная, истлевшая, сохранившая только оболочку, но тоже какую-то духовную, — невозможно было и подумать о жизненных соках, наполнявших это когда-то молодое тело, буквальных — сексуальных и рабочих соках, например, женском поте, должных частично сохраниться и теперь, но мёртвых, таящихся внутри и ведущих там свою неведомую работу. Морщинистое, отдающее серым лицо, спокойное, кроткое и чуть величественное в неподвижности смерти. Такие же а-ля скульптурные руки, жилистые и морщинистые. Сколько всего они делали трудно и вообразить — они работали — они не дрочили хуи, не лапали ягодицы и не лезли в вагинальные щёлки, свои и чужие, им не делали маникюры и инъекции геры, их пальцы не расслюнявливали презервативы, не размазывали кремы, гели, пенки и скрабы, не наносили на сетчатый тыльник ладони губнушку — для пробы, или маркером одиннадцатизначный номер — для памяти, не щёлкали пультами и не стачивали клавиши клавиатюр, не кидали как в топку чипсы, не мяли под стульями жвачку, не показывали факи… Думаю не ошибусь, предположив что её «бархатное устьице» (Набоков, «Лолита») раз семь или десять «осквернили роды» (он же, там же), что всех оставшихся в живых она кормила грудью, что эти руки не вылезали из мыльной воды (хоз. мыло, а не крем-бар), очень горячей или очень холодной, дубились и твердели, закалялись, потом мозолились: жали серпом, долбили цепом, молотом, лопатой, ломом, точили напильником, резали резцом, ножом, ножницами наконец… Боже, всего 50 лет, а какая пропасть! Это суть два разных вида человека — особенно женщины меня интересуют…

Вроде бы всё ничего, всё ясно, ничего не страшно, а всё равно как-то не по себе, как-то страшно…

Я вернулся с вилкой (хотя она и была чистая, я предварительно помыл её в коридоре над тазом).

— Мы, Саша, в школе инсценировали этот фильм, причём уже классе в седьмом — такое сильное впечатление он произвёл на неокрепшее воображенье юных советских сельских пионеров! Никто не заставлял! На большой перемене — спонтанно! Этим нельзя было не заняться! Потрясение, катарсис, цепная реакция вдохновения, экспансия искусства в действии! Занят был весь наш класс — все семь человек, даже Колюха! Вот тебе и «Общество Зрелища»! Впрочем, инициатором даже не я был! Но я исполнял главную роль — Хомы, а не Вия, дятел! — и вскоре сам собою сделался режиссёром и художественным руководителем. На главную женскую я конечно, как каждый уважающий себя наш брат, взял любовь свою Яночку… Это единственное моё пересечение с театральным искусством…

— Ну, это не надо — как говорит Коробковец, ты актёр каких мало!

Я пытался есть; остывший рис с тушёнкой был уже не столь хорош; а так это довольно неплохое, а главное, простое и дешёвое кушанье: нужно купить пакетик риса (полкило или 0,9) и банку обычной тушёнки (свиной или комбинированной), помыть прямо в бокальчике бокальчика три риса, высыпая из него в кастрюлю, в которой налито в три раза больше воды, чем взяли риса, поставить варить, пока не выпарится вся вода, а самим открыть банку и при готовности добавить её содержимое к горячему рису, хорошенько размешав, рекомендуется посыпать перцем — чёрным или красным, или лучше и тем и другим, можно добавить кетчуп или даже лучше (в сочетании с жестокой смесью перцев) томатную пасту.

— Так вот, когда я наконец уснул, я это, естественно, не осознал. Мне представилось, что внутри бабки находится маленькая девочка, и я должен её так сказать…

— Опять! Как ты разнообразен, поражаюсь!

— Мы разнообразны, Олёша, мы. Потом началась такая гадысть, просто не знаю, как это вынести и с ума не сойти!.. Я взял какие-то ножницы, подошёл к бабке, разрезал на ней одежду, вспорол ей брюхо и стал вытаскивать разные ослизлые, вонючие, почти жидкие (разложившиеся, наверно) органы, всё время пытаясь рукой — мерзкое ощущение, ну, как рыбу потрошишь, — нащупать внутри девочку… Я очень нервничал и боялся… Но было и великое презрение ко всей этой никчёмной мертвенной дребедени, а девочка воспринималась как жизнь… как какой-то смысл, что ли…

— Ну и что? — Беспристрастным врачебным тоном я пытался скрыть своё нетерпение.

— Ну, я достал ее. Она была очень маленькая — не в смысле там как ребёнок — большая голова, кривые обрюзгшие ноги и всё такое — а нормальная девочка лет семи, только очень маленькая, как кукла… И неживая, по-моему…

— Ну?! — Я уже ничего не скрывал.

— Ну, я взял её, протёр чуть-чуть и стал думать, как её…

— Что её??!!

— Надеть на хуй… — Он загыгыкал, а потом чуть не заплакал. — Дальше я уж не помню, или, может быть, пересказать не могу… Такая мерзость, что невозможно осознать… Как бы с ума не сойти…

Я задумался — вернее, разум мой наполнился непонять чем, как бы затуманился.

— Мне тоже недавно во сне принесли мою мать с отрубленными ступнями… Какие-то люди, и я их знаю, и знаю что это они и что я должен что-то сделать… Культи в белоснежно-ярких бинтах, залитые тёмно-багровым… А она смотрит и плачет…

Меня передёрнуло от одного этого воспоминанья — во сне ведь всё неотличимо от настоящего, и такие же переживания, такие же подробности, и вспоминается всё потом как бывшее наяву.

— А я, помнишь, тогда, после пятидневного обжирания, приехал домой, лёг на диван — вроде и не сплю — смотрю: что-то странное, какая-то дрянь в серванте, что-то даже по стеклу вязко стекает… Присматриваюсь, вглядываюсь в темноте — там даже как бы начинается какая-то подсветка — присмотрелся и похолодел: это мой братец, расчленённый на части, разложен на стеклянных полках, вперемежку со всякими стаканами и хрустальными вазами…

Опять стало не по себе.

— Хватит, Саша, хорош.

И есть уже перестал. Какая тут еда…

Этой ночью было совсем невыносимо; я думал, ужас совсем удушит меня, нас.

23.

Все хорошо знают и очень удивляются, что я не люблю читать. Я не утверждаю, что это принципиально плохое занятие и вредная привычка, однако, если есть выбор, предпочитаю грёзам псевдореальности непосредственные удовольствия жизни сей, коих, правда, немного: создавать музыку и барахтаться под неё, влачиться за девчоночками-«мохнушечками» и воспринимать от змия. Как вы понимаете, по-хорошему нам доступно только третье, и остаётся лишь увеличивать дозы… Да и первые двое без третьего так сказать нерелевантны. Есть ещё письмо — так называемая графомания — процесс обратный чтению (я, к примеру, с детства пишу и не прочитал ни одной детской книжки — кто такие Винни Пух, Карлсон и Маленький Принц я знаю лишь понаслышке, со слов ОФ) — но он очень трудоёмкий, ему надо предаваться воистину преданно, с головою и телом, как настоящей риэлити без кавычек, да не всегда есть вдохновенность, которая не нужна для чтения и которая из последнего чаще и добывается — даже иногда и мною, и порой приходится чуть ли не за каждым словом лезть довольно глубоко… Можно ещё слушать музыку — но обязательно в полной темноте и желательно в наушниках и лёжа… Уже вот какой-то Шопенгауэр пошёл — с его возвышением удовольствий эстетических над всеми остальными проявлениями человеческой реальной действительности…

Я сидел один, и поскольку больше мне ничего не оставалось, то читал — в частности, своего любимого философа — гениального Шопенгауэра, а также, через главу с оным, Уайтхеда (мир как становление) — эту толстую книжку под маркой «уход в жёсткий жук» купил О. Фролов — под знаменем своего непития, а недавно пропил мне за полцены… Так что, дорогие мои, вы вот гордитесь, что ежедневно не выпускаете из рук своих несть числа яркокрасочных обложек, не спускаете глаз своих с широкополых папирусов с крупными буквами и внушительным интервалом… а надо ведь читать не сплошь одну только беллетристику, но иногда и серьёзные книжки, хотя сомневаюсь, что они намного полезнее — во всяком случае, труднее, благороднее, то есть поприличней всё же… Короче, сказано: не делайте из чтения (как и из конопли) культа — культом может быть только Бог, или, в крайнем случае, «ГО».

Я сидел, читал. Выходил в коридор, потрошил бычки от «Примы», делал самокрутки, курил, пил чай, читал и, подобно тазу, поощрял в свою поощряль мне моими собеседниками излагаемое… И тут заявляются — лидер вновь образованной команды «Ideal Plan» (факен-сакен легалайзники доморощенные!), алкоголик в стиле «зассанное говно» О’Фролов, синяя стервозная тварь Саничь и с ними какая-то бабища. Впрочем, я сразу и осознал, что это и есть Зельцер. Недолгое время мне понадобилось, чтобы просечь, что он, то есть она, простите, тоже имеет некоторое (скажем так) отношение к алкоголику, к стервозности, а также к Саничу и т. д.

Если бы мне тогда кто-нибудь намекнул, что вот я, фактически гений и почти что нимфолепт О. Шепелёв хоть каким-то образом перепутаю эту взрослую девку в стиле «Крутой Зельцер: рок-вумен по-тамбовски» со своими любимыми мохнушечками! — а уж тем более уж никак невозможно представить такую картину: стою на коленях, лобызая ея полы, заливаясь слезами и причитая «Зельцер, любовь моя!..»! — я бы его… я бы…

Но что-то, неясное, но эмоционально тёплое и тематически понятное, я уже как бы пред-чувствовал — смотрел в пол и как будто это уже было, сбылось, все эти события свершились и прошли, в строгом порядке хаоса бытия — всё пройдёт, как с белых яблонь багряно полымя… Вот она лежит на полу на кухне — таком же, как и наш, только с ярким рисунком — я склоняюсь над ней, такой знакомой и чуждой, такой любимой и ненавистной… «Ну, давай, Лёшь, быстрей», — нетерпеливо стонет она, словно умирает. Я очень волнуюсь и боюсь, но должен… чего-то хочу себе, но должен ей… В моих руках… игла — нащупываю пульс у неё на шее… эмоция зашкаливает, становясь зверски-сверхчеловеческой… стиснув зубы, затаив дыханье, протыкаю плоть… «Ай», — нервно-капризно стонет она, а я трясусь от страха, что сделал ей больно. Но вот она почему-то ухмыляется… Нет, этого я не мог представить!.. При чём тут я?!

Я плюнул и ушёл. Перешёл в другую комнату и даже закрыл обе двери. Сел и стал пытаться опять читать.

«И в самом деле, человеческий опыт можно описать как поток самоудовлетворения, дифференцированный струёй сознательной памяти и сознательной антиципации…»

Как понять сложный язык философии и науки? — рассуждал я. В конечном итоге он по большей части сводится в голове у нас к простейшему адеквату: набору слов, слов-понятий-образов бытового, даже детского уровня. Все оттенки теряются, все абстракции отображаются бинарными понятиями типа «хороший/плохой» или «бяка/ннака» — мы их подставляем вместо прочитанного, как при чтении на иностранном языке, когда его плохо знаешь.

Отсюда же, из этого единообразия, и пресловутая ординарность большинства людей. Фундаментальные «бяка» и «ннака» одни и те же у каждого — а если говно и конфетку перепутать? У маленького ребёнка в поле зрения мало объектов и он поведётся!..

Они были уже в подпитии; поставили на стол полторашку, О’Фролов стал искать закуску и запивку. Санич пришёл меня звать. Я, конечно, не пошёл. Он объяснил Зельцеру, что «О. Шепелёв, он очень своеобразен и думает, что у него ума до хуя — а вообще он «маньяк-педофил» и алкоголик, так что лучше с ним не связывайся». (Это он изрёк как бы между делом и без задней мысли.) О’Фролов добавил, что «пошёл он на хуй — нам больше достанется», и они охотно приступили к ней (к полторашке).

Надо ли говорить, дорогие читатели, что читать у меня не очень получилось. Я нервничал и наблюдал за ними, вернее, слушал из своей комнаты. Надо ли говорить, что особенно меня заинтересовала личность Зельцера — девушки, которую, вопреки сложившейся у нас традиции, привёл сам асексуальный О. Фролов. «Женщина, которую он ввёл в наш дом», — почему-то вертелось у меня в голове. Впрочем, что тут сексуального?.. Она была совсем не моего типа. Мой почему-то в этом отношении попсовый менталитет нацеливает меня на объекты уть-утивые, даже лолитообразные: высокий рост, длинные ноги, но не тощие, конечно, допустима маленькая грудь, желательны длинные прямые волосы, желательно светлые, смазливые черты лица, белая кожа, нос «уточкой» или маленький востренький, довольно большие глаза, желательно светлых тонов, довольно большой рот, пухленькие губы, накрашенные красным или розовым… И голосок такой нежный, как в мультяшках: «Хав ар ю, бейб?» — лишь с незначительным, совсем глубинным, грудным и утробным отзвуком блядскости. Короче, Ю-ю и Уть-уть — что я вам объясняю! И желательно «Та(любит)ту» — может быть, не очень серьёзно так любит… по-девчачьи потихонечку… Хотя и Ксю весьма сойдёт — современная чувиха — и «Малхолланд-драйв» весьма хороший фильм…

Её голос был довольно басов, а по своей интонации и манере применения — всячески блядск и несколько даже груб и «прокурен». Профвокал её, исполняющий сочинения О. Фролова-Великого и прочих поэтов и композиторов, я так никогда и не услышал — ни вживую, ни на магнитной ленте. Говорили мне, что он был у неё вполне насыщен, подчас заоблачно высок и строго регламентирован, отчего совершенно безэмоционален.

Вскоре я пошёл курить и проходил мимо них. Она, увидев меня совсем близко, сказала: «Здрасьти» — как будто школьница вошедшему учителю. Санич сказал: «Это вот и есть наш гениальный О. Шепелёв». — «Наслышана», — сказала она своим неповторимо-неуловимым блядовато-блядовито-ядовитым тоном. Смешок ея был явно дебилен — то же «хгы-гы!», но не офроловское, конечно, а в полном соответствии с вышеупомянутым тройным эпитетом. Я выжал из себя «Очень приятно» с полуулыбочкой, и быстрей удалился.

Они, все трое, курили в комнате, что, как известно, раньше было как бы запрещено, в частности, мною… Возлияния были частыми, причём девушка, как я понял, не брезговала самогоном, газзапивкой и лёгким отсутствием закуски, не останавливала руку разливающего и не пропускала тостов. Разговоры также лились рекой. В основном о музыке: как тебе то, как это, а вот это… Она потешалась шутками и манерой говорения ОФ. Санич, как ему и подобает, был «основателен и осанист». Вскоре полилась и музыка — О’Фролов забрал в ту комнату мой магнитофон, и они по почину Зельцера поставили её кассету под названием «Mortification».

Вынужден признаться, что на меня, необразованного, всё-это произвело неоднозначное впечатление. Я вообще практически близко не видел девушек (кроме как в институте — отличницы, происходящие из села такого-то), и чтоб они ещё всё-это и слушали — как говорит ОФ, «хоть какую-то жисткость»…

Я подумал и подумал, что она всё-таки мне не нравится. «Mortification» тоже не столь, хотя и «пойдёть для сельской местности», как выражается подлинный аристократ духа, гений рок-музыки, литературы и кулинарии ОШ. Приглашали выпить, но я ушёл к себе и даже — куда денешься — в себя.

Вскоре они опять меня активно призвали — для выяснения перевода названия группы. Я быстро вышел, сказал «не знаю», налил, выпил-запил, ещё налил, выпил-запил и ушёл.

Они всё больше пьянели, входили во всё большую пьяную экзальтацию, разговоры их приобретали всё большую пьяную откровенность. Наконец О’Фролов уже спрашивал у неё, не желает ли она прилечь, и тут же испросил доверительно и резко, желает ли она «спать рядом с мужчиной». Потом последовал деликатный вопрос: с кем. Она отвечала какими-то междометиями, и я не понял. Потом послышались восклицания ОФ: «Длинный мудак! «Красивый»! Всегда все на длину твою ведутся!», а потом его же причитания и увещевания — видимо, в качестве лидера музыкального коллектива — что «не стоит работу и личные чувства смешивать» — мне стало очень смешно!

Через полчаса полилась привычная музыка «Корна», и я, повинуясь позывам своей души и своего же тела, вышел на его призывы. (Надо сказать, что KOЯN и Limp bizkit, упомянутые ими во первых строках разговора, она отвергла и противилась предложению О’Фролова поставить их «для просвещения»). Барахтаться я, однако, не стал, да и они тоже.

Они стояли на пороге и ссали с него — прямо возле двери — неприлично всё же при девушке дудолить в таз — дверь была настежь и по полу вместе с клубами пара клубился холод. Я сел за стол, наливая себе. А где же гостья?

Она лежала с закрытыми глазами в этой же комнате на диване. Еле-еле посапывала. Спит…

Она лежала поперёк дивана, с краю. На спине, прилично сомкнув ноги и сложив руки на поясе — почти как покойница. На меня смотрели ее ступни в телесного цвета натоптанных чулках — совсем маленькие — у топ-моделей, как вы знаете, они весьма внушительные… На ней была не юбка, не джинсы, а чёрные штаны, в которых у нас и ходят все сельские отличницы и их университетские клоны-бонны. Росту невысокого — этим всё сказано, и, кроме того, кажется, довольно, как говорится, в теле. Какая-то невзрачная кофточка. Волосы ее мелко-вьющиеся, довольно редкие, тёмные. Нос практически прямой, рот довольно маленький, губы, обычные, непримечательные и непривлекательные, накрашены придающей брутальность всему ее облику фиолетовой помадой. Надо ли говорить… Вообще-то, что говорить, — надеюсь, что я не входил в число любезно предлагаемых сей деве в качестве «мужчины» рядом. В принципе я, конечно, но…

Вернулись эти. Санич шепнул мне: ты что, мол, О. Шепелёв думаешь, дескать, она немка?! — хе-хе …

Проведя довольно жёсткие манипуляции с О’Фроловым, пытавшимся не дать мне выпить «их самогон», я всё-таки несколько выпил от него, за что О’Фролов облил меня самогоном (он был в возмущении оттого, что я вновь налил себе стопочку и изготовился запить последним глотком запивки), Санич его увещевал, потом опять стали выпивать. Я выпил ещё два раза и поскольку разговоры почему-то свелись к теме никак со мной не связанной — рыболовству — пошёл спать, размышляя, как бы не уснуть и промастурбировать для разнообразия под звуки того, как Санич будет спать с Зельцером — если, конечно, будет…

А они, конечно, и не помышляли ни о каком сне. Я, прикинь, вот такую поймал! Какой тут сон! Я захожу вот по сих… Мы с отцом поехали ни свет, ни заря… Сапожищи по яйцам… холодище! «Тащи!» — орёт, а я… Тут вся леска оборвалась, а я как полетел!.. Орут во всю глотку. Я посмотрел на часы: полтретьего.

Я нервничал и не спал, внимая им и думая о своём.

Читать, чтоб мысли текли не сами по себе — так называемый «внутренний монолог», похожий скорее на диалог, — а по заранее проложенным другими руслам. Скорее уж взять резец, млат или хотя бы стать ручейком в сплошной базальтовой глыбе мира! Настоящее учение дона Хуана начинается с остановки этого вездесущего внутреннего трёпа — так называемого мышления (какой уж тут читать!) — и я в это верю, потому что, в отличие от всех этих Де Миллей, научный аспект меня не интересует. Европейцы же изобрели сублимированный вид данного процесса, заключающийся в якобы обратном — актуализации — быть писателем и писать что в голову взбредёт…

Через четверть часа я пошёл курить — «Во! вот такую!» — возбуждённо вещал О. Фролов, показывая руками метровый отрезок пространства. Ещё через полчаса я пошёл опять: «А я — во!» — Санич бьёт кулаком по столу и разводит свои ручищи на максимум. «А я — во!» — не унимается пьяный ОФ и пытается своими скромными возможностями превысить предельные параметры Санича: хватается одной рукой за край стола, а второй пытается схватиться за ручку далёкого холодильника, падает, изображает уже с помощью ног, наконец, хватается за ноги Санича, пытаясь его свалить и выкрикивая какую-то ахинею типа: «В рот ябал!». Санич его пинает, потом мы несём его ко мне в комнату на диван спать. Он уже всё. И я тоже скоро скромно засыпаю.

На следующий день Санич отправился её провожать домой: ночью он, оказалось, всё-таки на неё залез — вернее она на него! Оттуда он вернулся к себе домой, по выражению его мамы, «весь в засосах, вся шея чёрная, надо же так уделать», а О’Фролову сказал (он мне передал): «Я её не могу больше видеть», после чего они стали играть втроём.

Я потом поинтересовался, не отозвалась ли она как-нибудь обо мне — любопытно всё же — как и ожидалось, её я взаимно не впечатлил — со слов того же доверенного ОФ, на вопрос: «Как тебе наш Леонид?» она лишь зевнула: «Какой-то он самообдолбаный» (или, кажется, даже «самообдолбленный» — хорошо хоть не «самоудовлетворённый»!) — да-да, дорогие мои, самым будничным тоном — как будто каждый день заполнен у неё скучнейшим общением с гениальными людьми!

Это был единственный раз, когда я в этом году видел Зельцера.

27.

Наконец-то сложились все обстоятельства, сплылись все три кита, на которых смогла обосноваться эта бестиальная история: О’Фролов ушёл в армию, пришла весна, и «репорюкзачок пустил в меня свои корни» — иными словами, самоустранились все внешние факторы сдерживания: ОФ, как существо воинствующе асексуальное, вечно направляющее в русло чисто русского бражничества; оженившись, ушла со сцены Репа, бывшая в нашем тесном сообществе воплощением всего мною недостижимого в этой сфере — как-никак «секс-символ филфака»; зима, как вы знаете, тоже не способствовала романтическим поползновениям… Теперь я начал вполне сознательно заниматься тем, чем хотел всю жизнь — искать любовь свою, воплощённую в конкретном маленьком существе другого пола, или, в терминологии Санича (ну он-то меня хоть и не понимает и не поощряет, но вряд ли сдержит: он сам подвержен моему духовному влиянию), ухлестывать за мохнушечками…

Первого мая, как и условились, я ждал в своей «берлаге» Санича. Курение и вода в ведре кончились, холодильник сломался, поэтому и еды нет, мрачно, душно и прохладно в моей а-ля Раскольникофф каморке, в туалет охота — но пойти куда-то — хоть куда — туда, вовне, где вроде бы всё есть: пространство, время и занятия, где ярко и жарко, всеобщий праздник весны, труда и отдыха — это представлялось совсем невозможным. Я уже на себе ощущал эмоциональный солипсизм набоковского героя, которому казалось, что каждый раз, когда ты собираешься выходить, к двери спешно пододвигают в виде какого-то помоста на колёсиках и подпорках весь этот «бесконечный и вечный» мир.

Как очнуться ото сна, преодолеть его инерцию? — в том числе и буквально — почти всю ночь я не сплю, хотя вроде и не работаю, как наш любимый Достоевский — так, мучаюсь, иногда вскакиваю, записываю какие-то невнятные строчки… — однако полдня я, как и «Федя» в воспоминаниях его молодой супруги, нахожусь в подавленном состоянии и не могу ничего делать. С другой стороны, там меня никто не ждёт и ничего не волнует, к чему бы можно было стремиться. Разве что к исследованию колец Змия… или к Инночке?..

Внезапно раздались спасительные дурачие удары в дверь — пришёл Санич. Без сомнения, надо было выпить, но также неплохо было бы и закусить: я хотел есть, и Саша, как ни странно, тоже и даже очень. Пошли к Репе, хотя было рано.

Может Репинка чего-нибудь подаст убогим в честь праздничка, понадеялись мы. Но она, конечно же, не подала, а бутылку «Яблочки», принесённую нами, с радостью поддала. Тут я поведал, что у меня есть мясо, приготовленное специально для отбивных, его нужно только хорошенько промыть, отбить и отджярить. «Тащи, — приказала Репа, — щас всё отобьём, только быстрей — пока дома никого нету». Довольно долго мы намекали ей в пороге, что неплохо бы к мясу винца и что у нас нет денег, и, вдоволь отяготив, она наконец дала нам на бутылку портвейна.

Репотёща застала процесс в самом разгаре: три долбомана стояли за кухонным столом в ряд: Саша доставал из провонявшего мешочка и мыл, поливая из кружечки (воду отключили), Репа отбивала топором (молотка не было), причём ей было «сподручно» острым концом, я обмакивал в яйце, разведённом водой (молока и муки в этом доме не оказалось), и нажаривал, а одновременно ещё резал лук… В воздухе стоял шмар, на столе — ополовиненная бутилочка…

— Ой-йо-йой! — всплеснула руками она, и тут же вышла.

— Никому не дам. — Репа закрыла двери и приказала нам: — Быстрей выполняйте, и давайте одновременно пожинать!

— Что же ты, сыночек, сынку?.. — Для проформы упрекнули её мы, с жадностью и радостью набивая рот пожалуй одной из самых приятных в мире субстанций — горячим мясом, вином и репчатым луком с перцем — чисто по-мужски (для плохих девочек сообщаем: то же, что и курнуть конопли и запить горячей спермой).

Репа довольно урчала, по своему обычаю громко чавкала, но это выходило у неё как-то благозвучно, даже приятно. Вот-вот должна нечто изречь, думали мы, нечто непотребное, наподобие: «Да в рот копать всех этих радетельниц, родительниц и рожениц!», но она, благостно улыбнувшись и потянувшись, явила: «С родителями надо жить дружно, не то что вы, ослята». Мы с Саничем несколько смутились — точно ведь яблочко камнем в наш огород, в наш сад родительских скал. «Кот Реполеопольд», — шепнул я Саше, пока Репа отлучилась. — «Мажор хуев, — вторил он, — это всё лицемерие» — «Репоконфуций — мистер Двуличие!» — «Семья, работа, дом — «знаем мы ваши причины!» Не только поев-выпив, но и почесав языки, мы были довольны. Осталось только одно, всегда пропагандируемое как удовольствие, но на самом деле для…

Тут пришёл О. Седых — тоже натуральнейший дебилок, природный недоносок, бьющий об голову бутылки, легенда филфака и наш товарищ. С ним была некая подружка — согласно плану Репы, мы должны были все вместе навестить репожену в роддоме, а потом со спокойной совестью пойти в «городской парк отдыха и развлечений», и, «затерявшись в толпе, попытаться незаметно обожраться за счёт Седыха».

В пороге я наткнулся на знаменитый репорюкзачок — чёрный, удобный, судя по нашивке, Erebus — хочется даже поблагодарить сию фирму — неоднократно выдерживал в себе — какие там литры объёма! — по 10 бутылок — он был поистине незаменим, ведь затаривались мы практически ежедневно — таким манером в нём, согласно легенде, перебывали все напитки города Тамбова, а сам он, по словам хозяина, бывал и в Москве, и в Питере, и в Томске, и в Омске, и в Новосибирске. Репа никогда с ним не расставалась — во всех своих не прояснённых до сих пор похождениях — пока не женилась и не стала ходить на работу в костюмчике и галстуке с какой-то уёбищной папкой под мышкой. В общем, золото-золото раритет, а не рюкзак.

«Отдай, сыночек», — сказал я с мольбою в голосе. Репа замялась, затем начала перечислять все вышеперечисленные достоинства и заслуги оного, и я уж было потерял надежду…

«Забирай», — сказала она, разлыбившись. Е, комон, эврибади! С непривычки я путался в лямках. Надел, смотрюсь в зеркало — не идёт. «Не идёт, — говорит Репа, морщась, осматривая-поворачивая меня, — да и зачем он тебе: ты уж в годах, дятел! — хотя непонятно: одет-то ты вроде как сраный тинэйджер…» «Всё, полный сраный рэпер», — поддакнул Саша, намекая на мои широкие чёрные штаны и гломурную чёрную майку, сам одетый в китайскую майку «BOSS», спортивные штаны и совковые кроссовки «Adidas».

Вика, жинка, как зовёт её Репа, приветствовала нас из окна роддома. Хоть она пока не рожает, а на обследовании, примечателен сам факт, что розоватая Репинка не только сама розовеет (она-то говорит, что это румянец больной) и колосится, но и разрастается в мир репоотростками своими… По всему дому — мы заметили с Сашей — валяются книжонки по материнству и раннему детскому воспитанию… Интересно, нет ли у нашего просвещённого социума, где каждый умеет читать и у каждого высшее образование (даже у Репы!), популярных изданий с названиями вроде «Как умереть» или «Старость. Болезнь. Смерть: методические рекомендации»?..

В парке было оживлённо — не такое столпотворение, как на так называемый День города, когда весь центр будто бы превращается в центр Москвы, но всё же. Мы взяли пива и продирались к сцене, на которой выступала заслуженная местная группа «ТТ» («Температура тела», не подумайте чего!), после которой вышла сверхновая команда (состоящая сплошь из учеников лингво-математического лицея, то есть возлюбленной Сашей школы № 29) под названием «Факт!» — причём безо всякого постмодернизма — как известно, недавно даже воронежский «Факел» вынужден был сменить своё звучное название. Ребята явно мнили себя жёсткими звёздами большой тамбовской сцены, вели себя суперраскрепощённо, а играть не умели вообще, не говоря уже о текстах — это притом, что, как вы наверное знаете, последние два названных компонента (в отличии от первых двух) в рок-музыке не главное… Главное — не быть говном и не гнать его.

Мы стояли и охуевали, насколько выродилась наша родная музыкальная самодеятельность: два года назад на этой же сцене выступал «Беллбой» — ещё в своём первоначальном тотально мужском составе — хардкоровские прыжки в корно-адидасовских костюмах, чудовищно-брутальные рефрены «Спорт!» или «Бей лбом!», социальные тексты типа: «Нации нужен Эрнесто Че Гевара / Нации нужен Августо Пиночет / Нации нужен Иосиф Сталин / Нации нужен Доде Альфаед!» или — в адрес девушки-медсестры, которая непочтительно отнеслась к человеку с дефектами речи — «Сука! Мразь! Жестоко! Несправедливо!» — всё с повтором вторым вокалом… Причём всё это происходило в день ВДВ, и вся эта пьяная кодла, окружившая сцену, не посмела даже устроить погром — по краям сцены сидело человек десять из других групп — все как на подбор лысые-бородатые и вообще нехилые ребята, в спортивных штанах и камуфляжных майках, со взглядом «Щас убью!». У десантуры наверно случился культурный шок от такого чудесного преображения обычной рокерской шаражки — волосатые хлюпики в косухах и всяких побрякушках, завывающие о гробах, упырях и их черепах, попытавшиеся устроить свой «угар» (будет вам и «шабаш», и «шабаш», и «сейшен» с «джемом»!) в парке, и тем более в сей священный день, сразу же (сразу же — я подчёркиваю!) отгребли бы ультранерукотворных, а потом кто-нибудь из них ещё раз десять спел бы под акустику «Мой «Фантом» как пуля быстрый…» и прочая. Однако без «Фантома», помнится, всё же не обошлось и у «Бейлбома» — исполненного, правда, всего пару раз, не больше…

Мы немного тяготились этой музыкой. Санич, услышав, что они из 29-й, обезумел — кидался то на Репу, то на меня, тряс за грудки, брутально-истерично вопя: «Кто посмел допустить этих фуфломётов в каморку, где репетировал я?!!» Немного успокоившись терзанием нас (а особенно О. Седыха — «Скажи, Саша, кто?! Покажи мне его! Дай его сюда!»), он направился к тыльной стороне сцены ожидать, когда с неё спустится их вокалист — в блестящей маечке в обтяжечку, коротких разрезанных джинсах и зелёных мартинсах — чтобы вот этим ртом отгрызть ему голову.

Меня же, признаюсь, занимало другое. Я выискивал глазами Инну, беспокоясь, что её вообще не будет, и что я ей скажу, если будет, и как оторваться от своих бахвало-алкоголических спутников — или лучше их всех как-нибудь совместить — но как? Санич сказал, что видел её на Пасху на Кольце и она спросила: «А где О. Шепелёв? Почему он не гуляет?» — так и спросила! — у него! — обо мне!

— Вон они, сынок! Вона мохнужечка твая! — заорали Репа с Саничем, указывая куда-то в даль толпы. — Давай, зови их сюда! Уть-уть-уть!!

— Проститутки?! — разыгрывали они профанский миниспектакль.

— Нет!!

Ну, начинается, подумал я с раздражением.

Я всматривался в толпу, но знакомых девочек не видел. Тянуло устремиться туда, но это уж совсем смехотворно, к тому же потеряю всё здесь. Хоть что-то — это уже кое-что — резко захотелось выпить, и мы обратились к спонсору.

Репинка с Седышарой пошли за вином, а мы вроде как всё ещё ожидали вокалиста, только жалко почти трезвые. Конечно, наш настрой обильно подкреплялся происходящим на сцене, но вот так, в трезвом уме и памяти, броситься на хоть и зассатенького, но всё же человека и попытаться отгрызть ему голову — на это не способен даже индивидуум, называющий себя Блю Ундино, стремящийся стать самогоном и добровольно одетый в майку «BOSS» (ну и слава богу!), а я и подавно. Тем более публично — а что если не получится, и ещё нам выдадут тачечку кой-чего? Саша предложил чуть отойти и купить хотя бы по бутилочке пивца — если уж сразу не есть голову, то хотя бы будет чем швырнуть — вокруг все почему-то пили по-плебейски-удодски «пиво в кеглях».

Чуть отойдя, мы наткнулись на Зельцер, стоящую тут же под берёзой — словно на картинке, которые выжигают или чеканят на зоне. Она была всё та же: на ней была, кажется, коттонка, на которую были выпущены вьющиеся волосы, она опять была брутально накрашена. (Хотя я наверно обратил на неё столько же внимания, сколько Гумберт Гумберт уделил бы старушке Шапокляк, присевшей на корточки в песочнице и играющей со щеночком). Саша, как вы заметили, всегда был очень непосредственен в своих эмоциях и высказываниях: «Ты что, тоже подкрадываешься пиздить вокалиста?» Она сказала, что с удовольствием бы ду ит, да ещё и с Васей Ручкиным, коего она ожидает уже час.

Она пошла с нами к ближайшему ларьку; они с Сашей обсуждали старинные новости типа: «Чё там Вася?», «Как там вообще?», или более конкретные вещи: «А я видел тебя в апреле — ты в институте такая стояла курила» — «Я не курила!» — «Стоит такая курит, отвернулась в угол — думает, никто не видит!» — «А ты-то — даже не здоровается — нос свой задерёт и мимо!» Короче, ясненько — год не виделись и не хотели видеться, а вот пришлось. Я молчал и ухмылялся, когда на меня бросали взгляды: мол, рассуди, сынок…

Когда Санич ожидал, сунув голову в окошко, пока по его требованию нам подберут три разных напитка, мы с Зельцером оказались, так сказать, наедине. Это было недолго — минуты полторы-две, но молчание было неудобным — мы истерично копались в своих внутренних файлах, ища что-нибудь приличествующее моменту, но обстоятельства нашей последней встречи — то есть, извините, знакомства! — были сосем эфемерны и, кажется, не очень приличны. Однако мы смотрели друг другу прямо в глаза, не отводя взгляда и чуть улыбаясь — это была солидарность всё-понимающих-всё-допускающих-взрослых (напрашивается слово «адюльтер» — кстати, второе гениальное произведение «мистера N» («Лолита», конечно) явилось тогда, когда вышеназванное явление перестало интересовать искушённую читающую публику — what’s next?).

Она постоянно повторяла: «Вообще, киднеппинг какой-то!», этим же отвечая практически на все Сашины вопросы, он же сильно злоупотреблял словом «коматоз». Меня это весьма забавляло, ведь мы с ОФ давно ввели в наше общение практику «теребления» слов: пойманное на лету, понравившееся словечко или выражение начинали использовать непростительно часто в применении ко всему, что происходило с нами в жизни, из-за чего оно проходило самые диковинные искажения и обретало самые нелепые значения — как правило, одно из них впоследствии закреплялось за ним — так складывался знаменитый «диалект «ОЗ». И вот, как показывает практика, зачатки подобного творчества наличествуют чуть ли не у каждого, даже у Зельцера.

Вернулись на исходную позицию с пивом. Я вдруг увидел, что у сцены с вместе с Репою и О. Седыхом стоят мои нимфодевочки! Не попрощавшись с Зельцером, я поскакал туда. Привет-привет. Было видно, что мое появление не произвело особого эффекта — чтобы бросались на шею или просто как у них заведено чмокнули в щёчку, я ещё не заслуживал. Я мялся-мялся да и пригласил девушек выпивать портвейн с нами. Две вполне маленькие и не до сухого тоненькие школьницы пожали плечами — всё решать Инне — ведь это она знает меня. Она отказалась с улыбочкой, сказав, что им надо идти, их ждут. Я почувствовал себя стопроцентно левым лохолошариком («Бедный я, — как писал поэт, — воздушный шарик, / никому не нужный на хуй…») на этом празднике девочек, весны, отдыха и жизни, но что я мог сделать — только лишь ещё раз пригласить их…

Репа ела мороженое, Инна совсем по-домашнему спросила у неё, и она протянула ей отъеденный стаканчик пломбира. За Репниной значит можно обслюнявленное «моржовое» доедать, а со мной даже нельзя пойти выпить!

Подошед Саша-Босс и мы стали решать этот вопрос по-другому. Он сказал, что можно и желательно взять в оборот Зельцера, пока она не ушла — ведь у неё есть бабки, а я — что нужно взять в оборот «доченек», хотя у них ничего и нет… Из сложения сих противоположно направленных сил следовало, как обычно, то, что я получал небольшую взбучку, и мы должны выпить прямо здесь, не отходя, собственно говоря, от кассы.

С поразительной оперативностью мы распили принесённые Репой две бутылки «Яблочки». Тогда Репа дала ещё полтинник и объявила, что они с Седыхом должны отлучиться по делам, что будут только вечером — подходите, мол, на Кольцо. Саша был очень доволен полтинником, а я не очень: не за моими ли инночками они намылились? Вот до чего, мои золотые, доводит ранний алкоголизм в сочетании с поздним интересом к девочкам!

Я стал тянуть Сашу на Кольцо, слабо мотивируя тем, что там мы найдём Инку и K°. «Нахуя они нам?!» — не понимал Саша. — «Ну, так сказать…» — отвечал я.

Откуда ни возьмись опять возникла Репа — она буквально тянула нас за руку, непонять куда, но была очень довольна. Мы двигались механически, поглощённые своей дилеммой и действием змия. Внезапно Саша вырвался, заорав: «Машинки! — насос! Сыночек, дай я тебя расцелую!» — он попытался расцеловать отплёвывающуюся Репинку, после чего они обнявшись вальяжно приблизились к деду, который заведовал этими чудо-машинками, на которых по извилистым дорожкам набережной рассекали дети не старше старшего детсадовского возраста. «Наперегонки! — вещали они, — делайте ставки!» Мы с Седыхом полезли в карманы, ища деньги. «Сколько стоит на машинке поездить?» — спросила Репа, ухмыляясь. Дед, посмотрев на нас, явно не понял: «Десять рублей. А вам кому?» — «Нам — кому — мне и сынку!» — встрял Саша. Дед вроде начал посмеиваться, но осторожно — мало ли что: «Да вы же и не влезете в них — там педали надо крутить… Это вообще для маленьких…» — «Дед, блять, заверни ябало — по тридцатнику с носа — мы ногами будем толкаться!» — Саша Большой уже присаживался в свободную машинку, выставив ноги, как паук. «Похуярили!» — провозгласил он и толкнулся ластами. Машинка чуть не развалилась, но тронулась. Мы дохли, а дед поднял немыслимый кипеж, стращая милицией. Пришлось ретироваться. Наглая Репа было тормознула карету, движимую за счёт трёх пони — на ней катались детишки чуть постарше — но нас не взяли и туда, тем паче что дед что-то усердно сигнализировал извозчику. На этом, как вы поняли, развлечения парка отдыха исчерпывались, и Репа опять исчезла по своим загадочным реподелам.

Я, обещая Саше горы всяческих насосов даже покруче катания на машинках и пони, потянул его на Кольцо.

Мы пришли в тот момент, когда они, искомые и вожделенные, утекали с другого конца Кольца — видимо, опять в парк (даже пойти-то для разнообразия некуда!). Я не раздумывая устремился за ними — как собака, почуяв след, — предполагалось, что Саша автоматически устремится за мною с не менее довольной и похотливой вытянутой по ветру мордочкой. — «Я за ними не буду бегать», — с подобающим его летам и росту мужеством отрезал он. — «А я буду!» — и устремился чуть ли не бегом. Тут же вернулся — «Дай хоть дикан!» Да, девушки, как там у вас: все мужики — алкоголики, либо бабники — в этом контексте я есмь пидор, который хочет стать бабником, но за неимением таланта и возможностей становится алкоголиком… Дал!

Девушки были несколько смущены, что я продираюсь к ним сквозь толпу и ору: «Инна! Инна!». Они наверняка даже прибавили ходу, но я не упускал из виду её коротенькую светленькую кожаную курточку… Ну-вот, кэтч ю, томато! Алкоголизм как становление… Дальше знакомства с Ксюшей и Олей, «Как дела?» и «Как тебе «Факт!»?» дела не шли. Они продолжали следовать по какой-то своей целеустремлённой траектории, а я как хвост за ними. Мы обошли сцену и выходили опять на Советскую (где мы недавно покупали пиво). Я в который раз предлагал всем выпить, но они вроде как не хотели, мотивируя чем-то невразумительным, типа мы ещё со взрослыми едва знакомыми мужчинами не пьём. Как тяжело с этими малололиточками! Вот кто пьёт! — у ларька стояла Зельцер, только что купившая пиво себе и Саше — он сидел чуть поодаль на лавочке. Я слегка кивнул ей, подождав, однако, когда она отойдёт, чтобы отделиться от девочек и тоже приобрести баночку пивка. Девушки тем временем встретили своего друга Пушана, бывшего тогда безбородым малолетним пупсиком, все втроём поцеловали его в щёчку, ознакомили нас и предложили пойти на лавочку, только не на Кольцо, а между оным и собственно парком, где якобы никого нет.

Зато здесь была тень и комары. Разговор опять не клеился. Особенно меня смущало наличие этого всем доверенного друга. Я не очень настойчиво предложил всем пиво и унасосил его сам, в процессе чего стал полным насосом. «А ты прикинь, Пух, Лёха меня учил в школе, когда практику проходил», — нашлась великолепная Инна. Она говорит немного в нос, от этого в её голосе появляется нечто детское, но порочно-детское, лолиточное. Я рассказал несколько эпизодов из этого периода. Все смеялись.

17.

Как вы догадались, первая практика (с позволения сказать педагогическая) у нас не получилась — она длилась дней десять, в течение которых я, ОФ и Репина несколько раз заставляли себя прийти в школу. Это был нонсенс и очередное издевательство злой судьбины над нами — ведь в концепции нашего «Общества Зрелища» именно школа, вся её система и с позволения сказать эстетика — квинтэссенция отвратности и корень зла.

И как только мы вошли в чертоги сии, всё подтвердилось — сидим в коридоре, ожидая конца урока: со всех сторон, из-за всех дверей доносятся омерзительные своей бездушной монотонностью начёты учителей, объясняющих «новую тему», а также их же чудовищные вопли, хотя и не матерные, но обидные ругательства, адресованные олухам ученикам — как выяснилось, младших классов, изредка открывается одна из дверей и из неё исторгается какой-нибудь ершистый, ростом в метр субъект, досадивший училке. Когда прозвенел звонок, у нас вообще случился небывалый культурный шок: во-первых, был очень омерзителен и длинен сам его звук; во-вторых, весь коридор заполонила волна и толчея мелких тварей, которые орут, бегут, толкаются и бьют друг друга чем попало, а так называемые педагоги, тоже выброшенные этой волной на просторы коридора, теперь орут на каждого, кто тыкается в них — а это, как кажется, делает каждый из этой непролазной толпы в пару сотен социальных электронов; и наконец, когда мы пробрались вброд до вроде бы спасительного сортира, там оказалось ещё ублюдочней — такое же скопленье более крупных и таких же мелких шерстов, которые курят и сильно нервничают, чтобы не зашли учителя, клянут последних, сыплют жаргоном, матерятся петушиными голосками, и вообще ужасная грязь и вонь. Главное настроение — утрированная суета, валтузливость с ежесекундным истеричным криком: «Я есмь! и я тебе сейчас что-то сделаю — узнаешь!» Рассадник мрази и центр лицемерия — вот он!

«Давайте отсюда уйдём, ребята», — мягко сказала Репа. Мы с О’Фроловым давно сжали зубы и кулаки — крепились. Мы пошли в ближайшее питейное, чтобы интенсивно отдохнуть.

Были деньги, и мы прибегли к подзабытой уже великолепнейшей затее с романтичным названием «вояж по рыгаловкам». Посидели-выпили, покурили, пошли в другую — увлекательно страх! — везде свои цены, своё меню, свой неповторимый колорит…

По пути к пятому месту дислокации — довольно цивильной «быковской» кафешке в главной городской гостинице «Толна» мы наткнулись на так называемый бассейн перед её фасадом. Было очень жарко, но купаться после месяц назад прошедшего Ильина дня уже поздновато — только несколько моржеватых мальчуганов плескались в его неглубоких (от силы метра полтора) резервуарах. К тому же, самый центр города, а время час дня. Не раздумывая, мы, три бородатых пьяных переростка, поскидывали свою непотребную униформу и бросились в пучину вод. «Дяденька, сними часы!» — упредительно кричал мне один шерст-моржик, но дяденьке было уже море по колено, тем паче, что он толком не умеет плавать…

Мы от души плескались-дурачились, объединившись с шерстами как с равными. Прохожие явно недоумевали, но это ещё не всё: как и должно, игры переросли в конфликты и вылились за пределы бассейна — Репа мчится за мной с кирпичом в лапках, а я, удирая от неё в трусах по вскопанным клумбам, падаю, и уловив удар, вскакиваю, выдираю какой-то корень и гонюсь за ней уже весь чёрный… Процессия каких-то иностранцев с фотоаппаратами, неприличные жесты и выкрики ОФ… Столпились зрители — явно кто-нибудь сейчас вызовет ментов или психушку…

Кое-как мы успокоились, отмылись от чернозёма, оделись и двинулись в кафешку. Меня несли (наверно я всё же был сильно пьян или настолько исхуёвлен Репниной — ни того ни другого не помню: помню только, что был трезв, здоров и доволен). Мы зашли, осмотрелись, О’Фролов поставил свои кроссовки на стол, Репа, ухмыляясь, как будто у неё в кармане был миллион, обратилась к продавщицам: «Бутилочку «Лемона» слащавого и три моржовых!» Потом ко мне: «Лёня, деньги давай!» Я был чуть поодаль: лежал на входе, покинутый О’Фроловым, двинувшимся несколько своеобразным способом «занимать места». «Уберите его отсюда!» — завопили девицы из-за стойки. Меня вынесли. Находясь в удобной мне позе на высоком бетонном пороге, я смотрел в ясное небо, курил, думая: «Какой насосик!», кто-то шагал через меня, слышались бахвальные восклицания Репы: «Моржовое!» и удыхания ОФ — видимо, продавщицы долго не понимали, что это такое.

Наконец меня снова занесли, усадили, достали деньги из кармана. Репа всё же купила приторно сладкий, но крепкий «Лимон», который мы с ОФ ненавидели, три пива, три пломбира и три конфеточки. Мы всё-это употребляли, делая вид, что выпиваем, запиваем и закусываем — такой «винегрет» можно употреблять только в бессознательном состоянии, на границе которого мы и играючи балансировали…

Понукаемые аппеляциями к какой-то милиции, а затем и двумя пришедшими в гости быками, но однако всё же усидев всё, мы взяли ещё три бутылки крепкой «Балтики» и, делая вид, что распиваем её на ходу, отправились домой… ОФ, едва спустившись со ступенек заведения, расколол свою бутылку, я, заметив это, стал ржать над ним и забывшись разжал руку… — вышедшая последней Репинка увидела сие и всё повторилось… как в воде, как в замедленной съёмке без звука… Мы второём набруталили на высокий постамент порога, сплелись руками и в очередной раз направились домой… Несмотря на всё-это, в том числе и на то, что О’Фролов так и нёс кроссовки в руке, добрались благополучно и завалились спать.

Когда я очнулся, меня посетила измена: потерял зачётку. Обыскал весь дом, истеребив всю мокрую земляную одежду — нету! — только налившиеся чем-то изумрудным часы. Вскоре я обнаружил её в заднем кармане джинсов ОФ — в ней и так всё расплылось после того, как этот сегрегат её облевал, но я всё-таки убедил нескольких преподов не брезговать (дескать, документ был утерян в рыжих московских глинах, а впоследствии чудесно обретён) и приложить руку, тем паче, что последний семестр остался. Теперь и эти автографы пошли крягом, а крышка (с закруглёнными почему-то краями) вообще отслоилась…

18.

Сначала нам нужно было просто присутствовать на уроках, впитывая азы педмастерства школьных учтилей. Мы пытались это делать. Сначала заходили в «Дионис», выпивали «по кряжечке», шли в рассадник, отсиживали урок (больше не выдерживали), почти бегом возвращались к пиву, а подкрепившись, трогали домой, чтоб облупиться под корень.

Надо ли говорить, что учтиля, руководители практики и сокурсницы стали нас недолюбливать. Нас вообще каждый раз пускали во храм науки жизни чуть ли не с боем. Дело в том, что мы купили в секонд-хэнде курточки — я-то, как вы знаете, секонды не поощряю, и мою куртку первоначально купила Репа для своего братца, но она ему не подошла и была предложена мне, на что я, учитывая концептуальность цветовой гаммы, сразу согласился: репкина была ярко-красная, офроловская ядовито-жёлтая, а моя хаки-зелёная — и прям в таком виде, дополненным у всех троих отвисшими хаки или камуфляжными «репоштанами», а также шотландскими бородками, осмысленными (презрительно-профанистичными) взглядами и свежим пивным дыханием, заходили в школы с целью учить учителей, сеющих разумное, доброе, вечное, неотделимое в их исполнении от плевел дебильного, злого, сиюминутного… Нас грубо останавливали прям на вахте, потом, выяснив, пропускали, после чего нас несколько раз останавливали уже в коридоре — завуч, директор или какая-нибудь дотошная учителка: «Чего шатаетесь?! Из какого класса?!» — «Ни из какого — мы учтиля!» — «Как-кие ещё учителя?!» — «Практику проходим», — пауза, а потом взрыв: «Вы что только что с картошки?! В таком виде больше не приходите! Здесь между прочим школа, а не…» — «Мы — команда!» — профанистично вскрикивает Репа, подпрыгивая, и мы все втроём — портативный светофор! — подпрыгиваем, визгливо выкрикивая: «Ррё-ххуу!»…

Когда наступила пора проводить уроки, мы перестали приходить туда совсем. Весной началась вторая практика — длинною в месяц и уже в девятых классах, на которой мы были должны реабилитироваться, так как из институда нас всё-таки пока не выгнали. Надо ли говорить, что мы вообще на ней не появились: О’Фролов начал пить безбожно и ежедневно, Репа ушла из дому, сняла какую-то квартирку и долгое время даже мы не знали, где она обретается и какими ещё более тёмными делишками занимается, я не ходил неделю, вторую колебался, но потом всё-таки пришёл с повинной… Странные были дела…

19.

Ещё на первой практике с Репой поздоровалась в коридоре девушка — я удивился и очень её запомнил — она была в прямом смысле очаровательна. Теперь я пришёл, стоял у окна и меня ломало — как тут мерзко, тем более одному, тем более с похмелья, тем более курить охота, а нельзя — через две минуты звонок — и это самое главное — через две минуты надо войти в класс — класс коррекции, своего рода штрафбат — увидеть эти дебильные рожи, поймать эти дебильные взгляды, услышать эти дебильные голоса… Прозвенел звонок, все рассасывались, у соседнего окна стояла девушка, я медлил, она медлила — обернулась — это она! Спортивная кофточка, маечка, подтяжечки, модные штанцы, гриндера — одно это уже было отрадой. Улыбнулась мне и сказала: «Привет». Луноликая молочнокожая большеглазая милашка, а ротик такой невинно-нежный, как у младенца. Светлые вьющиеся локоны, заколочка. Я подошёл. Она спросила, где Репинка. Я честно ответил, что не знаю. А ты что здесь делаешь? Можно на ты? Можно. Я должен вести уроки. В каком классе? В 9-м «Б». Конечно, это был её класс. — «А у нас должно быть контрольное изложение» — «Вот я-то его и проведу» — «У меня книжка есть — можно я с книжки спишу?» — «Нужно, только хоть что-нибудь измени». Так мы и познакомились.

Я пропустил её вперёд себя в дверь, приятно поразившись её походке и вообще шикарной задней части. Это просто блеск! Именно самое то — отклонения от эталона, которые меня не оставляют равнодушным — чуть гипертрофированные бёдра, жумпел хороший, не то что, как выражается Репа, уютный, а я бы сказал, комфортабельный!.. Прости меня, Инна, маленькая… А вы, детки, почитайте-ка лучше своего Толкиена!

Их училка представила меня, села за заднюю парту. Я был одет в офроловские джинсы и свитер — в моём гардеробе вообще не было «приличной» одежды. Мне не раз делали замечания, что сидеть за столом, когда объясняешь новую тему или читаешь диктант, нельзя, но я окинул взором класс — в целом неплохо: примерно то, что я и ожидал (exept Инночка, прилежно приготовившая методичку на первой парте) — сел и погнал. За другой первой партой, той что примыкала к моему столу, сидели две девицы явно проблядоватенькой направленности, что называется бойкие, и, конечно же, долговязые и гололягие. Я начал с ними неформальное несанкционированное общение: обращал внимание на все их идиотские вопросики, более того — отвечал на них таким же полушёпотом, а то и нырял под парту, рассматривая любезно ими предоставленное и расставленное — причём всё это я воспроизводил с поразительно серьёзным лицом, одновременно громко-внятно и выразительно-до-появления-едва-заметного-оттенка-профанации читая текст по абзацам — в конце концов мы познакомились и я передал им под партой сигареты. Училка даже не смогла меня ни в чём упрекнуть — кажется, она со своей «Камчатки» вообще ничего не заметила. Только маленькая, но сообразительная Инна, всё время щекотавшая меня своим лучистым взглядом, всё видела, всё понимала и явно потешалась — с первого дня она стала относиться ко мне немного иронично — значит, есть за что… На губах её пропадает детское выражение, и тут же открываешь, что они что ни на есть полненькие, розовые, безо всякой помады в них есть нечто вызывающее, они как бы подчёркивают сами себя — короче, лучше не смотреть — голова кружится!! Зубы мелкие, ровные и поразительно белые — не та гадость что у америкашек, а просто белые — такая широкая улыбка её очень красивая, даже немного картинная.

Когда она подходила сдавать, уронила свой пакетик — я кинулся помогать ей собирать то, что оттуда вывалилось — среди прочего там оказались диски популярных у продвинутой молодёжи Portishead, Tricky и Moby, а также кассета «Дубового гая», которую я испросил послушать. Она спросила, нет ли у меня нового «Корна» — мы решили продолжить разговор о музыке после занятий — у меня был урок в 7-м классе (за ту практику), а у неё физ-ра.

Встретились на том же месте. Я стоял одиноко, отягощаясь некурением, а она насосилась у своего окна, окружённая сворой симпатичных в общем-то девочек и мальчиков. Я наблюдал: у неё сломалась заколочка, которой она закалывала чёлочку, и её толстоватая подружка, а потом пара пацанов пытались её сделать, но безуспешно, она что-то им сказала, распрощалась, отделилась и направилась ко мне. Умная девочка — у нас таких мало. Я взял из её руки заколку, согнул её о подоконник, исправив, и протянул ей. Она сказала спасибо, и мы пошли на выход.

О музыке продолжили за пивом на лавочке на Кольце. Она сказала, что ей «наиболее нравится» песня «A.D.I.D.A.S» (как мило! намёк (?) понял!), и что она слышала, что Репа играет в «какой-то совсем ебанутой команде», но никогда ничего их не слышала. Я ненавязчиво объяснил, что в принципе я эту шаражку и возглавляю, а ещё мы, «ОЗ», занимаемся литературой и акционизмом (она закивала в знак того, что и об этом слышала), а я единолично пишу так называемые «стихи» и даже иногда прозу. Она сказала, что есть вот такой тамбовский поэт Алексей Долгов, очень классный, ему 26 лет, она его знает и он меня знает по газетным публикациям и мечтает познакомиться. А вообще её кумиры — она с гордостью и трепетом вытащила фотографии — небезызвестные «Беллбой» и «Нервный борщ» — «Знаешь их?». Я сказал, что в принципе знаю, но это мне ничего не даёт и вообще они все классные конечно ребяты, но мы, «ОЗ», между прочим гениальны, а это совсем другой вопрос!.. И вообще ты наверно считаешь, что Моуби с «Морчеебой» — это то же самое, что и Трики с «Портисхедом» — на самом же деле первые двое в отличие от вторых — «пошли они в гумно» (знаешь что это?). И ваще ваш общекольцовский Дельфин — чисто подростковый кайф. Она, конечно, обиделась, а я пожалел и стал заглаживать конфликт рассказом о выступлениях «Корна» и раннего «Беллбоя» в стиле «найди десять отличий».

Я проводил её на остановку. Подъехал её автобус — она уходила, медлила — я не поцеловал её, нет — ведь «совсем маленькая» — только посмотрел в глаза под модной шапочкой — она чуть ниже меня — и понял, что влюбился — так оно и бывает. Сказал, что очень рад, что познакомился с ней. Она ответила, что ей тоже очень интересно было со мной общаться.

Продолжение 27.

Потом решили пойти купить курить — девочки курили одну за одной — сие, видимо, было большим достижением для них. Это ничего — значит, скоро начнут и выпивать…

Они пошли в «Легенду», а я расположился на Кольце на лавочке. Всё на той же! Тут подошли знакомиться ещё две девочки — из той же серии — они их знают. Я был доволен, но не очень. Тут подошла Наташа — самая длинная и взрослая, непростительно откровенные ляжки, выгодно ограниченные снизу мартинсами, а сверху мини-юбкой… Вот эта точно ебётся — подумал я словами Репы или Санича, или другого «нормального чувака». Она положила сзади руки мне на плечи, отбирая пиво. В этот момент мне свистнул Санич — они с Зельцером выходили из-за угла дома, где расположен тот самый сортир. Я махнул им — Санич что-то говорил Зельцеру, показывая на меня, они стояли, рассматривая нас и переговариваясь-посмеиваясь.

Я купил полторашку пива и мы опять вернулись на Кольцо. Здесь снова были замечены Санич с Зельцером, идущие в сортир. Даже удалось перекинуться с ними парочкой слов.

— Ты что же, сыночек, — ты же в гавно!

— Насосня! Уть-оть! — я подчаливал протезной походкой, лицо моё непроизвольно расплывалось в пьяной улыбке, превращавшей его в самодовольную личину.

— Твои мохнушечки ушли вон с каким-то толстым поебасиком, а ты с кем сидишь?! Посмотри вот, — обратился он к Зельцеру как к свидетелю моего падения, — Великий Русский Писатель, а занимается — хуйнёй.

Зельцер несколько дебильно и вроде как сочувственно хмыкнула, потупив глазки, — как будто маленькой девочке показывали нечто не совсем приличное.

— Пошёл на хуй, — сказал я голосом О’Фролова и поспешил к своим девочкам, на ходу бегло припоминая сколько усилий мне уже пришлось приложить… приложить… приложиться?..

20.

Даже забыл, что и кто меня дома ожидает! Уже третий день в гостях у нас с ОФ находится мой братец Серж со своим другом Коляном, с которым они живут в одной комнате в общаге тех. ун-та. (Он крайне редко бывает у меня в гостях, поскольку общих тем для общения у нас не осталось — как только он вышел из-под контроля моего природного магнетизма, превратился в обычного гопа, жрущего водку с себе подобными под нескончаемые звуки русского шансона). С начавшим поддавать ОФ они нашли поразительно общий язык: распитие продолжается день и ночь (Колян с братецем как сельповина, гопы и люди общажные, оказалось, пьют намного больше нас убогих), пошлейшие пьянейшие байки и приколы, жрать совсем нечего, всё заблёвано, из радио орёт попса и все довольны. С тяжёлым сердцем я побрёл домой, в глубине души надеясь, что гости нас уже покинули — уж ни денег, ни еды, ни какого-то разнообразия в разговорах и занятиях — пора бы уж расплетаться — к тому же Дядюшка дед может нагрянуть!..

Зайдя домой, я обомлел: О. Фролов с до половины лысым намыленным и окровавленным черепом сидит посреди комнаты на стуле, нагнувшись над переполненным смрадным тазом, эти два кекса с ножницами и бритвой (между прочим, моей) застыли в его обслуживании, а тут же стоящий дядь Володя (тоже в сранину, как и все остальные) руководит процессом: «Вот где, блядь, брей, хуль ты по сухому!..» Они было обратили внимание на меня, но клиент сказал: «Пошёл он на хуй, наливай!» — Колян разлил на четверых самогон, они опрокинули и с обновлёнными силами принялись продолжать изображать цырульню. Кругом был неописуемый бардак, особенно на столе. Я, конечно, хотел есть…

Поскольку таз был задействован, пришлось выйти в туалет. Хотел уж слинять от них, но привлекли душераздирающие вопли Видоплясова — смотрю в окно: братец набрал в рот одеколону (мой «Тройной») и прыснул Воробьянинову на плоский череп. «Не делайте так, ребята, никогда!..» — зарыдал клиент, скорчившись, вцепившись руками в черепную коробочку. Колян изрядно набрал в рот «Тройного», что-то поперхнулся и был таков. «Блять, плюй! — орал ОФ, — ты что, пить сюда пришёл?! Дай сюда!» Флакон пошёл по кругу, запивали мутным рассолом.

Я пошёл прочь. Ходил по улицам кругами, поражаясь, проклиная и размышляя. Зашёл в рыгаловку на автовокзале, на последние гроши взял кружку пива и беляш. Неспешно употребил и опять ходить — какая гадость! — а ещё хотел Инночку пригласить к себе!

Вернулся когда уж стемнело. Света не было, дверь нараспашку — я подумал, что наверное спят одурманенные, а того и гляди вообще порезались — было уже два жёстких конфликта на почве музыки: ОФ пытался им втереть «для общего развития» попсовый по его представлениям Limp Bizkit, а на другой день забыл об этом и воспроизвёл то же самое! — зашёл: дома вообще никого не оказалось. Я поставил чайник, вытер всё со стола и сел в кресло, разложив пред собой пачку тетрадей, которые нужно было проверить к завтрешнему дню. Настроения никакого — мерзкое стеснение самопринуждения — наверно антивдохновенье — я включил Yat-Kha и начал прибарахтывать вкруг по комнате, ладонью имитируя варган и утробно подпевая “увая-вая-вая-уваяяя!” Чуть зарядившись, я схватился за верхнюю в стопке тетрадку и тут же отбросил её будто током ударило — «ТЕТРАДЬ для работ по литературе ученика… школы… Шепелёва Алексея»! Вот и съехала — а ты чего ожидал?! Открыл — почерк не мой, 29-я шк., 7-й “Б”. Совпаденье, гм. Чем корявей почерк, тем неординарней человек, подумал я, так же как и с танцем — так что «вживую» и писателя, и рок-музыканта можно узнать как милого — по одной походке!..

Я заварил чай, ещё кружочек прошаманил — почему-то задирая одну ногу назад наподобие как в упражнении “ласточка”, только касаясь ступнёй спины — сел за тетради и тут послышался стук в дверь.

Это были, слава богу, Саша и Саша, уже пьяные и с самогоном — ходили на точку. Они смеялись. Увидев тетради — ещё больше. «Я же говорю: совсем ёбнулся! — Услужливо сделал пояснения для Саши обнаживший исцарапанную лысину. И для меня: — Мы уж минут десять за тобой в окно наблюдаем!»

Мне припомнилась запись в дневнике гениального Хармса: что делает человек, когда остаётся один… Я то же:

я с самим собой —

я и есть я

когда я являюсь собой

я знаю что являюсь собой

поэтому я и являюсь собой

это понятно. я это написал —

а что дальше?

— Оботанелая рука, — перефразировав Хлебникова, тоже вроде бы гения, изрёк поэт ОФ, пренебрежительно указывая на меня, откупоривая баклажку. Я немного смутился, но тут же заслонился цитатами:

— Увидишь учителя, сказал Конфуций, убей его, потому как подлинный учитель, как вы знаете, учит лишь учителей!.. Как я вас.

— Пашёл ты! — в один голос.

Дальше мы устроили оргиастическое: истосковавшись по настоящей музыке, немилосердно оторвались под Slayer, всё расшибли, оборвали шторы, нарисовали О’Фролову на черепе пентаграмму с вписанной в неё свастикой (его же, кстати, ноу-хау), а самогон они придумали пить из моей спины — я каждый раз вынужден был ложиться на пол, во впадинку от искривления заливалась доза на двоих и они по очереди всасывали сие, не запивая… Что бы, яхонтовые вы мои, подумал сторонний наблюдатель?

21.

На следующий день я пришёл в школу к четвёртому, заключительному уроку (хотя надо было к первому), причём за десять минут до его окончания. Я как дурак стоял в коридоре у двери, слыша как училка даёт домашнее задание в конце урока, который должен был вести я. Надо бы войти — казалось мне с похмелья — но зачем: чтобы вызвать шквал раздражения?! Уж лучше бы не приходил вообще — «я болел» да и точка. Прислушался и не поверил ушам своим: вот Алексей Александрович — берите с него пример, олухи! — интеллигентный, воспитанный молодой человек! начитанный, образованный, талантливый, поступает в аспирантуру, сам пишет стихи… (Не хватает ещё «гениальный», «Цезарь», «Фюрер Второй» и далее по списку!) Надо ли говорить, что я чуть ли не пинком распахнул дверь и завалился — в своей зелёной курточке и камуфляжных штанах, широко улыбаясь и делая ручкой.

Прозвенел звонок. Инна была довольна, а я и училка нет: я сказал, что тетради принесу завтра, она сказала, что сегодня мне надо собрать дневники у 9-го “Б” и проверить их, а также существуют так называемые задолжники (вся мужская половина класса!), которые будут с сегодняшнего дня отвечать мне стихи наизусть, начиная с «The Prophet’s lost» и «Exegi monumentum». Хорошо, сказал я.

«Лёх, а давай мы тебе поможем», — сказала Инна. Хорошо, сказал я. «Давайте поможем Лёхе», — обратилась она к классу. Хорошо, отозвались они. Она читала по журналу отметки, они выставляли в дневники, а я должен был только заверить. Особо усердствовали две мои новые знакомые, облепившие меня с двух сторон, получившие уже по две сигареты и по левой пятёрке по литературе — они даже расписывались за меня. Не слишком меня радовало также и то, что Инночке тоже сразу нашлись помощники — два её довольно приятненьких однокашника изображали как бы зеркальную пародию на меня — буквально перелистывали за неё страницы.

По окончании один из них явно привычным для неё тоном сказал: «Ну что, Ин, ты идёшь?» — «Ага, — не менее обыденно отозвалась она, — возьми мой рюкзак». И они пошли. Я тоже дурацки влачился за ними, постепенно отставая. — «Ты, Лёх, с нами, а то мы поворачиваем?» — заштатно осведомилась она. — «Да нет, у меня дела», — соврал я. — «А стихи ты что не стал проверять?» — лукаво улыбнулась она. — «Некогда; мне туда», — я повернулся в другую сторону. — «До свидания», — вежливо сказал мальчонка. — «Пока».

Идти мне было совершенно некуда, поскольку не было денег. Едва успели забрезжиться плохие мыслишки, как на счастье я встретил поэта Г. Минаева, который только вернулся из Москвы и привёз журнал «Черновик» с моей публикацией — пошли к нему, посидели, выпили… Вечером пришёл Санич и мы скрупулёзно объебошились.

Продолжение 27.

Я, однако, отпил ещё несколько глотков, покурил и сделался полным насососом — мало понимая, о чём разговаривают доченьки, что вообще происходит, всё равно как в транс какой погрузился. Мир стал настолько абстрактным, что я даже не заметил, как они исчезли, и наступили вообще сумерки…

Пошёл искать хоть кого-нибудь.

На лавочке-бордюре где остановка сидела Инна с одной из своих подружек. Я подошёл, что-то сказал, сел рядом. Говорить было как-то совсем не о чем. Я вновь завёл речь о спиртном — как бы неплохо выпить его, да пожёстче. Это не нашло отклика в их маленьких миленьких сердцах и желудках. Тогда я спустился на нижний ярус — сел на корточки подле их маленьких миленьких ног и стал теребить руками всё, что на них надето, приговаривая «Уть-уть, какой насо-осик!..» и тем самым как бы спрашивая что это и где да почём, мол, купили. Уж об этом они могут говорить бесконечно — о модных штанишках, маленьких кедах, жёлтых шнурках, рюкзачках, плеерах и наушниках, талисманах и фенечках, сорочках и маечках — так бы и до трусиков дойти, но меня грубо прервали.

Это был, конечно, Саша. Чуть поодаль стояла Зельцер и, показалось, вновь довольно сочувственно (и наверняка уже достаточно долго!) наблюдала сцену юродского опущения ВРП. Саша вполне корректно меня отозвал и позвал с собой и Зельцером пить портвейн или водку (на выбор) за её счёт (это точно). Я заинтересовался, но сказал, что не могу покинуть доченек (которые наверно уже почувствовали некое облегчение, предчувствуя, что их хотят избавить от этого пьяного педофила). Но нет же — я отказался и вернулся к уже безвозвратно прерванному акту докапывания до трусиков. Санич, добрая душа, привыкшая уже к странностям великих, отходя крикнул: «Мы будем на лавке у дома, где вы жили на Московской».

После этого я вообще потерял нить повествования и связь времён. В голове крутились одни трусики. Девочки — хотя я прямо об этом не просил, конечно — почему-то явно не хотели показывать их мне, и засобирались домой. Я упорно молчал, не зная, как высказать свою маленькую просьбу окольным путём. Чувак рядом, видимо, тоже и рассказал идиотический пошлейший анекдот. Сейчас, видимо, кого-то расшибут, почуял я.

Девушки не растерялись — поставили меня в качестве щита между ним и собою, сказав, что они не одни и вообще-то уходят. Я почуял, что если сейчас прозвучат слова «лох» или «кто — этот что ль», то кто-то — наверняка это тот, кого потом расшибут — получит в зубы. Я молчал, сжав зубы и кулаки. Он тоже. Тут как нельзя кстати подъехал хороший, просто отличный, автобус, и они быстренько срулили. Я молчал. Ладно, ты бык, а я тоже не жук-хрущак. Он потерял интерес к моей персоне и отвернулся, привязавшись к другим девицам, не моим и вполне взрослым.

Я встал и почти бегом последовал к назначенному месту — было уже совсем темно и прохладно и — угадайте! — нестерпимо хотелось выпить — даже небольшой сушняк начинается — а если их там уже и нет?! — ну же, быстрей, ну!..

И вот «чу!» — настиг я их — во вполне пристойный момент перехода от пива к портвейну — при покупке последнего в ларьке, который мы с ОФ в своё время озолотили. Настиг их бесшумно, как ниндзя, выпрыгнул внезапно, как дурак из фильма «Крик» — даже спугнул, заорав: «Killers are quiet like breath of the wind!» Решили сразу взять два, при этом мне было отказано в закуси, хотя деньги ещё имелись в изобилии.

Портвейн был действительно очень мерзким, и я всё же был делегирован в ларёк с напутствием потратить как можно меньше денег. Вернулся я с эвристически обретённым черничным рулетом — до этого я никогда их не едал, а вот Зельцер, оказалось, их обожает.

Довольно мило и долго сидели мы за столиком у нашего бывшего дома, попивая портвешок, вспоминая всякие случаи — всё казалось смешным, даже как О’Фролов вены резал… Почти всё представляется забавным, когда об этом рассказываешь — сам стараешься забыть многое из того, чему в твоих воспоминаниях неуютно, исправить, чувствуешь свою власть и в то же время обман, основанный на бессилии… Байки по-пьяни — понятно, но за собой замечаю и на письме!..

…Так есть ли некий EXPLICIT, который даст бумаге всё, что она может выдержать, то есть всё — и сможет ли всё-это снести душа творца?

6.

Мы отправились к Саничу за обещанной нам «мыльницей» (гостивший у нас две недели «Маяк» они забрали обратно на обувную — «для завязи»). Во дворе у Саши мы повстречали Репу, и она как бы пригласила нас «на вечериночку» на хату к О. Фролову-2, хиппи-нарику из Томска, осевшему теперь здесь. Мы объяснили ситуацию с бабушкой, я добавил, что завтра нам надо обязательно в 11: 45 прибыть в школу, где мы имеем честь «проходить великое поприще». Репа сказала, что у ОФ-2 дома можно и заночевать, только там тоже полтергейст — офроловская жена утверждает, что это делает призрак бабушки, которая умерла незадолго до их вселения («Очаровашки!!» — в один голос подумали мы с ОФ). Но народу там всегда много — будет весело. Всегда много травы и молочища — будет весело! «Вы же не пробовали — вы только самогон жрать», — подстрекала Репа. Я сказал, что особенно и не собираюсь «пробовать», мне на вашу конопляную фабрику наплевать. О’Фролов сказал, что собирается, тем более, что «как приятно одуплетиться бесплатно», и что ему «надо подлечить нервную систему, потрёпанную в борьбе с бабушкой и её внутренней девочкой»! Он ещё сморозил несколько не понятых нами каламбуров со словом INTER, якобы случайно найденным им вчера в словаре при очередной (на сей раз успешной, поскольку меня не было) попытке создания из него самокрутки и посоветовал именно так назвать продолжение начатого мною романа «ЕСНО», чтобы получилось интересно…

Тут подошёл сам О’Фролов-юниор с ублюдочным рюкзаком, и О’Фролов I Великий вызвался ему помочь рвать коноплю — она, видите ли, растёт в этом городе где попало (а в наших с ОФ деревнях её нет вообще!). Я был послан домой относить «мыльницу», а они отправились обследовать берега мини-речки Студенец, текущей посреди города, в частности, в районе Кольца (на нём мы и должны были встретиться все через час).

Я не задержался дома, даже не стал пить чай, хотя и планировал — бросил аппарат, встал на колени в другой комнате, отбил лбом тринадцать раз, приговаривая Господи, прости! и пулей вылетел наружу.

Санич не пришёл, а мы вчетвером, купив в «Легенде» пару пакетиков молока, с полным рюкзаком сырья отправились на знаменитый сэконд-офроловский наркофлэт.

Сидели на кухне, человек шесть. Василина, офроловская жена, с какой-то чувихой были в комнате. Я не интересовался всей этой ихней кухней, курил одну за одной и вяло отвечал на вопросы о произведениях «ОЗ», с чтением которых перед разным информальским сбродом с недавних пор выступала Репа — сначала донимали её (ведь все думали, что это она и написала), потом она перевела стрелки, и мне сделалось совсем некомфортно от такой популярности: «Как надо обкуриться и обдолбиться, чтоб такое написать, прикинь, да?!» О’Фролов, напротив, был бодр и помогал своему альтер эгу — резал кусты на разделочной доске и выспрашивал всё про все этапы «процесса». Ещё в процесс вмешивался с ценными указаниями чувак с красноречивым прозвищем Повар, он же, по-моему, притащил огромный арбуз — потом на хавку пробьёт и всё такое.

— Эффект, эффект, унасоситься, — наянничал О. Фролов.

— Будет тебе эффект, — смеялся ОФ-2, - Повар вчера валялся вот здесь на полу, ржал и нёс всякий бред по типу и по поводу ваших рассказов — у него увеличилась голова, и так далее.

О’Фролов поведал, что раз мы с Игорищем уже наваривали молочище, но нас не забрало — и хуже нет ощущения — ждать неведомого прихода, неведомо чего, а потом обломаться!

Всё было очень долго, душно, пахуче и маслянисто — полная противоположность пьянству, его тёплому комфорту, его тёплой и ясной первоначальной эйфории. Мы выжрали грамм по сто. «Когда?» — спросил ОФ. Минут через 40–50! Настроения никакого. Через полчаса мы с ОФ тяпнули ещё по сотке. Время прошло. Ждали, ждали… Вмазали ещё — всё что осталось…

Все были уже как бы довольные, а длинное тело Повара, с охуенной, видать, башкой, валялось в проходе в коридор, ржало само над собой и городило какую-то невнятную несмешную чушь.

«Ну, торкнуло, ну?» — приставал хозяин кухни и процесса, а мы всё более раздражались и «трезвели». Эта назойливость нариков — хуже не придумаешь, думали мы.

Проводить вечер без стимуляторов — это уже не в моей привычке. Тем более в компании. Невозможно сообщаться с людьми без алкоголя. Тем более — в большой и малознакомой! Хоть пива выпить! Хоть «Кьюр» послушать, вдыхая клей!..

Пошли в комнату рубиться в «Денди» посредством чёрно-белого телерыдвана. Играли двое на двое по очереди. Я, естественно, всем этим не был доволен, лажал и пренебрежительно и/или боязливо пытался пропустить свою очередь. Я лежал на кровати с Репою, она теребила мой пупочек и наверняка уже изготовлялась, пидараска, впустить корни — то бишь свои лапчатые когтистые пальцы тебе под рёбры!.. Вдруг я уловил что-то — что-то не то.

7.

Я вскочил, риторически вопрошая: «А насос ли я?!» В доказательство того, что я насос, то есть, в данном контексте, трезв, я демонстративно решился пройтись по доске пола — трезвый человек делает это ровно, без выкрутасов… Думаю, что шёл я ровно, но через несколько шагов осознал, что движения мои напоминают рывковую пластику Терминатора или Робокопа. В голове, в шее что-то щёлкнуло. Я сильно заржал.

Репа удыхала надо мной, показывая пальцем, а сам я — непонять над чем — и уже не останавливался весь вечер!

Вот все пришли опять на кухню пить чай; я лежал на полу возле мусорной корзины с арбузными корками и смеялся навзрыд. Репа пыталась что-то сказать мне, я что-то ответил, она что-то ответила, я тоже что-то — и мы удохли радикально, осознав, что наш диалог состоял из одних местоимений типа «что-то», «какой», «который» — невозможно даже его реконструировать — никто не называл то, о чём спрашивал и отвечал, а лишь имел в виду, причём каждый своё… Потом Репопрофанка начала сознательно подначивать: «Вчера смотрел — у Троицкого в «Обломове» дед сидел — нижняя губа прям во-о! — и оттягивает что есть дури свою губу, — прям как хобот, медведь-губач!» Все ухахатывались, осознавая этот прогон как старинную конопляную затею прикалываться над тем, кто в говно; я дох, потому что не мог остановиться (сильно ломило в затылке, в самой голове сзади… — как бы не треснула, не взорвалась, как бы с ума не сойти, ведь невозможно остановиться!! да и челюсть, да и живот уже…); только О’Фролов был мрачен и смотрел на всё с нескрываемым презрением и скрытой завистью.

Хозяин хаты суетился, разливал всем в чашки чай. Я пытался хоть как-то уловить свои мысли, сконцентрироваться на чём-то серьёзном, пытался повторять про себя: «Всё, хватит смеяться, всё — иначе всё», а Репка совсем опустилась и опростилась: опустилась ко мне и начала театр Петрушки: «Хоп, блять!» — и показывает палец — я удох по-дурачему навзрыд — «Оть, блять!» — и показывает на второй лапке — то же самое, аж до слёз!

«Сань, подержи чайник», — обратился О’Фролов-2 к своему тёзке с незначительной, незатейливой просьбой — кажется, ему нужно было обойти стол, чтобы налить кому-то чай, но для этого надо было переставить стул или чашку на столе. О’Фролов ничего не ответил, он был очень мрачен. Никто ничего не сказал да и вообще не придал этому особого внимания, ОФ-2, конечно, обошёлся как-то сам… Однако минуты через три О’Фролов как-то дёрнулся и брякнул: «Давай, Сань, подержу». Все аж со стульев попадали, в том числе и сам Великий. Наконец и его прорвало, и все мы стали удыхать ещё радикальней, по преимуществу уже над ним: он говорил, что осознаёт, что спит, а мы все ему снимся, а на самом деле мы с ним по-прежнему живём на Московской, и никакой квартиры Дядюшки деда, и никакого деда, а уж тем более бабки, упомянутых нами в качестве аргументов, нет. «Вы меня специально путаете, я, блин, вас знаю», — повторял он, растерянно озираясь, словно уж отчаявшись увидеть хоть что-нибудь знакомое, а мы дохли над этим, а он над нами или просто за нами.

Вскоре они решили ещё более кардинально над нами подшутить и сказали, что пора домой. И все ушли — в том числе и Репа, которую мы слёзно умоляли не бросать нас и проводить — специально выскочила на улицу и через минуту уже была такова. Мы за ней — никого; кругом ночь, темь, холод и как-то не так…

Мы, великовозрастные молокососы, ещё не знали что такое «измена» даже как понятие, а теперь вот столкнулись с ней на практике (естественно, не осознавая, что это она — в этом весь фокус, весь «эффект процесса»!). А может и не весь…

Продолжение 27.

И наконец, самый ответственный момент — когда всё выпито, все уже пьяны, но есть ещё деньги и возможности — нужно принять решение: продолжать или разойтись по домам. Естественно, что мы с Сашей в таких случаях никогда не расходились — ко мне в берлагу и ещё два портвейна — тогда всё. Даже экспромтом с ним стих сочинили:

Давай возьмём —

потом ещё —

потом ещё —

ещё ещё ещё —

и — всё.

Это понятно, но ведь теперь… Если ещё выпить тут, пытался рассуждать я, то я просто не дойду до дома и Зельцер не уедет — она наверно и так уже не уедет… Да и Саша наверняка с ней увяжется… Короче, я был уже совсем беспомощен: не мог не только ходить ровно и действовать решительно, но и разветвлённо рассуждать — ясно одно: Саша меня забрал бы да и сопроводил домой, где мы бы ещё чуток выпили… Я не учёл лишь одного — Зельцер с нами одной крови. «Поедем ко мне», — сказала она. Я стал подниматься и прощаться, с ужасом представляя поход до дома, отмыкание замка, запах всякой дряни в неработающем холодильнике, поход за водой в колонку… «Ты что с нами не поедешь?» — в один голос удивились они. Зачем же я-то? — всё-таки кое-что я понимал, вернее, не понимал… «Нет, — сказал я, — я так сказать…» Но они не стали меня особо выслушивать и буквально под руки вывели к дороге ловить мотор.

Как я потом понял, им наедине ведь было б не очень комфортно — надо было б решать проблему личных отношений, проще говоря, трахаться, а назавтра думать зачем это было сделано, наверняка что-то значит. Зельцер очень именно этого и хотела, но при этом знала, что Саша — мягко говоря не очень, особенно насчёт «назавтра», и его нужно завлечь постепенно, незаметно — для этого даже и сорокет на тачку не жалко. Поэтому сегодня (да и всегда, друзья мои) куда как проще просто нажраться.

Великолепное изобретение — катать по Тамбову на тачках — пятнадцать минут и ты уже в любой его точке, даже самой крайней, такой как П***-ское — только флажки праздничные мелькают на столбах!..

Жилище её было не под стать моему — я знал, что она вроде живёт одна — мало ли чего можно ожидать — но, конечно же, всё было как и полагается: обычная нормальная однокомнатная городская квартира, а это уже о многом говорит…

С двумя портвейнами мы прошли на кухню, где нас встретила собака бультерьерской породы под славянофильским прозвищем Дуня. Я был приятно шокирован — с детства боюсь собак, изгрызших мне в те времена все ноги (а из сорока уколов половиночку не доделали!). Зельцер сказала, чтобы мы не боялись этой старой суки и не давали ей ничего со стола, потому как она будет выпрашивать. На столе меж тем возникли три цивильных хайбола с надписью «CAPRICORN» — мы тут же их наполнили, а также варёная колбаса, батон и банка кабачковой икры, из коих Зельцер как нельзя кстати принялась мастерить бутерброды. Как хорошо живут люди, подумал я. Холодильник — работает! А где сортир? Да вон, пожалуйста. Я помочился в нормальный унитаз, скромно смыл. На выходе столкнулся с Сашей. «Мавзолей, ебать!» — как пить дать так он отреагировал на то, что стены и потолок обложены чёрным кафелем. Какой насос, подумал я, и как я как man in black вписываюсь в интерьер!

На столе возникли ещё более невиданные вещи, свидетельствующие о крайней степени достатка хозяйки дома: тяжёлая бронзовая пепельница в форме бычьей головы, которую мы с Сашей сразу окрестили «бык-пропедевтика», огромная коробка спичек, куда их входило наверно целых полкило, и пистолет-зажигалка, весьма похожий на настоящий. «Только не направляй на человека», — не успела предупредить размякшая Зельцер, как Саша вскочил, схватив игрушку, направил её на меня и спустил курок. В момент щелчка-выстрела на него бросилась собака, каким-то неуловимым для пьяного взгляда образом выбив муляж из руки, так что если бы это было настоящее оружие, выстрел пришёлся бы в сторону. Под злобное урчание Дуни и её хозяйки Саша проделал этот трюк ещё раз шесть, затем успокоился.

Я был в неописуемом восторге сопричастности ко всем этим щедротам бытия и спешно заливал его эрзац-вином и заедал новодельными зельцеровскими «бутерами» (так она говорила). Одновременно с этим я расточал остроумнейшие — судя по удыханию слушателей — байки, распаляясь и захлёбываясь, вскакивая и представляя в ролях и на моделях. Единственное что мне мешало — собакоу. Оно смотрело в такие моменты неодобрительно, и вообще всё время её голова находилась у меня на колене — она тихо-утробно скулила, выпрашивая грустными загноившимися глазами, а я постоянно ей что-нибудь незаметно передавал.

8.

Автобусная остановка была рядом; мы стояли на ней и думали, что нас хотят избить ребятки, которые бухали поблизости. Меня всего пробивала дрожь, ноги подкашивались, я едва-едва стоял, вцепившись обеими руками в арматурины остановки. О’Фролов то сидел, то нервно вскакивал и выскакивал к дороге посмотреть, не едет ли что-нибудь. Я тоже выдвинулся в сторону проезжей части, держась, как за спасительную соломинку, за крайний прут. Смотрю и вижу (смотрю-и-думаю-и-в-тот-же-момент-вижу-всё-о-чём-подумал — потом осознал этот механизм): наша остановка, с которой мы ездили, когда жили на Осипенко-стрит. Смотрю, а он-то смотрит в другую сторону. Ты, долбак, нам туда ехать, кое-как выговариваю я ему, Тамбов — там! Он отвечает, что сам долбак, совсем уж не осознаёшь, вон наш троллейбус. Я говорю: вон, видишь, наша остановка, с которой мы с Лётки ездили. Он всмотрелся в вялые огни вдалеке и поколебался — мы не сели в троллейбус. Посетила измена, что он последний, и мы теперь тут останемся навечно! В этот момент на остановку на противоположной стороне подошёл автобус и я рванул через дорогу.

О’Фролов пустился за мной, вовремя настиг, не дав уехать.

Он силой тащил меня обратно. Я смотрел по сторонам и ничего не понимал: всюду виделись знакомые мне места, закоулки и дома, но как они попали сюда или я попал туда или… всё опять как-то менялось… «Блин», — повторял я, едва осознавая, что едва ли мог внятно и связно говорить. «Туда», — твердил благоразумный О’Фролов.

«Они хотели нас убить», — как будто и не я это сказал.

«Я знаю, — отозвался он, тоже очень глухо, — я слышал».

Благо, они уже уехали. Я стоял весь как на шарнирах, он меня держал, я боялся смотреть туда, но наконец решился — бросил взгляд, убедился и вновь рванулся к дороге… Затем обратно…

С трудом мы влезли в автобус, долбаный ПАЗик. Стоять было вообще невозможно, и я думал, что сдохну. Кто-то сошёл, и ОФ силой втолкнул меня на сиденье-лавку — с обеих сторон, совсем впритык, сидели люди. Это было очень плохо. Смотреть на О’Фролова напротив — на его растерянное, вертикально растянутое лицо, на трясущиеся руки и ноги, на ядовито-жёлтую курточку было невыносимо. Крайне нервозно я бросал взгляды на окна, потом опять на него — где мы? где мы?! — вся местность незнакомая!.. — SOS, Саша, помоги!..

Саша сам был сильно растерян и напуган — да он ещё и стоял!

Мужик, который сидел около меня, оказывается, был пьян и представлялся. Он крыл всех матом, грозил расправой, при этом резко жестикулируя и вальяжно облокачиваясь на меня — и похоже, ему оппонировала только бабка, которая сидела около меня с другой стороны. От абстрактного противника он всё больше переходил к конкретике… Весь автобус обращал на перепалку внимание — казалось, все так и лупятся на меня… Моё состояние было ужасным…

О’Фролов, как он поведал впоследствии, тоже был на пределе: он грешным делом подумал, что наезжают на меня: «Сжал клыки и кулаки, думаю: если только тронет Лёню — на хуй разорву! любого!» (Наверно, он единственный человек, кто так ко мне относится, то есть ценит, зная цену, и может действительно за меня убить.) Но мужик вскоре вышел.

О’Фролов как протезный кое-как сел рядом и как заика выдавил из себя «Наверн-но выходим, готовь ден-нги». (Их отдают на выходе.) Я полез в карман, но их не было! Это всё, кранты… Эта секунда была как вечность. (И мы едем уже очень долго — казалось, часа два! — а тут ведь ехать-то чуть больше пятнадцати минут!) Полез в другой — есть! Достаю несколько белых монеток. Так, проезд стоит два рубля, значит нам на двоих надо четыре. Начинаю считать их, выкладывая на ладонь. Раз, два… как только дохожу до третьей, забываю первые две — вернее, меня душит измена, что их меньше чем три — а три уже много — тем более, на подходе четвёртая! — что не хватит, не хватит, не хватит!.

Так я пересчитал их раз шесть, наконец, удостоверившись, что у меня в руке в аккурат четыре рубля рублями (да и сколько их могло быть, когда они специально были заготовлены «на всякий случай» на обратный проезд!). Пора было выходить (намеченную О. Фроловым остановку мы всё же пропустили!). Вдруг меня посетила очередная гиперфобия: а если кулак не раскроется и я не смогу отдать деньги?! Эта мысль меня добивала, и ОФ я не мог ничего сказать — он продирался к выходу и тащил за куртку меня. Я про себя раз наверно пятьдесят повторил: «Разжать, разжать!», собрал всю силу воли и уж протянул руку кондуктору, думая, что вот сейчас её разожму — только бы не сделать это как-нибудь резко, тогда ведь он не успеет взять монеты, и они просыплются и укатятся — как та самая бабка, выходившая перед нами, запнулась, что-то заорала, возникла какая-то давка, все куда-то лезли и что-то орали, все почему-то смотрели на нас!! Было невыносимо — две секунды как две вечности!! О.Фролов наконец (быстро) сообразил — отцепил её сумочку от резинки для ключей, торчавшей из кармана моей куртки и подвёл мою бревенчато-протезную вытянутую руку к кондуктору. Я — … разжал!!

Окончание 27.

Во-первых, я её побаивался (когда я подумывал, что всё, больше не дам, она начинала рычать тихо-злобно-утробно и незаметно теребить меня под столом когтистой лапой), а во-вторых, я ведь очень добрый — немудрено, что умудрённая жизнью породистая собачатина сразу всё просекла и пользовалась и тем и этим, благодаря чему оно и поглотило чуть ли не больше нас с Зельцером, который, видно, тоже является фанаткой еды. Еды ладно — вообще мы с Сашей поражались, что она всё ещё сидит здесь и функционирует, несмотря на то, что пьёт наравне с нами. «Ты бы пропустила что ли, мать», — обращался к ней Саша несколько раз, но она категорически отказывалась.

Как не гналась за нами потом всё-таки пропустила парочку, наблюдая за нами совсем уж муторными глазами. Мы однако были не лучше. «Ты может спать пойдёшь — отвести тебя?» — Саша был заботлив как старший в доме — ещё бы сказал «отнести». Она отрицательно замотала головой — показалось, как маленькая капризная девочка. Что уж тут — бери и тащи. Но не моя прерогатива — я по-прежнему чувствовал себя «сынком» — как в дебильных ролевых играх в семью с ОФ, Коробковцем и Репой — не может же сын тащить мать в свою постель…

Девушка выпила ещё разок и сделалась совсем плохой — сползла со своего стула, цепляясь за соседствующего с ней соответствующего Сашу. Он подхватил её за талию и поволок в комнату. Я на всякий случай потихоньку последовал за ними — меня уже давно терзала непотребная мыслишка, что если уж такие раскованные нравы в так называемой рок-среде, если вот, к примеру, этот вот Зельцер — бывшая наркоманка, настоящая алкоголичка и всё такое, то почему бы ей не пригласить нас, как выражается Миха, сыграть в два смычка — Саша-то, понятно, анальный секс не приветствует, а я как раз напротив — жумпел у неё ого-го-го! Саша помог ей лечь, накрыл одеялом, она только обнимала его за шею, пытаясь поцеловать, но он быстро выпутался, и мы вернулись на кухню, где нас ждала недопитая бутылка…

Во сне мне привиделось, что за стеной просторной комнаты, где мы спали, открылась ещё комната, а дальше — ещё одна и ещё одна — ощущение было такое, что это словно был кубик из фильма «Хеллрейзер» — только он распускался… Потом, конечно, стал «сжиматься» — непонятные невидимые цепи, выскочившие откуда-то из сердцевины, зацепившиеся за всё — за живое и мёртвое — своими крючками и тянущие к себе вглубь, как в чёрную дыру… Кажется, даже было ощутимо на языке это слово — аляповато-жуткое, как только что выдранное из тела сердце — сенобиты… Но было не то что страшно, а как-то сладостно, если не сказать — слащаво…

28.

Разбудил всех телефонный звонок. Зельцер, матерясь, вскочила — я поприветствовал её ручкой, будто Владимир Ильич в камеру хроникёра — я был такой же рыжебородый, лежащий на спине навытяжку во всей своей чёрной амуниции — она улыбнулась в ответ, взяв трубку и повернувшись ко мне своей пышной задницей в забившихся в неё атласных трусиках. Вокал её звучал грубо, в интонации чувствовалось раздражение и пренебрежение к собеседнику, об отборных словах и выражениях я и не говорю. Пока мы с Саничем лежали, собираясь с мыслями и силами, она не знала покоя — ответила подобным образом звонков на пять. Телефон-факс стоял на стойке в головах моего (я так и стал звать его: мой!) диванчика, и я сполна насладился созерцанием её недовольной заспанной жопки. Торс её прикрывала коротенькая домашне-застиранная маечка — виден был не очень некрасивый животик, чёрные волоски на ногах… — я оценил её фигуру как вполне соответствующую старым канонам красоты — это буквально-таки «Девушка» Конёнкова, 1914, только талия, конечно, у той поуже… В общем, не в моём, не в моём вкусе — наблюдал я только из чисто исследовательского интереса — давно не доводилось видеть женскую натуру — ни деревянную, точёную, точную, гладко-блестящую, ни живую, вздрагивающую, оправляющую трусики.

Когда она легла в надежде продолжить прерванный сон, а я наоборот встал, чтобы пойти покурить, я рассмотрел и её лицо — «Голова девушки» Сарьяна, 1916, есть такая картинка — кажется, красно-бордово-фиолетовый колорит, угловатые формы — эта угловатость чувствовалась в её грубоватых повадках, в манере говорить, в стёртой сейчас, но как бы неотъемлемой тёмной раскраске невыразительных губ, прямом носе с чуть вогнутыми внутрь крыльями…

Когда я вернулся с кухни, она опять приставала к Cаше — он нехотя подставил ей рот для поцелуя, они вяло пососались минутку, потом он, длинная неуклюжая система, сполз с дивана, ища одежду. Собака же напротив подошла к дивану и принялась с завидной энергичностью тереться об него задней частью — у старой суки течка. Зельцер вскочила, истерично и нецензурно вопя, схватив с полу какой-то шлёпанец и держа одной рукой за ошейник, второй изрядно отделала собачую морду. Затем прошествовала к окну, распахнула тёмно-синие шторы с золотыми рожами солнца и полумесяца, раскрыла балкон. Было наверняка уже за полдень, ярко и жарко. Она попила минералки — бутылка всегда лежала у неё на диване в щели около стены, — напялила, тряся бёдрами и чуть приседая, валявшиеся на полу трико и пошла курить к Саничу. Я искал носки — всё-таки умудрился снять их! — осматривая обстановочку.

На полу повсеместно валялась всяческая её скомканная одежда — я даже позавидовал этой нескромной привычке — не вешать бережно на спинку стула единственную пару «рабочих» брюк в паре с единственной рубашкой, подчёркивая ежедневную рутину, а в круговерти дел и развлечений раскидывать всё по всему дому, доставая, когда потребуется, из обширного гардеробчика новое — это ли не аристократично… Из раскрытых дверей шкафов свисали всякие разноцветные шмотки, из выдвинутых ящичков — трусы, лифчики, носки и чулки… Тапки, шлёпки, предметы косметики и маникюра, бумажки с крошками шоколада и чипсов — в самых неподходящих местах… Девчачье логово. Шкафы были заполнены всякой сувенирной дребеденью, совершенно бесполезной для народного хозяйства. Здесь же имелось множество кассет и дисков, совершенно бесполезных для нашего с Сашей обихода… Вообще мне понравилось — комната была большая, на светлых стенах висели модные батиковые картины — всякие лилии-цветы на непонятно-туманном фоне, а на одной из них кот, мультяшный и почти булгаковский, тоже в странной обстановке а-ля «Над Витебском», над моим диваном — плакат Бивиса и Баттхеда… У окна-балкона — тумбочка с телевизором и нешуточной стереосистемой. В углу пианино с кучами нот и книг, тут же футляр с саксом и синтезатор. Рабочая, творческая обитель так сказать… На балконе — штук пятьдесят бутылок от водки и пива — экспансия портвейна только начиналась…

Не надо расплетаться! — эта концепция подействовала и здесь. Мне было особо приятно, что с нами участвует девушка, хотя и не моя. У неё были ещё деньги, а вечером или завтра должны ещё отдать должок анашой. Саша сказал, что надо бы доехать к нему, и он возьмёт ещё денег. Угнетало душу только его заявление, что сегодня вечером футбол, и он по-любому будет его смотреть.

Мы сразу двинулись не к Саше, а в магазин, и на мой стольник из заначки купили два хороших дорогих портвейна и неторопливо усидели их, путешествуя по лавочкам Набережной — милейшее дело! Потом Зельцер купила нам по чизбургеру — я был не очень им доволен, особенно тем, что он горячий и в целлофане, что в нём нет даже намёка на мясо, а есть плебейский плавленый сырок и солёные огурцы. Не советую — хат-доги круче! Так, на почве съестного, я начал персональное общение с этой девушкой.

Саша пошёл домой, предупредив, что его не будет довольно долго — «надо провести инструктаж» — родаки уже третий день отмечали Первомай — мало ли что может случиться в состоянии запоя — можно неудачно упасть, задохнуться невыключенным газом, захлебнуться собственной блевотиной или папаша опять начнёт прирадикаливать… Я чувствовал тревогу по этому поводу, сочувствовал Саше, однако просвещать Зельцера насчёт Сашиного житья-бытья я не собирался, к тому же был ещё только второй день нашего марафона, мы, как вы заметили, уже были нормальными, и я прогнал эти мысли.

Мы взяли пива и расположились за железными столиками так называемого кафе «Перекрёсток». Зельцер отметила, что в Москве так называются супермаркеты, я горячо согласился. Похоже, ей больше нечего было рассказать остроумного, и эту миссию взял на себя я. Меня вдруг осенило, что в принципе нам ведь есть о чём поговорить — вернее мне поговорить, а ей послушать — потому как она ведь знает лично почти всех немногочисленных героев моих многочисленных историй — а это один из основных критериев приватного слушательского интереса и, соответственно, успеха оратора.

9.

Наконец-то вышли! Но где мы?! вот автовокзал, понятно. Умудрились сойти на своей! Мы пошли как обычно — тут двести метров до дома, но как только потеряли из виду огни автовокзала, начались разногласия. Я вновь увидел знакомые места и решительно направился туда. Спутник мой чуть отстал, стоя посреди какого-то двора с единственной тусклой лампочкой в самом конце и задрав голову, пятясь и кружась, оглядывался вокруг, как будто его только что выбросили тут, в этом месте, где он никогда не был. Мы обменялись какими-то невнятными фразами, и я стал двигаться прочь от него, впрочем, то и дело оборачиваясь, но уже едва различая в темноте жёлтое пятно. Мне казалось, что я вышел на дорогу домой. Я пытался бежать. Всё как-то закружилось, и я упал.

Поднялся — смотрю: вообще непонятно где я. Кажется вообще другой город или непонять что. Ничего вообще нет — практически никаких опознавательных знаков — ни фонарей, ни улиц, ни переулков, ни домов нормальных или что там ещё… Стало жутко страшно — как выключающая всё смерть, как чёрный холодный экран космоса… «Саша! — пытался крикнуть я, — О’Фролов!» Вскоре послышалось: «Лёня, я здесь!» Каким-то образом мы воссоединились, сплелись-обнялись, от страха и радости буквально вцепившись друг в друга, и решили проследовать до дому. Опять начались разногласия, и я утянул его в свою сторону. Тогда О’Фролов вновь проявил инициативу, сознательность и физическую силу и потянул меня в свою, в которой и был верный путь…

Наконец-то мы вышли на финишную прямую — улицу с частными деревянными домами, упирающуюся прямо в наш дом. Мы уже разъединились и шли по разным колеям дороги, в конце которой виднелся наш забор с воротами. Я смотрел на эти ворота, представляя, что вот сейчас бы оказаться уже возле них… Вдруг меня как громом поразило: они не приближаются!!! — мы идём-идём, а смысла никакого — дорога под нами как бы прокручивается — как лента в тренажёре!

«Саша! — кричу я ему, ошарашенный увиденным, — глянь: дом не приближается!» А сам ускоряю шаг. Мерзкое ощущение неведомого и невообразимого доселе ужаса: ты абсолютно трезв, всё осознаёшь, а с реальностью прямо на твоих глазах — не во сне и не в кино, а именно здесь и сейчас! — происходит такое, чего никак не может быть…

Он внезапно остановился, смотрит туда, странно тряся головой — наверное ему видится то же самое и он пытается таким образом прогнать наваждение (впоследствии этот жест стал присущ в определённых состояниях мне самому — ещё при этом надо хлестать себя по щекам). Но он совсем взял шефство надо мной: смотри на дома сбоку, говорит, картинка должна двигаться. Какая картинка? Я повернул голову — так что шея заболела — и, боясь смотреть вперёд, шел, упорно смотря вбок. Они нормально двигались, уходили из обзора по очереди, но в глубине души я знал, боялся и даже надеялся, что это только картинка, а на самом деле дом там же. Я крепился минуты три (целых три минуты!), несмотря на то, что дома были какие-то не те, некоторые как будто как у нас в деревне, на самом конце, где Яхина хатка… Ну! — господи, прости нас! Раз! — ворота там же! — далеко в конце улицы!!

«Саша! — ору я, — не приближается!»

«Да вот они, дятел, почти пришли уж», — с виду он был спокоен и рассудителен — а может и сам наложил в штаны — кто теперь оценит — физическое состояние было как будто ты в водолазном снаряжении в толще вод, а мозг воспринимал крайне мало, цепляясь за обрывки — одни начала и концы! — мыслей и образов…

«Как же так?! Как же так?..» — начинаю причитать я.

«Ты посмотри назад, вон на магазин, а потом, когда отойдём, обернись и увидишь, что он далеко, значит, ворота приблизились», — его логике я не устаю поражаться!

Ещё несколько мучительных минут пути. Резко по тормозам, взгляд назад: магазин вот он, не отодвинулся ни на миллиметр! — вот тусклый синеватый фонарь над белой фанерой с оранжево-зелёными буквами «МАГАЗИН», вот цементный растрескавшийся порог, покрытый грязной наледью, вот на углу колышутся сухие чёрные травинки…

Окончание 28.

Таким вот культурным образом — гуляя, болтая, попивая и ничем не беспокоясь — мы провели весь день.

Было уже темно, зажгли фонари, мы стояли на набережной у самой воды и доканчивали последнюю бутылку. Мысль наша, стимулируемая от змия, по какому древу только не растекалась — подкатившись под конец вплотную ко древу познания: Саша завёл речь о какой-то шарашке, где требуются ёбыри и они, мол, неплохо зарабатывают и, руководствуясь неизвестно чем и не стесняясь барышни, настоятельно рекомендовал туда меня; потом они принялись выяснять какая у кого группа крови и резус-фактор, и Зельцер заключила, что если им с Сашей смешать её, то получится исключительно полноценное потомство. Вот она к чему клонит — не без усмешки подумал я, знающий о своей крови только то, что она содержит немного повышенное количество этилового спирта и сопутствующих шлаков. Брезгливый Саша, по чьим венам уже давно и активно бороздила гремучая смесь самогона и вырабатываемого его собственными органоидами сегрегатина, не возжелал даже гипотетического микса с её наркоманской. Я тоже решительно отказался смешать свой божественный дар с её глазуньей-яйцеклеткой, но не вслух. Тут Саша спохватился, что до футбола осталось десять минут и уж было устремился домой, но наша фея пригласила нас опять в свои чертоги — как бы невзначай.

Мы дошли до Советской, поймали карету, и через четверть часа уже скандировали «Умней играй!», попивая портвейн у Зельцера в зале и закусывая поставляемыми ею фирменными бутерами — как люди! Только собака немного стесняла… Ну, в смысле, меня, а не Сашу — он орал по-дурачему, будто на стадионе, расшибая кулаком журнальный столик и удушая Зельцера, пытавшегося его защищать.

Слабый пол всё же дал о себе знать — после второй бутыли порту молодая алкоголическая мама срубилась; мы с Сашей, как люди натренированные, то есть осознающие, что уже давно всё, но всё равно способные невероятным усилием воли удерживать себя на стуле и даже вливать спиртное, кое-как взяли бутилочку водочки и ужрались в тотальнейший срач, в процессе чего ещё довольно жёстко и фривольно избарахтались под «KOЯN» на кухне — благо 1-й этаж и хозяйка так и не встала…

Наутро мы чувствовали себя очаровательно. К свежей минералке была разумно присовокуплена бутылка портвейна. Сделав её, мы снова отправились “по святым местам” — на Набережную, на Кольцо, на лавку к дому на Московской… Всё шло уже само собой как в порядке веществ — появилось редкое чувство сплоченности коллектива, когда он состоит из трёх человек (обычно, как вы помните, это были я, ОФ и Санич) — что подразумевает и некоторую фракционность, в данном случае переходящую в бессознательное соперничество… Однако, скорее всего последнее было только с моей стороны — Зельцеру уже не приходилось нетактично, как бы смущённо, глупо-отвлечённо ставить вопрос: «Что же Алесей всё молчит?» — в тесной компании проверенных опустившихся людей (и не без воздействия змия, конечно) я уже начинал настолько проявлять своё остроумие, что Зельцер не орала на меня «Заткнись!» лишь потому, что вчера я с ней не побратался через обычную копуляцию. Впрочем, в основном ей нравилось и даже очень — я вступал в споры Сашей — все мои фразы казались как-то нейтрально-весомы, потому наверно, что имели подтекст, обращённый к некоему «объективному Зельцеру». Такая вот я «отрицательная шестерня» (когда мне выдали сборничек научных статей с моей заметкой о «Бесах», я осознал, что всё-таки значит проходить гуманитарное поприще в технарском университете: отгадайте, как был распознан термин о. С. Булгакова «отрицательная мистерия»!), прости меня, Саша.

Ещё, по-моему, в первый день Саша к чему-то поведал нам историю из своего длинного детства, как у них во дворе был «жиртресик один тёпленький», над которым все дружно издевались: «Возьмут батон, у себя между булками натрут, набздят в него и дают ему жрать… Конечно, жрал! Потом мужик валялся пьяный, мы сказали: подойдёшь, расстегнёшь ширинку, достанешь побалуйку, блять, и сосать — сосал!» — и мы с Зельцером частенько и вроде не к делу её вспоминали — я подумал, что это нас сближает — интерес к грязи, к человеческому откровенному свинству, приносящему страдание. Шутка.

В назначенный час мы вернулись в квартиру Зельцера и нам принесли ганджубас. О Джа, «если я смотрю снаружи на себя, то я уже не я»? Употребляя спиртное, я как обычно не придал никакого значения курению, но оказалось неплохо — укладываясь на свой диванчик, я довольно осознавал, что большей степени одуплечивания уже не может быть. На спинке дивана примостился плюшевый барашек — «Баранчик, посоветуй мне!» — обратился я к нему и сам заржал. Товарищи мои на соседнем диване тоже — они были в аналогичном состоянии, даже хуже. Я еще долго невольно лыбился, со страшной силой жмуря глаза — «вертолёт» был недетский; но ведь молчал — утром Саша спросил, над чем мы дохли, после чего признался, что слышал, как он мне отвечает — ну, то есть баранчик — и беседовали, по его словам, мы довольно продолжительно.

На следующий день повторилось всё то же самое, только мы с Сашей совсем распоясались — вели себя неадекватно на улицах города: орали «Убей!» и «Умней играй!» на прохожих и особенно воодушевлённо и громко — «КОООТ!!!» на как на зло очень часто попадавшихся котов. Сначала было весело, но мы ведь меры не знаем — если ваша цель дебилизм и профанация, то от повторения шутка не изнашивается, а только матереет. Нашей спутнице, какой бы доброй феей она не была, это явно не понравилось, она крутила пальцем у виска и грозилась отказать в благотворительности.

На следующий день, 4-го, Зельцер всё-таки решилась пойти в колледж ко второй паре. Мы с Сашей не проявили никакого энтузиазма, чтобы как-то последовать её примеру, и вообще мы были нетранспортабельны и невменяемы. Однако пришло паскудное осознание, что праздники закончились, и придётся расплетаться — за мной сегодня должен заехать братец, да и Саше домой надо. Наша сегрегатофильная фея официально попросила нас не покидать чертогов, дождаться её — наверно для продолжения вечеринки?! — а пока погулять со славянофильской собакой.

Вместо этого мы с Сашей купили пива и приступили к записи нашего мегапроекта «КОООТ!!!». Надо ли особо оговаривать, мои золотые, что сознание наше было несколько модифицировано и мы действовали как бы в некоем трансе. Пока Санич настраивал раздолбанную «мыльницу», я — не без советов баранделя, конечно — набросал текст:

I’m a kex (=cake?)

My scull is cat

Don’t fuck my bull

‘cos I’m a bug! (And Cat!)

God you blessed

But the cat is skeleton

of all the cats!

My cats’ falling away from me

MEGACAT leads me to insideout of cats

when the bugg’s going

to downset of exist

CAT CATCH HIMSELF!

Увидев это, Саша упал на пол и зашёлся в конвульсиях удыхания. Ну как, спросил я, когда он закончил. «Ну… — серьёзно-рассудительно отвечал он, — в общем, понятно: как всегда в английском все слова понятны по отдельности, а вместе не столь. И что такое lepreconial?»

Студию мы устроили в зале: примостили «мыльницу» и текст на табурет возле дивана, сели на диван, взяли инструменты (я — гитару «бобр», Саша — две пустых бутылки от минералки), включили на центре одну из давно полюбившихся зельцеровских «шарманок» и, провозгласив в качестве эпиграфа народную мудрость о том, что дурачее дело нехитрое, погнали. Сначала шёл проигрыш — я содил по струнам картонкой-медиатором, а Саша — бутылками по своим коленям — потом парочка рыков очень больших Мишуток, а потом уж:

Ай эм а кекс!

Май скалл из кэт!

— довольно синхронно пропели мы жёстким гроулингом и… удохли.

Дубль два, и три, и так далее… Невозможно! Всё вроде нормально, но на второй-третьей строчке начинаешь осознавать ситуацию — два пьяных модифицированных сегрегата, уже довольно в годах, сидят в чужом дому, лупят в бобр и в бутылки и нечеловечьими голосами орут: «Мой череп — это кот!» — причём на глазах у охуевшей и обосравшейся почвенно-панславянской собаки!..

Таким вот образом мы записали десять трэков с различными вариантами единственной песни «Кот». (Собака, кстати, давно уже ушла на кухню и сидела где-то там…) Было уже четыре часа, Зельцера всё не было, и мы решили последовать домой — пока не поздно.

В троллейбусе я стал расспрашивать Сашу о Зельцере — дело в том, что я даже не знал, как её зовут — только вот вчера зафиксировал, что он к ней обращается «Элька» — что это за имя? Он сказал, что дело тут не столь однозначное. Зовут её вроде Эльмира, хотя некоторые говорят Эльвира. Родители её живут в Германии, отец немец, профессор университета где-то под Дрезденом, а мать какая-то молдаванка или румынка, кажется, тоже полунемка. До объединения папаша работал в 29-й и даже вёл у него, маленького Саши, немецкий — во втором классе. Насколько он помнит, его так и звали: херр Зельцер… Зельт… Зальт… Тут он запнулся и сказал: не помню. Я стал наводить его на мысль, вспоминая, что «зальц» по-немецки «соль», а «зельцамер» — «странный», помянув даже Маргарет Зелле (настоящая фамилия знаменитой Маты Хари) и группу «Аллер Зеллер» с болезнью Альцгеймера. Дошли и до всем знакомого препарата. «Какая разница, — брезгливо закончил дознание Саша, — короче, Вася Ручкин её зовёт Элька Зельцер — это в MTV, в «Тихом часе», кажись, в титрах есть Алька Зельцер… А вообще-то ей лучше подходит Нарко-Зельцер — вся рок-тусня знает её как наркоманку, с пятнадцати лет торчащую герыч и винт. Сейчас вроде бросила. Конечно, парочка раз в реанимации, несколько раз лечили, приводы в ментуру, чуть не посадили, когда барыжничала — родаки отмазали, абсцесс в полруки, гепатит С…» На этом его информация исчерпывалась.

Motorcat is dead!

Do you like a cat

suicidal and duplet

Take eternal cat

Don’t forgive regret

G-robocat is Letov-cat

lepreconial samo-cat!

Да, интересно, как можно пересказать мою биографию: родился в деревне Сосновый угол (по другим данным — Сосновый бор), примечательной своими соснами (коих, кстати, всего две и посажены они в 95-м году, когда юный Алёша Морозов покинул свою малую родину для продолжения своего блестящего обучения в г. Тамбове), хорошо учился, потом пристрастился выпивать с друзьями и дрочить в одиночестве (вернее наоборот: ведь второе в 12, а первое только в 17!), на почве чего стал создавать литературные произведения — этим занят и по сей день…

Set the code of C.A.T.-cat

Hear the vale of cats

Kll yoself for CATS!!!

Я задал Саше самый обычный вопрос. Его реакция была бурной: «Да ты чё больной совсем! Тебе ж сказали: дерево там такое! Патриотка она, а ты что думал! Помнишь Яна, долбаного немецкого трудного подростка по обмену из 29-й — спрашивает как и где ему, несовершеннолетнему, можно купить алкоголь — да вот он ларёк, бери пива! — выпил, спрашивает, где можно отлить — да ссы, ебать! — нассал за ларёк и стоит довольный до жопы, орёт: «Фридом!» Кстати, она вот недавно только вернулась из Голландии — я говорю: помидоры что ль собирала, а она: картины, говорит, смотрела старых мастеров — ну-ну…».

Я был, можно сказать, вдохновлён. Какой насос, говорил я Саше, вальяжно покуривая у Зельцера на балкончике, где уже стояло более десятка больших зелёных бутылок с всевозможными номерами на этикетках. Я конечно имел в виду нашу с Зельцером совместную жизнь в её квартире. Недавно я смотрел передачу про так называемый полуостров Казантип — своего рода русская Ибица, рейверская тусня на югах: море, секс, драгз энд дэнс — ни работы, ни заботы. Я сообщил всё это Саше, но название забыл. Что-то вроде «Казебан», сказал я. Он удох и напомнил мне значение этого сокращения.

— Я хоть завтра могу сюда переехать, — заявил он.

— Ну и давай, — завистливо поддакнул я, уже представляя радужные перспективы вечной вечеринки.

— Хочешь, сам, сынок, подкати, — запросто предложил он.

— Да а я-то тут при чём? — удивился я.

— Ну, не знаю, ты ж у нас… Но я тебе, честно говоря, не советую — это ёбаная наркоманская скотина. Выёбывается ещё — один хуй сопьётся, сколется и сдохет!

Состояние мозга было идиотическим: в голове сама собою пелась песня «Кот», в троллейбусе мерещились какие-то гады и пауки, на улице темнело от солнца в глазах — куда и как идти ничего не видно! — но расплетаться всё равно ужасно не хотелось. В итоге мы пообещали друг другу вернуться к тем же занятиям 9-го, и с тех пор стали называть тусовки у Зельцера поездками на «полуостров Казебан».

29.

Было 17 мая и полвторого дня.

За окном явно светило солнце и стоял тёплый воздух, в котором пахло свежей растительностью, а также высыхающей, уже почти прогревшейся до самых недр землёй, пылью и асфальтом, и все были вовлечены в свои суетливые летние дела и отношения.

Я лежал на своей убогой постели и не знал что делать. Здесь было довольно темно и холодно, хотя сквозь верхний, оставленный незашторенным прямоугольник окна свет бил прямо мне в глаза, ослепляя. Низ был занавешен не очень потребной тряпкой, дабы проходящие мимо соседи невзначай не увидели меня.

…Я, как всегда, с трудом поднялся часов в 12, помочился в ведро, поджарил в масле горбушки от хлеба, сильно обсолил их и съел со сладким чаем… Теперь я опять хотел есть и не хотел оставаться здесь, но ходить почти не мог физически да и идти было некуда. Разве что в магазин — но денег было в аккурат на сегодняшнее мероприятие (надо было много), или в туалет — но там, как я слышал, тусовались на улице соседи — эта жирная милашка и её псевдолюбовник-алкоголик, которого, впрочем, я так никогда в лицо и не видел.

В полпятого мы застрелковались с Саничем в «Спорте», и я планировал выйти ровно в четыре. А что делать сейчас? Как плохо и тяжко здесь… Я встал, посмотрел в окошко, чуть отодвинув штору — и действительно всё в свету и зелени, очень тепло наверно — сейчас бы на природу, на волю с компашкой да девушкой, да шашлычков с винишком! — но я даже подробно не подумал об этом — так, мелькнуло что-то в душе и памяти, сжалось и тут же угасло… Попил воды из чайника, закурил «воздушную» суперлёгкую и лёг обратно.

Так… футбол будет в 18:00…

Интересно, прокатит ли сегодня «система»? (кто выиграет мне всегда было наплевать). Так называемое кафе «Спорт» как бы вмонтировано в ограду стадиона, мы с Сашей взяли обычай ходить на футбол через него: собираемся полпятого, берём пиво, водочки и чебуреков, довольно неплохо проводим полтора часа, а затем через вторые двери, сообщающиеся со стадионом (входные уже закрыты), бесплатно проходим на трибуны. Милое, скажу я вам, дело, особенно если ещё с собой взять пива и хатдогов — и футбол-то особо не нужен!

В принципе должны неплохо время провести, особенно на фоне невыносимо тоскливых дней до майских праздников, когда я, бредя домой по сельповидной улочке, смотря на незамысловатую деятельность невыносимо местных жителей, осознавал, что «дома» меня ждёт полное зловонное ведро, пакет с газетой, куда я насрал, отсутствие еды, отсутствие кого-либо, и даже телевизора или выпивки, и даже тепла!.. И так будет и завтра, и послезавтра, и наверно всегда… Я стал задумываться — почти что как Родион Романович! — писать интересные стихи:

серая пришла пока ещё весна

и даже жгут костры

я приду один один домой

в каморке душной покурю

плюну и повешусь

а ты?

маленькая маленькая ты

хотя ты и большая

только ты возьми меня, большая боль

большаая, взгляни на меня

приди ко мне — заварим чаю

лягни меня ляг на меня

я на полу лежу кончаю

я покончу с собой

как бы невзначай

отчаяние не значит ничего

я не прощу тебе тебя его

я ненавижу вечер тайный

такой я был когда-то — молчал.

Вот так, почти беспомощные попытки арт-терапии. И тоже своего рода антиципация — ведь этого тогда ещё не было, её не было, а суицида, как я теперь надеюсь, вообще не будет…

Быстрей бы четыре. На волю — выйти, увидеть Сашу, нажраться, а там хоть потоп! — главное чтоб в дуплет, чтоб денег хватило и домой потом взять и Сашу заманить — один ведь я охуею совсем, не выдержу… Должен там быть и Михей. Это хуже… Должна быть Зельцер! Хочу её увидеть. Блин, ведь Саша накануне категорично заявил: «Я не буду ей звонить. Пошла она в пень. У меня другие планы»! Что ж, селяви…

Стало совсем невыносимо. Действие, действия — экшен, как говорит молодежь, тусня и туса — и что-то даже как бы звало меня в дорогу, надо было только решиться, подняться, собраться и отравиться — неведомо куда и зачем…

Когда я уже шёл по улице, настрой пропал: ну и куда я прусь? к кому? что делать-то? Хотя давно подмечено, что стоит пройтись по Советской, главной артерии города, обязательно встретишь кого-нибудь из знакомых, я никого не нашёл. Подошёл к «Спорту» — народ уже суетится, помялся, пошёл на Кольцо — оно напротив через дорогу — всего лишь пересечь Советскую — зашёл, посидел на лавочке, покурил… Вернулся в «Спорт», взял кружку пива и бутерброд… Но время-то ещё мало — чем заняться — сидеть невыносимо!.. — все эти люди, мужичьё, развязное бабьё, а я один…

Вышел и поковылял на рынок — к ларьку у ковров, типа посмотреть кассеты (там, кстати, и рыгаловок много, и народу в них может поменьше…). Я купил банку своего расхожего «Ярпива оригинального» (оно наиболее напоминает простую, без вредных привкусов и примесей воду) и нормальных сигарет, стою у ларька, читая названия и борясь с головокружением от хмеля натощак, уже достаю деньги, чтобы приобрести Sonic Youth «Goo», как вижу — чешет Элька Зельцер, в своей ярко-алой рубашке и на предельной скорости!..

Кассету я всё же купил, смотрю, а её уже нет. Я бегом. Паника. Буквально наткнулся на неё!

— О, привет! Ты что здесь делаешь?

— Да вот, кассету покупал…

Она её осмотрела бегло, явно ничего не поняв, я глотал последнее пиво из смятой банки.

— А я вот домой с учёбы… вот…

Я механически вертел в руках покупку, бессознательно рассматривая её: на обложке был чёрно-белый рисунок, изображающий, по сути, нас с Зельцером (!) в обнимку — только я без бороды, а она с другой причёской, и оба в чёрных очках…

— На футбол-то не собираешься? — Да, дорогие, если мыслить щепетильно, как например мыслю я, здесь я немного глупо и некорректно влезал в чужую юрисдикцию.

— О, а я уж забыла! — отвечала она с экспрессивностью цыганки, — Санич, козёл, не позвонил даже! Я сама ему тот раз звонила-звонила, а его всё не было дома, даже в десять — где ж он бывает-то?

— Не знаю, наверно занят в институте, — говорю я что-то дежурное, а сам уже начинаю загоняться, что это у него за такие «другие планы»?

— Он про меня ничего не говорил?

— В смысле? — не понял я.

— Ну, насчёт сегодня.

— Да нет. У него какие-то планы, говорит, мало времени…

Значит, I STOLE MY SISTER’S BOYFRIEND. IT WAS ALL WHIRLWIND, HEAT AND FLASH. WITH IN A WEEK WE KILLED MY PARENTS AND HIT THE ROAD (надпись на кассете) — понимаю…

— Н-да? — обычная для неё штучка — это идиотское «н-да» (даже ближе к «н-дя») — при этом указательный пальчик, как у маленькой девочки, следует в ротик, оттягивая нижнюю губу — но это длится всего лишь мгновенье, неосознанное мгновенье. Означает сей жест наверно какое-то обречённое удивление, то есть уже неудивление ничему.

Она уже вздыхала и мялась, собираясь срулить — обычная ситуация — неизбежное «нечего сказать», когда люди не очень близко знакомы, и просто встретились на улице… Сейчас начнутся все её «вот…», «во-от…», которые я впоследствии перенял…

— А пойдём со мной в «Спорт», выпьем пива, поедим, а потом на футбол, — сказал я.

Она поколебалась в своей решимости идти домой. Ну ещё пальчик в рот и скажи: «Ну, мне надо идти домой…»! Только начала, как я перебил:

— Деньги у меня есть. На матч пройдём бесплатно. И Санич… (хотел сказать «твой») там будет.

— У меня тоже есть немножечко, — жеманно улыбалась она, опять почти как девочка (только какая-то слегка блядская), — да и причём тут Санич?

Надо сказать, что я к ней относился довольно серьёзно, безо всякого подвоха, даже почти без критичности — просто как к товарищу. Другое дело, что она всё равно ведь женщина, и нельзя не присматриваться к её жумпелу… Вроде бы вся она по своей конфигурации, консистенции и моторике не очень и женственна, опять же, бордово-фиолетовая помада, джинсы, гриндера, сэкондовская рубашка, но с другой стороны — все эти детско-блядские ужимочки… Но жумпел-то всё же внятно-внушительный! Только потом, увидев её фотографию, где ей лет 17 (такая уть-оть, невинные глазки, девственные губки!), я осознал, что она, Элька, практически копия моей первой любви Яночки! — та тоже была не лишена некоторой брутальности (см. повесть «Грязная морковь»)… Вот ведь! Всё-таки как интересно анализировать этих несуразных никчёмных существ! Как мне их недоставало!

Она, конечно, сказала, что есть не хочет, взяла пиво, какой-то бутер (знакомое словечко!) и таскала потом у меня «китайскую капусту» (таким эвфемизмом Саша заказывает салатец из моркови по-корейски), я же взял 50 водки, пиво и картошку с тефтелями — чего и ей желал, но настаивать не стал.

— Только Саничу не говори, что я ел еду, — сказал я.

Было приятно сидеть хоть в каком-то кафе, хоть с какой-то девушкой, хоть о чём-то болтать, есть хоть какую-то еду и выпить хоть чуть-чуть водочки.

Едва я успел проглотить сию не очень большую общепитовскую порцию, как в дверях оказался Санич. Я быстрым комичным жестом переставил тарелку на соседний столик. Зельцер заулыбалась.

— Хей, мать, ты не то ль что-то там напитал?! — забасил Саша, все посетители даже обернулись на нас.

— Нет, пиво пью, — ответствовал я, едва сдерживая в себе порыв удыхания.

Он картинно уставился на Зельцера.

— Нет, — сказала она, улыбаясь (почти как «н-да»).

— А чё это вы вместе, а?

— На рынке встретились… — улыбалась она, — а ты чё не позвонил?

— Короче, сколько у кого денег? А то сейчас Михей придёт голимый — поесть пока можть взять чего-нибудь…

— Да я, Саша, уж поел картошечки, — я, улыбаясь, кивнул на тарелку, наконец-то легитимно утираясь салфеткой.

— Ах ты манда! — заорал он, — и ты манда!

Мы дали денег и он принёс графин водки, три пива и чебурек.

Как и ожидалось, пришёл Миша, но, что совсем нехарактерно, довольно пьяный и с деньгами. Тут же взяли ещё пива и водки и, конечно же, один чебурек. Разговоры пошли какие-то совсем странные, наверно совсем пьяные: было сказано, что ты, Миша, скупердяйская распиздяйская рожа, низкорослый пидарасик, ёбарь хуев и добавлено, что «даже план курить как надо не можешь — хули ты суетишься-то, блядь?..» С последним активно согласилась Зельцер, недовольно буркнув: «В натуре, обломно, блядь». Тут Михей вскочил и стал орать: «Хочешь, блядь, я тебя щас прям здесь на столе отъебу — ложись, давай, задирай ноги!» — и сделал движение к Зельцеру — я уж представлял, как он толкает её на стол, задирая мясистые джинсовые ляжки — рефлекторно я встал, и он уткнулся в меня.

— Хули ты, блядь, за эту блядь, блядь?! — продолжил он в запале.

— Я не блядь, а ты присядь, — профанистично сказал я, и Санич с Элькой удохли.

— Если я сейчас встану, — веско отчеканил Саша, — ты ляжешь так на месячишко в травматологию.

Михей помялся и опустился на место. Мы допили и пошли на футбол.

Мы всегда сидим не на фанатских трибунах, где молодёжь, флаги и кричалки, а где закоренелое прожжённое мужичьё, от которого есть что послушать. «Умней играй!» — «Продай свисток — купи очки!» — «Вот этому, в чёрной одежде, пинка, блядь!» Тогда у нас ещё играл знаменитый сейчас Сычёв, и все орали «Сыч!», «Сыч, давай!». Мы тоже активно участвовали в процессе (чем Зельцер была очень поражена да и не очень довольна), но несколько своеобразно: подражая герою «Бесов» Семёну Яковлевичу, тому, который «наш блаженный и пророчествующий», и угощал своих просителей чаем, но очень избирательно — вдруг вперивал перст в кого-нибудь и провозглашал: «Внакладку!», мы тыкали пальцами в облажавшегося футболиста и орали: «Паточного! Без запивки!» и т. п. На этих трибунах также всегда шло распитие и клевали семечки. Распивать было особо уже нечего, а вот семечки Зельцера безумно раздражали — оказалось, что она ненавидит это «плебейское» занятие. А я люблю…

После первого тайма мы с ней отправились в туалет — он на другом конце стадиона. «Что-то ты Зельцера всё сопровождаешь?» — тихо осведомляется Саша, как бы на что-то намекая. Я не сопровождаю, говорю, я ссать хочу. «Блин, всю жопу отсидела», — говорит она. «Да у тебя-то она вон какая», — говорю я, выколачивая рукой свои брюки сзади; она улыбается, понимая, что это невольный или вольный робкий комплимент. Ja, your fucken-fluken Das Zad!

Сходили без происшествий, если не считать того, что ещё мы с ней захотели шашлык, но денег было мало. Я купил ещё семечек…

После второго тайма пришла пора прощаться — с Сашей и Михеем. Мы шли по направлению к Кольцу, а они городили какую-то ахинею о том, что им вот сейчас, в полдевятого, надо идти «на стрелу», где «включен счётчик», а, следовательно, их как пить-не-пить довольно сильно изобьют. Они поясняли несколько невнятно и наперебой — «такое ощущение, что они всё-это прямо сейчас выдумывают», — подумали мы с Зельцером. Я как-то не хотел пиздюлей, но стал уж беспокоится и не очень навязчиво предлагать своё сопровождение. Они наотрез отказались. Ещё минут десять они мялись на Кольце, но потом всё-таки решительно отсоединились, веско бросив на ходу: «Если через час не вернёмся, значит, всё, не ждите».

— Может в ментуру тогда позвонить? — кричу им вдогонку.

— Всё — убъють! — показалось, они заржали, — не надо милиции! — с мягким одесским окончанием.

Как прикажете, гайз…

Ну вот мы и остались вдвоём, а это всегда опасно — так называемое человеческое общение возможно только тет-а-тет — только тогда оно более-менее откровенное, серьёзное и продуктивное — когда трое или четверо, все, как уже упоминалось, делятся на партии, над кем-нибудь прикалываются, и вообще лебедь, рак и щука… Человек, находясь наедине с другим, если сразу не плюнул и не ушёл или просто не ушёл, начинает с ним взаимодействовать — открыто противопоставить себя другому и в середине общения (даже если оно вынужденное — застряли в лифте) сказать: «Да ты, я вижу, дурак — пошёл ты на хуй!» как правило никто не может — всё что угодно только не это! — к тому же, ведь к каждому можно и стоит прислушаться, когда он не работает на публику…

Однако наш час прошёл под эгидой ожидания этих ренегатов.

Обстановка была довольно нервозная — ясно было, что вдвоём мы не должны находиться, это не запланировано, это случайно, и надо перетерпеть. Сначала я вроде как успокаивал её, но потом понял, что она беспокоится не состоянием здоровья достопочтенного Саши Босса, а своим дурацким положением: домой надо, а я сижу тут как дура… и целый день как дура с этим дурацким О. Шепелёвым… (впрочем, я не такой уж дурацкий по сравнению с некоторыми другими — думаю, даже она это осознала) и перешёл, так сказать, к бытовой метафизике:

— Единственное, на что человек может не отрываясь смотреть бесконечно — это звёздное небо, водная гладь и огонь, пламя костра… — Наверно сие звучало бы как ирония или даже издевательство, если бы мы минут десять уже в наступивших полных сумерках и странной тишине не смотрели совершенно заворожено на жёлтые языки Вечного огня…

— Да, — вздохнула она, и это «да» было совсем иным.

Несколько жутковато — господи, всё одно и тоже — сколько можно… Как в этом городе жить людям с хорошей памятью — куда ни глянь, куда ни пойди — всё то же!

Исчерпав все идиотские догадки и добрую часть нехороших слов, мы наконец-то обратились к персонам друг друга, начав почти с анкетных вопросов. Мне пришлось пояснить, что вообще значит учиться в аспирантуре и кем вообще я стану.

— Через три года я буду кандидатом наук, — сказал я некую абстракцию.

— О, круто, — сказала она, — а мне хотя бы в институт поступить.

Дальше я от себя рассказал, как я туда поступал. Что я плохо учился, что каждый семестр наши с ОФ и Репой фамилии вывешивали на отчисление, как всех шокировала моя знаменитая теперь фраза — так называемый «парадокс О. Шепелёва» — «Если меня не выгонят из института, то я поступлю в аспирантуру».

Когда меня воодушевляют своим присутствием и вниманием, то есть попросту не говорят сразу: «Ты дурак — иди ты на хуй!», я становлюсь весьма остроумным. Она хохотала от души. Походя я выставляю себя насосом — я упомянул, какую чушь обо мне пишут газеты, а иногда и говорит радио и показывает местное ТВ, что об этом думают профаны ОФ с Репою, какие возникают курьёзы и кривотолки — что такое сам пресловутый «мой имидж» — как меня воспринимают «все на Кольце» и боятся все здешние девочки-мохнушечки…

22.

В школу я ходил ежедневно к восьми — как бы для неё. Однако не было даже времени перекинуться словечком — то звонок на урок, то с урока — и лезут учтиля и ученики! У неё то физ-ра, то какая-нибудь фигня — я, ещё по школьной привычке путаясь в расписании, бегал в поисках её по всей школе, во время большой перемены я наматывал несколько кругов по всем этажам, и всюду меня окликали полузнакомые рожицы: «Инку ищете, Алексей Лександрович? — она ушла». Когда мне сказали, что «она сегодня не пришла», я вообще был удручён и убит — день прошёл впустую.

О’Фролов пил уже третью неделю по системе «статически» — вечером приходит Санич, они покупают полторашник сэма, утром Саша уходит в институт, я на практику, а он просыпается часов в двенадцать, добивает то, что осталось и опять заваливается дрыхнуть, я прихожу часа в два, он встаёт и начинает теребить деньги на маленькую бутылочку, получив, выпивает и опять кверх лапками… вечером приходит Саша… Какие тут репетиции! Журналы и книжки не в ходу, ящичек давно накрылся. Я пытаюсь его увещевать сходить куда-нибудь: в туалет, вынести таз, в институт, в школу, на улицу, уехать домой за деньгами, чтоб искупаться наконец (не моется, отращивает ногти яко юный Сиддхартха) — в ответ слышу единственную фразу: «Пошёл ты на хуй!». Со мной он не разговаривает вообще — вероятно потому, что я, в его больном сознании, олицетворяю социум и, кроме того, вообще ему «запродался».

Я проверил изложение: двенадцать человек получили двойки, один «тройбан», один «кол» и один пятёрку (надо ли разъяснять кто — в её рукописи, неряшливо копировавшей один в один текст из методички, не было ни одной ошибки). Училка перечеркнула все мои оценки, приплюсовав всем по баллу, а про Инну сказала: «Списала поди, вы не видели?» Нет, сказал я, я специально обратил на неё внимание: она очень внимательно слушала, наверно у неё очень хорошая память. Охо-хо, сказала она, двусмысленно улыбаясь.

Вообще все эти поиски и хождения вместе домой становились неприличными. Две моих школьных подруги-курильщицы явно были озадачены: «Вы с ней друзья, да?» Ну да, сказал я, гадая что такое «друзья», поняв по неожиданной от них почти романтической интонации что что-то очень хорошее. Они немного обиделись, но сказали, что ладно, они не обижаются, она ведь нормальная, а то ведь есть… — они указали мне на Катю, высокую девушку с по-детски пухлыми щёчками и кругами под глазами. Я и сам обратил на неё внимание: она была всегда грустная, отрешённая и всегда одна, даже посмотрел в журнале: отметки плохие, много «н». Она то, она сё — наперебой верещали они мне в оба уха — она одна, с ней никто, она резала вены, два раза травилась, отец её бьёт, а может и того… «Почему, Катя, ты не была в школе?» — её спрашивают, а она… Она обернулась — взгляд такой, будто знает, что говорят о ней. Я вдруг почувствовал, что дружба это вот это, это с ней, но я ведь всё равно не выдержу.

В последнюю неделю практики я видел Инну совсем эпизодически. Однако она успела познакомить меня с двумя своими подружками: одна из другой школы, а вторая небезызвестная Ната Китуха — даже пришлось немного послоняться с ними по городу, но они меня мало заитересовали.

24.

Последний раз я видел её на 8 Марта, ну то есть 7-го. Утром я опоздал немного, зато по пути купил веточек мимозы, собираясь подарить их училке — на большее и денег не было и было б нескромно. В коридоре я встретил Инну, которая сказала, что училка уже ушла, а их сейчас мальчики будут поздравлять — чаепитие и т. п. Я спросил, долго ли и не подождать ли мне её (я готов был ждать хоть два часа, хоть шесть).

Она вышла минут через двадцать, мы пошли. Она угостила меня шоколадкой, подаренной ей в честь праздника. До этого я не пробовал белого шоколада, и в принципе он мне понравился. Я достал из пакета цветочки и подарил ей, зачем-то сказав, что ведь она не обидится, что сразу их хотел подарить не ей, а училке. Неужели я так боялся обнаружить своё внимание к ней? Она, казалось, ничего не стеснялась и не боялась — в хорошем смысле — за это я её очень уважаю. Я пригласил её к себе (ОФ утром снизошёл ко мне: спросил денег на дорогу домой) — правда, я и сам не представлял для чего. Я сказал, что живу что называется один, потом сказал с кем я живу и довольно честно и живо обрисовал как мы проводим свой досуг. Она, конечно, смеялась. Нам встретилась Китуха, сказала, что ужасно хочет есть, я сказал, что очень люблю готовить (очень удивились) и пригласил их к себе (сказали: в другой раз, сейчас дома дела, праздник).

Как хорошо, что не пошли! Ключа на месте не было, дверь явно была заперта изнутри, все окна занавешены. Или он вернулся, или опять пришли самоуправные гости: неоднократно Санич, Репа и Михей в наше с ОФ отсутствие приходили выпивать и даже оставались ночевать, один раз даже деда их застиг. Я стучал в дверь, во все окна, пытался в них что-то разглядеть — бесполезно. Я стал стучать сильно — и в дверь, и в стёкла, и в рамы — и орать «Саша!». Минут сорок — аж соседи повысунулись. Я передохнул и опять…

Приехал отец за мной и пришёл Дядюшка дед — они застали меня за этим занятием. Мы стали ломиться все вместе. О’Фролова материли все трое. Вскоре меня осенило и я оторопел: порезал опять вены или повесился. Я перестал стучать, сел и пригорюнился, пригреваясь на солнце. Отец с дедом пошли к последнему искать чем выломать дверь. Я подковырнул железкой форточку и вдолбил её кирпичом вовнутрь — вся её коробка была гнилая — отвёл рукой шторку: на моей кровати лежит длинная макушка Санич — поднялся, облупленный, отхаркиваясь и матерясь; офроловская кровать пуста… Подоспели отец с дедом. Саше минут пять понадобилось, чтобы сообразить, что от него хотят, затем столько же, чтобы отпереть дверь. Он сел прямо в коридорчике на корточки, отплёвываясь и без стеснения перебирая несколько обсценнных слов туповатой народной мудрости, волосы его были взъерошенными и слипшимися, глаза бешеные и красные, лицо опухшее, а потом безо всякого стеснения и осознания достал свой недюжинных размеров мандолет и набруталил в руковину, под которой никакого таза не было.

В это время мы осматривали обстановку: всё было раскидано и расшиблено, половики собраны в кучу и кажется обоссаны, на столе лужи и бычки в них — в общем всё как обычно, что нам уж привычно, а вот отец с дедом поразились. Благо, что О’Фролова первым обнаружил я: он дрых на диванчике за шторкой и был совершенно голый — лежал навзничь, отклячив анус — что подумали бы старшие товарищи! Я спешно прикрыл его, пощупал пульс. Тут подошли и гости — все трое — оказалось, что он как бы без головы — она была внутри спортивной сумки, с которой я ездил домой. Мне надо было её взять — тем более, что в неё я уже положил тетради, которые собирался проверить дома… Высвободить лысую башку из сумки оказалось совсем не такой простецкой затеей — во-первых, она была глубоко внутри, замок под шеей застёгнут, далее, ручка её была пару раз перекручена вокруг шеи и закушена зубами, а «пациент» никак не реагировал, в том числе и не ослаблял хватки. Я уже предчувствовал (как оказалось, вполне обоснованно), что все тетрадки измяты, изжёваны и в них напущено офроловской слюнины. Теребил его довольно грубо, злясь — не знаю, как не выдернул самое челюсть.

Я уехал, а Саша, постеснявшись остаться с дедом, тоже поковылял домой. Он рассказал потом, что у общаги около автовокзала сидела группа «подсостков» и они «всячески унасашивали котёночка» — в частности, один детина взял и «прям перед моим взором» кинул котёночка об стену. «А если б тебя так?!» — Саша «подумал, что подумал это, а на самом деле сказал». И не пожалел — все ощетинились-осклабились: мол, проваливай, кто-то даже бабочкой стал поигрывать, девушки раскрыли крашеные рты, их тусклые глазки чуть загорелись… «Я подошёл и охуярил одного сверха, остальные разбежались, — так завершил конфликт и рассказ о нём благородный Саша. — Я взял дома денег, вернулся под вечер — О’Фролов как раз встал — и мы опять облупились». Вот тебе, дедушка, и «С праздничком!».

Продолжение 29.

Она повеселилась от души, но было уже совсем темно и поздно. Всё вернулось к исходной точке. Подходило к тоске — но нет, теперь она невыносима, невозможна — значит к точке. Мне было интересно самому: где Санич? Я же хотел с ним выпить и т. д. Обломно, как говорит Зельцер. Блин, осенило меня, а зачем мне, нам Санич?! Я ж её тоже хотел видеть — и вот я с ней — и хули я ушами хлопаю?! Не в том смысле, что что-нибудь получится и уместно, но что сидеть в ожидании Годо, когда можно более полноценно провести время. Да всё-таки я хочу её! Хочу — ну и что?! Но я боюсь её… Но чего бояться — я всё-таки как-никак «маньяк» и «радикальный радикалист», а она-то кто — женщина, которая испугала Санича своими засосами и каким-то там немыслимым сексом — ну уж этим-то ты меня точно не испугаешь, дочка!

— Давай может возьмём выпить — пива там, порту или пойдём туда посидим за столики…

— Мне надо домой, Лёшь, а то на долбаном 13-м не уедешь…

— Можно ко мне пойти — там правда не столь… — вспомнил про вечные архетипы ведра и холодильника, — но выпить можно…

— Домой… — зевнула она, — поздно уже…

— … или к тебе…

Она пожимала плечами, видимо, хотела отделаться от меня.

— Ну что?! — вокал мой звучал уже настойчиво.

— Ну… поздно…

— Ёбаный в род, блять! — взорвался я, — блять, охуеть! — весь день сидеть хуйнёй страдать! И я должен терпеть! Да пошли они на хуй! Я щас один хуй нажрусь, мне по хую! Пойдём вон туда, я щас куплю пива, потом провожу тебя чуть-чуть — там куплю вина и баста-лависта.

Я чуть не схватил её за руку и не потащил за собой. Наверно это сделал мой фантом — она семенила за мной через дорогу к ларьку. У ларька была какая-то очередь, что чрезвычайно нас раздражило. И каково было наше удивление, когда в только что отоварившихся восемью баттлами пива мы признали Сашу и Михея! Они взглянули на нас как на призраков и бросили на ходу: «А, и вы здесь». Только тут до нас дошло очевидное! Тьфу, как всё тривиально. Впрочем, мне-то что — я сейчас нажрусь по-любому — а Зельцер наверно почувствовала себя дурой уже по-настоящему. «Вы куда?» — крикнул я. Они кивнули — мол, через дорогу, в парк. Она ничего не сказала, а купила себе пиво.

Мы единодушно вернулись — хотелось посмотреть, куда они. Они сели за крайний стоик в мажорском летнем шатре с надписью «ЧИЖИК», там уже сидели две рослые и молоденькие институтские бляди, а пиво было куплено в ларьке, потому что тут дороже, а денег-то уже нет, а глотки, конечно же, лужёные…

— Понятно, — сказал я, открыв пиво себе и ей, мы даже чокнулись.

Мы сели на лавку-бордюр на остановке, и рассматривая их, пили.

— Гандоны! Надо же так поступить! И мне надо же так облажаться! — Выговаривала она то, что можно было бы и не выговаривать, а потом и на меня: — А ты что, тоже повёлся? Тебе они что не сказали ничего? Или это вообще подстава?!

— Да нет, Эль, я ничего не знал, правда, — по своей извинительно-искренней интонации я почувствовал себя чуть не князем Мышкиным.

— Хуль тогда мне этот Санич мозги ебёт?! — похоже, она тоже была «в роли».

— Это Михей наверно сбил его с панталыка.

— Ну и хрен с ними. Теперь я буду знать. И они узнают… земля круглая… Блять, целый день! Я вам припомню!

— Да хватит уже, всё. Я вам не судья и не преследую никаких целей, но мне очень приятно было провести весь день с тобой — спасибо.

Она такого явно не ожидала. Действительно приятно!

Она как бы призадумалась, анализируя, а потом тихо произнесла: «Мне тоже».

Ага, вот оно значит как бывает, дети мои…

Она вдруг засмеялась:

— Гей-клуб «Чижик» — так Вася Ручкин этот шатёр зовёт!

Они сидели совсем рядом и хорошо были видны на свету — смеялись, говорили, оживлённо жестикулируя, и делали вид, что не замечают нас.

— Пойдём может подойдём, — подзадоривала она.

— Да что подходить, если они нам «на хрен не нужны», — напомнил я.

— Блять, хочется прям в срань укуриться! — она всё-таки нервничала, может, и ревновала.

— Да, — равнодушно вздохнул я, — а есть?

— Есть немножечко…

— А я вот не люблю курить — меня посещает измена.

— Блять, в срань! Трава охуительная — не то что ваше фуфло! Блять, Михей ещё этот ебанько… «Ну чё, чё?», «Ну как?» — она имитирует его суетливую манеру, а я дохну. — «Прёт, да?», «Ещё взять», «Гы-гы», блять! Люди втыкают, а он лезет, чмо! Мелочная хуйня! Зассанных полкоробка в троих, а он ещё себе что-то пытается отсыпать! У меня вон целый пакет на шкафу лежит — ну и хули!

— В натуре?! Миха бы за пакетом ползком пополз!

— Да мне он хули, Миша, — как бы отрезала она моё вновь нарождающееся неуместное остроумие.

Я на секунду внутренне замялся, но решился:

— Тогда поехали к тебе… — опять запнулся, — или ко мне…

— Ко мне, — сказала она, — только надо ещё винца купить.

Мы поднялись и быстро пошли к рынку.

Я купил на все оставшиеся не дешевого портвейна, а нормального кагора. На остановке взяли по пиву и я рассказывал уже про школьные и студенческие годы, как я всю жизнь — буквально с периода полового созревания! — сижу «в малине»: с девятого класса весь наш класс — семь девок и один я, на филфаке семь мужиков на курсе и девяносто семь баб, в моей группе — двадцать три отличницы и три долбомана: я, Репа и Коробковец, из которых к середине пятого курса остался один я! И я с ними, с ягыдыми, не особо общаюсь, не дружу, не люблю, не трахаюсь, и вообще наверно ненавижу женщин!

— Не верю, — кокетливо улыбается она, — насколько я тебя знаю, ты должен нравиться девушкам.

— Должен. Но у всех вкусы разные, а у меня своеобразные… — Всё же как приятно побыть иногда энигматичной персоной.

— Уж наслышана от Санича… — Явно мой «имидж» действовал даже на неё.

Мы доехали на троллейбусе, мило болтая. (Но они мне интересны почему-то, некоторые… наверно потому, что я плохо их знаю… Я понимаю, конечно, что умный человек, мудрый художник должен быть полностью солидарен со Станиславом Лемом — знаешь такого? — который в одном интервью в ответ на упрёк, что в его произведениях «так мало любви», сказал: меня всегда привлекала тайна бытия и космоса, а не пресловутая иллюзорная «загадка женской души»… Я — какой угодно, только не мудрый…) Сели на кухне. Было ещё рано, но голова за целый день была изнурена алкоголем. Она достала бокалы, я откупорил вино. Мы чокнулись и выпили «за встречу». Я мутно смотрел на неё и сами собою нарождались мысли-фантазии: вот ещё несколько бокалов и пойти в туалет, а оттуда подойти к ней неслышно сзади, обнять за плечи… или сразу — упасть на колени, обхватив ноги… Но это для кого-то очень просто, но не для меня. Я же этого ни за что не сделаю! Выпить бы ещё побольше. А Санич?! Может, она сама?..

Она тем временем распотрошила сигарету, достала свой пакет, отсыпала и очень профессионально забивала косяк. Я смотрел на её пальцы и губы, особенно мне понравилось, как она слюнявит бумажку…

Мы выкурили его, сев поближе друг к другу, бережно передавая, касаясь пальцами, а потом жахнули вина.

Я всё рассказывал весёлые истории о том, как мы учились, особенно про Репу — как её на первом курсе вызывали к доске разбирать предложение, она выходила, медлительная, вялая и улыбающаяся, ей диктовали, она, схватив своей сраной лапкой самый большой кусман мела, неспеша записывала первые слова три такими большими печатными буквами, что на остальное не хватало места, и довольно ждала… Взглянув, наконец, на доску, преподаватель удивлялся, заставлял стереть и написать по-новому, Репинка пожимала плечами, лыбилась, и также неторопливо стирала и писала буквы чуть поменьше, так что умещалось слова четыре… Когда процедура повторялась раз пять, препод не выдерживал, посылал профанку куда подальше и в дальнейшей своей практике старался её не спрашивать вообще — чего она и добивалась. Когда её спрашивали отвечать изустно, она подымалась с места, всячески лыбилась и мялась, и не очень внятно повторяя на все лады формулировку заданного ей вопроса вперемежку с идиотско-риторическими вкраплениями «Ну шо здесь можно сказать?..» — «Да, да…» — «Ну вот, да» — преподавателю довольно быстро надоедало: «Да Вы не учили наверное?» — Репа очень лыбилась и произносила своё коронное «Ну почему же?» Со мною дело обстояло намного проще: «Морозов!» (- «Морозов?! — ты же Шепелёв?!» — «А ты мой паспорт видела?») — «Морозов!» — «Я не учил!» — «Два!» (или добавлялось: «Почему?!» — «Я болел!» — «Опять?!» — «Да!» — «Садись, два!»). Напомню, что речь идёт не о школьных уроках чудесных, а об университетских… А внеклассные-то мероприятия — хе-хе!

14.

ОФ, как всегда, отрубился одним из первых, дед сухо распрощался и ушёл, я был тоже плох и решил тоже как-нибудь заснуть, а для этого прослушать что-нибудь из серии «бродить по сказочным мирам», например, CAN.

Только я начал начинать засыпать, в каких-то тёплых тонах представляя об Уть-уть — стук в дверь — вскакиваю — дед пидор вернулся, думаю — смотрю: Репинка. Она довольно осмотрела место происшествия, выслушала мой эмоциональный отчёт и выговор ей, на что не менее довольно сказала: «Мы решили над вами подколоть», а затем сообщила, что сегодня на факе какое-то мероприятие у «психов» (в нашем корпусе всего два факультета: наш и психфак, где учится Уть-уть), будет дискотека, и я, как вы поняли, по известным причинам ещё месяц назад предвкушал поход туда…

Было муторно, всё болело, клонило в сон, но я решил идти. Да не один, а с О. Фроловым. Я встал, расправил ещё немного чайник и поставил его. Разбудить этого сегрегата — дело невыполнимое, но профанка Репа подсобила мне водою, да он ещё не так долго спал, а следовательно, не так далеко ушёл в «сказочные миры» и французскую революцию — или просто не очень много выпили. Репа ощупала ему голову, найдя две шишки, потом зачем-то и мою, найдя несколько седых волос, пообещала что «всё будет», а О’Фролову, пожелавшему большей конкретики, была обещана бутылка пива; она также посоветовала взять с собой «мыльницу».

Вскоре недалеко от нас образовалась группка выпивающих — это вроде были «психи», но видимо с младших курсов, поскольку мы их не знали. Там были три девушки. Я присматривался в полутьме к одной из них — словно непонятно зачем попавшей в эту глухомань француженке — высокой девушке в элегантном светло-розовом или бежевом пальтишке, слыша вульгаризированный смешок, грубоватый вокал, какие-то «не наши» интонации, из-за которых и сами слова не разобрать — и не верил своим глазам и ушам: неужели это она?! Ей дают пластиковый стаканчик, она берёт, ей наливают водки, она опрокидывает, запивая её из полторашки, кажется, с тархуном. Привычная картина — но это же она — Уть-уть?! И не раз…

— Уть-уть, что ль, Лёнь, да? — громко поинтересовалась Репа.

— Кажется, это она, — вздохнул я.

— Мила Йовович, блять, — закашлялся ОФ, коверкая ударенье, предвкушая мою реакцию, — шлюха Бессона! Я бы даже сказал: Бессовестная, Без Сна, Без Носа — вспомним Гоголя, хгы-гы!

— Ничего, нормальная чикса, — продолжая комедь, одобрила Репа, — жрёть что твой Санич! — и подтолкнула меня под локоть с бутылкой: — Иди, Лёня, познакомься, что ли — ты ведь тоже жрёшь и к тому же гениален…

Я вскочил, выхлестав четверть баттла из горла, схватил рейку, которые в изобилии валялись рядом, и накинулся на Репу, пару раз протянув её по хребтине. Она тоже схватила палку, вооружился также и О’Фролов, чрезвычайно сильно оскорблённый тем, что я допил последнее — мы стали драться на всю дурачую катушку — били друг друга со всего замаха и чем попало — толстыми рейками с острыми краями и с торчащими гвоздями — они с треском ломались, разлетаясь во все стороны, мы хватали новые — прыгали, крутились, орали, фехтовали так, как будто снимались в кино и невзначай переместились в его героическую реальность или внутрь компьютерной игрушки.

Зрители немного понаблюдали впотьмах, и ушли от греха. (Нам было не до них, но, слава богу, мы скоро закончили: я валялся головой вниз между какими-то огромными валунами, и две острые рейки упирались мне в горло.)

— Сдаюсь! — неподдельно вопил я, — всё, сдаюсь!

— Проси прощения.

— Сыночек, прости! Дядь Саша, прости…

— Говори: «Я педрильня!»

— Я педрильня! Я! — Они это одобрили смехом.

— Говори: «Уть-уть — сука». — Расслабившись, они отвели палки в сторону, я резко дёрнул за одну — Репа не успела отпустить — свалилась на меня, треснувшись лбом об камень; в этот момент я саданул растерявшемуся Д’О’Фролову по коленной чашечке.

Вырваться мне всё же не удалось, я был подвергнут жестоким избиениям и пыткам — благо, что недолгим — всего-то пришлось несколько раз повторить, что «Уть-уть — сука» и что «Ministry как садо-мазохисты говно» (фразы были уже опробованы: когда я бывал у Репинки дома и просил её отрезать кусочек колбасы, она даром выдавала только один, очень тонкий, а за последующие, кстати, ничуть не более толстые, требовала говорить нечто пакостное о моих светлых идеалах — на «я-педрильню» я сразу согласился, а вот на «Уть-уть — проститутка» и «Ministry — говно» ни в какую, и при этом так униженно-настойчиво умолял о колбасе, что Репа решила пойти на компромисс и изобрела некие эвфемизмы), после чего был отпущен.

Мы забрали брошенный на пятачке магнитофончик и пошли в институт.

15.

Дискотека была уже в разгаре — мы встали у сортира, курили и неодобрительно смотрели на всё это безобразие — виляя бёдрами и по-восточному вскинув ручки, все образовывали даже некоторый хоровод — это «психи» всё демонстрировали свои кретинические психоштучки на практике — «психологическое единство коллектива» — «хотя мы и хорошо учимся, изучаем сложные науки, например, психолингвистику и гештальтпсихологию, нечто человеческое и нам не чуждо» — короче, «все отдыхаем в кайф»… На наших баб и распоясавшихся, нажравшихся в полнейший сракатан зелёных мы даже и не стали смотреть…

«У вас своя дискотека, у нас своя!» — провозгласила Репинка, и мы двинулись в ближайшую аудиторию — не лекционную, а маленькую — она оказалась открытой. Сдвинули столы, включили «мыльницу», выключили свет…

Обарахтали весь «Californication», громко подпевая и не стесняясь в движениях. Пару раз кто-то совался, видимо, пытаясь уединится, мы орали: «Блять, в рот ябать!» и они исчезали. Лишь только когда закончилась вся кассета «Ред-хотов», хитрая Реподиджейка достала свою кассету, где на одной стороне ремиксы Резнора “Further Down The Spiral” (Коробковец как-то говорит: «Дай послушать это… «Отцовскую спираль»!), а на другой ремиксы с саундтрэка «Спауна»! Ох и расшиблись же мы!..

Мало того — О’Фролов нассал в угол, а потом и мы тоже — каждый в свой. Вообще мы не стесняясь харкались, а также поскидывали с себя свитера и майки, позакатывали штаны, вдобавок каждый, приплясывая, ещё что-то писал огромным комком мела, расшибая его… Это я к тому, что на самом интересном месте нас прервали — зашли и включили свет — это был наш куратор, замдекана по какой-то там культмассовой работе Ирина Борисовна, а с нею уборщица или вахтёрша.

Они увидели многое не очень потребное на филологическом… гм… в том числе и очень крупные, но совсем неразнообразные надписи «ХУЙ» на доске, на стенах, на столе и даже на офроловской куртке… «Мальчики», — начала она…

16.

Надо сказать, что за присущую ей не понять чем обусловленную жизнерадостность и мягкость — «мишутковость» — мы так и прозывали её Мишуткой; меня она считала серьёзным насосом, а О’Фролова — ахуительным насосом — поскольку на 1–2 курсах он активно участвовал во всех-всех факультетских мероприятиях: был звездой в КВНе, играл в группе «Большие Надежды», на театре, занимался, стыдно сказать, латино-американскими танцами…

— Щас всё уберём! — развязно, безо всякого намёка на извинения и убедительность сделанного заявления брякнул ОФ — как будто перед ним был не замдекана, а наш родной Дядюшка дед. Да и что с него взять — пьяный, полуголый, красный, с безумным взглядом… Показалось, что я услышал слово «наркотики»… Мы похватали одежду и, кое-как протиснувшись через вошедших, ринулись наутёк и врассыпную.

Встретились у ди-джеев их дискотеки, встретили, наконец, «своих». Нам налили вина, а потом Репа втеребила в эфир сборничек «Мразь» — «Песни три нам хватит, — сказала она чуваку в наушниках, — только не обрубайте! Можете с Prodigy начать — для разминки». Хе-хе! Подскочили два никаких курсанта и тоже потребовали Prodigy — на третьем альбоме (если не считать “Android”) оно стало популярно даже здесь! — «Ну, Саша, погнали, — говорю я ОФ, вытягивая этого мегаандроида за рукав в гущу народа, завидев направляющихся к нам Мишуточку и уборщицу (интересно: а где Уть-уть? кажется, я видел её в этом психохороводике…), — как говорят у нас в дерёвне — танцуем как можем!!»

Полилось осторожное начало «Smack My Bitch Up» — народ вроде несколько задвигался, а мы уже невзирая на пиполь ходили гоголем по всему периметру филфаковского коридора, предвкушая и остроумно удирая от Мишуточки… И тут — понеслась! — мы как выскочили, как выпрыгнули, полетели клочки по закоулочкам, полезли зрачки по лбам, поскакали козлом по чужим ботинкам, полетела одежда в толпу зрителей, порвались штаны от широчайшей походки, не понадобились больше припасённые на вечер планы…

Мы забарахтывали во весь свой дурачий брутальный большой мешочек — как будто у себя дома — на филфаке мы ещё себе такого не позволяли — даже не планировали! К концу композиции с нами осталось лишь несколько особо дурачих курсантов — остальные сторонились, с различными эмоциями глядя на бесноватых. Что, интересно, подумали Ирина Борисовна и уборщица? Видела ли Уть-уть? Впрочем, нам было не до них — началась ещё более «оптимистичная» музыка — мы всячески прыгали, то подпрыгивая, то приседая, судорожно извиваясь, дёргаясь, бросаясь куда попало, терзая друг друга, ударяя в колонны рукой, ногой, головой, пытаясь взбежать по ним вверх…

На лестнице была кровь, и никто нас не преследовал — оказалось, что пока мы забарахтывали, произошли ещё более важные инциденты, затмившие наши маленькие шалости: во-первых, дурачило О. Седых, играя в сортире с филфаковской братвой в набирающий популярность «сортирбол» (несколько дебилов отбивают руками и пинают по кругу бумажный комок, стараясь удержать его в воздухе), уебал пинком по раковине, она, выскочив, отбила ему ползуба, из коего почему-то вытекло немыслимое количество крови, а сама, конечно, разбилась, что, конечно, не понравилось двум вышедшим из очка курсачам, конечно же, пьянищим в дюпель, и призванным как бы в отсутствие прочей мужской руки поддерживать порядок — тогда, во-вторых, товарищи (наши, изучавшие др. греческий и латынь!) Бешеный и Фельетон взяли их и запустили мордой по бетонной лестнице, на которой (включая и подошедшего Седыха) образовалось довольно много крови, и, в-третьих, когда они спустились вниз, покидая здание, их (по второй лестнице) настигли человек восемь зелёных, лицами четверых из которых тов. Фельетон, Бешеный, Седых и Валера Синяк выбили все четыре стеклянных двери с названиями двух «дамских» факультетов, что опять же дало несколько крови… Да, такого давно не было! Мы выходили по стёклам и по крови, внизу стояли Мишуточка с уборщицей, Фельетоном и подполом — они равнодушно провожали нас озабоченными взглядами…

Но мы не ушли! Мерзкое чувство обиды и презрения, которое множество раз испытывал я лично-единолично, а также несколько раз вместе с ОФ и Репой, когда мы возвращались домой, преждевременно покидая дискотеку, — ощущение, что этот праздник жизни и факультета не для нас — здесь крутят отборнейшее говно и все им довольны — и эти пидорские мальчики нам не товарищи, скорее, враги, эти холёные девочки танцуют прелюдию не для нас — а мы ведь тоже в некотором смысле люди и по молодости тянемся душою и телом к хоть сколько-нибудь себе подобным — которых нет… «Праздников ваших ненавидит душа моя» — остаётся только подпольненькое «С празничком!» — ужираться и убарахтываться дома, в тесном кругу — так, чтобы было, как и положено изгоям, «каждый-миг-передозировка-в-себе» и «падаю-ниже-нуля-в-себе», но никак не на людях…

Мы взяли бутылочку, и пока пили её, все разошлись. Тогда мы в припадке растёкшейся в воздухе деструкции обстреляли кирпичами окна и фасад (уже пострадавший) родного альма-матера. Было разбито три окна на втором этаже (там учится Уть-уть) и огромное верхнее стекло над разбитыми уже дверями — на нём, кстати, более крупными буквами было продублировано название факультетов. Выбежала в освещённый коридор та самая уборщица. Обещала милицию. Ещё были какие-то прохожие, явно заинтересованные, какие-то быки или курсанты, но мы, послав их на хуй в особо изощрённой форме, смылись дворами и закоулками — тропами, кои ведомы только Реповиннету.

Окончание 29.

— Жаль, — вздохнул я, подымая бокал, — что я в школе вёл себя прилично и всё учил — не то чтобы я был «оботанелая рука», но как-то боялся, не мог себя противопоставить всем и вся…

Думаю, она не совсем понимала, о чём я. Мы выпили, она подкурила новый косяк.

— Однако в десятом классе я стал изрядно выпивать, и несмотря на то, что был отличником (у меня в аттестате одни пятёрки — она удивлённо вздохнула: «Н-да-а?!»), мне постоянно делали какие-то «строгие выговоры», вытаскивали «на позор» перед линейкой…

Она опять картинно удивилась. Я был доволен. Но к чему вся эта исповедь? Обычно я молчалив и сумрачен, но когда я распалюсь чужим вниманием и спиртным, меня трудно остановить — всяческие автобиографические-анекдотические истории так и льются из меня как из рога изобилия. Кстати, из рога… Я потянулся к бокалу. Мне протянули косяк — третий. Что ж… Запить… Подношу фужер, начинаю пить — глаза смотрят в сам бокал — на громадную массу красной жидкости, которая хочет меня затопить! Я отшатнулся, расплескав вино.

— Ты что? — встрепенулась Зельцер.

— Блин, проглючило, что можно захлебнулся в стакане!..

Она сказала не думать об этом, но когда я опять начинал пить, мне мерещилось то же самое, становилось страшно и я не мог. Как же быть?! Она мне долила ещё — сейчас бы эту лошадиную дозу хлобыстнуть!

Тогда она (!) предложила гениальное решение!

Просто закрыть глаза рукой!

Она опять забивает косячину!

Может хватит, говорю я.

Ещё немножечко.

Я говорю: не могу — меня крутит и мутит.

Ну, Лёшечка.

Глотку так и сушит. Вливаю последнее — тоже две лошадиных дозы.

За тебя.

Всё мутнеет невероятно. Нервы все возбуждены, но голова и тело убиты.

Надо спать наверно, вяло говорит она, зевая и шатаясь, идёт в комнату.

Я иду ссать. Потом к ней, то есть в комнату. Она разобрала мне второй диванчик, работает телевизор, а она, укрывшись и отвернувшись, лежит на своём. Торчит рука с пультом. Я сбросил штаны и рубашку на пол, забрался под одеяло, корчась от леденящего озноба. Меня всего скручивало и трясло радикально. Зубы стучали, сердце колотилось. В глазах был «вертолёт», а если закрыть — потихоньку нарождалась всякая дрянь. Было страшно. Лечь и уснуть, лечь-заснуть-замёрзнуть-умереть. Сердце — невозможно слышать его стуки. Оно леденеет, оно как бы замедляется! Тьфу, тфу! — трясу я головой и бью себя по щекам. Чуть приподнимаюсь, смотрю на неё: спит, сопит, телевизор работает. Кое-как встаю, осторожно беру пульт, выключаю. Она зашевелилась, бормоча сонным голосом:

— Лёшь, ты выключил?..

— Да я, я.

— А…

Ложусь и опять сводит и колотит. Вспоминаю, что надо бы заняться мастурбацией — как же на неё, теперь такую знакомую, не подрочить? Но что, думаю досадливо, она лежит чуть более чем в метре от меня, а я буду дрочить! а вдруг она не спит?! Экран загорелся — она включила! Весь сжавшись и поледенев, лежу, жду… Она засыпает. Жду… встаю, беру пульт, выключаю. Она шевельнулась, отвернувшаяся, вся в одеяле. Темнота абсолютная. Я застыл на мгновенье стоя. Потом упал на колени на пол. Поднялся, держась за диван, сел на край, колотясь и вздыхая несколько долгих секунд, и скользнул к ней под одеяло. Она сразу подвинулась.

Несколько долгих мгновений я лежал не решаясь прикоснуться к ней. Как это дико для меня, думал я, взять вот и протянуть руку, дотронуться до другого существа, абсолютно автономного, иного и чуждого, потребовав любви и ласки, плоти и наслаждения, предлагая себя со своими физическими и духовными внутренностями, принимая всю эту мучительную субстанцию личности другого… Оказывается — чудится мне репосмешок — надо просто привычку иметь! И я прикоснулся к ней — осторожно, мягко, а самого трясло. «Ты спишь?» — прошептал я. Она мурлыкнула что-то невнятное и пошевелилась. Она была горячая и мягкая, тяжёлая, устойчивая. Я прильнул к ней всем телом, гася свои конвульсии об её инерцию. «Ты весь трясёшься, Лёшь» — «Да» — только и смог сказать я. — «И сердце так бьётся» — «Да!» — Сердце моё колотилось и от волнения. Я обвил её руками и ногами, сжимая, целуя и кусая шею, рука залезла в трусики.

Может быть, кружились шальные мыслишки, господь бог наш, прежде чем создать мир сей, тоже долго мялся, волнуясь, как он прикоснётся к абсолютно чуждому пустому небытию, а также что подумают другие — те, что уже были, и те, что ещё не были… (конечно, можно и с больших букв)…

Я ощупал её лобок, потеребил волосики, опускаясь всё ниже, оттягивая трусы. Наконец нащупал складки и стал притираться пальчиком к её щели. Медленно вошёл, изгибая внутри палец, растягивая им её по всей длине. Потом двумя. Одновременно большим водил по анусу… Отнял руку, послюнявил пальцы и принялся совать их V одновременно и туда и сюда, работая сзади потихоньку, а впереди очень активно. Она что-то хмыкнула, выражая неудовольствие. Я резко всунул оба пальца, делая быстрые движения туда-сюда, но не успела она выразить своё негодование, как я тут же поменял: сзади впихнул большой, а впереди все остальные, продирая её, начавшую извиваться — как будто только меня заметила! Она начала какое-то движение, наверно пытаясь освободиться. Она была сильная, но я делал всё-это левой рукой, а забытой правой схватил теперь её за кисти рук, схватил крепко, так что она, как ни старалась, не смогла вырваться. Я, в припадке воодушевления, смело и хаотично — так что она не могла уловить последовательность, ритм — то очень нежно-вкрадчиво, а то совсем грубо — совал ей пальцы то туда, то сюда, то одновременно… Она, казалось, крепилась, но уже не могла сдержаться и тихо начала постанывать…

Я развернул её к себе, влезая сверху, пытаясь в темноте найти губы. Я тыкался в подбородок, потом в нос, в волосы. Она мотала головой, зачем-то отчаянно препятствуя мне. «Дай рот!» — простонал я, хватая её за волосы, натягивая их для жёсткой фиксации. Но она всё равно сопротивлялась. Наконец я нашёл губами губы и попытался её поцеловать. Она по-прежнему дёргалась, теперь уже безрезультатно, я лез языком в её рот, а она воспроизводила губами и/или языком какие-то непонятные движения (как мне казалось, как-то пережимала губки, так что они становились как у рыбки на мультяшной картинке), чтобы не пустить меня. Я терзал её за волосы, ерзая на ней в поту и огне, лизал нос и лицо, из глаз моих невольно потекли слёзы… Очевидно, скупые-мужские, так что она не заметила, хотя не могли же они не быть горячими, жгучими и солёными! — наверно, слёзы разочарования, обиды! «Ну, Элечка, дай я тебя поцелую», — захлебываясь в своём дыхании, воззвал я. — «Не-а», — отозвалась она и я чуть-чуть не уебал ей в бочину. Зато я жёстко зафиксировал за волосы её голову, при этом её руки я каким-то образом сжимал и удерживал у себя между локтями, даже помогая в случае чего ногами, и жёстко стал лизать её губы и совать в рот язык. Она извивалась и брыкалась, но в конце концов устала, размякла, пустив меня в свой ротик. Я наконец поцеловал её нормально, ослабил хватку, она обвила меня руками и вяло целовала сама.

Я стягивал с неё трусы, но она не содействовала мне. «Лёшь, ты что?..» — «Ничего», — а чего ты ожидала, детка?! К чему всё это блядское лицемерие? Или это боль? Боль я чувствую… Я с трудом стащил трусы с её тяжёлых неподвижных ног, поудобнее залез на неё и вошёл резко, несмотря на то что она так и не соизволила как надо раздвинуть ноги. Она оказалась довольно просторной там, и сама всё была апатичная, как неживая, я трахал ее и терялся в подступавшей из тьмы конопляно-алкогольно-экзистенциальной мути. Что я делаю — почему-то лихорадочно думал я, и сам терялся, не зная, что же я делаю. Как же я завтра в глаза ей буду смотреть? Я целовал её как мог, обнимал, тискал и кусал, но она была так же холодна. А Саничу? Я плакал, отчаянно наращивая ритм. Ну, ему, допустим, по хую. А себе? Наконец-то кончил ей на ногу, а она была озабочена, не в неё ли. Ей наверно, тоже. Как проснусь с ней в одной постели утром, при свете дня — после такого? Как я подойду и посмотрю в зеркало?! Ну, надо же на ком-то тренироваться! От совести до цинизма один шаг — промежуток небольшой!

Ни хуя вообще не чувствует, фригидная блядь, подумал я, перекантовал на бок и почти уже вошёл в попу, как она застонала-заумммкала и перевернулась. Ну что ж… Я жёстко залез ей языком до самой глотки, невольно расслюнявившись как телок, а все пальцы запустил в неё — ещё чуть-чуть и весь кулак войдёт. «Ну хватит слюни пускать мне в рот! и весь подбородок обслюнявил!» — сказала она на первое, «Ну ты вообще что ль, Лёшь!» — на второе; я опять обиделся, глотая незримые слёзы. И ещё два раза трахнул её в первопристойной позиции. Ещё раз залез языком в рот, обойдя все зубы и не забыв даже нёбо. Её это не вдохновляло, а мне что делать?! Ну что я могу ещё от неё получить или ей дать?! Я поцеловал её нежно на сон грядущий, она отвернулась, завернув на себя почти всё одеяло.

Не сказать, что ненавижу, но определённо недолюбливаю… птиц… Вот вам, к примеру, весь май-июнь так называемые соловьиные трели заливистые, переливистые — один-в-один наборчик мерзких звуков автосигнализации! — чуть, может, потише…

Санич признался потом, что они с Михеем тоже провели ночь не очень удачно. Неужели они деликатнее меня? Я и утром не устыдился почему-то…

30.

Проснулся, раскутал Зельцера, рассматривая её спящую. Помнится, Саша обронил как-то: ты, мол, её утром не видел, в постели, когда не накрашена, — он чуть ли не плевался. Я прислушался: дышит ровно, спокойно, почти беззвучно. Присмотрелся: выражение лица ангельское, лицо без «штукатурки» довольно красивое, черты его правильные, кожа очень хорошая, губы без помады просто оть-уть — я не удержался, стал осторожно гладить её лицо, а потом целовать в губы…

Она недовольно зашевелилась и замурчала, я перекатил её в свои объятия, сжимая и целуя — она вяло ответила. Впервые я обратил внимание на внушительные мягкие груди, какие-то рыхлые и студенистые, несколько нелепые в своём присутствии на теле, как и тут же, чуть ниже, нащупанный мною животик — довольно ощутимый и такой же рыхлый, конечно, портящий всю фигуру… Я мысленно примирился с этими недостатками, поскольку всё в жизни уже складывалось не кристально-идельно, а с примесью — главное, чтоб «хоть что-то светлое» проглядывало…

Когда я кончил и закончил и смотрел на её лицо, она улыбнулась (Oh, God! You’re saving our souls!) Было очень светло, очень хорошо, как будто весь свет заново родился на всём свете, и не было этой ужасной тёмной ночи… Я поцеловал её.

— У меня всё лицо горит, — произнесла она, вставая, подходя к зеркалу.

Я высунулся на руках из постели и увидел в самом низу зеркала свою довольную рыжебородую рожу.

— Это всё от твоей бороды — красные точки, — скорее ласково-капризно, чем недовольно произнесла она, — ты бы как-нибудь её сбрил или постриг…

В этот момент я, подкравшись по полу, хлопнул её по голому заду, схватил и поволок в постель.

— Вообще-то презервативы для этого есть, — говорила она, выкручиваясь от моих объятий и поцелуев, — вчера всё как-то спонтанно произошло, а так… Лё-ошь, ты слышишь?

— Пусть, бля, америкашки ими пользуются!

— Ну Лёшь, у меня вчера менструация была и сегодня тоже немножечко… — Она, отодвигая задницу и отпихивая меня, пыталась показать мне несколько пятен на пёстром узоре простыни.

— Ну и нехай.

— Лёшь, ну возьми вон там гондоны, протяни руку — в шкафу с краю между книжками.

Я достал пакетик и впервые надел на себя знаменитое «изделие № 2» — какая пакость! — надо же такое придумать! блять, каким надо быть плебеем и ёбырем-террористом (то есть, простите, плейбоем), чтобы чувствовать что-то через эту бляцкую жувачку! — так-то мало хорошего в этом купании в бездне зрелого влагалища!

Было хотя бы горячо — как будто вся эта жара влияла и на её внутренности. Потом я как-то ещё согласился для экзотики надеть «это» (какое хуёвое слово, ребята) — даже Зельцер рассмеялась: «У этих тайцев и китайцев не тот размерчик!» — и с тех пор стала по-русски беспечна.

Причём тут по-русски и зачем вообще мне борода?! По-моему, тут всё яснее ясного — поскольку я писатель, и русский, и, допустим, хочу быть великим — то величие это бородой и определяется — чем она длиннее, тем… До Толстого и Достославного ещё далековато, конечно, но у них в мои годы и такой-то не было! Глупо-ой!

Всё закончилось быстро. По её настоянию я отнёс в мусор отяжелевший мешочек. Вернулся — она уже натягивает новые трусики. Ну нет уж — теперь по-нашему! Я повалил её отнекивающуюся и сопротивляющуюся на диван, содрал трусы и, прижав ноги, чтобы не раздвигала вообще, втёрся в неё… Как ни странно, ей, видимо, понравилось. Она ещё раз заметила, что я её совсем исколол своей бородой и щетиной и больно дёрнул колечко в брови…

— По девочкам-то наверно бегаешь? — лукаво осведомилась она.

— А что, так видно? Нет, Элька, никак нет. Секс или Новый год — конечно Новый год! Даже целая декада!..

— Ты просто монстр какой-то… Учитывая всё-это… и то, что рассказывал Санич…

Слово «Санич» было как нельзя уместно, милая! Я думал, что восемь половых актов в сутки — это нормальная норма… Я не говорю, что я это осуществлял, но… Но оказывается, организм уже не тот, придётся остановиться на пяти-шести… наверно, импотенция не за горами… — Я искал свою одежду, а она надела новую моднявую майку и вертела в руках какие-то непонятные коричневые шорты.

— Бред какой-то! — Она, запрокинув ноги, натянула.

— Что бред? — Ага, всё валяется на полу. Надо же так обдолбиться! (А мне нравится! — ещё раз повторяю — нравится!!)

— Всё! — Она вертелась, разглядывая и показывая себя. — Посмотри, Лёшь, как шорты, нормальные?

— Не бред, а гиперсексуальность. Болезнь такая… Ненасытимость… А у меня наверно особая метафизическая гиперсексуальность… Меня преследует страх, мне постоянно нужна женщина — постоянно! — потому что я боюсь…

— Чего? — недоумевала она.

— Смерти. — Я надевал свои чёрные штаны с чёрной рубашкой.

— А при чём здесь секс?

— Ну, не только секс, а любовь. Типа Эрос противостоит Танатосу. — Я наткнулся взглядом на плакат с Бивисом и Баттхедом и невольно ощерился.

— Бред. Ну как шорты, Лёшь? Нормально, если я в них пойду — или лучше вот эти надеть? — Она держала в руках точно такие же, только тёмно-фиолетовые.

— Не знаю, — растерянно ответил я, поглощённый своими мыслями.

Оказалось, что это самый раздражающий её ответ.

В конце концов, «I am the needle in your vein» и «хотеть трахнуть всех вподряд во всём мире» — одного поля яблыки, равносильные атрибуты рядового «мистера Селф-Дистрактора» — или мисс…

Ей кто-то позвонил, и пока она болтала, я поставил чайник и изготовлял из булки, варёной колбасы и кабачковой икры её любимые (или просто обиходные) бутеры.

— Что, Лёшь, какие у тебя планы? — Спросила она, кривляясь совсем чуть-чуть — я бы и не заметил, если бы не знал её потом.

— Я бы не хотел покидать тебя. — Ответил я в той же модальности. Всё было серьёзно и пристойно. Как хорошо, когда всё только начинается — ведь как непотребно вальяжны становятся люди, когда понимают, что «повязаны одной цепью» «на короткой ноге», и уж каким говном они становятся, когда разосрутся между собой!

— Прав-нда? — Опять эта блядская девочка! Это бьёт мне в самый-центр нервных-сплетений-окончаний-дендронов-аксонов-нейронов-нейтрино-нитратов-или-как-их-там! О, я люблю её! И могу безнаказанно поцеловать!

Это я и сделал. Она несколько недоумевала.

…Мы втроём — как в старые добрые времена — теперь уже, после одного дня, вернее, ночи хочется именно так сказать — прибыли к Зельцеру и нажрались портвейном, созерцая к тому же какой-то второстепенный футбол.

Последнее, кстати, весьма было кстати как некое вспоможение, поскольку была какая-то неловкость — не то чтобы чувствует кошка, чьё мясо скушала — ведь Саше явно всё-это было по хую как той кошечке, про которую мы с ОФ писали рассказ, но всё же… Я всё думал, не заметил ли Саша, как вошёл, мой рюкзачок, уютно отдыхающий на этажерке для обуви?

Не могу понять, почему я себя так вёл — от уже въевшейся в кровь скромности, даже забитости — или тут виновен хитрый Зельцер, понимающий по чём жизнь и любящий нашего Сашу?..

Всё — дуплет, как обычно. И как мы будем спать — кто с кем? Зельцер быстро разобрала оба дивана, положив «хорошее» одеяло на маленький и улеглась на него. Саша как бы вопросительно взглянул на меня — я пожал плечами, он — тоже, и мы улеглись вдвоём на диван Зельцера — «как в старые добрые времена…»

На другой день мы невесело похмелились остатками вчерашнего, и явно надо было уёбывать. Саше надо домой, я не могу засветиться, к тому же чувствуется, что Эля не очень и хочет, чтобы я задержался. Я как ни в чём ни бывало надел рюкзачок и задержался в пороге, не зная даже что сказать — не ехать с Саничем вроде как нельзя, поехать с ним для виду, а потом сразу вернуться — а вдруг её не будет дома, да и вообще — я, конечно, может, и сноб, но не такое я уж быдло… — а вдруг — он вернётся?! или ещё кто-нибудь?! что если она поедет сама к кому-нибудь другому?! что если не захочет меня больше видеть?! когда я её увижу?! — «Эль, дай мне свой номерок», — сказал я как бы шутливо. Она назвала свой номер, состоящий из одинаковых цифр. Про мобилу речи не зашло — я знал, что это было у Саши.

31.

Начались мучения… У Саши дела, у Зельцера дела, а у меня одного одиночка… Я сделал два вынужденных дела, даже раскрыл дверь в свет божий — так было неуютно от застоявшихся мертвенных запаха и холода. Упал на колени, поднялся, потом на диван, закуривая. Рассматривал подставку лампы с надписью карандашом «VERSUS VERSES», тысячестраничную антологию по Набокову, листы — начало романа, конец статьи и прочая — по некоторым из коих даже так, на первый брошенный взгляд заметно, что исписаны они судорожно, как будто писавший захватывал и боялся как бы не забыть, особо не осознавая написанного, по другим же явно видно чудовищное напряжение и отягощение автора — известное дело: днём и вечером заставляешь себя писать — «работать», а «вдохновение» приходит как только, утомившись до умопомрачения и боли во всём теле, ложишься спать — но так всё это оказалось чуждо и абсурдно: сидеть в этой затхлой каморке выписывать и записывать не понять что. Как оно было мною прочувствовано, это название: «Вечная весна в одиночной камере»!

Я и лежал, и сидел, и курил, и чефирил, и стоял, и метался в четырёх стенах и бил по ним кулаками, пытался опять что-то написать — а что ещё делать — что я в таких условиях могу сделать? — рвал рукописи, терзал, расшибая об пол, антологию…

Ночью решил послушать Cannibal Corpse в наушниках — стало страшно — замкнутое пространство — низкий потолок, три картонных стены прямо перед носом — не сказать, что в гробу, но тоже мерзко — выскочил на улицу — ветер, россыпи звёзд, вопли, соседская собака — она орёт почти ежедневно и так слюняво-паскудно, как будто её медленно душат удавкой или всю ночь ебут в жопу бутылочным ёршиком. Ёбаный ты в насорост! Блять, хоть сам так ори! Лучше уж «Кэнибал» послушать!

На другой день я оклемался часа в два, поел какой-то гадости и отправился к ней. Подъезд был закрыт, а код двери я не знал. Я сел на лавочку и стал ждать, когда кто-нибудь пойдёт. Ждать пришлось долго. Дома её конечно не оказалось. Сел опять на лавку. Что может быть хуже ожидания? Кое-что может конечно, но это тоже очень невыносимо. Я сидел, курил, ходил кругами… Совсем чуждый элемент в жизни двора — казалось, все так и глазеют на меня, в каждом приближающейся фигурке мне чудилась Зельцер.

Так прошло часа три. Как-то совсем ослаб, так что двинуться домой было уже проблемой, а с другой стороны, уже не столь боялся очутиться дома один, поскольку нервная система была совсем уничтожена и накатывала некая благость, когда уж вынужден смириться со всеми обстоятельствами, и что ты сам по себе самый эксплицитнейший лох и лопух, но если всё равно выбираешь жизнь, то закрой на всё глаза (уши можно заткнуть наушниками с тематической музыкой — очень подходят, например, такие песни «ГО», как «Оптимизм», «Система», «Насрать на моё лицо», «Наваждение» — впрочем, тогда я ещё не знал их терапевтического воздействия, а «Одиночеством», как вы знаете, исцелиться нельзя). Короче, я с усилием поднялся и медленно побрёл прочь — домой, в берлагу, куда же ещё…

Её походка была замечательна — в ней не было женственной лёгкости и покачивания бёдрами, в ней чувствовалась самоуверенная поступь солдата-завоевателя — осанка её была прямая, взгляд чуть вверх, движения ровные, словно наполненные осознанной силой — немало способствовали такому эффекту тяжёлая высокие гриндера, скрытые правда под джинсами, сверху на ней был шот с капюшоном, распушенные волосы, в руке пакетик — она ведь с учёбы. Я остолбенел, начиная просекать эту новую эстетику. Новую, Алёша? Она чуть не прошла мимо меня. Удивилась, спросила, давно ли жду, пригласила.

Я сходил в магазин за новой порцией батона, варёной колбасы и кабачковой икры для бутеров. Гуляли с собакой, сидели на той самой одинокой лавочке напротив двери её подъезда — это даже не обычная городская скамейка, а доска между пеньком и берёзой — пили пиво. Опять рассказывал истории.

10.

Последние метры ОФ буквально дотащил меня. Уже открывали воротину, а мне всё равно казалось, что дом и ворота там. Омерзительнейшее ощущение ментального дискомфорта — разные куски реальности из-за нарушения временной субординации действуют одновременно, накладываясь друг на друга. Однако была и мощнейшая радость — как у тонущего в океане, наконец-то вцепившегося в какую-то твердь — всё-таки мы видели свой дом, свою дверь, открыли её, вошли, заперли, включили свет — все эти действия необходимы человеку как воздух.

Свет казался непривычно ярким. Что-то чёрное — гроб с бабушкой, тоже одетой в чёрное. А мы уж и совсем забыли! Состояние было близким к припадку истерии или бешенства. То, на что мы только что отчаянно вскарабкались, оказалось глыбой льда, которая стремительно растаяла. Мы оба остолбенели, будто погружаясь в пучину бескрайних ледяных вод.

— Надо зайти туда и закрыть двери, а свет пусть горит, — наконец сказал О’Фролов.

Я сбросил куртку и лёг, накрывшись одеялом, ОФ закрыл двери и тоже лёг.

Я почему-то пытался сконцентрироваться на том, что надо бы подрочить, но тут пришло иное — при закрытых глазах в темноте представлялись какие-то узоры, предметы, амёбы и рожи — будто разноцветные светящиеся лазерные проекции — их было множество («как у дурака фантиков»), они роились и мельтешели, будто специально скопившись сонмом у твоей постели и не исчезали, когда глаза открывались. Стоило только едва-едва самым краешком мысли подумать о чём-нибудь, как оно — в виде фантомчика — тут же появлялось в центре этой камарильи. Тьфу, сгинь! Я различил удары своего сердца и мне подумалось, что во мне находится некое подобие барабана-бочки, и кто-то бьёт в него, непонять кто, а если он перестанет и что я должен для этого делать… Параллельно с этим я обратил внимание на то, что горло постоянно делает некое движение сглатывания, а также прислушался к звуку своего дыхания и мне тоже что-то представилось — короче, всё это привело к тому, что у меня совсем пересохло в горле, я перестал дышать, сердце, казалось, тоже остановилось… Я изо всех сил дёрнулся, заорав и треснувшись головой в стенку с железными полками, давшими хороший резонанс.

— Ты что? — сказал ОФ откуда-то издалека.

— Не могу дышать, — выдавил я.

— Думай, что грудь должна подыматься, — равнодушно сказал он.

Я был полностью поглощён этим занятием.

— Хватит сипеть, — сказал он тем же тоном, — дыши животом, надо заснуть.

Я вроде бы и стал засыпать, как слышу: кто-то говорит женским вокалом: «Зд-равс-твуй-те» — смачно, слащавенько, чуть ли не нараспев. Я дёргаюсь, открыв глаза — это она, моя маленькая Ксю, та самая Ксюха с Кольца, только абсолютно мёртвая, даже как бы призрачная. Она, застывшая, белокожая, — не то человек в бликах луны, не то голограмма в синих и зелёных тонах — улыбается — полуголая, в белых одеждах — улыбку её нельзя назвать блядской и мало чего в ней от маленькой девочки — она улыбается мёртвой улыбкой — улыбкой вампира или самой Смерти — если персонифицировать её как женщину, то, я уверен, улыбка её такая… Я приподнялся, холодея от ужаса, отодвигаясь к стенке, беспомощно заслоняясь локтем. Её губы шевелились — кажется, она бормотала «Completely drain you», на самом деле она произнесла «Зд-равс-твуй-те» и протянула мне свою руку — прикосновение мокрой рыбы, от которого повеяло таким загробным холодом, который не доступен в ощущениях смертным, но не умершим, и который, поэтому, нельзя описать — можно на миг прикоснуться к нему, почувствовать его дыхание и отдёрнуть руку как от разряда тока. Девочка из колодца Кодзи Судзуки — мерзкий мокрый ужас, Снежная Королева — леденящий ужас! «Жизнь!» — заорал я, весь передёрнувшись, и она пропала, будто выключили голограмму. В висках стучала кровь.

11.

«Зд-равс-твуй-те», — сказал кто-то за дверью. Я проснулся и осознал, что на самом деле это О. Фролов сказал: «Это я тут».

Я вскочил и распахнул дверь. Он дёрнулся — как будто его застигли за непотребным — и действительно: он стоял над гробом с огромным кухонным ножом.

— На самом деле это не то, что ты думаешь, — сказал он со злобной улыбкой помешанного.

Что? — автоматически сказал я, отступая.

— Ты думаешь, это бабка? — Он ткнул ножом в гроб — в ноги, но кажется ничего не задев. — Хуй в род! Это кокон!

— Саша, — было начал я.

— Все вы… — Внезапно он сделал несколько резких взмахов ножом, от которых я едва сумел увернуться.

— Страшно? — сказал он радостно, — посмотри мне в глаза: страшно?!

Взгляд его был совсем нездешний. «Вот они, блять!» — вдруг вскрикнул он и бросился ко мне, чуть-чуть не достав — я даже не попытался пошевелиться, а потом сразу в другую сторону, вонзив при этом нож в деревянную стену. Принялся его вытягивать и слегка порезался.

— Саша, успокойся, — снова начал я непонятную ему беседу — я был абсолютно спокоен, хотя спокойствие это нехорошее — оно сродни гипнотическому спокойствию кролика перед удавом.

— Хуяша! — взорвался он, напрыгивая на меня, — ты думаешь «Морфий» кто написал?

— Михаил Афанасьевич — кто же ещё, — ответил я, улыбаясь. Он весь даже затрясся, заглядывая мне в глаза снизу, — взгляд его был нечеловечески отвратителен.

— Я! — заорал он, хватая меня за рубаху, — я написал!

Я оттолкнул его, а он, отскочив, схватил с холодильника заварочный чайник и разбил об пол, тут же схватил стакан и запустил в бабку — не попал. Выдрал ножик.

— Я подвержен недугу, но вас-то я исцелю, — заявил он, нацелив взгляд и лезвие ножа сквозь меня на них.

Я быстро рассчитал момент — он как раз стоял в аккурат у двери в коридор — бросок к нему с ударом правой в челюсть. Удар был с толчком корпусом, и мы, распахнув дверь, вывались в коридор. Ещё удар в лицо, удар по руке. Я уже наваливался на него чуть ли не сверху, нанеся несколько жесточайших ударов в голову. Схватил алюминиевый чайник и стал бить им, пока не брызнула кровь — тогда я отпустил хватку бешенства, и он, жалкий и окровавленный, осел, а потом и повалился на пол. Я вытолкал его пинками за дверь и закрыл её на крючок.

Кое-как переведя дух, весь трясясь, я понял, что не ведал, что творил, и сотворил не очень приличное — чайник всмятку, кровь, его кроссовки стоят здесь, а сам он на холоде, одетый в алкоголички и звёздную маечку. Сконцентрировавшись, я припомнил кое-что в виде отдельных кадров — как будто мне показали диафильм или слайды с моими проделками; из анализа отснятого материала следовало, что чайником ему в основном досталось по хребтине, а кровь, вероятно, вытекла из разбитых первыми ударами губы или носа. Дай-то бог, что б так, а не хуже, подумал я и открыл дверь.

«Саша, Саша!» — звал я, но его нигде не было. Я облазил весь двор, выбежал на дорогу прямоезжую, устремился по ней, но тут пришла боязнь, что я не смогу вернуться, и паче того я ощутил, что замёрз — выскочил-то раздетый. Я вернулся, оделся и продолжил поиски — снова осмотрел двор, забор внутри него и снаружи, дошёл, выкрикивая «САША!», по улице до магазина, потом до вокзала, покружил там и вернулся чуть ли не бегом.

Делать нечего — я попил воды из чайника, попытался распрямить его молотком, спрятал с глаз долой. Взял тряпку и стал убирать кровь, а потом осколки и заварку, разбросанные по всей комнате с бабушкой.

Выключил свет, лёг. Встал, покурил в коридоре, оставив там свет, а дверь запер. Только я начал засыпать — стук в окно. «Лёнь, это я, открой!» — явился. Я встал, припав к окну: как есть — О’Фролов в носках (благо, он всегда в шерстяных ходит), в отвисших дырявых алкоголичках и своей чудо-маечке, на которой даже незаметна кровь. «Я осознал, я больше не буду», — сказал он человечьим голосом — это было убедительно, я пошёл открывать, но всё равно в глубине души готовясь к худшему — к коварной мести.

— Ты не представляешь где я побывал! — заявил он с порога, захлёбываясь непонятным мне возбуждением или даже радостью.

— Никак Диснейленд в Тамбове открылся? — состроумничал я.

— Хуже! — сказал он в припадке почти конопельного смеха (так, сейчас начнётся, подумал я, готовясь к худшему), — я попал во Французскую революцию!

— Что значит «попал»? — задал я дежурный вопрос, хотя немного уже представлял, что такое попасть.

— Когда я от тебя ушёл, я мало что осознавал — вроде иду по улице и иду — а потом пригляделся: дома какие-то не такие, дальше — костры, гильотины, толпы людей, конные всадники — один и погнался за мной, я бежал по лабиринтам узких улиц, мощёных булыжником, по деревянным тротуарам, всяческим трущобам, по каменному мосту, с краю которого я прыгнул — не в воду, а просто там какая-то насыпь… — Он перевел дыхание, рассматривая меня, как будто ожидая некоего поощрения.

— И что же? — тоном следователя сказал я.

— Всё, — улыбнулся он, — я очнулся под мостом у нас под Студенцом, полчаса вылазил оттуда по помойке, репьям и колючкам.

— И ты этим, как я вижу, доволен.

— Да.

— Хорошо, — сказал я без иронии и даже не тоном психиатра, на всё говорящего «олл коррект», а действительно почувствовав какое-то полное умиротворение. — Война, революция, Медный всадник, князь Мышкин, Раскольников, Митя Карамазов — ну да, мой Саша, подсознание человека работает с героическими вещами. Хорошо, когда не страшно. Герой не должен бояться…

Он зевнул.

Был уже пятый час, и мы легли спать. Как бы он мне глотку не перерезал, всё-таки мелькнула проклятая мыслишка, и я приподнялся на локтях посмотреть на него. «Не бойся, — сказал он, будто прочитав мои мысли, — нормальный О.Фролов». Верю.

Окончание 31.

Я хотел ласки и постоянно лез к ней с объятиями и поцелуями, однако её это мало вдохновляло: на улице она вообще отстранялась, а когда легли, отвечала вяло, говорила: подожди, я смотрю телек. Я чувствовал себя двояко: конечно, намного лучше моего обычного времяпрепровожденья лежать на диванчике под одним одеялом с тёплым мягким Зельцером, жуя чипсы и жувачку, смотря цветные картинки, ожидая соития — мечта, но ведь меня совсем не интересовало то, что показывали, меня не интересовало вообще ничего кроме этого соития, кроме неё — я хотел быть с ней наедине, сплестись конечностями, лицом к лицу, глаза в глаза, рот в рот, целовать, ласкать, терзать её, говорить с ней, чувствовать её интерес к себе… Но она была где-то там — в идиотском зазеркалье, доступном любой домохозяйке, включившей ящик, открывшей пакет чипсов… Я не выдержал и стал действовать в одиночку — тут и фильм кончился и она позволила мне на себя забраться. Получалась какая-то пошлая механическая возня, неудобная и неинтересная, причём мы оба чувствовали это. Ей было достаточно нескольких движений чтобы всё изменить, но она была подчёркнуто холодна, как и в тот раз. Она меня совсем не… или совсем не… Но не могу же я как в американских фильмах стонать: «Ну давай, бейби, комон»! Я вошёл в неё, начал дёргаться, и чем больше я старался, наращивал обороты, тем более в меня входило страшное как смерть, противное как изнасилование осознание абсолютной бессмысленности этой механики, то есть бессмысленности всей жизни, всего бытия вообще: если это вот так, то нахуя жить? Её не было, и сам я стремился доказать не знаю что не знаю кому — ты что, хочешь натереть хуй об надувную куклу, об пластик и резину, хочешь заебать ее до смерти — она и так мертва! Залить её смазанное вазелином разъёбанное другими прокатчиками нутро своей горячей спермой и этим воскресить? Не надо этого! — в смысле заливать! — я выскользнул из неё, кончив на простыню. Вид у меня был совсем мертвецкий — даже она заметила! — как у человека, только что потерявшего всё — не только жизнь эту, но и самый маленький намёк на надежду на жизнь небесную…

«Лёша-а, тебе надо выпить хотя бы бутылочку пива», — пролепетала она. Какое тут пиво! когда такая метафизика! Но с ней я спорить не стал — тем более что хотелось курить и выпить ведро водки или какого-нибудь денатурата! Я спросил, купить ли ей, она отказалась — это невероятно!! — сказала: только побыстрей.

Я пошёл в ларёк, вяло рассуждая над этим феноменом. Вечером я выпил одну бутылку, а она две — пить-то вроде ни к чему — всё и так было «хорошо»… Хотя его и ненавижу, купил бутылку крепкого, быстро выпил по дороге и… всё перевернулось — я набросился на неё и вдохновенно, самозабвенно и не обращая внимания на её равнодушие, овладел ею ещё три раза. Ничего хорошего, но всё-таки была какая-то плавность движений, тепло — куколка-то с подогревом!

Мы покурили на кухне — она голая, я в трусах. В глаза было смотреть не стыдно. Я обнял её: «Дай я тебя, дочечка-пышечка, подниму», — она была конечно против, думая, что мне с ней не совладать. Действительно, она была тяжёлая — если б это было что-то иное, чем она, например, мешок с картошкой или цементом, я вряд ли оторвал его от земли, а тем более донёс до дивана и бережно положил. Телевизор всё работал, и мы обратили на него своё внимание. Все каналы уже отрубили, осталась только какая-то музыкальная срань, кажется, по 6-му. Во всех клипах показывалась попсовая идиллия — в разноцветно-яркосветном клубе или на солнечном пляже поют, танцуют, извиваются в рамках так называемой эротики гладкотелые загорелые тёлки (вот уж поистине мясо — не зря придумано словце «аппетитный»!) и мускулистые безбородые пидорки, улыбающиеся так белозубо и сладко, без всякой тени рефлексии или брутальности, что мне даже трудно предположить, чем они в нашем мире так осчастливлены — не иначе, как сам Христос лично засвидетельствовал им свою благодать — что маловероятно, я бы — как ни мирен и смиренен — пересадил их с хуя на кол. Я подумал, почему мне хотя бы на самом поверхностном уровне потребления товара и плоти нравятся эти женщины, их красивые упаковки — я бы, как говорят тинэйджеры, набросился бы сразу вот на эту, на эту и эту — я так и пялюсь на их нескончаемые холёные прелести, а так называемые мужчины вызывают рвотный рефлекс самим своим присутствием на экране… А Зельцеру… — я заглянул в её глаза, в которых мелькали отражения всей этой прелести гадости — ротик изображал некоторую улыбочку — вот ей они как пить дать нравятся — для кого-то ведь это показывают — вот для кого, вот кем обусловлено их глянцевитое существованье — появилось непреодолимое желание съездить ей по мордашке, а потом забить, замесить до состояния не то что мяса — фарша! Я поднялся, оперевшись на левую руку, а правую медленно протягивая к её улыбающимся и совсем не брутальным губкам — проверяя расстояние и траекторию… «А ты прикинь, — внезапно сказала она своим неподражаемо-брутальненьким вокалом, я даже вздрогнул, — сзади вылезают чуваки с ножами и давай кромсать всех этих блядей!.. — на экране мелькал шикарный строй танцовщиц на берегу моря, — а вот этому пидору, — показали приарабленного вида слащавое существо, — прям финку в жопу! И тут такая кровь заливает весь экран, всех их месят и шинкуют… Чувихи с отрубленными ногами барахтаются в волнах прибоя, блядь! А пидрила, корчась, с разодранным как у Гумплена ртом всё пытается петь!..» Я от души смеялся, приговаривая: «Жестоко! — чуть-чуть помягче!.. но справедливо, справедливо…», целуя её в лоб. Но однако, подумал я, вся эта кровавая мясорубка и прочие упыри и вурдалаки (в том числе и в гриме) в принципе то же самое, и она насмотрелась этого по этому же ящичку в этом же часу ночи, только по другим дням недели (в программе ΜΤV «Hardzone»), лёжа с другим своим ёбырем — скажите, как его зовут?! — Василий МС Ручкин, лучший гитарист и звукач Тамбова! Вновь захотелось её покалечить, но я только стал целовать её, непонимающую, мять и вскоре попросту трахнул…

Я хотел сплестись с ней и заснуть прижавшись друг к другу, но она противилась. Я сказал, что всегда сплю на правом боку, поэтому вынужден отвернуться. «Вот и хорошо, — сказала она, — а то ночью ещё будешь приставать, как в тот раз» (а я уж и не помню!..) и, конечно, она не стала обнимать меня сзади сама, а тоже отвернулась.

Никаких восторгов, никаких объятий, никаких договорённостей о новой встрече. Она поехала в свой колледж, я — сами знаете куда и что…

32.

Вот так мы и жили… Я стал ходить к себе на кафедру — часам к трём, когда уж появляться там было ни к чему, и названивать оттудова ей (обычно я мало пользовался телефоном, а если уж надо было позвонить, заходил к Саничу). Её то не было дома, то у неё были какие-то дела — но я был настойчив и навязчив…

Вскоре опять был футбол, Саша не смог пойти. Я позвонил ей. Она сильно опоздала, из-за чего мы не смогли зайти в «Спорт», но я купил билеты и хатдогов с пивом. Без Санича было конечно не так весело. После матча я конечно надеялся на лучшее. Мы шли по Советской, я приглашал её на Кольцо, чтоб там посидеть, выпить, а потом поехать к ней. У неё заколол бок, она остановилась, согнувшись, лицо её исказила неподдельная гримаса боли — я старался быть заботливым, но она отвечала грубостью, сказала, что скоро развалится на части, что всем по хую, что мне по хую, что мы с моим Саничем пидоры, что ей по хую. Я купил «Бонаквы», она выпила таблетку, ей немного полегчало, и она уехала…

Меня бросили — вот что я почувствовал, чуть ли не пиная от злости дома, деревья и прохожих. Я стал утешать себя, что действительно выглядит она неважно, в смысле вообще — что мне в ней проку — больная, старая, толстая, низкорослая, грубая, вульгарная, фригидная, тупая наркоманка и алкоголичка! — твердил я, устремляясь на Кольцо к хорошеньким доченькам-мохнушечкам. Их не было, я сидел один — даже пиво было пить в падлу; как потемнело, пошёл домой.

Вечер, тихий, свежий, горят огни, шелестит вода в фонтане, парочки гуляют, сидят целуются, люди спешат к магазинам, к ларькам, покупают нужные вещи — вино и пиво, закуску, презервативы. Я еле отстоял в «своём» ларьке спонтанную вечернюю очередь, купил сигарет. Лучше не пить. Писать уже нельзя. Больше ничего нет.

весна свирепствует

с ножом в руке

если ты не держишься

за существо парное копытное —

на высоком плоском каблуке —

из каждого куста

из каждого цветка

она пускает скальпель —

с квадратными порезами

сочащийся и пьяный

ползёшь домой и прячешься

и не водой горячею

смываешь кровь и слёзы

и тут в окно врывается

ее рука зелёная вражеская

и ты уже корячишься

разваленный на части…

…черно-белое что-то…

магический аромат

свежевы…мытого пола…

где же мне такую найти

чтобы хвататься за неё и говорить:

девочка ты моя уведи меня

из небытия…

гниющие в кружовнике

выдавленные мелкии

ягодки-дрисня…

я… я…

Мысль сама собой приходила к одному. Но нет, нет — завтра будет новый день — смотрите ОРТ, конечно же — пасибочки, Катинька, — и может быть всё — или хоть что-нибудь! — изменится…

…Надо изменять всё самому, изменяться самому… — размышлял я, спеша на Кольцо. У слов тоже есть тень — изменять ей, изменять кому? изменять себе самому, превращаясь в Репу?.. Нет, Катишь, ты конечно как хотишь…

Здесь я встретил Инну и Ксюшу, предложил выпить портвейну. Они не хотели, я стал их убеждать, развлекая и разогревая пивом. Мы всё же купили бутылочку и в момент её распития подошли ещё Наташка и Лена. Они хотели. Подогретые тоже. Мы купили ещё баттл, между тем в наш коллектив влились ещё три девочки… Мы купили ещё баттл, и на этом в магазине подле «Спорта» напиток закончился. На самом, наверно, интересном месте! Я немало поразился, как внезапно появилась странная общность — всем было уже комфортно и интересно со мной — я оказывается добрый такой дядечка, а вовсе не маньяк! Денежек у девочек было совсем мало, всё спонсировал я, но вот и у меня осталось рублей 15 — это полбутылки… Вдруг меня осенило — пойти к Репе, занять полташ, там же и магазин «Лига-Плюс», где он — больше мы не хотели ничего — есть всегда. Я хотел было отправится один или же с Инкой, на худой конец ещё и с Ксюшей, но они все единовременно и единогласно выразили странное страстное желание отправиться вместе со мной!

Итак, мы двигались по Советской — я и семь молоденьких чувих — симпатичненьких пьяненьких старшеклассниц — передавая друг другу две бутылки купленного на последние наши сбережения пива. Инна держалась обособленно — и пошла-то наверное из духа коллективизма, потому что все свалили с Кольца. Зато другие девочки не стеснялись и шли обнявшись со мною. Ну, думаю, сейчас только не хватает кого-нибудь встретить! (И как выяснилось при нашей встрече с Эльмирой, в тот самый момент она проезжала в автобусе (!) и обратила внимание на «такой табун пьяных малолетних блядей, возглавляемых каким-то пидором»! Я был горд, но она сказала, что у неё тоже был мальчик моложе её на семь лет, правда, оказавшийся потом гомиком, и что вообще ей некогда и пошёл я на.)

Я было предположил, что девушки не захотят подниматься со мной на 13-й этаж и лицезреть Репу, но они очень сильно и шумно захотели. Было два лифта и приехал как раз большой — для восьми человек.

На площадке я приказал им выстроиться вдоль стеночки, не гарцевать, не орать и не смеяться и вообще вести себя пристойно — всё-таки женатые солидные люди живут. Вперёд, чтобы поддержать меня морально и физически, выдвинулась только Наташа — как самая старшая — никто, однако, не придал значения тому, как она выглядит: двухметровая соска, почитай вообще без юбки и накрашена как последняя проблядь — а что, мне нравится! Я позвонил, девочки захихикали — уж очень они хотели увидеть Репинку — видно, слух о ней прошёл по всей Руси великой. Послышались шаги — а если это не она? — стидноу!

Щёлкнул замок, приоткрылась дверь, осторожно высунулась Репа, оглядывая всё хитрющим взглядом: так-так, что тут у нас?.. «Сыночек, дай полтинничек взаймы», — проговорил я дрогнувшим вокалом и зачем-то добавил улыбку в конце. Репа выскочила, залепила мне оплеуху и опять защёлкнула дверь. Девушки удыхали, я тоже — чуть не плача от унижения и радости — знает ведь, сучка, почем жизнь и как наговнососить в самую сердцевину так называемой души! Да и тела! «Сынок, сыночек, — выкрикнул я жалобно, — вернись!» — слышались шлепки лапок утекающей по коридору Репы. Я ещё раз позвонил, осознавая, что за это можно получить две и более оплеух, а то и хуже. Оно приближалось — ну всё, подумал я — щёлкнул замок, дверь чуть приоткрылась, оттуда выскочила банкнота и тут же закрылась.

Мы неплохо выпили на Кольце — со мной на лавочке сидела почему-то одна Наташа, мы говорили с ней о чём-то, ныряя изредка в заоблачные дали — а это признак уже плохой — ну или хороший, если хотите… конечно, хотите… Я уж на опыте своего освоения Зельцера усвоил золотой постулат, что если хочешь кого-нибудь напялить, трахни её сначала словесно — ну, не она же меня собирается трахнуть! — она достала некую тетрадочку и сказала: хочешь я почитаю тебе мой дневник. Извольте, согласился я, примерно представляя, о чём пойдёт речь. И не ошибся: такое-то число, я сижу на уроке, жарко, скука и фуфло, жизнь дерьмо, такой-то — сволочь, а я вам ещё всем покажу! Другое число, мы с Ксюхой сидим на уроке — какая гадость! училка — сволочь! «парашу» ни за что! у меня стресс и депрессняк! курим в сортире косяк — какая прелесть! со следующих уроков уходим — покупаем бутылку водки и газировки — я ужралась вусмерть, Ксюха проблевалась… тем не менее, мне понравилось. «Ну как?» — спрашивает она, нагло-наивно заглядывая в мои пьяные глаза своими пьяными накрашенными. «У тебя талант», — стараюсь сказать эту фразу без иронии, вроде получилось. Она хватает тетрадку и убегает — кажется, ещё плачет — смотрю: вроде в сортир. Туда же с бешеной скоростью устремляется не понять откуда возникшая её подружка. Я немного размышляю, потом тоже иду туда — о Боже, именно туда!

За углом вижу сидящую Natalie, её белую хорошую жопу — дверь в сортир закрыта — они кричат на меня уйди, но я ухожу неторопливо. Вскоре из-за угла появляется совсем заплаканная Наташа — крупные-крупные слёзы, размазанная косметика — подружка утешает её, а сама тоже всхлипывает. Я подхожу, не зная чем помочь, — борясь с идиотским искушением постмодернистской иронией (Наташа и Таня — как много в этих звуках!), говорю тихо: «Ну, не плачь, Наташенька», — она начинает рыдать навзрыд. Танечка меня прогоняет чуть ли не пинками.

Негативизм так называемой альтернативной молодёжи, исповедующей контр-культуру, по сути своей мало чем отличается от откровенной попсовой веселухи — «ляйф из бьютифуль» и «ляйф из щет» — повторяют многочисленные глямурные дивы по обе стороны барьера и океана, наученные теневыми дядями и прочими светлыми головами, а повсеместные тамбовские доченьки — тоже своего рода вечные Сонечки — повторяют в свою очередь их жесты. Конечно, негативизм выглядит более естественным и умным, в нём чувствуется подтекст — благородный протест — умный человек осознаёт, что вследствие естественных причин в реальности много конфликтов и попросту страданий, поэтому глупо так тупо радоваться, надеясь на воплощение своей мечты, любуясь на её состоявшееся воплощение по ту сторону экрана, а протест и впрямь благороден, поскольку заставляет человечество двигаться вперёд — всё, чем располагает попсовая культурка, — от идей до техники — схвачено и адаптировано ей из свершений людей протестовавших, изменявших мир, положивших, между прочим, на алтарь изобретения какой-нибудь лампочки или презерватива всю свою жизнь. Однако влияние поп-комформизма тотально — поэтому и появился «средний негативист» — несть числа тех, кто положил на все алтари нечто другое — он только потребляет, находясь в особом русле, движущемся в обратном направлении ура-попсушке — она, равно как и всё остальное, его не волнует. Да, я слушаю KOЯN, барахтаюсь под Prodigy, и ношу майку с Че Геварой — и отдаю себе полный отчёт, насколько это «попсово» — однако к творчеству сих групп я пристрастился ещё тогда, когда они были малоизвестны, а в такой майке в нашем городке я, пока она была новая, не платил в троллейбусе, а два раза солидные мужики, отслужившие, по их словам, за меня один в Афгане, другой в Чечне, грозились разбить мне табло и сорвать террориста (на коего я сам стал отчасти походить), чему активно поддакивали и все пассажиры… Опять же к вопросу об эстетике пола: негативиста муж. пола можно перенести, даже экстравагантного — Роба Зомби, Мэнсона, Пи-Орриджа, Игги Попа, старину Оззика — всех тех, кого обыватель называет пидорами, но слащаво-слюнявого коновыебка в лосинах, бахроме и кокошнике, являющегося одновременно дамским любимцем и как правило собственно пидором — никогда!

Однако если я, ОШ, такая одиозная персона и анфан террибль, своего рода местный Эдичка, то и моя подружка должна быть именно такой — бруталка и вертихвостка, наркоманка и алкоголичка. Надо бы с ней появиться публично…

Как ни странно, вскоре такой случай представился — мы вместе пришли на студию Академии Зауми — сущий пустяк — на ней, Эльмире, ведь не было надписи: «ЭТА СКОТИНА ОШ МЕНЯ ЕБЁТ», да и мало кто знал, кто она такая, — однако многое чувствуется само собой.

Санич тоже удивился, когда мы подошли к библиотеке в условленный час вместе и поддатые. Мы выпили ещё по пиву и завалились посреди выступления поэта С. Левина — как вы знаете, моё появление это всегда здоровая конкуренция всему (а выход на сцену сопровождается чуть ли не чирлидингом!) — не знаю почему, но так уж повелось — на сей раз я и не представлял ничего — просто зашёл, весь в чёрном в такую жару, со стоящим а-ля панковским хайром, держа в одной руке Зельцера, а в другой портрет Ленина, содранный в фойе, сопровождаемый весёлым Саничем, поздоровался за руку с солидными насосами — Федулов, Минаев и некоторые деды выглядят весьма благообразно — Эльмира аж поразилась (на входе в библиотеку меня, как всегда, пытались задержать — видимо, «как визуально не соответствующего заявленной цели посещения и назначению заведения вообще») — и сел.

У нас тут же затеялся свой разговор с М. Гавиным, а Левин давал премьеру своей поэмы про алкоголизм с подзаголовком «похмельное действие»:

…ещё надо маршрут коридорный

одолеть, чтоб на кухню попасть

и открыв кран холодной воды до упора,

охладить свою жаром искрящую пасть…

Но на пути героя подстерегали всякие страхи, всяческая нечисть, столь художественно перечисленная Левиным.

СТОП!!!

— прозвучала одинокая экспрессивная фраза поэта, Санич и говорит мне: «Левин ведь не пьёт совсем» — «Ну да», — говорю я, не прислушиваясь, а Санич насторожился…

Спокойно! Встряхнуться,

поправить причёску,

пальцы на пульсе, прощупаю чётко

сумму ударов

в десять секунд.

От перегара призраки мрут…

«Пиздёж! — довольно внятно пробасил Саша, — пошёл на хуй, ёбаный крюкан! Будешь ты ещё учить, как пить!» — «Саша, хватить!» — запоздало спохватился я, впрочем, сам едва сдерживая порыв смеха. Зельцер тоже затыкала рот. Все оборачивались на нас — наверное, расслышали. Мы зашикали на нашего Сашу, но он, услышав кульминацию поэмы -

Бог милосерден к дуракам, больным и пьяным.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ В ВЕКАХ ВОДОРОВОД! -

провозгласил уж совсем громко: «Я щас голову кому-то отхуярю!» Работники областной библиотеки, слушавшие стихи, взглянули на нас неодобрительно, а «наш благодетель» Золотова — так и с некоторой мольбой. Я взял Сашу и Зельцера и вывел их на свет божий, не испорченный поэтическим перегаром Левина. С нами покинул зал М. Гавин. Мы пошли выпивать на лавочки к филармонии. Зельцер не подавала никакого виду, а я сев рядом с ней, начинал сзади незаметно теребить её спину и даже лезть в штаны. Она не очень одобряла, но и не могла сопротивляться, надеясь на то, что мне надоест. Мне, конечно, не надоело. Она пошла в сортир, я увязался за ней. «Ты что, Лёшь совсем что ль?!» — «Что?» — «Отвяжись от меня, я еду домой!» — «Я с тобой» — «НЕТ, — отрезала она, — и уйди отсюда, дай поссать!» Потом она уехала, а мы ещё выпили. Потом ушёл М. Гавин — как всегда пешком, а мы отправились в берлагу и там по традиции сильно и стильно наклюканились в стелечку.

33.

Было пасмурно и дождливо, тепло и душно, я часов до четырёх валялся в берлаге, стало совсем невыносимо, и я отправился к Эльмире, предвкушая, как она будет недовольна моим нежданным визитом. Она как всегда открыла дверь, улыбаясь своей неподражаемой милой дебильной улыбкой, пытаясь удержать и ругая вечно выскакивающую в дверь Дуню. Ну, сейчас начнётся, подумал я. «Как хорошо, что ты приехал, Лёшь», — жалобно сказала она, робко обнимая меня за шею. Я схватил её, поднял, на радостях кружа как лёгкую невесту, крепко целуя, отнёс на диван. Минут двадцать я всячески кантовал ее, целуя и облизывая лицо. По её представлениям секс в дневное время суток был как-то неуместен — я это хорошо понимал и особо не расходился — тем более, что фашистская собака стояла у дивана и рычала, а то и жевала мою пятку, Зельцер же, отрываясь от меня, изловчалась своей жёстко съездить ей в нос. Я уже отстранился, намереваясь встать и пойти курить, она сама поцеловала меня — как бы в благодарность — и осторожно провела ладонью по моему лицу — ручка у неё совсем маленькая, вся такая гладкая — это меня растрогало до слёз и сильно возбудило. Я накинулся на неё, страстно целуя, запрокинул, стаскивая штаны и трусы, спустился, зафиксировав ее колени локтями, и принялся смачно слюнявиться с ее большой волосатой отдающей солёным щелью. «Ну Лёш-ша-а, ну что ты дела-ешь!..» — стонала она с прибалтийским акцентом, вся извиваясь, отбиваясь, пытаясь сомкнуть ноги. Но хватка моя крепка, а язык длинен. Наверное ей нечасто приходилось этим заниматься, а может быть и не приходилось вовсе. Когда я стал заодно целовать и пупок, она стала биться, как будто через неё пропускали электрический ток, и смеяться навзрыд. А когда я, прилагая невероятную физическую силу, загнул её набок и влез языком в анус, она стала мелко дрожать и скулить… Пальцами я энергично и грубо работал в ее мокром влагалище… Ну вот, дочка, и на тебя можно управу найти. Женская сексуальная дисфункция — недуг, которому подвержены почти половина представительниц прекрасного пола, в запушенном виде он приводит к серьёзным последствиям, вплоть до хирургического вмешательства. Косвенно это сказывается на мужчинах, сокращая число потенциальных партнёрш минимум в два раза, разрушаются семьи и всё такое… Поэтому, будем исходить из того, что нет… что камень он и есть камень, а есть и корявые Пигмалионы. Я над тобой поработаю, дчнка.

Вам может показаться, что я не был нежен с ней — был. Однако же сущность мужской сексуальности (которая, как вы знаете, является прообразом всех свершений человека вообще) не в этом: нежная смазливая медсестрёнка и добрейшая бабка сиделка хотя и помогают конечно, но это не основное — главное — точный, бескомпромиссно-неотвратимый, беспощадный удар скальпеля хирурга. Сколько ни гладь и ни лелей глыбу мрамора, размечая её, всё равно придётся нанести целую серию этих ударов — вопрос: какова будет отдача, сопротивление косной материи-матери…

Хотя ей это уж было в принципе ни к чему, я ещё пару раз овладел ею обычным порядком. Ей всё это вроде бы даже и понравилось, но ещё больше ей понравились леденцы «Бон-Пари» и чипсы, которые я ей принёс — она моментально их схрустала все — я, захватывая, тоже разгрыз одну конфетку — даже отломилось что-то от зуба, а ей хоть бы хны! Я сказал, что вообще-то более логичным было бы с ними чай попить. «Ну, Лёш-ша!..» — «Ладно, в следующий раз я кулю два пакета конфет и два…» — «Три, Лёшь, три!» — вскричала она как девочка. — «Да сколько можно тебя тереть, — усмехнулся я, всё поражаясь, однако пришлось сходить в магазин за пивом и тремя пакетами чипсов, из которых мне не досталось почти ничего — она уселась с ними перед телевизором и была очень недовольна, что рядом пресмыкаюсь я. «Тише, ну Лёшь, тише!» — вопила она, когда я пытался что-то говорить. Она отдавала мне пустые пакеты и бокал и говорила «отнеси», «принеси». Я делал это, ничуть не стесняясь, совсем не предполагая, как в таком плёвом действе в такой совсем не дарвиновской системке могут быть скрыты ростки иерархии…

34.

Она уже пару раз подначивала меня пойти в кино, но в обоих наших к/т идёт редкостное говнетцо, и хотя я не отношусь к поклонникам исторических фильмов и книг (вернее, я отношусь к ним настороженно, чтобы не сказать пренебрежительно), в этот раз мы быстро пришли к консенсусу.

Как у меня Кольцо, у неё было любимое местечко на лавочках у филармонии — ближе к библиотеке, прямо напротив здешней «Лиги-Плюс» — очень удобно ходить за спиртным — это «культовое» место на её языке не очень эстетски звалось «у мусорки» — у лавочки, где мы обычно сидели, стоит мусорная урна. Странно, но этот закон своего места свято соблюдается многими современными людьми; по крайней мере, согласно моим наблюдениям, в некоторых моих знакомых, а особенно в Эле или во мне самом всегда можно было отметить подобное неосознанное стремление — если помните, таков и один из азов науки дона Хуана Матуса — найти свою точку силы.

Решили зайти в кассу. Я дёрнул ручку двери, и оттуда на меня вывалится пьяный красный Мережко. Из соседней вывалился пьяный красный Жарков, ведомый каким-то быком. Я поразился, что увидел их здесь, равно как и тому, что Мережко передвигался самостоятельно. В кассе нам сказали, что вообще-то билет стоит полтинник, но зрителей что-то мало, поэтому будут пускать и так, главное ведите себя прилично, вперёд гостей не лезьте рассаживаться, не поднимайтесь на трибуну для них. «Я вам покажу прилично!» — вскричал я, радостно брызгая слюной на Зельцера, подпрыгивая, устремляясь к выходу. Получив от спутницы несколько увещеваний и угроз («Если ты себя будешь так вести, я с тобой не пойду») и ответив на них невнятными извинениями и заверениями, я устремился за пивом. Она — за мной, стала препятствовать покупке более чем одной бутылки. Как оказалось, к лучшему — всё уже начиналось, всё было очень прилично, а подпив я наверняка что-нибудь да и подпортил, к тому же, одно дело подогреться до или во время культурного мероприятия, но ведь после оного всегда невыносимо хочется выпить.

Нас никто не остановил — если люди уверенно следуют в ложу для почётных гостей, значит, там им и место. Мы сели на балконе с краю — никого нет, только в центре небольшая кучка: Бетин (глава администрации области), его помощники, охрана, да сами кинематографисты.

В начале картины натуралистично показали, как народовольцы на улице взорвали бомбочку — люди корчатся на залитой кровью мостовой, осознавая, что им оторвало конечности, люди бегут, придерживая руками свои кишки… «Я опасаюсь терактов», — сказал я, глядя вниз, в переполненный зал. «Хватит! смотри вон!» — вполне по-домостроевски приказала она. Я попытался ныть, что не виноват, что очень впечатлителен… Она сказала, что ещё одно слово и она уйдёт — или по крайней мере пересядет к Бетину и Чуриковой.

По окончании была встреча с творческой группой. Потом все выходили, а мы выходили вместе с ними, через их выход. В фойе возникла пробка — лезли за автографами и журналюги. Моя спутница отлучилась в туалет, а я стоял, облокотившись на стену и курил, прям возле меня происходила вся эта толчея. Зельцер обомлела: всё вокруг было очень цивильно, до глянца — только что отремонтировано специально к фестивалю, тут же присутствовал Бетин, ещё несколько шишек от культуры и парочка её преподов — и никто не курил! — а я ещё стряхивал пепел на пол, а то и на ботинок какому-то дылде актёру из сериалов, к которому особо настойчиво лезли за автографами. Пока она обретала дар речи, я докурил, затушил бычок ногой и собрался идти, но путь нам заслонила новая лавина восторженных дам с цветами, осаждающих почему-то не Панфилова с Чуриковой, а всё того же красавца-переростка. Зельцер предложила почему-то — наверное потому, что я стоял ближе всех к этому предмету вожделения — взять у него автограф. «Я, блять, О. Шепелёв! — взорвался вдруг я. — А это кто?! Пусть, блять, он у меня берёт! Подходи! Налетай, ёбный!» Хорошо, что никто не налетел. Она, однако, сбежала, а я как коршун, паря над головами, догнал её уже на улице.

Она была не в духе. Я сказал, что пошутил, только и всего. Она сказала, что я дебил и чтобы шёл домой. Тогда я сказал, что сейчас буду пиздить машины, схватил кирпич и замахнулся на дорогую тачку, коих в изобилии стояло вдоль дороги. Она совсем не знала что делать, только осыпала меня потоками брани, я взял её за талию, и, уговаривая, поволок в «Лигу», которая оказалась закрыта, что ещё более осложнило ситуацию. Дошли до магазинчика на углу, взяли пива. Денег у меня больше не осталось, а потребность в пищще насущной была неизбывна и даже обострилась. Уже отошли, я всё ныл и садился на асфальт, держась за живот (он действительно заболел) и — после серьёзных баталий — в рюкзачок явились пельмени и кетчуп.

Дорогой я извинился и начал лепить своеобразные отмазки, что ничего страшного в сущности не случилось — просто я, может, несколько неординарен, а они несколько знамениты — ну и что с того — через лет пяток я буду раздавать автографы в этом же фойе, а того и гляди на такой же точиле приеду — ведь сказано: от серой шинельки, сумы, тюрьмы, большой мошны, ярмонки тщеславия и портрета Д. Грея не зарекайтеся!..

Мы выпили ещё по бутилочке, нехотя закусывая и обсуждая фильм. Она сказала, что нормальные люди кормят пельменями собак — и она, когда барыжничала герычем и было просто «во-во-сколько-бабла!», кормила ежедневно молодую красивую Дуню. Полностью с тобой согласен, сказал я, а чем ты сама питалась? Не знаю, отмахнулась она, сведя брови и морщинки — видно было, что ей неприятно вспоминать…

Потом я довольно долго ждал её, нервничая и недоумевая: разве это так бывает? — если привёл к себе девушку (особенно в первый раз), выпили там, то-сё — забываешь обо всём, обо всех своих процедурах — обо всём, чем заведено поддерживать жизнь, даже о том, что смертен! — неужели мы уже так долго знакомы?! Что же мне ей зубы чистить запрещать?! Она пахнет непонять чем, чем-то сладковатым, искусственным, во рту чужеродный стерильный вкус. Не понимаю, зачем вообще нужны eau de toilette и de colon — но когда видишь и чувствуешь рядом с собой вкусно пахнущую ухоженную молодую женщину, хочется ее облизать, въесться, пуская слюну, искромсать — как совсем иногородный человеку предмет, созданный специально для прихоти потребителей роскоши — как будто пред тобой на столе поставили и оставили огромное «птичье молоко» или бланмаже с клубничками, а сами наблюдают из соседней комнаты, что ты будешь делать. Да, милые девушки, я по-любому отковырну хоть одну ягодку, хотя и знаю о вашем с замиранием миленького мерзкого сердечка наблюдении, и что не только в “Наполеоне” попадается мышьяк. Но голодному больше помогли бы если уж и не дешёвые магазинные пельмешки, то простые общечеловечески-русские щи да каша, ещё, конечно, с шашлыком и компотом!.. А потом в отсветах телеэкрана довольно похотливо овладел ею — она вела себя получше — как поёт певец, позволяла себя целовать!

— Ляг-ка на животик, — сказал я.

— Зачем? — удивилась она.

— Ну как зачем? — я тебя чуть-чуть попробую в жумпелочек… — сказав это тоном «папочки», я не смог сдержать плотоядной улыбочки.

— Нет, это нет! — вскричала она на манер маленькой девочки, вырываясь. Пуританская собака зарычала, предчувствуя недоброе.

— Ну Эля, ну Элечка, — влачился я за ней по дивану, поймав ее, ускользающую, за пятку, — ну дай я тебя…

— Нет, — сказала она серьёзно, — никаких жомпелов.

— Ну как «нет»?! Ну в попочку как-нибудь…

— Нет, я так не люблю. Я люблю так, — заявила она, наверно имея в виду обычный секс в первой позиции.

— А я люблю! Что значит «не люблю»?! Что значит «я люблю так»?! — выступал я, от беспомощности превращая интимный акт в шоу. Она надела халат, убежала в кухню.

Я, надвинув трусы, расхаживал по дому, заламывая руки и стеная: «Ну в жумпел, в жомпел — ну что тут такого? — ну это же прелесть! Ну мне же это необходимо!..» Осознав, что мне действительно это необходимо, и что я теперь не успокоюсь, как ребёнок — пока не получит то что просит — я немного ужаснулся, пришёл к ней на кухню и так и сказал: что мне это необходимо и что не успокоюсь… Я пустил в ход всё своё маразматическое, но эмоционально убедительное красноречие. Начал с того, что я — выдающийся, неординарный человек, иной раз на меня снисходят озарения, а вообще я очень много работаю, от перенапряжения духовных сил у меня могут быть срывы — поэтому я вынужден пить, но это не главное… Нет, я не смеялся — она почему-то тоже. Тогда я во всей красе развернул пред ней антинаучную теорию, что практически у каждого выдающегося человека есть «небольшие странности» — какой-нибудь порок-девиация или комплекс из таких штучек — и всё это мешает жить социально, но зато является своеобразной отдушиной в его универсуме оголённых нервов и перенапряжённых творческих сил. Алкоголизм, наркомания, гомосексуализм, педофилия, садизм, педантизм… Захлёбываясь, я тенденциозно переворошил всю мировую литературу, вытряхнув самых маститых… Возглавляли эту шайку-лейку Гоголь в интерпретации Набокова, онанирующий за конторкой отрок, убивающий пикой ящерок, душащий руками кошечек, Достославный со всеми своими версиями о всех своих карманных кошмарных девочках, и Толстой со всеми своими 90 детьми и 90 годами, наконец прозревший, что его-то надо бы вообще отрубить. А сам Набоков, если его чуть смешать с его героем? А Мопассан, а Рембо с Верленом, а Чандлер с Уайльдом, а Кузьмин с Цветаевой и всем островом Лесбос? Какой насос! А императоры, цари, короли и представители других изящных профессий! А король рок-н-ролла, а король попа, а покойный король моды!

«Вот Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад, — закруглил я, — был милейшим человеком, но постоянно грезил о содомии. Как-то он с дружками пригласил пухленьких шлюшек, потрепали их, помяли, да и стали склонять к контакту в извращённой форме. Девки убежали и донесли — а тогда за это сажали — вот он и не раз сиживал в местах не столь отдалённых и там мечтательно живописал всё… Вот и моя страсть — жумпел — не жупел, а жомпел, только и всего!» Только и всего! Немного торопливо, немного бы в слоге, а так… Она возразила, что я, дескать, не маркиз де Сад и вообще мои способности к величию вызывают сомнения… На первое я ответил: ну и слава Богу, чадочка ты мое, молись Ему, а на второе обиделся и стал защищаться…

Я принялся пересказывать ей свой едва начатый роман «Echo» — всю его сюжетную линию девочек — как это можно было сделать, я не понимаю — как обычными словами, сидя после неприемлемых пельменей и нелелеемого соития за неприглядным столом, куря чужеродные LD, рассказывать ей — как родной — обо всём?!

Тихий, глухой голос мой крепчал, слова слетали с уст каскадами… Я увлёкся, всё было как в тумане, как в бреду… Понимаешь, вот девочка… она хочет… ну в конечном счёте любви, но не понимает… А другая девушка — она не может, понимаешь — она вообще… Она уже всё прошла… для неё всё вообще не имеет значения, осталась только вот эта телесная страсть, которая её и убивает… И вот однажды Ю-Ю проснулась и… <….> И вот я — ну, то есть мой лирический герой — с букетом, подошёл к двери… Меня всего почему-то скручивало внутри (сказал я, не заметив рифмы) — как перед чем-то важным, как в первый раз с тобой, да и сейчас немного тоже…

Я посмотрел на неё — все её черты преобразились, глаза сделались неземными, в них скопились слёзы, ротик приоткрылся как у ребёнка — это она как в тумане, как в бреду — её окунули в самую их глубину и она потерялась, утонула, наверное даже и не ожидая соломинки спасения.

— А дальше?.. — пролепетала она (всё же ожидает!).

— Это всё, конец, — сказал я, ещё и плюнув на то место, где от неё шли пузыри.

Она сморщилась, глядя на меня, сквозь меня. Мне стало не по себе. Я подошёл, обнял ладонями её голову, поцеловал в лобик, словно прося прощения.

— Ну не грузись, доченька, что ты так загрузилась?

— Да так, — тихо-жалобно сказала она, и тут же задала детский вопрос, который отчего-то каждый читатель хочет задать каждому писателю, если б увидел его лично: это всё правда было? И каждый писатель, надо сказать, его ожидает, но ведёт себя подобно тому двоечнику, который наверняка знает, что завтра его спросят по геометрии, и всё равно швыряет прочь портфель и бежит гонять в футбол…

— Ну, как тебе сказать… Так сказать в литературе…

— Ну Лёшь! — вдруг вскрикнула она.

— Нет конечно. Была одна похожая история — кажется, в Воронеже — я читал в газете — ну я просто развил, предположил… так сказать, усугубил…

— Дурак! — Она пошла в ванную. Легко отделался, isn’t it?

Я сдавленно-прерывисто выкрикивал — скорее для себя, чем для неё, неслышащей, — что суть-то, дескать, в том, что я не какой-нибудь подсосок Фробениус, а сам по себе и ни на ком не основываюсь, разве что на творениях Господа нашего! Alas?..

Я опять закурил, мучительно размышляя о моральных аспектах искусства. Как писать о себе и людях всё или почти всё? Наши чувства, покрытые серой пылью обыденности и разноцветной пыльцой массовой культурки, мало на что реагируют — их надо чистить спиртом как головку магнитофона! Такое искусство — проверяю его на людях — откровенность понемногу переходит в откровение — действует!

Она вышла, я докурил, и за ней.

…Она лежала на животе, радушно выставив свою воздушную попу, взгляд ее был смиренным, если не обречённым. Я несколько растерялся.

— Лёшь, поосторожней только, ладно?

Я встал на колени у дивана, обнял её, поцеловал, потом вполз на ее мягкое нелепое тело. Стал целовать её рот, гладить спину, тереться всем телом об неё, водить вынутым из трусов членом между ягодиц. Войти в неё непривычную и тем более в такой неудобной расслабленной позе будет нелегко — главное, не спешить, не нервничать. Входите тесными вратами — как это не кощунственно звучит в данном контексте… Я теребил её ягодицы и пробовал пальчиком — она сдерживала стоны неудовольствия. Я стал притираться более активно, выступила смазка. Я уже едва сдерживал себя, пробиваясь в неё настойчивыми толчками. Совсем потеряв контроль, помогая себе рукой, вошёл в неё. Она тихо застонала. Я впился в её рот, перехватился «за буфера», прижимая своми разведёнными ногами ее брыкающиеся ноги и начал жёстко двигаться в ней. Пару раз выскакивал, нервно-торопливо, грубо втискивая его обратно. Наконец стало получаться что-то похожее на половое сношение. Ощущение тесноты, ее сопротивления, борьбы — но всё это почему-то не так уж и возбуждало. Вскоре я кончил глубоко в неё, закусив зубами её серёжку. Всё было очень сумбурно и кратко, на второй заход я не решился, да и она конечно и не согласилась бы.

— Ну что доволен? — казалось, вопрос был задан без иронии и укоризны.

Я замялся, теребя бороду.

— Что-то жумпел меня разочаровал, — признался я, тяжело вздохнув, как будто всё было потеряно. Это чувство меня преследует: как будто секс — смысл всей жизни.

— У, — сказала она, подымаясь, — я же говорила…

Вот не надо только так говорить.

— Ты куда?

— В ванную — куда?! Ты что мне сделал?

Я почему-то улыбнулся (что хоть что-то сделал такого), поймал её за руку, притянул к себе, влепился в неё всеми конечностями спереди и внятно овладел ею в её любимой позе. Ей явно немного понравилось. Мы покурили голышом на кухне, вернулись в обнимку. Однако когда я предложил ей сплестись и так и уснуть, она недоумевала и отказывалась, мотивируя тем, что хочет спать. Дубль два: она отвернулась, я отвернулся. Потом повернулся, обнаружив, что уткнулся прям ей в попку. Я потихонечку отогнул трусики, начал пододвигаться и прилаживаться и почти уж вошёл, как она проснулась, развопилась, что щас пойдёшь на тот диван. Вездесущая сука-собака подтвердила. Я с трудом смирился — трудно, ребяты — дрочить-то в её присутствии… — нет, я не стесняюсь, просто самому как-то становится абсурдно — при этом занятии и всегда чувствуешь некую абсурдность — как будто основная жизнь проходит мимо твоей — а в такой ситуации, в такой позе и подавно: вот он жумпел — в двух сантиметрах от того, для чего и предназначен!.. Это извращение, которому нет прощения!

Она пожаловалась, что было больно, я добро-улыбчиво сказал, что это в первый раз, быстро привыкнешь, дочь моя, она пролепетала, что следующего раза не будет. Будет — раз уж первый был… И откуда я всё это знаю — что первый, что второй… Никто меня ничему не учил… Чувствовал себя чуть ли не демоном-искусителем; ей даже вспомнилась почему-то народная приговорка: «Рыжий-рыжий, красный — человек опасный!» — я сказал, что это не совсем подходит — я ведь не «рауди», а вот греки говорили: «Голубые глаза и рыжая борода — признак диавола» — это уж словесный портрет.

Не помню, что мне снилось. Помню, что не спал почти всю ночь, раз шесть вставая курить.

Что один человек может сделать другому? — только внешнее воздействие, тело на тело — разной интенсивности прикосновения — гладить, обнимать, мять, вцепиться, ткнуть, тереть, бить, бить чем-то твёрдым, ткнуть чем-то острым — убить. Вот в принципе и всё. Есть ещё язык, губы, зубы и детородные органы, но это то же самое. Суть кайфа — и суть жизни вообще — в полном расслаблении под натиском или в концентрации до самозабвенья в подобном порыве.

Не ты, а тебя. Массаж, баня, секс, избиение, убийство. Суть женской сексуальности — почувствовать, что с тобой делают как бы помимо твоей воли, но однако же «как бы»! — внутреннее осознание, что отдаёшься всё-таки добровольно, что в любой момент по своей воле можешь всё прекратить.

Иногда мне кажется, что мне хочется не целовать и нежно гладить и ласкать эту мягкую своеобразную плоть, за которой якобы скрывается женская личность, а хорошенько вмазать по ней кулачищем и далее по вдохновению… Хотя и ласкать неплохо; а избивать и терзать, с другой стороны, не принято. Мне кажется, оба эти противоположных влечения/действия равносильны, оба имманентно присущи человеку, и посему должны быть морально равноценны не только в кругах эсэмеров, но и по возможности всё в более широких.

Не тебя, а ты. Причинять. Наверное, единственный момент, когда чувствуешь себя защищённым от внешнего воздействия вездесущего рока — это действие насилия — убивая кого-то (просто слабого или лучше — врага) ты наверно абсолютно свободен. В меньшей степени — когда избиваешь, насилуешь, издеваешься, принуждаешь или попросту трахаешь. Унижать — вот это прелесть компенсации более серьёзных актов — каждый сапиенс должен подтвердить сие на Страшном суде — кабы не это-то, Царствие небесное уж давно-давным настало бы на земли. Забыться ото страха смерти и гравитационного жизненного дискомфорта — как говорил Чингисхан (тоже кстати, рыжебородый!), нет звука более сладостного для уха воина, чем стоны жён и дочерей врага. Тов. Лимонов любит цитировать эти его слова и сам пытается реализовать такой бравый образ жизни. Логично, оправданно, и всё бы хорошо, если бы не было христианства. Те, для кого оно не совсем пустой звук, подвержены чудовищным самотерзаниям — будь ты хоть самый умный и могущественный, но всё же человек… — достаточно, мои золотые, взглянуть на скорбный лик Ивана IV Грознаго или всё того же Достоевского… А как хотелось бы легко стать тем, кем изволишь — в этом философский смысл фильма «Маска» и повести «Двойник» — но это всё один соблазн и Ницше с Кроули нам не помогут — легко не получится — входите тесными вратами! Fightclub под ногами, живите с врагами!

Есть ещё искусство — оно воздействует опосредованно, но, по моим смутным представлениям, должно так же хватать тебя и впускать когти, как я руками.

35.

То, что я помню совсем плохо, наверно и было вовсе плохим.

Мы были с Саничем у неё, начали поддавать, а она начала совсем игнорировать меня. Для удачного завершения сей благородной миссии или просто по удачному стеченью обстоятельств она впустила к себе гостей — это были: её подружка Оля, её вновь-вновь обретённый латино кэвээно Дима и ещё два товарища, являющиеся по совместительству курсантами и известными лицами местного Клуба весёлых и находчивых, кардинально неплохо выпивающих.

Перезнакомившись, мы под рассказы о былой славе тамбовских команд пили портвейн на кухне — что само по себе и неново, и неплохо; но меня очень беспокоила Зельцер — я чувствовал, что что-то не так. Когда она выходила куда-нибудь одна, я тут же, игнорируя приличия и конспирацию, устремлялся за ней, пытался с ней поговорить, хватал её за руки или за ляжки, приседая у её ног с котоподобным трением и мурчанием: «Ну что ты, Элечка, что такое?..» Она меня пинала, отпихивала со своим полудетским, (только по-взрослому гиперраздражительным) вскриком: «Ну, отста-ань, ну-у! Не трожь меня!» Кто-нибудь тотчас же являлся к нам, и я мгновенно принимал приличную позу. Она улыбалась, наслаждаясь моим унижением и своей непонятной властью.

Я вызывал у неё неподдельное раздражение — просто досадная помеха, как какой-нибудь шкаф-рыдван, на месте которого уже давно стоит новый, но который не так-то просто выбросить из-за его габаритов или просочившаяся от соседей вода, капающая теперь с потолка куда не следует. Тут-то наверно и появились у меня первые настоящие чувства…

Я возвращался к столу и пытался вести себя как ни в чём не бывало. Но этого не получалось. Сошёлся клином белый свет — я ощутил этот троп буквально — вещественно, как труп. Не то, чтоб я в неё влюбился по уши — просто культурный шок желторотика от самой возможности такой ситуации: ещё вчера мы валялись целый день в одной постели, нежно ласкаясь, совместно готовили и поглощали пищу, плечо к плечу ходили по чужеродному миру, имея в виду странноватые «наши интересы», а теперь она не хочет даже разговаривать со мной — безо всякой причины! И с кем — со мной, гением не только локально зассанного филфака, но и всего — повторяю: всего! — мира!!! Я не мог думать ни о чём и ни о ком, не мог посмотреть на неё. Всё мне казалось подвохом; я чувствовал себя униженным после такого её поступка (просто бросить меня); с другой стороны, не могу поклясться, что оно, это юродское состояние, сначала не зародилось у меня, вдохновив распознавшую его Зельцер. О, это плохо, золотые, когда к тому не привычен. Это проявлялось во всём, даже в мелочах…

Я вошёл на кухню — стула не хватало и я, выдвинув из-под стола низкий круглый табурет, сел на него. Мои глаза оказались на уровне поверхности стола. Тут же ко мне подключилась собакоу. Я был явно опущен.

— Ты что, Лёх, возьми стул, — послышались добропорядочные всплески — даже кажется и от Зельцер (она, по-моему, тоже сказала «Лёх» — что звучало как «лох»).

— Ды хули нам, пиздюкам!.. — вздохнул я, по-обезьяньи скрюченной кистью с пятью хватающими пальцами сгребая со стола стакан с портвейном. Все любители кэвээнщины увеселились не на шутку, сказав «свой чувак». Оля ухаживала за мной и говорила, какой я милый и остроумный, и что знает меня давно. Я боялся её рассказа. Собака не давала мне ничего съесть; иногда мне забывали налить выпить, и я всё молчал. Когда мы встречались взглядами с Эльмирой, её лицо будто осенялось солнечным зайчиком — весёлого презрения. Санич тоже не отстал — он заявил-таки наконец, что я писатель.

Один курсантик давно уже подводил речь к тому, что больше всего на свете он любит читать книги Достоевского, что «за это можно всю жизнь отдать». Это тоже был для меня величайший культурный шок (он не выглядел интеллектуалом или интеллигентом, а выглядел именно тем, кем он и был: обычным зеленчуком, который жрёт беспробудно, да ещё не прочь закинуться колёсами или навинтиться), но я не подавал виду, поскольку вступать на путь дискуссий и откровений совершенно не было настроения. Пришлось раскрыть карты, в том числе признаться, что я как бы изучаю творчество именно этого писателя. Впрочем, последнее не произвело практически никакого эффекта, не дало никакой иерархии, а дальнейшее наше общение перетекло в довольно бескомпромиссный спор, причём я не отставал, не спускал, распалился, и все стали уже тяготиться нашей неразнообразной тематикой, и поскольку вино закончилось, выслали нас за пивом.

Вернулись мы, не мене экспрессивно обсуждая, чем джангл отличается от хардкора и существует ли вообще такой стиль как «хипнотик транс» (оказалось, что курсач сей одним из первых у нас подсел на рейво-кислотную жизнедеятельность и выступал как один из организаторов первых вечеринок в том же «Спутнике» — а я, как известно, раньше тоже стремился этим пробавиться: веровал, что новая формация придёт и всех захлестнёт). Кроме прочего мы коснулись ещё проблемы наркомании и алкоголизма в среде молодёжной, всей этой субкультуры, основанной на так называемом расширении сознания… Особенно поразилась Зельцер — она и не подозревала во мне таких познаний (да кажется, и вообще никаких!).

А вот мой оппонент, когда мы уж высосали ещё шесть баклажек, и они уже уходили, обратился приватно к хозяйке:

— Твой что ль?

— Да нет, — отмахнулась она, — так, друг.

— Да это чувачилло вообще чума, самая чума винтовая — так пасти фишку… так во все дела врубаться…

Мне было, конечно, лестно, но я был уже никакой — да и разглагольствования эти меня весьма и весьма отяготили. И Элька ещё, пьяная Элька…

Чуваки разошлись по своим делам, а нас Оля пригласила к себе. Зельцер, когда мы шли, отстранялась от меня и явно тяготела к Саничу. Меня послали за пивом, и я вернулся с цветочком для Зельцера. Санич хмыкнул, Эльмира, кривляясь, приняла подарочек и тут же выбросила. Саша опустился в кресло, где не так давно сидели мы с нею, она примостилась около него. Я почувствовал неудобство перед Олей, не знал как себя вести. Однако они чувствовали себя отлично — в том числе и Оля — в одночасье всё изменилось: я, который сидя здесь две недели назад, попивая пивко и обнимая свою только что обретённую «половинку», посмеивался в душе над её слезливыми любовными муками, сейчас был готов заплакать сам, а у неё вот теперь «всё о’кей и в шоколаде». Она, спасибо ей, не подала виду. Мы благополучно распили две баклажки и стали что ни на есть в жёсткие ражки.

Пошли домой. Зельцер не могла идти, висла на Саше, он буквально тащил её на себе. От меня она отбивалась — на ней были гриндера с развязанными шнурками… Я шёл поодаль от этой шатающейся парочки, сам еле переставляя ноги, наблюдая, как она нагло хватает Сашу за жопу, из уст её льётся потоком отборнейшая истеричная непотребщина, сексуальная однако — если вы, золотые, не потеряли в таком состоянии оную свою идентификацию…

Меня пронзило эвристическое желание плюнуть и уйти — а что тут ещё поделаешь?! — но я представил это: дорогу домой, одиночество в берлаге (ведь кроме Саши никто ко мне не придёт!), похмелье и отсутствие еды и решил, что это ещё более невыносимо, решил смириться со всем — здесь хоть выпить дадут (пил я уже два дни не за свой счёт), хоть люди…

Санич буквально внёс Зельцера на руках (я помогал снимать ботинки — она брыкалась), положил на диван, и она притянула его к себе. Санич отпрянул, мы с ним покурили, и он сказал, что больше не может. Я сказал, что сейчас самое время прослушать мой только приобретённый Einsturzende Neubauten; Санич сказал, что такого коренного ухода в жук он не выдержит — он и так уже на путях-ветвях к нему… Я поставил кассету, Санич, как в былые времена, прилёг на диван рядом с Зельцером, я на «свой»… Зельцер стала приставать к нему — он не отказывал ей в поцелуях, но минут через пять уже храпел, а я, как в тумане, прослушал весь деструктивно-депрессивный концертик, и мне казалось, что никакой музыки нет, что это просто фон мира — то есть почти тишина…

37.

После такого отторжения я стал хотеть её видеть болезненно.

У них в Кульке (она ходила на курсы для поступления в институт культуры) был некий фестиваль джаза, и мы договорились с Саничем, что его посетим. Я подошёл уже поздновато — у входа стояла группа меломанов, в том числе Саша с Зельцером. Увидев меня, Эльмира не стесняясь рассмеялась: «Ну и видок у теа — я не моагу!» — я только что вновь окатался под машинку (заставив ещё выбрить над виском три полоски), бороду преобразовал в а-ля-д’артаньяновскую полосочку под губой, и облачён был в свою знаменитую синюю кофточку, скроенную (на московской фабрике в 1972 г.!) по типу кафтана или мундира — сзади с хлястиком, в руке с баттлом пива… Саша, видимо, немного недоумевал: как так можно в открытую «потешаться над человеком»!.. А я уж и не знал, про что завести речь — меня чуть ли не трясло от всего этого!

Концерт был не очень впечатляющим, и вообще я не любитель джаза, тем паче джаз-рока. Публика тоже откровенно скучала, однако всякие расфуфыренные девахи то и дело вспорхивали на сцену с букетами цветов — Зельцер объяснила это загадочное явление: это их кульковские студентки, зная, что в зале сидят преподы, строят в их глазах из себя меломанок — «Эх, — вздохнула она после длинного пронзительного соло саксофониста, — надо бы тоже метнуться — да влом и бабок нету… Шепелёв, дай денег, сходи купи букетик, а?» Я был готов и на это, но отлично знал, что это ничего не изменит. С минуту я молчал, решаясь. Она ответила сама: «А вообще ну тебя, Шепелёв. Где Санич?» — тут только я вздрогнул от своей фамилии, уже произнесённой ей за вечер раз семь. Как в школе — если учитель тебя не любит, он тебя по фамилии, хотя тебе годков по пальцам перечесть. Она меня в первые дни звала «Алексей». Алгоритм, значит: знакомишься — ты Иван, потом ходишь-бродишь, целуешь её, и ты уже Ваня, потом просыпаешься Ванюшей или Лёшечкой, подаёшь воды и трусики, а потом приходишь Толстолобченко, Шепелёвым, Шепом или того хуже. Семантика имени — Лужин-иллюжен…

Я пытался с ней заговорить, но она отвечала односложно, раздражалась и сетовала, что я ей мешаю. После концерта Санич куда-то спешно отбыл «по делам», и мы остались втроём — я, Эльмира и Дима Рыгин — сложившимся обстоятельствам я был вполне рад, и надеялся, что они, согласно обычной логике вещей, разовьются в пьянку, которая наверняка окончится у Зельцера дома, а для меня лично — в её тёплой постельке.

Однако Зельцер тут же впрыгнула в подошедший автобус, только и успев сказать странное «Я не пью» и всучить мне бутылочку «Бонаквы», которую она попивала — вот так вот!

Через неделю был несколько более оглобаленный джаз-сейсен в филармонии. В середине его, в антракте, мы вышли покурить, и на пороге нам встретился Саша по прозванию Гроб — как он сам изволит выражаться, «ветеран тамбовской рок-сцены», вокалист почивших в бозе, но породивших легенды панк-групп «Стеклотара» и «Доктор Борменталь», сейчас возрождающий эту свою деятельность в проекте с милым названием «Урланово коробище». Он сел с нами, причём мы совсем пересели вперёд, к самым рядам почёта. Опять надвигалась скука, но я распознал благодарного зрителя в лице нашего нового друга. Когда вышел глобальный оркестр с духовыми и изготовился что-то глобальное нарезать — повисла пауза, музыканты набрали воздуха — я вскочил и продудел на губах из «Ленинграда»: «Ту-дуф-ту-ду…» — и они тут же грянули с той же ноты! — Гроб весь удох, даже Зельцер, не сдержавшись, хмыкнула. Затем я кое-как выпросил у Эльки бутилочку — обещаясь даже выйти с ней в фойе! — тут же громко вскрыл, демонстративно унасосил её содержание и принялся в неё дудеть, подыгрывая происходящему на сцене.

Мы не хотели, чтоб он ушёл; но он ушёл. Зельцер сказала, что ей пора, а то уж темно. Я сказал, что хочу к ней и вообще… Она сказала: нет и пошла. Я сказал, что провожу. «Только до остановки», — вокал её звучал категорично. На остановке она сказала: «Ну всё, Лёшь, пока, иди домой». Я сказал, что не могу — не могу один, не могу без неё. Она сказала: позвони мне завтра и двинулась к подошедшему транспорту. Я бросился к ней и удержал её, сжав, теребя, пытаясь поцеловать, целуя хотя бы в щёку… Автобус ушёл. Она сказала: «Не надо держать меня за жопу при всех». На остановке было полно народа. Я отпустил её. Она отошла, оправляясь. Я сказал, что именно сегодня хочу к ней, что не переживу эту ночь… Она сказала: «Мне надо побыть одной. Имею я право отдохнуть от вас всех — я устала!» — «От кого всех?!» — «Да один ты чего стоишь! И Санич твой дебильный! Каждый день, что ль, вас привечать?!» Я упал на колени: «Эля, Элечка, доченька, ну пожалуйста, я не могу, не могу, я же умру, маленькая!..» — я едва не плакал, двигаясь на коленях за ней, не замечая, что пачкаю новые широчайшие штаны в пыли и грязи… Она говорила, чтобы я поднялся, и виждел, и внемлел, и не тянул к ней руци. И шёл домой. Подъехал автобус, она вырвалась, а я так и остался… «Элечка, пожалуйста!..» — всхлипнул я, но через секунду её лицо уже светилось в заднем окошке, медленно удаляясь, — и казалось, что это свет абсолютного равнодушия — как максимально убавленный фитиль керосиновой лампы, дающий больше копоти, а не света, да и свет этот такой тусклый, что сам почти копоть…

Ну ладно, сказал я себе, с трудом поднялся, вяло отряхиваясь, ловя непонятные взгляды окружающих… Побрёл, шатаясь, домой, в берлагу…

Еле волоча ноги, я пришёл в свою каморку, где было душно, но холодно, пахло туалетом и гнилью, и не было ничего, даже воды в ведре…

40.

Философию я сдавал всё же с будунища, нажравшись у неё, с ней, после ночи с ней… Агрегатное состояние моё было очень аморфным. Я купил в ларьке литровую бутылку «Фанты» и уже не смог не отхлёбывать каждую минуту, пока она не кончилась. Экзамен шёл уже минут сорок, я завалился в аудиторию — мутный взгляд, опухшее лицо, лысина-щетина, штаны хаки, гриндера, бутылка. Меня не узнали и попытались прогнать… Я сказал, что хочецца пятёрочки, потому как накануне оченно хорошо подготовился.

…Мы изрядно обкурились — ей как всегда было мало и мало, а у меня, как и у большинства этих тварей, наделённых светлым разумом и свободной волей, плохая машина противодействия — каждый только и горазд, что затуманить разум да поослабить поводья воли — возможно даже, что, как говорит ОФ, каждый индивид в каждый момент жизни только к этому и стремится, а остальное — только ширма. Я не люблю курить — да куда уж мне не курить… Я не люблю курить — может сказывался первый неудачный каннабинольно-молочный опыт, а может потому, что я всегда обкуривался как собачатина копчёная да ещё и параллельно с этим обжирался?..

Я уже не мог сидеть. Она как раз кстати проходила мимо, и я вцепился в неё, волочась по полу на карачках или коленях, держась за её юбку и ляжки.

— Лёша-а, Лёшечка, мне надо в туалет, — выкручивалась она, а я уже мог лишь распевать нечто невразумительное, типа:

— Ху ноуз вот из хуй в ноуз!..

На четвереньках (довольно резво получается в таком состоянии — наверное и вправду деградируешь до уровня далёких предков!) я добрался впотьмах до дивана, поскидывал своё шмотьё и влез на ложе, извиваясь и стоная. Было вообще никак — две минуты одиночества (пока она шла, шла ко мне) панически ужасали. Она пришла, поставила в центр «Sceleton Sceletron», разделась и нырнула ко мне. Каким нектаром она мне показалась — настоящая, живая, горячая, пьяная, пахнущая потом и коноплёй! Я вцепился в неё что ни на есть буквально — поскольку всё вокруг, весь мир (не очень-то уж большой и разнообразный), стремительно кружась в вялом ритме «Тиамата», проваливался в тартарары. Всё летело и падало, кружилось и опадало — не то вверх, не то вниз — как листик мы, как в водоворот… причём она была не личность, а какой-то плот, на котором я… плод, с которым я, в который я…

Я кусал её рот, губы, шею, заставляя кусаться в ответ. Я хватал её щеки, обнимал лоб, голову, и казалось, что вся её аккуратная головка у меня в руках, в кулаке. Обнимал, гладил её шею, душил. Тискал её груди — бесцеремонно и грубо, и они казались милыми и упругими. Тискал её всю и начал бить. Слегка ударил под ребро, она дёрнулась, закрываясь, а я ее саданул в бедро. Она пыталась отбиваться и закрываться, но моя реакция опережала её. Я наносил удары несильно, вскользь или хлопал ладонью — по ляжкам, по заднице, по лицу. Она повизгивала, но без раздражения и паники — ей было весело.

— Нравится, дрянь? — сказал я, чувствуя, что язык меня не слушается, словно после новокаина — что ещё раз подтвердило общее ощущение того, что все наши баталии происходят как бы понарошку в каком-то тягучем зелёноватом эфире, в мутном водовороте приключенческого сна.

— Да… — смеялась и скулила она, извиваясь, однако от боязни ударов.

Я, конечно, решил испортить идиллию — пощёчина, хоть и очень лёгкая, ей не понравилась, после чего я перекантовал её на живот и со всей силы залепил пятернёй по жопе; она сильно заорала и попыталась вскочить, но я вовремя налёг на неё, ногами прижимая её ноги, одной рукой держа её руки, а второй, насколько хватило духу, задал ей хороших плюх по тому же месту. Она сильно вырывалась, но моя хватка была как железная. Я целовал её в щёку, в ухо в шею — она в знак протеста мотала головой, вся трепыхалась. Я тёрся бородой об её широкую жирную спину — казалось, что если она вырвется, то убьёт меня. Я снизился насколько мог — хотел наверно поцеловать то место, которому сделал «бо-бо» — но понял, что так мне не дотянуться, да и она наверняка не захочет — она явно хочет другого!.. Я смачно поцеловал её мокрую поясницу и внезапно отпустил совсем, и скатился сам…

Она даже не знала, что делать, и вроде хотела уйти. Тогда я лёгким тычком достал её живот, а потом довольно сильно хлестанул по ляжке. Она что есть мочи приложилась мне по плечу, по спине, набросилась, осыпая градом хаотичных женских ударов, с сексуальными подкрикиваниями как на корте. Удары по печени и по лицу были что надо. Но я наслаждался тем, что всё же я заведомо сильнее её, этого крупного брутального Зельцера — просто потому, что я мужчина, — поймав её запястья, держа их вместе (смешной всё же жест), я поразил её почки с двух сторон и дал ещё под дых, она вырвала кисти, но я уже сидел на ней, прижимая руками ей руки, а член мой тыкался аккурат ей в рот. Она попыталась отплёвываться, тогда я, выждав момент, набрал слюны и плюнул прямо ей в рот. Это её привело в бешенство. Я отпустил её, перевалившись на бок и обхватив руками голову. Очень много сильных ударов в голову, больно в живот, невыносимо в пах. Я хохотал. Она кое-как опрокинула меня, подражательно взобралась — даже руки мои держала сверху одной своей! — щипая и царапая ногтями плечи и лицо, звучно пытаясь набрать слюны… Когда она приблизила свой ротик и чуть его приоткрыла, чтобы… я с силой харкнул ей в рот снизу! — за что получил кулаком в зубы, а потом она, удушая меня за шею и чуть не разрывая мне губы и царапая дёсны, долго тьфукала в мой раскрытый от хохота рот…

Я долго и терпеливо ждал, когда наконец она сделает это нормально и удовлетворится. Я растёр мерзкие холодные слюни об её плечо, об своё, и стал её целовать. Она сопротивлялась сначала.

— Ну что ты, обиделась, дочка? — выдохнул я дрожащим голоском. — Тебе не понравилось?..

— Нет! — вскрикнула она, ударив меня в живот, а потом накинулась и больно впилась зубами в плечо.

Я её втянул на себя, стал целовать и гладить.

— Я же тебя несильно бил, и тебе явно нравилось…

— Да, — вдруг блеснула её блядоватенькая ухмылочка, — но страшно всё равно — неожиданно…

— В этом весь и фокус. Зато какой экшен — даже протрезвели! А теперь просто ляг на спинку и раздвинь ножки…

— Мне в туалет надо…

— Потерпи уж две палочки — всё равно не отпущу — или ты хочешь дубль два? — Я осторожно взял её руки, сложил их, кончиками пальцев придерживая за запястья.

— Какой ты всё-таки… наглец! Извращенец!

— Только никому не говори.

Утром она, одеваясь перед зеркалом, недовольно завопила: что ты сделал, что теперь делать и т. п. На ней было коричневое платье — на шее засос, на лодыжках синяки. Она послала меня за пластырем в аптеку, потом расцарапала иглой от шприца это тёмное место — большим крестиком — и заклеила. Все, и особенно Санич, всё допытывались — что это за странная царапина и где она так наспотыкалась. Она смотрела на меня как на виновника — типа неловкого любовника — с презрением. Больше такого у нас не было — всё забылось, как пьяный кошмар. Да и вообще стало не до откровений.

41.

Воды опять никакой, вообще ничего — только те же запахи да те же соседи за перегородкой, вместо холода нестерпимая духота. Нет, я больше не могу! Я бросился в темноте на диван, корчась и всхлипывая. Потом искал верёвку, но не нашёл (да хоть бы и нашёл — наверняка не смог бы). Сидел, сидел, думал, думал, курил. В голову так и лезла всякая дрянь — чтобы не свихнуться, открыл свою тетрадку и карандашным огрызком накорябал:

без воды меня выворачивает

я пить пить Господи ПИТЬ

но незачем…

Надо всё же купить пистолет и пристрелить её.

Я любил тебя конечно

я убил тебя

Конечно!

даже может бесконечно —

Нет, её я не смогу, но всё равно… Нашёл только половинку старого лезвия «Спутник» и аптечку — наверно и этого хватит. Пришлось сходить за водой… Далее я согрёб все более-менее приличные таблетки, и принялся поглощать их, запивая противной холодной водой — таким образом, я заглотил наверно колёс под сто, зажал в кулак бритвочку, треснулся со всей силы головой об стенку, и, распахнув пинком дверь, повалился с порога в траву, где начал кататься, извиваться и пытаться повредить руку — выходили только царапины — уж совсем сильный нажим, чтобы разодрать, я сделать не мог…

Так валялся я, чувствуя под собою кирпичи и крапиву… Все размышления катились подростково-обыденные, можно даже словами Дельфина сказать: «Слеза за слезой,/ за раною рана/ моя жизнь утекает,/ как вода из-под крана/ — хорошо, если кто-то/ из друзей или близких/ подставит ладонь/ или собачью миску…» — последняя бы больше подошла, поскольку вскоре я весь облевался и обосрался…

Этот процесс был довольно длительный и мучительный… После пришлось вернуться к жизни — сбросить одежду и импровизированно искупаться. Благо были сменные шмотки.

Всю ночь меня трясло, в голове неслась всякая дребедень. В том числе даже опять зарождались растреклятые поэтические строчки: «Сквозь шлагбаумы снов не добраться / до конечной утренней станции смерти / А дальше — любовь та-та-та что-то там не одни, видишь ли, ангелы, но и черти!» — в общем неплохое проклёвывалось, и даже название появилось — как и принято у меня в последнее время, модерново-английское: «PLAYSTATION». Но тут я осознал, как это ублюдочно: всё-это, а потом стишки — нате вам! Что же, вся эта гадысть делалась заради этого стишочка — хуй вам в рот и мне тожа!

Процесс ожидания был непомерно длительным и мучительным… Как только нормально рассвело, я не выдержал и отравился к Зельцеру. Сегодня у неё в муз. колледже выпускной — меня ж приглашали, может как-нибудь… с кем же будет она?..

Я разбудил её, она меня впустила, даже не угостив своей сладковато-дебильной улыбочкой, более обычного была раздражительна-недовольна спросонья, и совсем не чаяла меня увидеть. «Что ты хотел, Лёшь?» — ещё одна её коронная фраза, обозначающая свершившийся в её сознании перевод наших отношений в плоскость какой-то отвратительной казёнщины. Я очень сбивчиво сказал, что надобно мне саму её — что мне плохо и одиноко одному, что всю ночь думал о ней и даже решился на суицид с таблетками… «Ты совсем, что ль, Лёшь, глупой?» — с обывательской, бабьей пренебрежительностью произнесла она, заваривая себе чаю с грушей, очень нехотя предложила мне, сказала: «Заваришь сам», а потом ещё: «Подожди — я погуляю с собакой», и вышла. Мне было отвратительно плохо — я понял, что всё, концовочка.

Когда она вернулась, я пытался давить на жалость — ныть и напоминать, что чуть не сдох, на обстоятельства — напоминать, что сегодня выпускной и как же она и Петя — сама же тоже приглашала, говорила, что все будут с кавалерами, а ей неудобно… пытался прикоснуться к ней… — но ничего не помогало — она очень раздражалась и вопила, что у неё нет времени на всю эту лабуду, а я сам виноват — потому что «глупой» и «надо было себя лучше вести!» — а как, золотые, как?!

Не допив чай, она пригласила меня ассистировать — гладить платье и вешать его на вешалку, упаковывать туфли в коробку и пакет, а потом и тащить всё-это.

В троллейбусе она посмотрела на мою руку, которой я держался — «Ты где это, Лёшечка, так исцарапался?!» — и стала хохотать. Вылезли на рынке и долго таскались — она покупала одноразовые стаканчики и салфетки. Моя помощь была незаменима, и в глубине души я начинал надеяться на лучшее — что сейчас поплетусь с ней, буду весь день помогать и ассистировать, потом поздравления и танцы, нажрусь и поеду её трахать — насосня! — но она всю дорогу на меня кричала: то не так, это не эдак, и наконец попросила отдать ей вещи и идти своей дорогой. Я явно опешил и сильно замялся — даже она заметила и чуть сжалившись осведомилась, куда я пойду и чем намерен заниматься. Я сказал, что вообще-то очень хочу пойти с ней и к тому же очень хочу есть. Она поколебалась и сказала, что можно пойти поесть в столовую мэрии, потом спросила, есть ли у меня деньги на это и «на так далее» — если б я и был приглашён «на бал», есть ли у меня приличная одежда. Я сказал, что не это главное — ответ её необычайно раздражил, и я тут же добавил, что, конечно, всё имеется, даже в избытке. Я хотел задушить её, пристрелить тут, на площади, в руках с этими дурацким платьем и туфлями, стаканчиками и салфетками — всё-это залить кровью, растоптать грязными подошвами!

В этой столовой всё хорошо и дёшево — решили взять фаршированный сладкий перец, салат из помидоров и компот из чернослива. Она заказала, я всё повторил себе, хотя это всё же было дороговато; за себя она заплатила сама. Я чувствовал себя неуютно — в своей тарелке как в её, уже на своём развалившемся диванчике, как принцесса на горошине и на бочке с порохом, но решился на последний отчаянный шаг — сделать вид, что мы мило болтаем и загрузить её какой-нибудь весёлой историей из нашей ералашной жизти.

12.

На другой день мы проснулись довольно поздно и будто в другом мире. Вставать не хотелось вообще. Мы поочерёдно, отягощаясь, трясясь какой-то дрожью, как от холода, хотя было тепло, встали помочиться и попить воды, а потом слегли опять, и вроде снова накатило.

— Саша, я этого не вынесу, — простонал я, замечая, что голос мой звучит как-то по-протезному, — я ж ночью чуть не сдох.

— Да я-то, — отвечал он без иронии, трясясь и говоря также дискретно, — щас музыку послушаем.

— А бабка?

— Наша музыка, Олёша, не очень оптимистична.

— Ты уж меня извини, — начал я, собираясь с мыслями, вспоминая нечто нехорошее, — я что-то совсем…

— Зверь ты, Олёша, — вздохнул он, — весь чайник изогнул, лужа крови… Как ни странно, ничего особо не болит — как будто всё во сне было… Особо — я подчёркиваю…

Он включил «мыльницу» потихонечку, и мы впервые прослушали «Dark Side Of The Spoon» Ministry, «Nova Akropola», «Macbeth» и «Kapital» Laibach. В финальной композиции последнего на фоне ломаного электронного ритма и рэпа вдруг откуда ни возьмись возникает русское церковное песнопение: басовитое «Гос-по-ди!..» — мы были потрясены этим, но ещё более тем, что «мыльница» передавала сие с каким-то невероятным стереоэффектом. Когда композиция закончилась, мы услышали своеобразное её продолжение из комнаты с бабушкой — там, оказывается, батюшка читал над усопшей…

Вынесли, конечно же, без нас — народу аврал, а пьяненький дедушка всё равно несколько раз входил к нам и приглашал не понять куда. Мы сказали, что нам надо в институт, вернее, на практику в школу, вынуждены были подняться и пойти прочь из дома.

Конечно, мы шли не в школу, а в ближайшую рыгаловку — на автовокзале. Состояние было отвратное. Даже и пить, даже и пива не хотелось — да и опасно — мало ли что… Всё вокруг было если уж не совсем страшным, как вчера, то неустойчивым, подозрительным…

— Вот у Шопенгауэра, — пытался разглагольствовать я, судорожно, но долго подыскивая слова и забегая собеседнику наперёд, — наглядная (в буквальном смысле наглядная!) картинка мира как представления: если все сдохнут, останется только одна какая-то одноглазая калека-букажка, то мир будет существовать, поскольку ею воспринимается, а уж если выколоть, то всё. По мне, реальность — она как абстрактные узоры на обоях — чтобы увидеть в них смысл (например, зловещий) нужен человек, да в определённом состоянии — например, с похмелья.

Он равнодушно хмыкнул.

— У меня так доходило до того, — продолжал неизвестно для кого говоривший оратор, — что я, отливая с будунища в тесном санузле, узрел через клеёнку на стене — посредством не понять откуда возникшего эффекта так называемой 3D-медитации — трёхмерное пространство — ясное, прозрачное и просторное…

— А как лик-то возник! — внезапно оживился ОФ.

Один раз — как водится во время похмельной бессонницы — мы смотрели дедов ящичек (у него ещё не было звука), и вдруг на не очень динамичной картинке какого-то фильма я увидел лик — типичный древнерусский Спас — он, естественно, не был явлен по ТВ как таковой, а как бы смутно проступал, как будто выключили телевизор — старый советский рыдван, — и на погасшем экране горят рудиментарные цветные пятна. Я хотел сказать О’Фролову, но не стал его пугать — и так было страшновато. «Видишь?» — сказал он. — «С прямым тонким носом, почти как у тебя», — сказал я, пытаясь даже пошутить, чтобы не помешаться в этот миг рассудком — взгляд был невыносим. — «Да» — сказал он, и вскоре лик растворился.

«Да…» — повторил я теперешний и поклялся себе и товарищу, что никогда больше не притронусь к этой мерзкой зелёной маслянистой слащавой жидкости. С тех пор мне неприятен даже самый запах и привкус конопли, а молоко, тем более, кипячёное, я не люблю с детства.

Однако главное, как оказалось, не в воздержании-невоздержании, а в том, что тогда в нас проник сам вирус измены, вселился (или просто проснулся, активизировался внутри) этот метафизический страх, и теперь уже нельзя беззаботно наслаждаться ничем, даже вином, нельзя быть уверенным ни в чём, даже в таких обиходно-бытовых вещах, как трёхмерное пространство и линейно текущее время и, соответственно, даже в собственном существовании в них. Всё какое-то непрочное, неоднозначное, странное и страшное — как для Кастанеды-воина, увидевшего и понявшего другое, откуда уже возврата нет… Впрочем, тогда мы его не читали ещё…

Надо отметить, что в отличие от ОФ, тоже зарёкшегося вслед за мною, я этот обет сдержал.

Полчаса переходили дорогу, взявшись за руки, как пидоры, пропуская машины, которые ещё метров за сто. Некий горбатый москвич как назло-назло ехал крайне медленно.

«Ну ты едешь или хуй сосёшь?!» — не выдержал я, заорав на деда, восседавшего в своём авто с осанкой маршала на параде. Окно было открыто, а сам он был в шапке-ушанке, величественно обернулся — наш Дядюшка дед!

13.

Дед запоздало затормозил (мы всё дохли, и сразу что-то опять щёлкнуло в черепе и появилась мысль — как прекратить? а если не удастся затормозить?!), сдал назад:

— Э, ребята! поедем со мной, помочь надо.

Мы переглядывались, притормаживая.

— Да не ходите вы уж один день в свою школу — и так не ходите ни хера — что я не знаю, что ль?

Кое-как залезли, сев на железный грубо сваренный крест, занимающий весь салон и даже торчащий сзади из багажника; едем, молчим, жмёмся.

— Что, ребята, молчите-то как убитые? — казарменным тоном осведомился дед.

— Да хреново как-то, дядь Володь, — еле выдавил из себя ответ за двоих О’Фролов.

— Ничего, щас опохмелимся… Щас схороним, закопаете… закопаем… и нормально… — бурчал дед, протирая запотевшие изнутри стёкла. Мы и дышать боялись.

— А ты, Столовский! — чрезвычайно жёстко вдруг забасил дед, — с ума сойдёшь: так пить нельзя — как ни приду, он вразмандец сидит с дружками — длинный у вас там такой есть — тоже, видно, алкаш… Не с того вы, ребята, жизнь начали — не тем и продолжите… Не дай-то бог!..

— На себя, блять, посмотри — как будто ты с того! — тихо высказал О’Фролов мне, а потом громко деду его же текст: — Да, дядь Володь, жизнь-то её не обманешь! Не тем продолжим, и не тем и закончим! Знать судьба наш такой!.. — Я даже удыхать не смог — в таком состоянии звучало как настоящий «реквием по мечте». Приехали!

Единственное, что мы осуществили, это вытащили крест из багажника, а потом погрузили туда два табурета. Ещё О. Фролов, который всегда (то есть иногда и не совсем к месту) утверждает, что у него «тонкий художественный вкус» (что тоже весьма спорно), нанялся обкладывать могилу напоминающими саманы пластами, вырезанными из верхнего слоя земли и скреплённые вросшей в неё травой. Я просто сидел на лавочке у соседней могилы и наблюдал.

Почему у нас на каждом кладбище, думал я, понаделаны эти железные оградки — тяжелые, громоздкие, грязные и ржавые, то есть практически и эстетически несуразные — будто каждый хочет отгородиться от других, застолбить навечно свой персональный клочок земли — а как же русская соборность и всё прочее? Скорее всего, эта традиция повелась с советских времён, но каковы её психологические причины и значение? — как бессознательное противодействие всеобщему коллективизму-коммунальщине? Хе-хе, как говорит в таких случаях ОФ.

Его, кстати, несколько раз пытались поучать мужики: мол, не так надо класть, и он психанул и всё бросил.

— Что, Столовский, не можешь? — подтрунивал дед.

— Сами не можете, дубы-колдуны! — отмахнулся непризнанный маэстро, подходя ко мне.

— Да, Саша, традиции и новаторство в их единстве и противоречии… — философски заключил я. Дед даже расслышал и заключил весомо: «Умный, блядь, не то что энтот».

Мы смотрели на мусор, наваленный тут и там — это навевало элегическое настроение, и хотелось мурлыкать: «Дворник, милый дворник, подмети меня с мостовой…»

— Подобно тому, яко жизни их были помойками, весьма многие человеци здесь обретаются аще на помойке, — изрёк Великий, кое-как стилизуя.

— И зело многие, как и при жизни, — из-за ближняго, близлежащаго свояго, — дополнил я, кривляясь.

— Поди-ка, Олёша, Цезарь, сюда, — ОФ подзывал меня к заросшей могиле, судя по «благородному» обращению, с неким умыслом, — видишь цветочки такие, колокольчики — просунь руку и дотронься до цветка.

— Зачем?

— Всё у тебя «зачем»! До абсурда доходит: «О.Шепелёв, дай закурить» — «Зачем?» — спародировал он меня, — не хочешь, как хочешь.

Я боязливо потянулся к бутончику и только его коснулся — отдёрнул руку как током поражённый, сердце чуть не разорвалось! — он всего-то резко и со щелчком раскрылся! Довольный О’Фролов вовсю укатывался. После попробовал сам и тоже весь передёрнулся. «Детектор, — сказал он, — Отпустила Ли Вас ИЗмена?»

Поехали почему-то обратно. Разгрузили табуреты — на них стоял гроб — хорошо хоть не наши — а то как-то… А потом Дядюшка дед и говорит: «Пойдёмте, ребята, выпьем. Вы только не обижайтесь». Мы (якобы с похмелья, конечно же) зашли в его нежилую половину — по стакану самогону. Саша выпил, поперхнулся, пропищал: «Спасибо-ох…» и выскочил побыстрей на порог. Я спросил запить, и дядюшка Володя решился выдать мне какой-то маслянистый кувшин с компотом — я тоже поперхнулся, «Всё», говорю, и тоже ушёл.

Мы сели у себя, поставив чай и решив спокойно послушать что-нибудь «чуть-чуть пооптимистичней», и тут подействовал змий. Стали мытиться, где бы раздобыть выпить — единственный вариант — дед, «поминки» — но ведь стыдно: за кого он нас сочтёт?

Напряжение возрастало — мы нервно ходили туда-сюда, ломая и почему-то потирая руки. Не прошло и десяти минут — хоп! — заваливается дед: «Давайте, ребята, выпивать», — говорит он мягко, выставляя на стол бутылку водки и банку бражки. Тут-то мы и осознали, кто из нас алкаш.

Окончание 41.

Удалось её рассмешить. Всё было как раньше — я был необходим (в том числе и опять нёс её вещички), но как только мы дошли до перекрёстка, она сказала прощай.

И что делать?! Наелся, как дурак на поминках — есть такое выражение. Живот болит, тошно, ещё жарища. Только начало дня. Один в берлаге, всё то же. Стихов не напишешь, таблеток уже нету. Выпить — но время ещё рано, Санич только выехал в институт. Одному не хочется, да и вдвоём… — сколько можно жрать? — уже невмоготу становится… Так я сидел на той самой лавочке около «Чижика» и в очередной раз не знал как быть. На кафедру что ль сходить? Да какая сейчас мне кафедра! Как можно так жить, чтобы весь мир вокруг какого-то никчёмного Зельцера вращался? Мало ли что ль людей вокруг, кроме неё и Санича? Я почему-то никого не знаю и никого и в мыслях нет — даже эти двое едва могут сосуществовать: если я уж с Зельцером, то даже забываю о Саше и особо не хочу его видеть.

Так рассуждал я и добрался до того, что «Робинзон Крузо» Дефо — не что иное, как книга подлинного солипсизма — кстати, первая, которую я прочитал — правда наполовину вслух с матерью, которая меня заставляла из-под палки — но зато книгу воинственного суперсолипсизма («Человек-невидимка») я уже читал самостоятельно… Стать бы невидимым и устремиться за ней — понаблюдать что за бал-маскарад!..

Вдруг меня осенило. Я пошёл на работу к Репинке — когда я ей недавно брякнул, что хочу, мол, купить пистолет, она сказала: приходи, Лошадиный Нос как раз продаёт — макаров старый, всего две тыщи. Я то не решался, а то пару раз приходил поздно, когда уж все разбредались из офиса. Теперь вот самое то.

Все были на месте и занимались фигнёй: сидели в чате и в порнушке, что-то писали, Репа с боссом на непонять откуда возникшем настоящем столе резались в настольный теннис, изредка, изловчившись, охаживая ракеткой по опрометчиво выставленному заду какого-нибудь рядового своего шершня. Что это за организация — не каждому дано понять: они же «Идущие вместе», они же «Гринпис», они же предвыборный штаб СПС и прочих всяких партий — кажется, если кому-нибудь из тамбовских насосов надо обделать дельце любой серо-замутнённости, он уже знает куда обратиться.

Я появился — в красной майке с Че, со звездой на бляхе.

— Э, нам такие не нужны — партизаны полной луны! до свидания! — поприветствовал меня «басёк», Лошадиный Нос, и я даже замялся в дверях.

— Ды заходи, — разлыбилась Репа, — що надыть?

Я увидел упаковку красных маек с изображением Путина.

— Можно мне маечку?

— На, — сунула Репа.

— А можно дьве? — я старался продолжить игру.

— Ну нате, — сунул недовольный Лошадиный Нос, — и уходите, не мешайте, мы работаем.

— Подрисую усики — и самое то, — пошутил я.

Внезапно басёк выхватил у меня майки, положил их к остальным и убрал всё в шкаф.

— Нечего вам давать — вы, блин, долбаные экстремисты, — посетовал он и стал опять меня выставлять.

Я вызвал их в коридор и сказал, чего хочу.

— Для суицида? — разлыбилась бессовестная Репа.

— Нет, тогда нет, — заявил Лошадиный Нос, собираясь уйти. (Иногда у него, беспринципного, появлялись странные гуманистические принципы — хотел уволить чувака и спрашивает у всех: кто, мол, его близко знает, есть ли ему на что жить — а то вдруг ещё уволишь, а он с собой покончит… — «Ды хуй с ни-им!» — разлыбилась на это тотально беспринципная Репорепатриантка.)

— Просто — для самообороны, — поспешно выправил положение я, — меня хотели избить — шёл ночью…

— Тогда ладно, приходите завтра с деньгами. Только не вздумайте потом в своих книжках про это написать! А то вы, писатели, такие… Кстати, что вы не пиаритесь?

Я сказал, что пиариться в Тамбове мне западло, да и вообще на хуй надо. Он покрутил пальцем у виска, а Репа меня вытолкала.

На другой день я, поскольку не спал, заявился в это же время. Залетела какая-то девчушка, с какими-то бумазейками, вертится, смотрит на меня, улыбается: извините, говорит, мне что-то лицо Ваше знакомо…

— Я писатель, — невнятно отозвался я.

— Да вы что — это же известный тамбовский певец Николай Кулябка! — громко пояснила Репопрофанка, и я не удержался от почти истеричного удыхания.

Через десять минут я уже шёл по Советской с приятно отяжелевшим карманом. «Простейшая конструкция, повсеместно распространенная вещь» — «Номера сбиты, недавно смазан — приятной тухлятинкой пасёт» — вот и всё. Обойма с восемью патронами, пачка с ещё пятью. Показали, как передёргивается — заедает немного, отдача неплохая. Поезжай, говорят, за город, в овраг, постреляйся (ага, суффикс-оговорка — только не по Фройду, а «просто чисто такая бойда»!), держи руку прямо, поддерживая второй, нажимай сначала чуть плавно, а потом, как почувствуешь, сразу рывком, бери чуть выше цели, а вблизи не промажешь — только есть тут злая шутка — как бы задержка — направляешь в рот, нажимаешь, вроде как бы щелчок — фу, думаешь, осечка, думаешь, пронесло, теперь бы только и жить, а он как раз через полсекунды тебе мозг и выбьет — сюрпрайз! (И ещё «от фирмы» всучили какую-то брошюрку без обложки!) Их шуточки меня расстроили, но вскоре я воспрянул духом, наслаждаясь осознанием того, что теперь запросто могу заявиться к Зельцеру и вышибить ей мозги! Если собака не помешает — хотя вот уж кому вышибить!

Я взял пива, поехал, пока не столь жарко, в карьер и расстрелял четыре пули — мало ли что, может ещё пригодятся…

«Коловой» — одно слово… как неаристократично! Вся жизнь, блять — нет чтоб был дворечик небольшой, с нормальной температурой и вентиляцией, нет чтоб уть-утевая была, маленькая, умненькая, а не «Алко-Зельцеры мои, тупые, блять, как глухари! (Я их люблю и ненавижу их!)» и, блять, даже кончить нельзя эффектно… Всё — грешно… Но… НО!

О, мэн, оружие в руке — клинок, ментовская дубинка или пистолет — сама его тяжесть, потенциальная энергия так и просится перетечь в движенье мышц — удар, спуск, выстрел — в энергию разрушения, которая кажется созиданием и гармонией. Замахнулся — бей! И будет облегчение. Иначе — худо — как прерванный половой акт. Попробовав раз — бью и сейчас! — игнорируя разум! — кажется, многие становятся доблестными солдатами и палачами-садистами лишь из-за этой приятной инерции…

Дома теперь у меня нашлось занятие — я поигрывал пистолетом, обнюхивал и протирал его, потом рассмотрел брошюрку и научился по картинкам выхватывать пистолет из-за пояса, одновременно снимая с предохранителя и еще кое-каким штучкам. Всё-это, включив Ministry, я многократно отрепетировал перед зеркалом. Но главное — я сделал из своих широчайших подтяжек подобие кобуры — чтоб таскать его под мышкой.

Вечером, как немного спала жара, накинул сверху рубаху, застегнув её на одну среднюю пуговицу — и на улицу. Какой насос! Ходить с волыной — мечта поэта! Уж если когда надеваешь подтяжки, просто идёшь и чувствуешь себя как-то несколько более уверенно, как положено по-мужски и воинственно — а тут уж совсем! — будто шагаешь ты себе не такой, как был вчера — нет! — а почти Генри Роллинз, Маяковский, Пётр Великий или Бенито Муссолини! — ведь каждому, кто что-нибудь не то, я смогу расшибить нос, а то и продырявить башку!

Потом я так и приходил к Зельцеру, но как только входил, сразу перекладывал всю систему в рюкзак, заворачивая там специально заведённой тряпкой. Пару раз в пьяном виде нас с Федей тормозили менты — чудом обошлось, поскольку, ища свои «колюще-режущие», они обшмонали по телу и заглядывали в рюкзачок — один раз я просто прижал его рукой, а они почему-то не заставили поднять руки (!), второй он был завёрнут в кофту в рюкзаке. Просто не ожидают.

42.

Я не мог выдержать. Кое-как скоротав время до обеда — дабы не разбудить её звонком — отправился на кафедру, чтобы звякнуть оттуда. Там никого не было, сидела только секретутка, которая меня и не знала. Я представился и попросился позвонить. Её не было дома!

Весь на нервах я отправился на Кольцо — а куда ещё?! Пойти звонить к Саше, к Репе — нет — рано, да и непристойно уже! Жара была нестерпимая, никого из знакомых не появится до вечера… Сейчас пойду, рассуждал я, последний раз позвоню (хоть и неприлично, а куда, как говорит Коробковец, поденешься?!), вернусь сюда, возьму пару пива, выпью, зайду в сортир, напишу записку: «Во всём винить Зельцера — она меня, гения, не любит. А Федя, подлец, должен мне бабки — пусть отдаст Саничу. Ну вот и всё, золотые, рукописи передайте ОФ»…

Её по-прежнему не было — всё-таки я безумно надеялся на то, что она возникнет, заслонив от небытия! — извини, Олёша, меня! Время уже пять часов — «…и что надо кончать!». Взял две банки своего «оригинального», примостился опять на лавочке на Кольце (той самой, откуда было начало) и начал их выпивать — с тяжёлым сердцем выпивать, жалея себя выпивать… но с жаждой — ведь жарко! Голова моя склонилась на грудь — приятно пахло потом (я был без майки), маслом, порохом и металлом — «just a fucken little», just a fucken metal, он приятно холодил кожу и отяжелял-укреплял плечо… Но для меня это всё равно нехорошо — я совсем буйну голову повесил и даже не заметил, как кто-то подошёл ко мне вплотную. Он пнул меня в ботинок.

— О, привет, ты что здесь один загораешь? — это была она, Зельцер, её коронная ухмылочка, в своей алой рубашке, с баттлом пива в лапках и немного поддатая.

Я подумал, что у меня глюки — солнечный удар хватил, или может так всегда бывает перед смертью, а может… я уже выстрелил?!

— Что сидишь-то, говорю?! — она снова легонько пнула мою ногу.

— Тебя… — давясь комком в горле, вымолвил я, — тебя жду… Я тебе звонил…

— Да я тут с чуваками бухаю. Хочешь, пойдём с нами. — Я наконец поднял голову, уставившись на неё мутным взором. — Ну, я сейчас, Лёшь, — попысаю в сортире — хочешь, пошли со мной.

Я покачал головой — окончательно потерял дар речи. Она ушла, я расковырял, чуть ли не разорвал вторую банку и чуть ли не залпом выпил.

Там же! Ну давай, Ган, комон!

Но вот она, нелепая дочка, уже вышла из-за угла и приближалась — своей походочкой, в своей рубашечке, со своей дебёлой улыбочкой…

Сказала, что надо взять в «Легенде» пива и чипсов. Мы и взяли. Шли по Кольцу — и тут уж меня увидели все (то не было, не было, а то как специально собрались!) — пьяный ОШ, с какой-то бабой, с горой бутылок в руках…

Чуть в стороне от Кольца, в детских сказочных домиках сидели два чувака и пили портвейн. Познакомила нас — это были Сеня и Макс, тоже бывшие музыканты. Они были уже в неплохом состоянии. Я жахнул порту, заел чипсами, и распивая пиво, принялся рассказывать, как я, Санич и Репа залезли вот на эти скульптуры Медведя и Мащеньки — они довольно высокие — причём с баттлами залезли и пили портвейн прям на них, чокаясь друг с другом с них!..

— Это вы вот эти черти безбашенные — «ОЗ» что ли?! — в один голос удивились они. Я тоже удивился. Оказывается, Зельцер рассказывала им, и многие рассказывали им, а я просто не очень внятно назвал фамилию, да они уже «сам понимаешь»… Они повторно довольно радикально поприветствовали меня (не то, что в первый раз!), я даже немного смутился. Очень просили, чтоб я что-нибудь прочёл. Я сказал, что сегодня не могу и вообще редко читаю, особенно на память. Я вспомнил про свою тетрадочку в рюкзачке и дал её им — они читали, дохли и всячески одобряли. Зельцер — вот уж кто явно такого не ожидал!

Мы с ней пошли в туалет — теперь уже за угол какого-то околоцерковного здания.

— Да ты насос, — говорила она, щипая меня за задницу, оборачиваясь — не видят ли они, — я-то думала, ты фуфло пишешь!

— Я же тебе говорил, пьянь, — опять чувствовалось напряжение, притяжение.

Сеня был уже в полный дуплет и неожиданно обругал нас и стремительно пустился «домой» — по замечанию Макса и Зельцера, совсем в противоположную сторону той, где он живёт. Я взволнованным- взвинченным сердцем надеялся, что Макс последует за ним, а я как-нибудь последую с Элькой к ней. Но Макс, как выяснилось после, надеялся примерно на то же. Зельцер, видимо, это смекнула, и сделала ручкой — типа «ну пока, мальчики!» — не опять, а снова! — и пьяно-размашисто зашагала прочь. Мне было неудобно, но я подумал, что мне-то в принципе и всё равно и всё равно ведь я пьян, резко подорвался, сказал: «Ну ладно, Макс, пока», отделился от него и побежал за Зельцером. Догнав её, я взял её под ручку, потом обнял за талию. Она не противилась (ведь она этого не любит), но благо меня не обнимала…

Дома мы поели бутеров, потом гуляли с престарелой-перепрелой Дуней, сидя на лавочке и выпивая пиво. На меня вновь накатила сентиментальность, я заговорил о том, что вдвоём с ней чувствую себя удивительно полноценно. Она, видно, мало понимала, о чём речь.

Как тут не вспомнить эту дурацкую легенду о том, как боги за какую-то провинность взяли и разделили человека — человека-андрогина, счастливого, безмятежно полёживающего себе на полянке и опушке, — пополам, всё-это смешали, разметали по белу свету, и вот каждый теперь ищет свою половинку…

— А, ну да, — равнодушно зевнула она.

Я решил зайти сзади — от противного.

— Особенно когда я сижу один, или, там, иду и вижу людей, которые обнимаются, целуются на улице…

Тут уж она встрепенулась!

— Бли-ин, так раздражает, вообще! — Далее последовал длинный экспрессивный, сочащийся ненавистью монолог, а я только вяло поддакивал.

Лязгнула дверь, кто-то вышел из подъезда, и она примолкла. Подошла какая-то деваха — вся такая длинная и спортивная, словно Курникова только с корта. — «Эльвир, ты что ль?» — соседка, подруга детства или вроде того. Туда-сюда, сколько зим, как дела. Я поразился, как она сразу сменила интонацию и пластинку — чуть ли не комплиментами сыпала. Я, конечно, молчал; я сидел на лавке верхом, впритык к Эльмире, засунув пальцы руки сзади ей под майку, а пальцы ноги снизу ей под трико и не успел убрать. Девушка пригляделась в темноте, хихикнула: «Да у вас, я вижу, всё в порядке! У меня вот тоже — мы вот с Костей…» — подошёл чувак и тоже с нами поздоровался и поговорил за жизнь.

Как только они ушли, она возобновила прежнюю тему:

— Блять, как же вы все заебали — во двор даже, блять, ночью нельзя выйти! А днём эти скрёбные бабки тут сидят — за каждым шагом твоим выглядывают: куда ты пошла, когда и с кем! Блять, взять пистолет — нет, лучше автомат! — расстрелять всех!

Я удох, вспомнив какую-то фразу из газеты: «Наркоман становится злобным тупым животным». Не выдержал и сказал её ей. Она обиделась, отталкивала меня, играла с собакой, игнорируя меня. Я попросил прощения, сказав, что это «пропагандистская чушь», насильно укоренил её рядом с собой на скамеечке и напористо засунул пальцы рук и ног ей в штаны. Я сказал, что и сам так считаю — что это всё отвратительно (бабки и соседи), но может не надо так радикально…

А потом мы хорошенько потрахались — можно даже сказать, с душой — после разлуки появляется свежесть чувств…

Да какая, на хуй, «свэжесть», когда я чуть…

Ладно, я кое-что пропустил — простите, дорогие мои, больше не буду!

Когда мы, идя к ней, проходили по территории рынка, я совсем расслюнявился — остановился и говорю ей: что же мне с тобой идти или нет…

— Конечно идти! Лёшь, ты что?

— Я всё же купил пистолет и сегодня хотел застрелиться.

— Ты что, Лёшь? почему? — удивление её было невинно-детским.

— Я никому не нужен, — сказал я и чуть не расплакался.

Она сама поймала мои ладони, сама обнимала меня, гладила по щекам, сама едва сдерживала слёзы (- или мне так показалось?)…

— Мне нужен, Лёша-а, мне, — она сказала это.

— Правда?

— Ну, Лёшь, ну что ты, ну хватит!

— Тогда купи колбасы — я все деньги потратил на ствол.

Она просила показать пистолет, но я сказал, что его здесь нет. Мы купили немного хорошей ветчины, и я уговорил её пройти немного пешком — хотя бы по мосту — надо ведь проветриться, да и вообще ещё рано. Она немного поныла, что надо кормить собаку, гулять с ней, но всё же пошла; руку не вырывала, было горячо-приятно, но неудобно, так как она ниже меня ростом, а когда вышли на мост, стала вырывать.

Нет, не будет у нас с тобою щастья и гармонии, умно подумал я.

В конце моста, где начиналась тень, я внезапно отпрыгнул от неё в сторону и выхватил пистолет, взведя и направив ей между глаз, блестящих и непонятных. Она испуганно улыбалась. Я, любитель театра, провернул оружие на пальце и эффектным жестом выкинул с моста — в идеале там, внизу, должна быть вода, но там заросли клёнов, свалки и гаражи — но это-то даже и неплохо: была ведь и задняя мысль, что не придёт ли буквально назавтра времечко собирать раскиданное — и только пресловутая «эффектность» не дала точно сначала рассмотреть, куда я его заштулил… «Кожуру» я негласно выкинул по пути.

Я взял её за ручку — теперь её пожатие чувствовалось — холодное, горячее, нежное, потное. Всё было очень мелодраматично и мне очень нравилось — «Мы идём в тишине по убитой весне»…

Через день мы, как говорят в народе, разжопились («А Макс?» — сонно произнесла она поутру. — «Что Макс?» — «Он был? Куда он делся?» — «Домой, куда ж ещё? А что?» — «Ну, он ведь экс…» — «Экс-ББ»! Блядская…» — Я ещё мог шутить, и поссорились мы, кажется, не из-за этого), и в одиннадцать утра я уж лазил в зарослях между гаражами, по их крышам, по всяким извилистым тропам и импровизированным отхожим местам и свалкам — но, конечно же, ничего не нашёл.

43.

Я сделался совсем плохим: дома я сидеть не мог, по улицам ходил совсем потерянный — я потерялся, я потерял её — на каждом углу, в каждой широкой женской фигурке мне мерещилась она! Пути мои были исповедимы — так как я не мог поехать к ней, я приходил на Кольцо в странной надежде встретить её. Её не было, ежедневно я встречал там Фёдора, вокалиста группы «Нервный борщ», и мы с ним выпивали самогон, бутылку за бутылкой, засиживаясь иной раз часов до четырёх — для Феди, я так понял, любая собачья полночь — «время детское», главное, чтобы был «дринк». Даже я стал вхож в знаменитый шинок «У тёти Тани», где иной раз брал «вдолбок» (то есть, на алкожаргоне, в долг). Много явлений чудных (и не очень) мы познали и показали нашим молодым девушкам, но Федя видел, что «Лёха еле живой».

— Ты что любишь её?

— Да нет, так…

— А что ж у вас?

— Она не хочет.

— Ну, поехай к ней, скажи.

— Уж ездил.

— Ну пошли её.

— Уже.

— Она вроде с Саничем была?

— Ну да.

— А теперь с тобой?

— Уже нет.

— Насыпай.

Я пожалился Феде, что у меня уже второй месяц болит в левом боку — с гепатитом он, в отличие от приличного Саши, знаком не понаслышке. Мы обсудили симптоматику, а потом доктор Фёдор посоветовал больше выпивать. «А может я просто перетрудился над ней…» — это была вторая моя гипотеза. «Ведь стоит только мне до неё дорваться, как не щажу животов совершенно, особенно своего… А уж когда её под рукой нет, то и подавно!» Федя легко и с юмором распознал мою метафорику и поспешил обнародовать, что он (в отличие от Саши!) предпочитает «настоящий сээкс, опасный, с порывами и стонами, и на десерт — анальный, даже пидора». Йа, йоу, вива ля революцьён!

Мы допили зелье и пошли в ларёк у «Легенды» за пивом. Было уже темно, и в компании на последней лавочке мне вновь померещилась она. Потом я услышал её смех — совсем рядом — мы как раз шли мимо. Это была она, она посмотрела на меня. Я остановился как вкопанный, пошатываясь. — «Привет», — сказал я. — «Привет, — ответила она, как-то засмущавшись, и я заметил, что окружавшие её пять фигур были мужскими, причём весьма крепкими — не то что мы, — чем занимаешься?» — «Вино пью» — «Я тоже». Я поспешил прочь, притягиваемый взглядом Фёдора и товаром ларька, — а может кем-то отталкиваемый?..

Завидев, что мы возвращаемся, они стали сваливать — показалось, она теребила их уйти. Показалось также, что одного она обняла за талию, а он её.

— Кто такие? — спросил Федя.

— Не имею знать.

— Может ёбнем их?

— Как?

— Легко, — вместо «х» он произнёс что-то вроде двух слепленных «к» и причмокнул языком. Я удох.

— Хули смешного — смотри сам… — безумный взгляд исподлобья, и брутальный глоток.

— Когда-нибудь, Федя, я на что-нибудь решусь — ты правда пойдёшь со мной?

— Выпить, — легко сказал Федя и опять причмокнул.

Я понял.

На другой день Феди не было, зато был Санич. Я ему всё пересказал про Зельцер, кое-как выпустив намёки на свои личные отношения с ней.

— Поди заторчала опять, сучка, — равнодушно резюмировал он.

— Не может бысть, — я едва сдержался.

— А ты чего ожидал?! — риторически усмехнулся он, — наркоманка она и проблядь — полгорода об этом знает!

Я начал понимать. Он разлил последнюю порцию — из пластика в пластик — скоро будут пластиковые желудки и проводки в пластиковых репах — как, согласно Лимонову, у первого искусственного человека искусства Энди Ворхола — ashes to ashes, plastic to plastic, stick to stick, ash’s to ash’s, caesar’s…

— Съездить бы к ней, разузнать… — начал я.

— Да нахрена это надо, ещё менты запасут, — урезонил Саша.

— У неё ведь остался ещё план, — зашёл я с другой стороны, — когда мы с ней курили, было стакана два.

Саша мгновенно заинтересовался: он искал, где бы взять планцу, а его-то и не было в городе — тем более в долг.

Мы решили немедленно «отправиться на полуостров» — уже темнело. Я был доволен, но сердце моё замирало. Выпить ещё решили у неё или… после.

Дверь нам открыли не совсем сразу. Дебильная улыбочка, вваливаемся в коридор. Чего хотели? Да вот, план можно у тебя взять? Выходит чувак — бритый, приземистый, в рубахе с голой грудью, в трико и шлёпанцах на босу ногу: «Вам чё тут — притон?! Роспосылторг? Кто такие?»

Она: Это мои друзья.

ОШ: Мы к ней пришли, вообще-то.

Чувак: А дело будете иметь со мной. Что дальше?

Санич: Ни хуя.

Чувак: Всё, выходим? Или вместе?

Санич: Ну, давай, только дай сначала побазарить с…

Чувак: Всё, выходим, ребята…

Санич: Да ебать в рот! — я кому голо…

Собака: Р-р-гав!

ОШ: Саша, Саша, пойдём. Всё, мы уходим, извиняйте.

Выходят.

ОШ: Блять, ёбаный насосорот! Бляцкий компот! (кричит, прыгает, разбивает об асфальт кассету, топчет её ногой) В рот мне накопать и пизды всем пораздать! Как же так быть?!

Санич: Ты что, сынок?! (удыхает).

ОШ: Блять, ну как так?! (подпрыгивает, бьётся головой об стену ларька).

Санич (уже серьёзно): Э, бади, ты чё, родной?! Тебе-то что?

— Нельзя так делать. Блять, и месяца не прошло — от ворот поворот!

— Согласен. Бабы, они такие. Как там у Шнура?..

— Ты думаешь?!!

— А ты что думал — в тапочках уже, интимный свет, всё такое…

— Давай щас выпьем бутылочку и пойдём их…

— Да, легко, сыно-чек! Вот это я поощряю! Только я это… Зельцера бить не смогу.

— Я смогу! Она моя! Дрянь! Дайте мне её!

— Ну что ж, выпиваем и идём мочим. Только сразу, без предисловий — гасим и уходим.

Мы выпивали у ларька, всё думая, с чего б начать. Постепенно появлялось опьянение, но злоба проходила. Я пошёл на попятную — стал уговаривать Сашу не делать этого. Саша вскоре поддался, поскольку мы стали поддавать вторую бутылочку, и, как в том анекдоте, жизнь уже налаживалась… К тому же, завтра ему на работу, а он уже не раз приходил с фишерами и ссадинами, с будунища, к полудню вместо восьми — даже не заходил внутрь, а сидел снаружи на лавочке, дожидаясь начальника, а когда тот подходил, то ему-то и свидетельствовал, что я, мол, вот он, типа того, пришёл, но я сегодня не могу…

И только за вторым стаканчиком дома я, безумно волнуясь, изрёк:

— …вот Элька, Эльмира — я с ней спал, — получилось почти как тост.

— Я так и думал, — спокойно сказал он, опрокидывая стопку. — Я давно подозревал. Ещё на второй день, когда мы пришли с концерта, я обратил внимание на рюкзачок. Думаю: ага, всё понятно, неужели?..

— Ты, Саша, извини, если что…

— У меня, ты знаешь, насчёт неё никаких претензий нет… Нахуя она тебе-то?!

— Ну я вот так сказать…

— Э, ты что, влюбился что ли? — я, признаться, не ожидал, что наш Саша владеет подобной лексикой. Он потеребил меня за лицо — чтобы я посмотрел ему в глаза? — Ты чё, бари!

Я на мгновенье замялся — словно сам заглянул себе в глаза — словно ScanDisc проверял мой интеллект и чувства на наличие ошибки. Люди занимаются сексом из-за любви или из-за любопытства — может быть, не вполне корректная оппозиция, но если не копать вглубь, не лезть в бесконечные дебри — или лучше вообще не предполагать их наличия! — вполне сойдёт.

— Нет, — сказал я.

— Нравится её тягать, что ли? — он слегка ухмыльнулся.

— Бревно, — равнодушно бросил я, ухмыльнувшись в ответ, — трёхлитровая банка!

— Минет грудями не пробывал — к этому она пригодна — ого-го!

— Уж спасибо, бог миловал.

Мне всё-таки удалось растеребить Сашу, чтобы влить в него две последних порции змия и тем неожиданно извлечь из него некий наставительный монолог.

— Понимаешь, она наркоманка и шлюха. Не хочу оскорблять ваших высоких чувств, но это так. Она будет колоться в любом случае — от этого не излечишься. Если так будешь с ней вожжаться, то и тебя втянет. У неё гепатит — я был вынужден на каждую репетицию с гондоном являться! Это…

Тут я не выдержал.

— Извините, — говорю, — мать, но так сказать. Во-первых, гепатитом можно заразиться и через слюну — достаточно поцелуя, почистить зубы её щёткой или того меньше; а во-вторых, обвинения ваши насчёт возврата к наркомании и склонности к блядству несколько голословны…

— Под тебя она легла — так? И что, это единичный факт? Вот, допустим, Михей — наш половой гигант, — Саша решил взять наглядностью, — если его с ней оставить в её квартире часа на два, он её, как говорит ОФ, отсегрегатит.

— Да нет, Михе она не даст, — усмехнулся я. — Она не такая — она всё-таки брутал.

— Можем прям завтра найти Михея и поспорить. Проверить, как вы говорите, на мод’елях. Олимпийскый Миха секси джаэнт своё дело знает!

Меня это ушибло. Неужели, неужели это действительно так?! Я даже бросил собеседника, который благополучно ушёл в сон. Весьма красочно и подробно представлялся мне этот остроумный несчастный эксперимент — и меня мутило, во мне вскипало бешенство. Да неужто так этот мир устроен — и то, из-за чего гений О. Шепелёв боялся, мучился и плакал, что считал по праву своим и только своим, какой-то Михей, нахальный профессионал, профессиональный нахал, может взять легко, из одного любопытства?!! И она ему от-даст! Dust! Пыль стряхнёт и дальше как новенькая, как новенький пойдёт! Нет!!!

Наконец мы допили и легли на мой полуразвалившийся диванчик. Я не мог спать — всё порывался туда!

— Она дура и сука, забудь её, — резюмировал Саша нетрезвым, сонным вокалом и тут же со свойственной ему гипербыстротой перехода границы сна (что, как вы знаете, для меня, одна из базовых проблем существования), снова засопел.

— Если она позовёт, на коленях поползу на П-***ское! — заорал я.

Саша приоткрыл свой недобрый глаз.

— Я так не могу, Саша! Блять, не могу! О-а-а-а!

— Пиздячек им надо навалять… — сквозь сон отозвался Саша.

— Пойдём! Сейчас! Блять, убью! — не могу больше!! — я вскакивал, сжав кулаки, теребил Сашу.

— Пойдём! — заорал он, вскочив, хаотично размахивая своими длинными конечностями. — Нау! Мне по хую! Всех расшибу!! — брутально голосил он — даже соседи проснулись, сонно-боязливо сказав: «Что это?».

Мы ползали по дивану, по комнате, пытаясь встать или хотя бы определить сколько времени. Потом озябали кто где, потом опять — и так раза три.

44.

Лишь к полудню Саша, тяжко вздыхая и причитая, что «что-то одно — работу или пить — надо срочно бросать», поковылял к своему офису на складе, откуда по магазинам развозят кефир и ряженку — поковылял в нахальной надежде отведать их же, чем и засвидетельствовать своё почтение, а потом уйти домой. Через неделю он уволился…

Естественно, что мы на этом не успокоились. Вечером, сидя на Кольце, дойдя до нужной кондиции, мы решили всё же осуществить свой марш-бросок. Для этого был разработан некий сценарий, показывающий всю степень моего тогдашнего лав-кретинизма (не помню, но подозреваю, что Саша был вовлечён в данную затею обманом или посулами выпивки): мы должны были под предлогом конопли проникнуть в дом к Зельцеру, затем Саша должен заявить, что ему открылась — причём якобы из писем О’Фролова! — «страшная тайна» нашей с ней преступной связи, на что я должен в порыве ревности и ярости вскочить, а Саша тут же двинуть мне в лицо (не сильно, понарошку) и выбросить на улицу… Смысл, видимо, предполагался в катарсисе сострадания к бедному, невинно избиенному ОШ, равно как и в праведном гневе Саши, опять же вызывающем её, подлую, на откровенность… В общем, хотя по сцене и не ходят носороги (разве что неучтённые слепые собаки?..), драматург я, конечно, авангардный, но не забывающий классическую козлинопесенную традицию.

Что интересно, так всё и случилось. Эльмира открыла нам (она была одна), мы зашли, уселись на кухне. Саша довольно долго и пьяно обмусоливал тему конопли, а потом резко перескочил — как иголка проигрывателя на бугорке — в другую тему.

— Откуда же ты узнал?! — её интонация была откровенно наигранной, как будто я только что в коридоре, потаясь от Саши, сунул ей в кулачок клочок с этим текстом.

— О’Фролов из армии написал! — Саша тоже переигрывал — как трижды пропившийся провинциальный актёр, в который раз вышедший исполнять свой долг под явно видимым шофе, но в то же время всем свои видом выражающий, что он есть претендующий на высокое искусство, никак не свойственное его пошлому окружению.

— Чё правда? — О, други златые, как она удивилась, а! Меня покоробило от фальши, я вскочил, воскликнув что-то вроде: «Я так не могу!», и Саша сильно зарядил мне в зубы — со всей дури! — и следом ещё раз.

— Пошёл на хуй! — сказал он натурально-свирепо — даже забыл прибавить поставленного мною в конец реплики щенка!

Я, подымаясь, шатаясь, утираясь и сплёвывая, едва слышно назвал его пидаром, и обидевшись, вылетел на улицу, не дожидаясь, пока он меня также по-дурачему швырнёт на бетон и арматуру лестничной клетки.

Я сел на лавочке, чувствуя себя щенком, тоже неприлично глубоко вошедши в роль, чуть не плача от уже небутафорских боли и обиды, время от времени вскакивая, вихляясь, изображая игру на электрогитаре, и напевая из Skinny Puppy: «Good and evil does not exist» и «Progress, we have progress!». Потом пошли почти стихи: жить надо ради процесса, не ради позесса — а мы ждём принца, хоть сами не принцесса! И много всяческих идей толпилось у его дверей, а также множество людей: зверей, скотов, блядей, чмырей…

Припомнились все мои «походы в неведомое», все их сидения здесь — когда я, как в лунатизме, являлся к ней, а её не было… и я сидел — час, два, три, четыре, до темна, до ночи — и она являлась… или не являлась… В первый раз я ещё был дерзок и целеустремлён — то и дело ходил звонить в дверь, бросать копейки и камешки в окно, пошёл к баптистам — через дорожку их шаражка, домик с крестиком на курьих американских ножках — она, видите ли, не так давно с ними дружбу водила, даже играла у них на барабанах (!) в их группе! — спросил, нет ли её, спросил, не знают ли её сотовый, попросил звякнуть, доложить, что «Лёша пришёл»… Но скоро я стал полной тряпкой — не сказать, что терпеливой — наоборот — ежесекундно нетерпеливой! — отсчитывающей в ознобе от холода, злости и ревности тысячи этих мучительных секунд — дай бог пива! — но осознающей, что выбора нет — только берлага, только я сам…

Я всё ждал, когда они выйдут — думал, что она сразу выбежит за мной, но сильно ошибся. Мне надоело, и я пошёл под окно кухни и стал слушать.

Кое-что долетало:

— Ты видишь, чувак (может он даже сказал «пацан») в тебя влюбился, а ты что мозги ему колебёшь?

— Я ему не колебу, он сам.

— С ним, так с ним, нет, так пошёл на хуй — нечего хуйню разводить. Вот выходи щас и сама скажи ему.

— Не буду я ничего никому говорить.

— У него, понимаешь, психика нестабильная.

— Оно и видно. Он сам весь нестабильный. На хрена мне это надо: посреди ночи является, удолбленный колёсами!.. Мне это не надо. «Я повешусь, застрелюсь» — блять, кому это надо?! Мне это не надо.

— Не надо — так делать! Ты вроде уже с ним, а сама со мной тогда, вся фигня…

— Мне, короче, по хрену, Саш, делай сам с ним, что хочешь. Мне это не надо.

Меня их диалог поразил несказанно — я тут же залетел к ним на кухню, не зная, что предпринять, сжимая зубы и кулаки, готовый на всё, пытаясь обратить на себя внимание — всё-таки я вроде как предмет и конечная цель спора, а кроме того, автор сценария… Дискуссия их проходила уже на повышенных тонах, и они меня проигнорировали — даже Саша, который был вроде на моей стороне, когда я стал ныть и тянуть его за руку домой, только невежливо бросил: «Иди на хуй, щас уебу. Это не твоё дело, надо с ней разобраться!» и стал продолжать «из роли, из роли».

Я сильно хлобыстнул дверью квартиры, а потом дверью подъезда. Сел на своё место и снова предался напряжённому ожиданию — изредка вскакивая, громко, на весь двор произнося проклятья-заклинания: «Хуеложство! гондонофилия! блядомассовка! кодлоономастика!» и ударяя кулаками себе по коленям или в ствол берёзы.

Минут через двадцать вышел Саша. Он был, как вы поняли, один.

— Всё, сынок, — лаконически осведомил он и предложил взять вина.

Я было начал упрекать его за слишком буквальное следование букве роли, выпытывать подробности, ныть о том, что «к Зельцеру я на коленях поползу»… На что он заявил:

— Плюнь на неё. Я тебе давно всё сказал про неё. Если я ещё раз услышу рассказы об этой… или узнаю, что ты опять с ней путаешься — пеняй на себя. Я с тобой больше не буду… пить.

Мы взяли червивки и отправились, распивая её на ходу, вчерашним маршрутом. Понятное дело, что мне очень хотелось просмаковать определённые вещи, но так как было нельзя, пришлось сублимировать, что тоже в общем-то иногда пользительно.

— Это фигня, — говорил я, отглотнув из бутыли, запрокинув при этом голову в торчащее из-под моста звёздное небо, — меня вот сейчас интересует, было ли вообще такое: человек слетал в космос, увидал, что никакого бога там нету, за час обернулся, вернулся и идёт по городу, широко улыбаясь как ни в чём не был?!

— Да п-при ч-чём тут это?! — Саша выплюнул только что заглоченное, удыхая — наверняка недоумение и увеселение его вызывал сам факт возникновения подобного вопроса.

— Почему я, я — из 78 миллиардов человеков?.. — Он опять удыхал: «Причём тут ты?!» — …должен осознавать всё как в первый и последний раз — да даже ведь не осознавать — чувствовать! И в этом у меня, дорогие, нет никакого хейтазольства — ясно, допустим, что существует лишь вид, а не индивид, но есть, так сказать, несущие конструкции, шурупы — «шурумберы» — как говорил в детстве мой братец…

Саша схватился руками за какую-то «несущую конструкцию» моста и удыхал навзрыд, трепыхаясь, как от эл. разряда, всем своим несообразным телом.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды мы шли с ней ночью, и она обратила моё внимание на небо — она! — стала показывать, где какие созвездия, где Полярная звезда… А я и не знал, что она вообще имеет понятие о существовании неба…

45.

Приехал в берлагу днём и, конечно, не нашёл себе места. Я отправился прямиком к ней, хотя как пить дать придётся, как и в другие разы, «куковать» на скамеечке и, собственно говоря, путь к ней вообще заказан. Запыхавшись, я притормозил у её двери, прислонившись лбом к холодной краске стены, осеняя себя несуразными миниатюрными крестными знамениями… — казалось, что витальная энергия моя, кипящая и бурлящая, вот-вот пойдёт через край… Я лихорадочно жал кнопку звонка, ожидая увидеть физиономию «нашего нового друга» (на языке вращалось мерзкое на вкус, какое-то холодцеватое выражение «интимный свет»)…

Она открыла, улыбась, как бы удивляясь. Отступила, приглашая меня. Я вошёл, ожидая худшего. Она отступила в зал, я сунулся за ней — вытянув шею и самоё туловище — чтобы не натоптать и посмотреть, есть ли кто в комнате.

— Я заторчала, — сказала она, с жалобно-детским «ча», с запредельно детской блядоватенькой улыбочкой, хлопая ресницами, сложив на поясе ручки и поводя туда-сюда корпусом — как будто это был какой-то водевильчик «Стрекоза и Муравей» или «Заячья избушка», и она «невинно» просится пожить «немножечко», — немножечко.

— Как же так?.. — Я едва смог что-то выговорить, тоже дитятя, шокированный тем, что Cаничевы предсказания начинают сбываться — ведь его оценки и увещеванья я воспринимал лишь как грубые императивы-стереотипы трубящей свою вечную песню социальной нормы. Неужели это правда?

Однако прошла минута-другая, и трагедии я не почувствовал (это у меня всё трагедии, а Лолита, как я написал в экзаменационном листке, noughty — в смысле nаughty — хотя всё-таки иногда по ночам плачет…). В конце концов, даже по официальной статистике, каждый шестой житель Земли наркоман, и нечему тут удивляться… Она сказала и показала наглядно, что стереосистема и все диски “ушли”. Про этого чувака, кажется, Пашу, хотя я и не осмелился спрашивать, сказала «скотина» и что он её «окружил» и «развёл».

Она улеглась на диван, задрав колени, ноя и постанывая. У неё была несуразная просьба (с коей я, конечно, её корректно послал туда же), чтобы я у родственников достал жидкий реланиум — надо бросить, перекумариться… Я приблизился к ней, поглаживая её голые маленькие ступни, небритые колючие икры… Она забрыкалась и выразила вербально своё неодобрение моего ухаживания. Тогда я довольно грубо и прямолинейно (ох, уж извините!) спросил, нет ли у неё чего-нибудь съестного (например, бутеров и кабачковой икорки), чтобы я смог съесть оное в себя самого для поддержания жизненной функциональности: её интенсивности и интенциональности.

Она взбесилась.

— Я подыхаю, блять, а он жрать сюда пришёл!..

— Ну что тут такого-то? Я просто хочу есть — как всегда…

— Ты не дома — ты пришёл в гости — только зашёл и сразу: я жрать хочу, здравствуйте! Ты что, как только к кому приходишь, тебя сразу за стол сажают?!

— Ну извини, не знаю… — оправдывался я, сам раздражаясь. — Такой отповеди я никак не ожидал, но дело в том, что действительно меня все кормят — уж представь себе… (Спасибо вам, дорогие, — всем, кто делал это!) И вообще это древнейший, не нами заведённый алгоритм — как там в сказках? — напои, накорми, в баньке распарь и спать уложи! Раньше я, правда, не задумывался о второй коннотации слова «спать»…

— Какие тебе, блять, сказки! — вопила она, — жрать и ебаться — вот единственное, что тебя интересует! — Нечаянно-негаданно она произвела формулу, которая впоследствии у неё закрепилась. Я подумал, что возможно так оно всё и выглядит — домостроевский реликт: пришёл мужик домой, скинул сапоги, ударил кулаком по столу: вынь да положь!

— Ну, Эль, не надо… — Хотя погоди: какой «положь»? — я робко прошу, просто спросил — а нет, так и не надо…

— Может у меня самой последний кусок колбасы в холодильнике (так, объект распознан и локализован…) остался!.. Я, между прочим, сама не так богато живу… — тон её сделался приторно жалобным, — нет что б принести… — вот-вот заплачет, маленькая, бедненькая, — ты должен с апельсинами, с конфетами, с шампанским в гости к девушке приходить!..

— «В гости», значит? Глодать кости?.. К кому, к кому?! — «к девушке»?! Значит, «реланиум»? Релятивизм разумеете? — выговаривал я, едва разжимая напрягшиеся челюсти, подготовляя взрыв ярости.

— Что ты бормочешь?! Надоел твой бред! И Санич твой тоже такой простой-деловой: есть, мол, шмаль?! А хрен тебе не…

— Ладно, — сказал я, разобиженный, отчаявшийся даже иметь право на правую (когда ты прав) бытовую злобу, решительно направляясь в коридор, — ты всё равно ничего не понимаешь… Я пойду, Эльмира.

Как не странно, она остановила меня и тут же вытащила из холодильника колбасу, сочинила два бутера и сунула их мне: дескать, вот вам, нате! — я дивился и давился — не то от отсутствия икры, не то от смеха.

46.

Вернулся из деревни в в берлагу — на двери другой замок! Положил вещи в угол, прикрыв их поганым тазом и отправился к Саничу звонить хозяюшке, а если честно — всё равно не дозвонишься — за молотком, ломиком или болгаркой.

Саша встретил меня весело, не удивившись, а пообещав удивить сам. Звонит, говорит, мне Зельцер — голос охрипший, вся какая-то хреновая: где, мол, О. Шепелёв? Я её посылал, отговаривался, а она всё плакалась, просила показать, где ты живёшь. Мы встретились с ней и повёл я её к тебе — думаю: вот сынок-то удивится! Подходим: у берлаги толпа народу, у двери суетятся, в форточку лезут, тут же мент, пристав знакомый — ну как знакомый — он два дня назад, когда нас залили соседи, ко мне приходил… У меня так сердце и ёкнуло. «Что? Что, Саша?!» — затеребилась эта. Поздно, говорю, повесился наверно сынок-то… Пристав сразу ко мне: «А ты тут что делаешь?». Я сразу: — «А ты?» — «Да вот, говорит, квартира тут, её вроде сдаёт какая-то чувиха, мало того, что нелегально, она ещё и не её, соседи накапали, что тут бордель, вот приехали её родственники, дальние, ну, типа настоящие хозяева, наследники, хотят теперь продать. Честно говоря, говорит, это сарай какой-то или сортир, а не квартира». Хе-хе! Позавчера это было…

Я, конечно, удивился. Сказал, что хочу к Зельцеру. Он сказал: не вздумай. Мы взяли инструменты, пива и пошли ко мне. Отогнули гвозди, на которых держался штырь, на котором держался замок, вошли. Всё перелопачено, на столе записка от хозяюшки — начиналась она словами «Что за блядство!», а заканчивалась требованием срочно выплатить ей семьсот рублей (вместо пятисот). Все эти лиценции мне уже ближайшим образом знакомы: непонять по каким логарифмам исчисленные суммы задолженности, намёки на выдворение, разборки чья собственность, и конечно, под конец припрётся какой-нибудь чмырок и будет жить с тобой, пока ты не свалишь сам…

Было опять знойно, и Эльмира встретила нас в шортиках, в маечке, вся потная и томная. Прошли на кухню, пришла собака… Было скучно, поскольку пить никто не собирался… Ну хотя бы пивка… Когда Санич вышёл в ларёк, она фальшивым детским тоном произнесла: «Я плакала… А потом тебя иска-ала…» Я сказал, что я как собака — стоит только позвать…

Когда вернулся наш друг, гений филфака и всего мира уже заволдыривал на мясорубке так называемую маковую соломку — был целый мешок жёстких стеблей, и всё-это надо было перемолоть — ручка вращается невообразимо туго — «Провернёшь пучок и рука отваливается — а на разок надо во-от столько!» — благо им был изобретён новый способ — два оборота туда и два обратно — таким образом дело медленно, но продвигается…

Саша поразился, сказал, жаль нет фотоаппарата — все узнают, чем на досуге занимается ГФ/ВМ, суперстарфакен ВРП! За этим занятием я провёл ближайшие два часа (Саша не выдержал — «Я не могу на это смотреть! Брось, сыночек, не позорься! Кому ты потакаешь! А тебе я щас бошку отгрызу! Не вздумай тоже эту систему попробовать — узнаю — убью обоих!» — плюнул в сердцах и уехал), а также следующие четыре дня…

Вечером пришли гости, клиенты, товарищи по несчастью, короче два торчка варить зелье. Я не стал их встречать, они проскользнули на кухню, я, запереживав, уединился в зале, стал бессмысленно смотреть телевизор, курить на балконе… По своему незнанью я представлял, что вот они сейчас «вмажутся» и тут же «отъедут» — то есть два здоровых (то есть, извините, нездоровых) мужика будут валяться в квартире — какая уж тут, пардоньте, любовь!.. Даже ревность во мне вскипала…

А у них вскипало кое-что получше — жар и смрад шёл нестерпимый — даже в зале, даже на балконе невыносимо! Вскоре ко мне на балкон сунулся чувак — он поставил сюда тару от того, чем и воняло — растворитель. Подал мне руку, сказал, как его зовут. Я тоже.

— Не любишь наркоманов?

— Почему же? Может, наоборот… Не довелось близко знавать.

Тон его был приличен, не развязен. Прошёл к раскрытому окну, встал рядом, спросил закурить. Он был без майки — приземист, мускулист и… горбат… Мне почему-то вспомнился бывший недавно у нас поросёнок — так называемый коржавый — в нём вот тоже был какой-то изъян, какая-то горбинка, целый год его кормили — всё как положено, вровень со всеми (а потом, жалеючи, и отдельно!), а он знай себе не рос, росла только щетина…

— Скучно? — угадал он.

— Да, тоскливо… Я вот алкоголик, то есть пьяница…

— Эльвира сказала: ты писатель.

Я усмехнулся. Появился второй, здоровый, как боров. «Вовка», — и я даже дрогнул (внутренне), а оказалось, тоже приличный человече — все торчи явно душевные люди, отче… Пришла Элька и промурчала что-то типа: ребята, извините, но у меня планы. Они так вежливо закивали: «Да, да конечно…», быстро оделись и удалились, крикнув с порога: «Ну завтра в восемь зайдём, да?» «В такую рань?!» — подумал я.

Она устроилась на втором, «моём» диванчике, включила погашенный мной ящичек. Я вышел с балкона и задел антенну — надо сказать, что маленькая комнатная антенна лежала всегда на стуле у балконной двери или в ногах на упомянутом диванчике, и её всегда кто-нибудь сшибал, из-за чего изображение сбивалось, а Элька орала; кроме того, при переключении с канала на канал её (антенку) необходимо шевелить и поворачивать, пока не понравится хозяюшке — как вы уже догадались, функции этого дополнительного пульта выполнял ваш непокорный — а её покорный — служка… (Саша Большой, прости!)

Я, скрепив все свои нервы, поправил антенну, закрыл по её приказу дверь (хотя ещё страх как пасло кислятиной), неторопливо подошёл к ней, плавно опустился на диван рядом, схватил за шею… Душить не смог — как можно!

— Для чего ты меня призвала, негодная? — Руки мои уже гладили её горячую шею, её гладкое лицо — нежные губы, холодный нос, дрожащие веки, щекочущие ресницы, потный горяче-холодный лоб… — Я думаю, я должен тебя покинуть.

«А что же ты не ушёл раньше — томился до вечера?! Я-то знаю, чего ты ждал!..» — во мне началось «разложение на голоса».

— Ну Лёшь, — произнесла она и я затрясся, понимая, что всё, сопротивление бесполезно — да и какое сопротивление?!

Похоже, доченька, ты придумала заклинание из двух слов!.. Звук нашего собственного имени, говорят учёные, самый ласковый звук для любого человеческого уха! — притянув её к себе, я целовал её лицо — потный горяче-холодный лоб, щекочущие ресницы, дрожащие веки, холодный нос, нежные губы…

Она вдруг выскользнула и влажно влепилась языком и губами мне в ухо, приятно чавкая и щекоча, а потом произнесла шёпотом: «Лёшечка…». Ну тут уж совсем: я втянул её к себе на колени, запуская руки ей под одежду… По телевизору зачиналась «Земля Любви», новый латино-сериал, который она, вмазанная пустышка, намылилась смотреть, но не вышло — даже звук весь куда-то исчез! Только первые титры — Антонио, кажись, Барбоза и ещё кто-то Барбоза… короче «Лакримоза»… А может, это только реклама была (?) — короче, в следующий раз была уже другая серия…

В девятом часу явились — «Обегали все магазины, блин!» и три пузыря растворителя, на кухню, варить, делать. Ушли, я хочу есть, опять кручу ручку. В пять приходят опять — с новой партией, на кухню, закрывают дверь, зажигают конфорку, начинают варить… Я присутствую при процессе, внимательно наблюдая и изредка спрашивая что непонятно. «Кислым» (наподобие как уксусом, только более мерзко) воняет невыносимо, от жары и долго горящего газа как в аду. Выбирают, отбивают — я с замиранием сердца думаю: сейчас наверно предложат мне, и что я скажу, что отвечу?.. пресловутый первый раз… — впервые вижу, как она делает это — подсовывает руку под ляжку, втыкает инсулиновую иголочку в бугорок на кулачке, вся скорчившись, сгорбившись, давит клапан, плюётся, матерится, нервозно работает кулачком, небрежно вытирает кровь об майку, втыкает в другой бугорок, опять морщится, матерится, отсасывает кровь, растирая по губам, меняет руку, осторожно-сосредоточенно вводит иглу, морщась, давит клапан… откидывается назад, облегчённо улыбаясь, требуя прикуренную сигарету, шумно, с наслаждением затягивается, втыкает… У тех ребят, похоже, ещё большие проблемы — в вены палево, да к тому же они уже сгорели — горбун стоит с голым торсом перед зеркалом, тыкая то в вену на шее, то куда-то в грудь, второй, расстегнув ремень, идёт в сортир колоть в пах… Мне, естественно, не предложили. Себе она оставила в шприце в холодильнике «полтора кубика на утро».

Они ушли, она устроилась на диванчике смотреть какой-то непонятный немецкий фильмец. Я увивался рядом, теребя её за ноги и за руки, потом опустился на колени, продолжая теребить, но она не хотела, потребовала чипсов. Поев чипсов, настоятельно просила не мешать просмотру — фильм был абсолютно неостросюжетный, блёклый, бессодержательный и вредный как чипсы на пустой желудок, но она смотрела его, лёжа, впрочем, пока я не принимался за неё, с закрытыми глазами… Я уже отчаялся добиваться ласки (даже на диван к себе не пускает) и еды («Да пошёл ты — только и знаешь, что жрать!»), стал теребить пойти хоть на улицу — невозможно целый день сидеть в четырёх стенах, голова уже раскалывается от жары, духоты, от неискоренимого смердящего запаха. Пользуясь рекламной паузой, она раздражённо заметила, что «ничего уже не пахнет», и пообещала, что «щас погоди, всё равно надо идти с Дуней», а сама всё валялась, игнорируя мои порывы и позывы, мольбы и угрозы, то пялясь в экран, то довольно улыбаясь в сладком полусне… Конечно, она так никуда и не пошла, я купил себе бутылку пива, а собака нагадила на ковёр. Не знал я тогда, златые-милые, что могут быть у человека и иные удовольствия, полюбезнее ваших любви и секса — «Ты втыкаешь — а он лезет, ыъ!»

— Зачем тебе я? Знаю — ты покалываешься, тебе просто скучно или страшно одной — а кто ещё будет с тобой сидеть? Нашла…

Опять «Ну Лёшь» и снова, но уже холодно. Жарко, холодно и одиноко…

47.

Всё повторялось. У меня уже не хватало никаких нервов. За процессом я бросил наблюдать, даже враз позабыл все его этапы. А последний, кульминационный, и вовсе вызывал у меня отвращение. Нестерпимое отягощение и отвращение вызывал запах — едкий, горячий, сладковато-приторный — я каждые десять минут выходил на балкон, жадно-нервно курил, но и тут было невыносимо. Вдобавок в атмосфере образовалась страшная духота — казалось, солнце пекло сквозь ровный полупрозрачный слой облаков-туч, земля только поглощала лучи, но их тепло уже не могло от неё подняться — как через тёмное стекло, зеркальное изнутри… Покурив таким манером раз пяток, я испускал громкий стон, плевался, срывался, врывался в кухню, заявляя Зельцеру, что больше не могу, я ухожу… Она, конечно, говорила «Ну Лёшь» и чтобы я «немножечко» подождал, посмотрел ТВ…

«Не хочешь — не смотри!» — так вроде говорят. Это бред — не смотреть нельзя. Повседневная жизнь большинства людей поразительно неразнообразна (неспроста краеугольным камнем любого телерейтинга является жирная прослойка домохозяек), а тут тебе прям на дому, не отходя от кассы, и машина времени, и пространства, и всего прочего! Я сам подвержен искушению познавать мир, сидя дома, глядя на него со стороны, с безопасного расстояния!.. Это раз; во-вторых, я полагаю, что телевидение — самое лучшее и кардинальное изобретенье человечества, поскольку ничто более не даёт нам вторую реальность, опосредованно представляя первую — наглядно представляя, непосредственно (непосредственность мы, забываясь, ощущаем как данность, по большей части подсознательно, а медиаторскую функцию понимаем рационально, ещё и в меру своей испорченности сортируя: «правду» или «неправду» «нам показывают»).

С подлинной реальностью его сближают три момента: естественно, сам механизм вещания — как и в реальной действительности явления текут своим чередом, безостановочно, и большинство из них редко повторяются (вернее, повторяются их аналоги); далее, его распостранение тотально — в каждом доме есть один и тот же предмет, делающий одну и ту же реальность — представьте, например, как было бы здорово, если б вы и все ваши друзья (а то и незнакомые люди) читали одновременно одну и ту же книгу! И наконец, в отличие от всех прочих источников информации ТВ абсолютно бесплатно — надо только приобрести приёмник и настроить его — как сам мозг каждого индивида — нас тоже должны купить родители (потратившись в основном на пелёнки, пустышки-погремушки и «растишки» (как говорит Саша, гланды вырвать тому, кто придумал это название!)), подключить-загрузить и вперёд.

Однако нашлись такие (как всегда), которые всё лучшее превращают в худшее… Как вы знаете, затевать разговорчики на эту тему стало уже не только общим местом, но и моветоном; непонятно в сложившейся ситуации лишь одно — куда смотрят и зачем вообще существуют правительство и РПЦ — ведь антиобщественная и антихристианская сущность «виртуальной помойки» очевидны. Ну, скажете вы, не всё так просто… кроме того, есть и более насущные проблемы… Да куда ж, ёбаный, ещё насущней и проще — если речь идёт о ежедневном, ежеминутном деле жизни?! Более-менее человеческая культура с тяжёлыми боями отходит на второй план. Молодое поколение — массы людей, которым и так бы не суждено стать выдающимися в моральном и интеллектуальном плане, но которые могли бы стать нормальными простыми людьми, они же теперь аки бесовские свинии влекутся с обрыва в пучину грязных вод, достигая единственно-спасительных островков манеймейкинга, бодибилдинга, фастфудинга и фистфакинга!.. Ну и хуй бы с вами — как говорится, «изыди!», но что делать тем, кто не хочет барахтаться в этой блевотворной окрошке — курить на балконе?!

Я сидел как в клетке — в зарешеченной арматуринами стеклянной клетке балкона, высунув голову в окошко наружу — последнее не спасало, поскольку именно тут меня встречал ласковый поток из кухонной форточки — единственная вытяжка оттудова!

Наконец, они ушли, она пришла, и пошёл дождь — прямо при солнце — и не какой-нибудь там грибной, а дай боже! Я нашёл какой-то листок, ручку и начал писать, хотя ощущение-состояние было такое, что со стихами отныне покончено раз и навсегда…

На листке была нарисована рожица, явно женского полу, рядом с ней солнышко и цветочек — я подрисовал капли, чтоб получился дождик, а у девушки (весьма похожей на Эльмиру, конечно) получились слёзы… Ещё — прямо от цветочка шприц — тоже с капельками…

— Ты, что это, Лёшечка, никак что-то кропаешь там? — с небрежной иронией поинтересовалась «современница», «муза, блять» и «героиня».

— Да вот, приходится… — вздохнул я, поспешно складывая и убирая листок в карман.

Она начала канючить, чтобы ей показали. Ей было показано — она пробежалась непонимающим взглядом, фыркнула.

— Рисуночек хороший? — спросила девочка (по нему и видно, что ей не боле пяти годиков), — это я нарисовала, а ты испортил!..

— Хаоший, хаоший, — засюсюкал я, — ути-пути, блять, дочка, на хуй… Дай-ка я тебя как-нибудь…

Она неодобрительно взмыкнула.

— …поцелую, поцелую, доченька.

— Мммю! принеси лучше ещё яблочка.

Вот тебе и точка:

о том как мак

даёт тебе жизнь я думаю

я думаю а дождь идёт в жару

и ты лежишь одна

потный лоб и верхняя губа

и рядом я лежу в жару

на кухне растворитель варится заражать друг друга

ты можешь просто жить не думая

а дома я никак уже не буду о’кей

а яблоки меняют кожуру на мякоть

я режу яблоки ножом но жру кожуру

а ты пихаешь ножкой меня как кошку

к окошку я иду и думаю про дождь

а ты отравленная можешь только еле-еле есть

мороженое которое я ненавижу в твоей коже

я не увижу твоей кожи с твоей кошкой больше

ты ведь очищена ото всего вокруг

Собачку я для ассонансности заменил на кощечку, только и всего. Потом мне этот текст стал нравиться — именно своей «правдивой простотой».

48.

На следующий вечер повторилось то же самое. Гуляли с Вованом, выслушивая теперь его исповедь. Она совсем заигнорировала меня. Я просился домой (чтобы побольше успеть…), а она затягивала посиделки допоздна. Наконец Вован ушёл, и мы тоже поплелись обратно — втроём. Я даже боялся в душе: а не к нам ли он?

Оказалось, впрочем, что ему просто было по пути, а «не к нам». Не успел я зайти и приготовиться к принятию пищи и эротическим игрищам, как она стала намекать, что по сути-то дела меня сюда никто не приглашал. Я оторопел. Потом посмотрел сколько времени — было без четверти час — сказал жалобным тоном, что теперь уж мне не уехать, можно, мол, я как-нибудь где-нибудь на коврике…

Что и говорить, мне сделалось отвратительно плохо и обидно и хотелось удавить её, но сначала — всю её… Когда она постелив себе и бросив мне подушку и одеяльце, стала раздеваться и укладываться, я не выдержал: попытался всё же заключить её в свои трепетные объятия. Она с силой и с криком: «Всем вам от меня чего-то надо!», оттолкнула меня.

— Кому это всем?! — тут не выдержала и моя тугонакрученная (есть такое выражение: кишки на пальцы наматывать) пружина гнева.

— Всем, блять!! остоебало уже! совсем! всё, блять! все, блять! Все вы так и хотите от меня что-нибудь получить — кому переночевать, пожрать, кому поебаться, кому… — она выкрикнула, осеклась, превратившись в свою-мою любимую маленькую девочку, и осела у дивана, заплакав.

Сердце моё сжалось и я потянулся ладонями её, как маленькую, «пожалеть».

— Ну, что, дочка моя, случилось?

— Случилось! — пока братва не подключилась! — Она отмахнулась, я как-то увернулся, на мгновение застыл в замешательстве… и вновь осторожно потянул к ней руки…

— На хуй! в пизду! — взвизгнула она, — не трожь меня! — Я рефлекторно отдёрнулся, меня всего скрутило и затрясло, и я не знал, что делать.

Она ещё несколько минут проговорила словно в бреду, что все чего-то хотят от неё — чего-то урвать, что все суть блю пэссив гомосэкшуалз и что всех аз олл, май хани диарз, он и ин — на питужочка и в кощечку! Постепенно замолкла и улеглась, закутавшись в одеяло и посматривая как ни в чём ни бывало ящичек.

Ещё одно свойство телевидения. Понятие «отдыхать» теперь значит не только лежать на диване, а обязательно смотреть его — речь идёт о постепенном замещении функции сна, сновидения — ведь многие уже предпочитают бессонницу у голубого экрана традиционному релаксу…

Где-то около часа я покряхтывал, ворочался, вздыхал и постанывал, то и дело взбивая неудобную подушку. Ноль внимания.

— Эля, — наконец не выдержал я.

— Ну? — отозвалась она, — что?!

— …Можно к тебе?.. — голос мой звучал обречённо, но всё же не сдержался от полуулыбочки.

Она тоже почти улыбнулась и молча сдвинула свою подушку вбок.

Я сразу облапил её, вошёл в ее горячее равнодушное нутро и несколько раз рыпнувшись, кончил, едва успев выскочить.

— Что это было? — она с раздражением меня отпихнула, вытираясь трусиками, — какая-то животная выходка!

— Ну, Элечка, дочечка, давай попробуем ещё разочек!

— Нет! — заголосила она с детским притворством и взрослым злорадством. — Марш отсюда — на свой диван!

— Ну ладно уж, — буркнул я, отворачиваясь и взбивая свою подушку, — я уж пожалуй тут останусь…

— Нет! — запротестовала она снова, — ты будешь ко мне приставать!

— Приставать! — подскочил я, отбрасывая одеяло, — что за термины! Приставать к тебе будут на улице, а я твой любовник, сиречь ёбырь, ты меня сама сюда пригласила!

— Как пригласила, так сейчас и пойдёшь — в свою берлогу или как там её!..

— Ладно, но сначала я тебя придушу, — заявил я подчёркнуто спокойно, стащил (как бы не заметив её сильного сопротивления, болезненными приёмами разжав ей пальцы) с неё одеяло и обхватив руками ее горло. — По другому нельзя, сама понимаешь.

— Ну?!

— Что, блять, «ну»?!

— Душить?

— Души, блять, только попробуй!

Я начал. Душить я, дорогие, не умею, конечно, но сил у меня хватит даже на то, чтобы оторвать эту дурную буйную головушку!

— А-а!! — она нестерпимо громко взвизгнула, вся затрепыхавшись.

— Тише, соседи, — бросил я тем же тоном — словно кому-то постороннему, кто мешал — и сдавил ещё раз.

Следующее «а-а» было уже хриплым, глаза её увлажнились, в них был обычный неподдельный страх.

Я тут же отпустил её, поцеловал в лоб. Она, откашливаясь, отстранилась рывком, и в следующий миг из глаз моих уже осыпались звёздочки — я получил два сильных её удара, а потом ещё пару пяткой в живот. Тогда я опять навалился на неё, зафиксировав руки и прижав ноги.

— Beat me till I cry, beat me till I die! / Beat me till I black, beat me till I blue — I will always love you! — гнусаво-хрипло пропел я, подражая профану Мартину Жаку.

Она тяжело дышала, воинственно раздувая ноздри.

— Я вот недавно прочёл в книжке Лимонова… Когда его жёнушка стала приходить поздненько и он коим-то образом стал замечать на ее чулках пятна чужой спермы, ему стало очень плохо… и он решил сделать петлю на длинной верёвке, привязанной за что-то… Саму петлю замаскировал вот — под ковриком у их дивана — чтобы засыпать спокойно, с уверенностью, что в любой момент, если ему что-то не понравится, он может задушить её.

Её взгляд изменился, она чуть ли не улыбалась. Я отпустил её. Она встала, незаметно щупая стопами пол, перекинула мои постельные принадлежности.

— У нас никакой петли не будет, — категорически заявила она, — если хоть пикнешь — выкину.

Я про себя заметил, что если уж такие методы не помогают, то не помогут никакие, и стал медленно-мелочно укрепляться в своём решении поутру покинуть её навсегда.

49.

Утром повторилось всё то же. Сначала я сразу не мог уйти не попив чаю, потом пришли наши наркоманские друзья и было как-то неловко разрушать сложившуюся в их больном мозгу идиллюзорность «насчёт нас с Элей»…

После вмазки и ухода гостей она заявила, что ей надо пойти в ветлечебницу, узнать как и чем (а главное, за сколько) можно усыпить Дуню.

Собака, как будто услышав, что говорят о ней, бодро прихромала на кухню. Я, уже ни в чём не стесняясь и ничего не боясь, истеребил за лапы и шкуру это мощное старое животное, чем-то так напоминающее хозяйку… приговаривая:

— Скоро, дуэнья, тебя того, суки… И слово-то какое выдумали — «усыпить» — это, блять, убийство называется, а не «усыпить»…

— Хватит! Ты думаешь, мне её не жалко! Старая она уже. И кормить чем — ты хоть раз ей хоть кусок чего-нибудь принёс?!

— По-моему, она не голодает. А я, знаешь ли, дорогая, не работаю.

Да, дорогие друзья, она уже была совсем слепая, эта нелепая собачатина… А может, животные совсем не видят нас? Они, может, абстрактно чувствуют ласку, или кто-то даёт пинка… или еды?.. И мы для них невидимые неведомые боги — такие же, как есть у нас! И вот я, такое сознательное могущественное сверхсущество (занятое своими сверхпроблемами, конечно), смотрю на эту вот кощечку и решаю, будет ли она сегодня есть, жить, будут ли живы её дети и где они будут жить…

На какую-то мою ухватку Дуня рыкнула, и я в испуге отскочил от неё. «А есть ли такие люди, которых боги боятся?» — подумал я, кинув собаке кусок хлеба. Впрочем, тогда я, дорогие, всё время был материалистом…

Тема работы была продолжена при пешей прогулке к лечебнице и аптеке.

— Я гениален, — оправдывался я, — я не такой как все, поэтому мои занятия, мой образ жизни немного разнятся от других. Но я тоже иду на компромисс — вот допишу, пошлю на конкурс, скажем, в «Дебют», уже осенью получу две тыщи баксов! Куплю мотоцикол…

— Почему мотоцикл?!

— А что же ещё?! На него как раз хватит, и с ним-то я и стану радикальным насосом — буду везде успевать, катать девочек, гонять так, чтобы все чувствовали мой брутальный характер, а я свою остроту бытия!..

— Круто!

— Круто, конечно. Только сколько ещё надо сделать всего, да такие как ты мне не помогают, только мозги колебут всячески…

— Не будет этого, — вдруг просто заявила она.

— Давай поспорим. Ну год, ну два, три… «Дебют»-то уж точно мой!

— Пашёл ты! — она повернулась и пошла прочь.

Я остался стоять на перекрёстке, на солнцепёке, не зная, что делать; подумал о берлаге, и мне в нос ударил едкий запах, потом едкий запах этой кислятины, потом просто запах её квартиры (многое, в нём, конечно, от собаки), и наконец — как бы на более ближнем фокусе — едва уловимый, неописуемый аромат её потного летнего тела. Как вы уже догадались, последняя обонятельная галлюсинация была совсем невыносима — я побежал за ней.

Мы ехали в автобусе, сидя рядом. За окном мелькнул купол приезжего цирка, и я брякнул, а не сходить ли нам… «Приглашаешь?» — встрепенулась она как десять маленьких девочек — но почему-то тупых и жирных… Я язвительно пояснил, что это была шутка: неужто непонятно, что сие есть не что иное, как издевательство над физической (силачи и акробаты) и психической (кловуны, иллюзионисты, дрессировщики и пидоры) природой человека, и уж не говоря о бедных животных… Она мгновенно разобиделась, отвернулась, а я принялся теребить её, целовать в шею, уговаривая пойти лучше в кино или в галерею, где «имеется чем-то похожая на вас с Дуней картина «Леда» или «Царевна Лебедь»…

В этот момент в салон вошла Инна.

Я отдёрнул руку с плеча Зельцера, весь как-то отстранился от неё…

— Привет, — сказала она, улыбнувшись.

— Привет, — приветливо ответил я, понимая, что ноги мои находятся в соприкосновении с ногами сидящей рядом, а ее загорелые обнажённые — из-под коротенького коричневого платьица — ляжки не закрыть уже ничем.

— Как дела? — О, она просто прелесть, просто свэжесть, пэрсик, вах!

— Нормально…

Прошла мимо нас — коротенькое салатовое платьице, хорошо обозначающее хорошие молодые вещи — в самый хвост автобуса и присела там. Я ёрзал, оборачивался. «Кто така-ая?!» — громко-нервозно вопила Зельцер.

Через две остановки Инна, не удостоив меня и взглядом, вышла, выпрыгнула, упав в объятия Ксюши. Что-то сказала ей, показав на меня в окошко. Маленькая Ксюша заулыбалась и помахала мне ручкой. Я кивнул ей, а Зельцер со словами: «Ах ты блядина» ущипнула меня. Неплохо, дчнки мои.

«У меня сегодня планы», — повторила она эту странную фразу из какого-то параллельного мира. Когда другз ушли, она приказала мне собираться. Она хотела видеть Санича, Федю или «кого там» из моей никчёмной компании — я ей уже пересказывал, что в последнее времечко мы собирались пить сэм не на Кольце, в другом месте — довольно странном… Но сначала нам нужно было заглянуть в одну хорошую квартирку — купить димедрола по полтора рубля колесо…

Вечером мы пили чай, о еде не было и речи; она растолкла димедрол и подлечилась припасённым зельем.

Она легла, включив ТВ, не придавая никакого значения моему гениальному присутствию. Я разделся, переложил подушку с одеялом к ней и лёг рядом с ней, тоже с таким же независимым видом уставившись примерно в то, про что Лермонтов писал: «Я вижу полное гумно». Однако долго я не выдержал — через несколько минут после выключения генератора 2-й реальности я осторожно возложил руку ей на бедро — она стерпела и вскоре я воспроизвёл лёгкое движение поглаживания… потом попытался придвинутся сам…

— Хватит ёрзать! — заголосила она, вскочив, включив светильник. — Или чтоб спал как труп или на диван, заеба-ал! — В конце фразы голос её переходил в странные неестественные модуляции, картинные, по неприятному эффекту схожие с гнусавостью, но гортанные. Она хорошенько завернулась в своё одеяло. Я тоже отвернулся.

В недалёком будущем, друзья мои, наш быт украсит фантомно-протеиновая копия женщины, которая будет использоваться как постельные принадлежности: положил парочку «изделий» с собою, сплёлся с горячей тёплой плотью, насовал им во все многочисленные уютные щёлочки, улёгся на одну, побольше-потолще, укрылся, как одеялом, второй, поменьше-потоньше, и спи себе. И это не фантастика, а побочный продукт клонирования и нанотехнологии — мягкие и тёплые куклы, безличные, растительные как органические клетки, без детальной проработки внутренних органов — от тех, живых, отличаются лишь тем, что не беременеют, не писклявые, не капризные, не могут вас пилить — у них даже нет зубов! Немного мерзкие, правда, как слизни или черви, но дизайнеры над этим работают не покладая рук, и самые новые и дорогие модели уже…

Я проснулся пораньше, сразу поднялся — пока есть решимость… есть… Пошёл на кухню (собака за мной), поставил чайник… «Всё, — твердил я сам себе, — конец», и всё происшедшее, как мозаический рисунок или калейдоскоп, складывалось в единое целое. Первый день, второй… Какая всё-таки тварь! Вспомнилось, как приехав, я упал на колени и сказал ей, (единственный человек, кому я это сказал!): «Эля, позавчера умерла моя бабушка, моя бабаня — единственный человек, которого я любил. Последний раз я видел её два года назад. И всё это время мне часто снился сон о том, что она умерла — я очень боялся этого известия. Я засыпал с мольбами о том, чтобы этого не случилось, и просыпался от того, что это произошло — во сне, вставал — со страхом, что это случилось и наяву. Я почему-то решил в самом детстве: когда у меня будет девушка, она сразу умрёт… Несколько раз были уже такие моменты… Но вот появилась ты, прошло всего…» — всё-таки она пожалела меня!.. Она сказала, что она больше всего на свете любит Аннет, свою маленькую сестрёнку, которая живёт в Германии. Она меня развеселила: «Такая плутовка ваще, ещё хуже меня! Подходит ко мне, тянет в нос кулачок: «Э-ля, поню-хай мо-ю ру-ку!..» (чью манеру она имитирует: её или свою?) — намяла у себя между ног, бесстыдница. Я говорю: «Иди, папе дай понюхать». Я, признаться, по своей неискоренимой профанской природе обутьутькал её трогательный рассказик, и она разозлилась, назвав меня дураком и извращенцем… Да, она права: я мега-изврат и «дурак глупой» — потому что неравнодушен к ней, великовозрастному прибруталенному Алко-Зельцеру!..

Выпил чай, покурил, оделся. Подошёл к двери… Подошёл к ней — спит, как младенец, вся завёрнутая — из одеяла, как у младенца из пелёнок, торчит только лицо, да и то лишь кончик носа и подбородок…

Всё, домой — только не в берлагу! Пешком на новый автовокзал — двадцать минут ходьбы — поскольку не знали, меня и не встретили — 9 км от трассы — четыре часа ходьбы…

…Вернулся на кухню и на клочке бумаги, маленьком листике от блокнота, написал стихотворенье — на прощанье, на память. Не самое лушчее, конечно, чисто служебное — такое вот, дорогие, малодушие… Полностью процитировать его не могу, поскольку права всё-таки добровольно отданы ей, нехорошей. Среди прочего в нём упоминались зеркало («…попал во власть зеркального пола…» — кажется, так) и имя Аллаха…

А с берлаги я съехал через неделю.

51.

Весь великолепный месяц август я чувствовал себя в бытии ещё более неоднозначно, чем обычно. Был я в деревне, часами сидел в своём саду, в зарослях и тени, вдыхая пряный запах спелых и прелых яблок, слушая их сухой мерный стук о землю, покуривая дешёвые сигареты и раздражаясь-наслаждаясь мыслеобразами о ней. Пытался анализировать, раскаиваться, ненавидеть, забыть — но только считал дни до её приезда — зачем?!

Только через два дня, стоивших мне наверно пару лет жизни, я смог встать с постели и отправиться в город лично разузнать, в чём дело. Оказалось, что воскресенье, и я прямиком отправился к Саше. Пытался ему всё-это пересказать, вывести, так сказать, картину апокалипсиса жизни своей, которую, как мне почему-то представилось, должно завершить ещё и сообщение о беременности Зельцера. Он, как всегда занятый более прочего созерцанием достижений мирового и местного спорта (включая моделирование их на компьютере), а также непрерывного процесса своего перехода в самогон, видимо, мало меня понял, усмехнулся самой phizability Зельцера иметь детей и сообщил, что буквально вчера весь день названивала известная особа, явно поддатая, и требовала встречи с известным писателем, на что его маман заметила ей, что «между прочим, дорогая мадам, он у нас не прописан».

Через час я вошёл — довольно стремительно — в «Перекрёсток» — в отдел, отделанный под заведение — увидел её за столиком в самом конце, устремился и — запнулся. Саша же запнулся на самом входе, покупая пиво…

Я сел на табурет у стойки — всего затрясло, руки дрожат, кулаки сжимаются сами собой… Она, раскрашенная, загорелая и довольная, сидит с двумя чувачками (лет так по-за тридцать каждому, солидненькие), пьёт пиво, показывая им «финку» (так, натуральный финский нож в натуральную величину; как выяснилось после, довольно острый)…

Я, так называемый лох, подумал, что она с ними, и не смог даже подойти — не от страха перед ними или перед финкой, а от страха перед ситуацией: зачем же меня, невесёлого и нервного, приглашать в такую тесную компанию! Саша же, кое-как удерживая в руке три стакана с пивом и пачкой анчоусов проманеврировал к ним и небрежно опустил добро на стол. Она бросила очередной пьяненький взгляд на меня и громко спросила:

— Чё Лёша-то там сидит?!

— Бари, комон! — позвал Саша, махнув рукой, я двинулся, и два самца встали навстречу мне, протягивая красные лапы и называясь. Дама попросила их остаться, но они откланялись (есть ещё приличные люди на Руси?..).

— Кто такие, — сказал я им вослед.

— Да тут познакомились, — сказала Зельцер, и первый тяжёлый камень отвалился, открыв вход в глубокую пещеру моей широкой души. Но тут, конечно же, обвал из всякой мелочи…

Она поведала, что с другими чуваками, тоже классными, была на пикнике. И вчера была на пикнике, и позавчера… Она внятно отхлёбывала пиво и не очень внятно поясняла нам, зачем ей «свинокол» и как она его транспортирует, пряча в карман-муфточку своего модного шота. Затем она пыталась живописать нам, как клёво лежать на пляже в Албании, читая Достославного, одновременно демонстрируя содержимое всех своих карманов — всякие дрянные буржуйские побрякушки, из коих я запомнил только брелок в виде микросхемы, поскольку потом пару-тройку раз с ним сталкивался в своём кармане. Я понимаю, конечно, самолётный перелёт, книжный переплёт, перепад температуры и климата вообще — но что я должен лупиться и купиться на побрякушки и жувачки?! — как те перестроечные детишки и их родители, отсасывающие за это у иностранцев или стоящие в километровой очереди вовсе не за водкой — «М» (еда), «М/Ж» (удобства), «МММ» (и богатство)!.. Э-эх-ма! буржуйские подарки, фуфложуйские вы охуярки!

Она выучила несколько слов, например «аршлох» — на наш вопрос что это, она ответила ребусом, что это ругательство, которого нет в русском, и я сразу же сказал «эссхол», а потом произвёл ещё и «арши-колу», а Саша — какое-то уродство вроде «ёрш-лох», «арши-кол» или «ёрш-кол»…

В общем, разговор не клеился. Мы решили взять парочку винища и отправиться к Эльке — смотреть футбол, как встарь.

Пока добрались, она немного улучшилась — словно выспалась. Дома она переоделась — теперь я мог видеть, что и руки, и пупок, и ступни у неё такого же неприлично рыжего для наших широт цвета (горячего и остропряного даже на вид — словно корочка гриль-цыплёнка) — и мы, закусывая немецким вурстом, (жёстким, будто произведён из немейского льва!), принялись налегать на вино. Старая слепая собака, питаемая целый месяц приходящей няней по кличке Псих, вышла поздороваться, но потом сразу убралась — даже я её не заинтересовал! — «Что бишь Авдотья Бунюэльевна вовсе состарелись?» — сострил я, радуясь чудесному избавлению.

Вскоре Саша улизнул в зал, и оттуда уже доносились его брутальные неодобрительные возгласы. Оставшись наедине со своей бывшей любовницей, теперь ведущей себя столь непонятно, я не знал, что и сказать — вылил из бутылки остатки, ещё довольно существенные, в два бокала, опорожнил их один за одним и дёрнулся встать — помешали ее ноги, которые она, сидя напротив, как раз положила на край моего стула. Я присел, в растерянности то ища что-то спасительное (выпивку) на столе, то смотря прямо ей в глаза…

— Лёша… — выдохнула она, а я сделал новую попытку встать. — Я вот там об твоём существовании задумывалась. — Её фраза была построена и произнесена косноязычно, словно она совсем отвыкла от родного В&М, но я усмотрел причину этого в том, что она, основательно подвыпившая для храбрости, пытается говорить с чужих слов, а именно со слов своей маман, что «пора бы уже о своём существовании задуматься», а в её last part существовании, пока ещё доступном её короткой памяти, но уже немного романтически-далёком, тем более, из Европы, лучшим как ни крути было моё существование.

— И что же? — сказал я как можно небрежнее.

— Ну я вот… всю дорогу читала «Идиота» и о твоём существовании… — высказала она, сбившись — увидев мою ухмылку. Я сбросил её ноги со стула, резко встал, схватил её за шею, но не смог сжать, трепещущие ладони сползли на горячие плечи, и слегка оттолкнув её, я сказал, что пойдём ужо смотреть футбол. Она схватила меня за талию и притянула к себе, вдруг я оказался у неё на коленях, а потом сразу сполз на пол, так что шея моя оказалась у неё в руках, а к ней ещё был приставлен нож — та самая финка. Я попытался ослабить её захват руками, но тут же почувствовал, как отвечая на сопротивление, лезвие противно едет по моей глотке.

— Всё? — ехидно сказала она.

— Всё, — подтвердил я.

— Перессал?

— Да.

— Кричи своему Саничу — что ж ты?!

— Больно так?

— Да!

— Будешь орать?

— А-а-а!

— Над чем ты смеялся? Надо мной, да?

— Да, ты говоришь как пьяная дура… А-а-а! (она нажала на кончик лезвия) Ты и есть пьяная дура!.. (я почувствовал, как лопнула кожа) Но я тебя наверно люблю — тебя.

Она перестала, ослабив.

— Это я о тебе задумываюсь, дрянь.

— А если я тебе перережу глотку?

— Я тебе и так слишком многое позволяю.

— Будешь бить?

— Не-а, — я вновь усмехнулся, сглотнув, впрочем, с трудом. Она бросила оружие на стол, я поднялся, повернулся, она с силой толкнула меня на стул, я осел, она тут же влезла на колени передом, теребя меня за шею и опять схватив финку, приставив к артерии на шее. Второй рукой она пыталась снять свои спортивные штаны — столь мной на её заднице любимые светло-серые, шерстяные, спортивные. Я крайне удивился и возбудился, но жёстко схватился за резинку и натянул их обратно.

— Пусть он уйдёт, — пьяно лепетала она, опять оголяя свой зад.

Послышались возгласы Саши, для которого самая захудалая футбольная баталия априори важней всех остальных процессов, протекающих в это время во вселенной.

— Никуда он не уйдёт, — сказал я утвердительно, — а ты вот должна пойти спать, пойдём…

— Я не хочу! — закричала она, — пусть он уйдёт!

— Мне тоже уйти? — я уже высвободился из-под неё и держал её за резинку штанов стоя.

— Нет, Лёшь, ты что? — прямо детский испуг.

Появился, наконец, Саша, выражающий какие-то бурные чувства. Пользуясь моментом, я отлучился в сортир. У них возникла какая-то возня, что-то грохнулось — вернее, кто-то. Надо ли уточнять? Вообще-то надо…

— Ты бы, сынок, сам что ли её отвёл?

Я стал поднимать её с пола, но она была вообще. Кое-как отнесли её вдвоём с Сашей, которому было неприятно, поскольку она била его по руке. Свалили на диван, она отключилась. Меж тем начался второй тайм и я вызвался слетать за бутылочкой.

Распили, посмотрели, было уже совсем неплохо-неплохо, но можно ведь войти и в фул-контакт с ражками — и я, благородно жертвуя фул-контактом с реанимированным горячим Зельцером, предложил Саше остаться. Он наотрез отказался и тут же нас покинул. Я стал тяжело вздыхать, пошёл курить. Вернулся, допил вино, встал на колени у её постели, теребя её за ступни. Так я стоял довольно долго, гладя её, сдавленно всхлипывая и кусая тряпку постели, собираясь, видимо, заснуть, но она лягнулась и выругалась — что-то насчёт похмелья. Поднялась, включила светильник, попросила принести ей попить, жадно выдула бокал воды и нервно стащила с себя штаны и майку — она была вся светло-коричневая, выключила свет, я быстро разоблачился и юркнул к ней, обнимая, скользя по ее гладкой горячей коже, гладя руками и ногами всё ее тело, потом приподнялся, нащупал шнурок, зажёг свет, стащил трусики-стринги (повальное увлечение ими безмозглых доченек докатилось наконец и до неё, моей пышнозадой рубенсэ — между тем, как говорят врачи, сие есть небезопасная, особенно в жаркую погоду, вещица: задняя деталь натирает нежную кожу и выступает как опасно-бактериальная магистраль от одного отверстия к другому) — там, под ними, как и ожидалось, белее…

Долгая разлука подлила масла в огонь — я просто ел её, она просто таяла, при этом я (сам от себя такого не ожидая) мычал что-то невнятное и блеял «м-моя маленькая!» (тоже мне, нашёл маленькую!). Она действительно была очень горячая, горячее чем обычно — словно вобрала в себе всю месячную энергию южного солнца! — и пахла чем-то возбуждающе чужеродным, мускусно-солёным. Я кантовал и тискал её как хотел, таскал за волосы, изжевал все пирсинги… — всё-это нежно, но страстно, и хотя чувствовалось, что мы друг от друга отвыкли, былой механики не было и следа — мы были как клубок змей, тесно свившихся и сладострастно жалящих…

Потом мы лежали, отдышавшись, отдыхая, положив друг другу руки на живот. Было слышно, как о жесть балкона бьются редкие капли дождя. Но это почти абсолютная тишина — чуть перефокусировав слух, я услышал стук своего сердца, и её. Было темно, и только через узкую прогалину между шторами на пол тускло проецировалось едва различимое, и от этого какое-то волнительное, словно эротическое подглядывание, мельтешение веток и трепетание листьев. Я понял весь ужас и величие момента, всю его тривиальность и простоту. Я понял, что это момент, но он же и вечность. Мне хотелось заплакать и рассмеяться, безумно танцевать и лежать расслабленно, любить бескорыстно и ненавидеть до боли в зубах и дёснах, умереть и жить вечно. Хотелось сообщить ей, проверить…

— Осень… — только тихо вздохнул я, и это слово будто всё в себя вместило.

— Не люблю… — вздохнула она, — тоска…

Мне представилось ясно, как лежу каждую такую осеннюю ночь один — слушаю и смотрю… — меня передёрнуло… — тут же я представил каждую ночь рядом с ней — и, дрожа, вжался в её тело.

— Я не выдержу одна, — проговорила она, словно прочитав мои мысли.

— Почему? — зачем-то спросил я.

— Плохие воспоминания… — чуть не плача пролепетала она, и мне представилось, будто всё-это в прошлом — и я как бы её бросил, а она лежит во тьме одна и плачет…

— Ты же не бросишь меня? — спросила она, и я подумал, что это не я, определённо не я её бросил, а кто?!!

Утром она собиралась в институт нервозно, стервозно, ругалась на меня, била Дуню. Не дала даже чашку чаю выпить, а вообще-то я хотел остаться дома, доспать, сготовить и поесть, дождаться её возвращения… Она летела вперёд — широкие шаги в гриндерах, косметика, кожаная курточка, пакетик в руках — словно рассекая только что проснувшееся пространство и убегающее время — воздух был влажный, утренний, холодно светило бессмысленное осеннее солнце… Я семенил позади, то нагоняя её, натыкаясь… Она ругалась:

— Ты что думал — каждый день будешь тут валяться?!

Я нагнал её, взял за локоть и остановил.

— Что-то мне такой компот не нравится, дорогая Эля, — спокойно сказал я, пытаясь преградить ей путь.

— Пошёл ты! Пусти! Опаздываю!

— Я уйду.

— Иди! — она рванулась, пробуксовывая, кидаясь грязью из-под подошв.

— Я уйду, Эльмира! Я уйду — больше меня не увидишь! — Крикнул я, понимая, что земля под ногами теряет прочность, а прозрачный воздух с лёгким паром от травы, отравляет и пьянит.

Она развернулась на ходу, намеренно киданулась грязью в меня и стала быстро удаляться.

Я чуть не ползком добрался до шлакоблока, влез на него, уселся, чувствуя холод, долго искал сигареты, потом спички, потом прикуривал, потом курил…

Да, золотые, я не ошибся — это было всё.

52.

Ранка от ножа была пустяковой (хотя не понимаю, как я, гипербоязливый, вытерпел это), а вот… Короче, сколько я не плевался и не убеждал себя, я знал только одно — что хочу её видеть — под любым соусом, пусть даже из слюны и крови…

Через неделю был концерт в «Спутнике» и я приехал туда с Сашей, стопроцентно уверенный, что будет она. Мы выпили по кружечке в «Витаминке», потом распивали «покрепче» у входа. Я весь извёлся, высматривая её и расписывая Саше, какая она сучка.

Она подошла с компанией, человек шесть — стояли чуть поодаль, что-то бурно обсуждая. Это она — пышноволосая, накрашенная, в неизвестных мне блестящих штанцах, подчёркивающих её крупные формы, в белой ветровочке с капюшоном, трезвая, не обращающая внимания на нас…

Столкнулись в коридоре — она кивнула головой, мы тоже. Саше не понравилось, но он был сосредоточен на другом. А я, хотя мы и сидели отдельно, только и делал, что стрелял взглядом за ней.

— Чё, иди к ней, — подзадорил Саша.

— На хрен она мне сдалась! — по типу самообмена ответил я, заряжаясь из горла порцией порту.

Через несколько минут я увидел её в зале, прислонившуюся у стеночки. Я протиснулся к ней. «Эльмира, — вокал мой дрогнул, потонув в звуковом хаосе зала. Она посмотрела на меня и отвернулась, продолжая говорить что-то подруге. Я схватил её за руку, потом за вторую. — Нам надо поговорить». Она ответила раздражённо, что она с подружкой, а потому не может. Я схватил её сзади под руки и начал волочить ко входу.

— Ладно, — сказала она, — пошли, мне надо на улицу выйти, только быстро.

Она вышла к ларьку и купила пиво. Было безлюдно, темно, холодно и ветрено.

— Ну, говори, — приказала она.

Я, с трудом проглотив внезапно подступивший к горлу комок, жалобно вымолвил:

— Я без тебя не могу, Эля… Будь со мной, доченька…

— Поздно, — басово отрезала она, глотнув пива, — надо было раньше думать, как себя вести.

Я начал ныть, что я-то себя веду нормально (а что, неправда, золотые?), что это всё она, но я согласен, я… Надо ли пояснять, дорогие мои, что ей сие было малоинтересно. Её уже захватило совсем другое — в коридоре она увидела Толю, подошла к нему и начала вести совсем нелепый светский разговорчик, поигрывая мобильником и игнорируя меня. Толя простодушно заинтересовался её игрушкой и она начала что-то ему рассказывать и показывать — они с лёгкостью случайности соприкасались пальцами и волосами — и было видно, что неспроста. Мне почудилось, что в воздухе приятно запахло горелой киноплёнкой, и меня чуть не вырвало. Я, искривив лицо и кашляя, удалился.

Саша обратал некую непонятную наркоманскую компанию — несколько неказистых, ссохшихся парубков и пара сочных дивчин — все шли непонять куда курить план, и я был вынужден присоединится. С другой стороны улицы я опознал в двух «почти мухинских фигурах» на остановке «новоиспечённую сладкую парочку», «мощный союз вековой» (тоже мне острослов несчастный!), сказал Саше. «К Толику трахаться, — лаконично определил он, — а автобуса-то уже тю-тю».

Мне эхом отдалось «уть-уть»! «Телл ми вер дид ю слип (нот) ласт найт», — лажово напевал я и нетерпеливо просил «выкурить, а ещё предпочтительнее выпить». Все были рады, что с ними участвует «сам О. Шепелёв», допытывали меня, кем я стану, когда закончу аспирантуру — «Хуиглотом» — сказал я, и все очень громко и продолжительно ржали. Так закончился мой бедный роман — первая его часть…

50.

Всё повторилось снова, хотя никак не должно было — просто как во сне, как в бреду…

Я приехал к Саше и стал ныть о Зельцере. Сказал, что намереваюсь пойти к ней на поклон, в рамках чего неплохо бы приобрести ей в подарок цветок. Я ожидал резкой отповеди, особенно насчёт цветка («Блять, это ж полтора литра сэма!»), но этого, к величайшему моему удивлению, не последовало. Совершенно спокойно мы отправились на микрорынок (по пути, конечно, взяв по пивку) и выбрали там самый дорогой цветок розы. Случайно мы наткнулись на моего братца. «Что, блять, на блядки собрались?!» — грубо подколол он, сам затариваясь тортом и винищем, и тут же исчез. Я пересказал Саше прикол из чрезмерно знаменитого романа Йена Бэнкса: — «На Блядки», — отвечал папаша сынишке, утверждая, профан, что так называется один из ближних островков — они, как вы помните, жили на острове, в изоляции, и он сам учил его всем наукам, в том числе и географии…

В троллейбусе я вспомнил отрывок, показавшийся мне чрезвычайно важным: «Я… зажмурил глаза и проговорил свой тайный катехизис… там изложена правда о том, кто я такой, чего я хочу и что чувствую, и было бы жутковато услышать, как о тебе говорят именно в тех выражениях, в каких ты сам думаешь о себе, когда максимально честен и несчастен, — равно как было бы унизительно услышать то, что ты сам думаешь о себе, когда полон надежд и витаешь в облаках». Я запомнил его как эпиграф — правда пока непонять к чему. Ничего, Егорушка, «в аккурат всё сбудется, всё позабудется, всё образуется…».

«Ну и где твой Зильцер?!» — скривился Саша, коверкая фамелию и дверной звонок. И вот мы уже сидим на лавочке, берёзы шумят и качаются, всё скрыпит, в том числе и мои зубы, и Сашины. Я передал пакет с цветком, а сам пошёл «за смазкой». «Как бы не выбросил…» — боялся я. Мне вспомнился почему-то О.Фролов, как он «опустился» — эх, где-то он сейчас! известно где, что поделывает? — известно что, каково ему? — известно каково… Зельцер всё спрашивала про него, живо так интересовалась, а когда я ей в другой раз принёс письмо с фотками — сказала фи, даже, тварь, не взглянула…

В темноте и холоде дули из горла «Яблочку», заедая русскими чипсами, будто сделанными из какого-то теста. Едва допили, согревшись, появилась она, прошла мимо. Сердце моё так и подпрыгнуло, разгорячённая кровь ударила в голову, в горле не было голоса. Пошли с Сашей, позвонили. «О!»- распахнула она дверь, непонятно улыбаясь: то ли рада, то ли сейчас пошлёт. По инерции впустила, вошли.

— Я вот тебе цветочек купил… — сказал я.

— Правда-а? — удивилась маленькая девочка, и я достал ей большой колючий ствол. Показалось, на долю секунды в её взгляде мелькнуло выражение нежности — ангелическая моя!.. Она уткнулась носом в раскрывшийся красный цветок, а потом сразу ловко меня обняла и поцеловала в рот.

— Спасибо, — сказала она, — мне никто не дарит цветов.

— Да ладно, — я был тронут её детской реакцией. — Мы войдём?

— От тебя пахнет вином?

— Ну да, холодно…

— Я вот не пью…

— Мы тожа.

Начали считать медяки — её и наши — чтоб хватило на две бутылки. Хватило… Санич вскоре уехал, она легла и позвала меня. Всё же как приятно к ней нырять под одеяло — не в пустую, холодную постель, а к ней, живой, разогретой, пьяной. О, гспди! Сначала трясло, но было хорошо чувствовать её гладкое горячее тело, когда вокруг такая холодища. Сначала у нас были по два одеяла, а потом их сбросили, покрылись потом, её рыхлое тело с развесистыми грудями пыркало о моё, движения стали отточены, головы ясны, алкоголь сгорел как топливо страсти…

Данный мною ей данный цветок, весь высохший, облетевший и пыльный, ещё до-олго лежал у неё в шкафу на кухне, на самой верхней полочке — незримо присутствуя, как пресловутый скелетон в английской пословице — неощутимо насыщая воздух ароматом…

Часть вторая

1.

Как это всё началось опять — вернее, вернулось? YAA,  ILL BE BACK FLASH BACK & JUST ONE FIX SO IMPOSSIBLE BUT REAL.MMI. Hey, sweetest twisted friends of mine! Noir Memoirs is fuckin’ goin’ on!

Я зашёл к Саничу занять уже третий за эту неделю полтинник «на жизнь» (на самом деле я его, конечно, сегодня же дарую змию — как и два предыдущих), а он, друг моя, и говорит: отгадай, кто звонил (он сделался уж связным-телефонистом и требовал мзды за свои услуги!). Меня тут же кольнула игла, меня сразу накрыла волна — этого флешбэка — «Неужели?!» — как выражается ОФ. Зачем же я ей понадобился, рассуждаю я, она ведь с Толей, барабанщиком «Беллбоя», живёт, всё нормально…

— А что мохнушечка твоя? — спрашивает он лукаво.

— Можешь радоваться, — отвечаю я, — Инна меня бросила.

Он улыбается:

— Я же тебе говорил!

— Нет уж, не тут-то было, — приговариваю я, покуривая у него на балконе, волнуясь и потирая лапки, — я этого так не оставлю, дорогой мой Саша. Полташ только дай…

После этого я ей позвонил, но её не было — ответил Толя. Он был вежлив — я тоже — и краток.

Я знал, где её можно увидеть. Как бы невзначай — просто как восковая фигура… (Однако, она чувствует тепло и можно вонзить, допустим, ногти…)

О ту пору мне стало совсем. Я хотел что-то сделать, но не знал что. Возможностей нет ни к чему. Не знал, как вообще. Жить, да, да. Я опять сбрил брови, стал выглядеть как урод-гуманоид, приехал, ходил по городу, ловя на себе интересные взгляды — особенно затруднительно было в транспорте…

Всё-таки где? На рок-концерте, конечно! (ровно год с того памятного концерта!). Я ей всё же дозвонился, ведя речь замогильным голосом — «…насчёт квартиры…» — думал, может, сдаст мне свою, в коей сейчас живёт-тусуется г-н Псих и коему она (квартира) не нужна. Она сказала, что не знает, поговорит с ним, но вряд ли, и что будет концерт в «Знамёнке», где будут Гроб и Толя, так что не унывай, приезжай… И всю неделю я томился как молодой ублюдок — как будто при одном моём появлении там многие сразу кинутся пожимать мне руку, падать ниц и целовать, подобно подобострастному объективному О. Фролову, мои на нозе ботинкы, а кое-кто и раскроет объятья!.. Благо, что существуют спиртные напитки. (По признанию Феди, он вообще не выходит из дома, если нет денег — то есть без гарантии одуплечивания, которое начинается с бутылки пива уже у первого ларька.)

Уже у первого ларька (сойдя с автобуса в центре) я наткнулся на Репу. Сказал ей про концерт; она сказала, что ей надо зайти сейчас на филфак за справкой, а потом она знает отличный шинок на Первомайской, и мы возьмём литрушечку.

Я отказался войти в здание альмоматери, поскольку — «На филфаке О. Шепелёва любили» (прохармсовский анекдотец, сочинённый лично мною уже на 2-м курсе — все дохли; приводится полностью). К тому же, это не наш корпус, который мы делили с «психами» и который отобрали экономисты и юристы, вытесняющие всё остальное на периферию сознания и жизни, а так называемый «крольчатник» на Советской, построенный будто бы самим дедушкой губером Державиным, а потом многократно разгороженный прагматичными универсалистскими Советами по многочисленным советам их неотчисленных баранделей. Зато, куря и выпивая на входе, я встретил Олю. Узнав, что здесь её кумир, она сама предложила купить самогон и десять рублей на него (какая экономность у этих отличниц, которым чтобы забыть Репу родители дарят ВАЗ 2110!).

Показателен тот факт, что Максим Рыжкин нами был встречен не у института, где он, по идее, должен бытовать, а у шинка. Он был хуёв, пуст и пытался приобрести мерзкий спиртосодержащий напиток «вдолбок».

Он, конечно, примкнул к нам. Мы пережрались на Набережной, на солнце, а потом последовали занимать деньги.

2.

Репа зашла к кому-то из своих, а мы стояли у площадки детского садика, на которой играли детишки. Девочка лет пяти всё смотрела на нас сквозь прутья ограды…

— Привет, меня зовут Максим, а тебя как? — произнёс Макс своим черезгубоплевательским (пока ещё, слава богу, не черезгубонепереплюйским) вокалом.

— Настя, — ответила девочка, глядя на нас ясными глазками.

— Как дела, Настюха? Что, скучно тебе?

— Дела хоро-шо, но всё рав-но скуч-но. — Разговор был как в порядке веществ — мы с Олей удивлялись.

— Мне тоже, — развязно признался дядя Максим, вздыхая и почёсываясь, нервозно озираясь, как будто только что что-то безвозвратно потерял.

— Ты нехороший, — вдруг заявила она, лукаво улыбаясь, — ты пьёшь, нель-зя так делать!

Мы удохли.

— Ды я почти не пью… бросаю… Ну иди, Настёна, играй.

— Пошёл на хуй от детей, — сказала подоспевшая Репопапа, и мы пошли занимать в другое место.

Репинка зашла надолго, а я умудрился наколоться ладонью о железные перила (а думал, что укусила пчела или оса — стонал, было невыносимо), и мы уехали без Репы.

В автобусе мы с Максом заснули — благо, конечная через одну от нашей.

В зале я искал взглядом её, и вскоре на неё наткнулся — даже столкнулся с ней на проходе. Она отшатнулась, воспроизвела свой дебильный смешок, выражая некое удивление. Я понял: мало того, что я, как вы помните, был без бровей, я ещё был в светло-серой мажористой отглаженной рубашке и в репином «солидном» глянцевом галстуке (она мне нацепила его в процессе пития, а я забыл). Я был явно в подпитии и под руку держал Олю — для опоры; Максим Рыжкин, выглядевший так, что безо всяких дополнительных пояснений ясно, что в явном подпитии он провёл не только ближайшие часы и дни, но и последние лет десять, в недешёвом кожаном пиджачке, пытался подвизаться под вторую, но я постоянно его отпихивал…

Зельцер показалась мне растолстевшей. На ней было лёгкое и тонкое летнее платьице, чёрное с цветочками и рюшечками. Голые загорелые ляжки. Она всё улыбалась. Однако когда на сцену вышли музыканты, она, посмотрев туда, на него, сделалась неподдельно серьёзной. Мы прислонились к массивному подоконнику и стали смотреть-слушать концерт. Олю и М. Рыжкина я старался игнорировать. Зельцер же, уставившись на сцену, казалось, игнорировала меня.

Концерт был хилый. Уж сколько я подкалывал над Гробом, мол, когда же вы перестанете петь «От улыбки станет всем светлей!», а он заверял, что они теперь «с новой шоу-программой»… Ан нет! — вышли и начали жарить панкушку с едва-едва издевательским вокалом «От улыбки станет всем светлей!» — жалко что не «Мы начинаем КВН — для чего? — для того…»! — не с того, Саша, не с того! Зельцер заулыбалась и закосилась на меня. Мне было и так жарко и светло до зудящей боли в челюсти. Даже подумалось, что хорошо, что вот она — вот эта толстушка в этом попсовом платьице не имеет и не может иметь никакого отношения ко мне, голему из Готэма, на которого так и стреляли глазками две молоденькие смазливенькие девашки — загорелые блондиночки лет 15–16 в коротких шортиках… Мне показалось: «Странный дядя», — бросила одна из них (или «сраный дятел»?!)…

С другой стороны, я, конечно, чувствовал ее флюиды, чуть ли не запах — знакомый, на который настроено всё моё восприятие. Я же знаю, знал эти загорелые пухленькие ляжки, теперь наверно не просто тёплые, а совсем горячие, эти гладкие икры с пеньками-микроволосиками… У неё сегодня — именно сегодня, несмотря на все ее задержки — течка! И уж точно он не спит с ней из-за этого. Впрочем, какая разница…

Тут — внимание! — входит Репинка Экзотическая Экзальтированная Маракуйя — и я, как водится, отважился на некий миниспектакль. Я выдвинулся к ней навстречу (все расступались), заорал: «Сынок! сыночек!» (все обернулись), и мы стали обниматься, брататься, поднимать друг друга (все смотрели, в том числе и Элька), обнялись-сплелись (что называется «скорешились») и вальяжно последовали к самой сцене, громко провозглашая: «Барахтаться!» (все расступались и недоумевали: кто это такие и что они собираются делать: как барахтаться?!).

У сцены мы остановились, запнувшись в своём намерении и сценарии: что-то мы не так уж и пьяны, да и музыка, что ни говори, не та… Да и в годах уже как-то… (Чушь! отмазки! ссыкло!) В общем, проследовали обратно — вроде как курить в фойе.

Репа примостилась на подоконнике в неприличной близости к двум отмеченным мной девицам. Они оживлённо трещали: «… в чате, в чате…». Я сообщил давно мною невиденной Репинке последние новости: на сайте таком-то открылась страничка «ОЗ», на сайте другом-то вывесили мой сборничек «NOVY», а на…

— А у тебя ник какой? — как-то по-тинэйджерски картинно-в-лоб спросила она.

— Дик? — дурачился я, — во, - и показал руками отрезочек пустоты чуть меньше чем знаменитые «20 сантиметров любви».

— Профан-недоучка! — Репа удохла. Девушки не поняли, но само слово «ник» их заинтересовало как знакомое. Репа сострила, что О.Фролов сейчас бы тут же начал стряпать палиндромы: «а ник-то у меня никто» и т. п.

Вышла Зельцер. Дала мне сама подушечку жувачки (а ведь бывало и не выпросишь — такое приходилось претерпевать!), бровью ведёт и заводит речь:

— Ты что, Лёшь, совсем, что ль?

— Ну шо? — пожимаю плечами.

— Ты посмотри на себя — бля-а-а-ать!..

— Нормально.

— И с алкашом каким-то…

— Это Максимус фон Рыжкин, дурочка. Ведущий (подчёркиваю: ведущий!) панк-музыкант нашего города и села Петровское!

— Сколько же ему лет?

— Двадцать один, доченька, блин!

— А я думала: лет сорок. И одет в какую-то…

— Пиджук из чистой кожи! — На пике экзальтации влезла Репина. — Шнура когда-нибудь видела — Серёгу?! А вот этот вот галстук между прочим стоит пятьдесят баксов! Пойдём, Лёня, нечего с зельцерами всякими якшаться. — И потащила меня.

Она, казалось, смутилась — он, как и Саша иногда, произнёс её фамилию с мягким «э», что особенно пренебрежительно. И вообще — неужели всё-это значимо для неё?..

4.

М. Гавин принёс Саничу набрать на компе рукопись своей книжки стихов (под стать названию серии — «Библиотека Академии Зауми» — у Бирюкова вышла «Книгура», у Федулова — «Книгирь», Миша решил продолжить, но по-своему: «Т. Книга», а О. Фролов и вовсе замыслил издать «Книгохуй»!), и мы решили обильно запить всё это дело портвейном. Мы выпивали два баттла на Кольце, Миша опять нас веселил.

— А я-то вчера где побывал — ой, бля-а-а-ать!

— Бомжатничек жесточайший?! — радостно предугадывал Саша.

— Сорок лет?! — вторил я.

— Блин, вообще, — смеялся до покраснения сам новоявленный «славный русский футурист» (так в автоаннотации к сборничку), — пошёл я от вас в тот раз… — ну, понятно — ну и смотрю: баба какая-то на остановке… ну и я… а сам пиво пью… можно, говорю, с вами познакомиться… Она сначала отнекивалась, а потом и пиво выпила и говорит: возьмёшь бутылку водки и пойдём ко мне… Короче, в такой клоповник попал — даже и не знал, что такие у нас существуют — ни хуя вообще нету, каморка какая-то, хуже чем у Достославного и Платонова, кровать в какой-то хуйне, ещё мать за занавеской и каждые полчаса какие-то алики приходят — не то ёбыри её, не то просто мужики…

Оказалось, что он скорешился со всеми этими обитателями дна — в основном со «стрёмными бабищами» — и теперь вёл нас в посадки под мостом показать, где они тусуются. По дороге он рассказал, что у него есть две истории из его деревенской учительской жизни: первая — в 9-м классе есть девочка 15-ти годов, которую он любит — не то что там хочет отсегрегатить, а любит; а вторая, что одна учительница прям в школе, в учительской, обосралась — опилась самогону, стала смеяться, да как-то пёрнула неудачно и говорит, смеясь: «Ох, я обосралась!» — мы с Сашей, в общем-то не любители таких тем, всячески удивились и удохли, однако, так и не поняв, какая из новостей хорошая, а какая плохая. Затем «наставник и друг молодёжи» (из той же аннотации) поведал нам, как пришли к нему в гости ученики (прикол в том, что он говорит серьёзно, но вещи уморительные своей наивностью и нелепостью). И девочка та тоже пришла. Она сказала, что любит рэп, особенно Эминема. «Я говорю: рэп — это отстой, ребята. А вы, Михаил Юрьевич, что же сами слушаете — Бетховена наверно? Я говорю: «Раммштайн». Они удивились — ну как же так? Я говорю: ничего, в принципе это одно и то же — во-первых, они оба немцы…» — мы с Сашей буквально покатились под гору, укатавшись при спуске с насыпи моста, и даже так и не выяснили, что во-вторых и т. д. — ещё одна удивительная способность М. Гавина перескакивать с темы на тему, и тут же совсем забывать о чём говорил только что.

Он провёл нас настолько тайными тропами, что мы поразились. Тамбов с этой стороны, со стороны Цны и её набережной, плоский — тут тебе самый центр, парки и пляжи, а через мост — хилые дачи, а чуть в стороне от них — в низине у автодороги — болотистая дрянь, сорняковые дебри, густые кленовые заросли, переходящие в лес. Тут, говорят, частенько находят трупы — жертв криминала или даже маньяков — впечатление такое, что сии места, прости господи, словно специально созданы для такого рода деятельности. Проходя все эти лабиринты, мы выходили на какой-нибудь пятачок, экскурсовод объяснял, кто здесь тусуется, показывая грязные признаки цивилизации — угли костров, всякие бутылки и пакеты, презервативы и тампоны, блевотину и фекалии, надписи на стволах деревьев. Нам всё не нравилось, и он заводил нас всё дальше и дальше вглубь, а мы всё поражались, насколько эта система разветвлена — тут целый лагерь подготовки боевиков «Алькаиды» можно укрыть, и, кстати, он как раз будет граничить со скрытыми в плавно начинающемся здешнем лесу военными объектами.

Наконец мы утомились и укоренились, присев на глобальное вертикальное бревно. С собой у нас было два. Миша поведал нам, что в основном его деятельность в «системе» связана с внесением некоторых сумм денег на бухло, в результате чего он — по своей особенной привычке — весело проводит время; но он научился даже зарабатывать — «уже двух пидоров развёл», приняв от них деньги и напитки, уклончиво обещая дать им в рот. Вообще здесь он, как и в деревне Борщовке, пользуется авторитетом как богатый, образованный и, кроме того, половой гигант. Это, конечно, несколько дутый сегмент эго-бытия, но, однако, приятный… и вот девочку ту ему очень жаль — в отличие от учительницы. Далее Эм Гавин (см. титул сборника), он же Р. Верёвкин, он же М. Г. и он же Михаил Юрьевич (своеобразная контаминация барчука Лермонтова и босяка М. Горького!) изложил нам суть своей новой теории, воплощённой в новом рассказе:

— Каждому человеку не по делам и грехам его воздаётся, а по тому, сколько он сосал, — заявил поэт, опрокинув порцию дряни из пластиковой дряни-стаканчика — обычный набор всех современных русских поэтов и прочих неформалов-интеллектуалов, ещё не ставших с большой буквы «Настоящими».

— Что же ты, Михайло Юрьевич, несёшь! — синхронно поперхнулись мы с Сашей.

— Я не в том смысле сосать, — поправился выступающий, — важно, сколько у человека СОСов, то есть сколько раз за свою жизнь он звал на помощь, обращался за ней к другим людям — на надгробии у всех должны стоять не годы-даты жизни, а количество СОСов: такой-то такой-то Иванович — 235 СОСов, 1846 СОСов!.. Или там — 2 СОСа, 5 СОСов — чем меньше, тем лучше — не вышел из десятки — в рай попадаешь…

Мы это пытались осмыслить в дискуссии, подсчитывали у кого сколько могло бы быть, потом дискуссия и вовсе перешла в плоскость обсуждения биологической/божественной природы человеческой жизни, наличия/отсутствия здесь «снежного человека» и маньяков и, конечно же, несомненной пользы алкоголизма для философско-поэтического мышления. Помню, в припадке вдохновения я наглядно показывал суть «человеческого устройства» на расщеплённом стволе гнилого дерева — причём как-то поразительно удачно, так что слушатели зело дохли и аплодировали остроумию лектора.

Только за счёт проводника выбравшись из чертогов сих, мы прошли на Кольцо (тут рядом), осели на лавочке, а потом взяли ещё литр сэма (тоже неподалёку), и, уже заканчивая его, увидели Зельцера. Она позвала нас к неизменной своей мусорке на нескончаемую свою бражку. М. Гавин был ей официально представлен как «лучший поэт Тамбова» (выражение Репы из одного интервью — кстати, с поправкой: «О. Шепелёв — гений всего мира») — на что она сказала, что уже имела честь, но совсем не узнаёт — и немудрено — вместо своего обычного сельповатого, чуть ли не есенинского видона он был обряжен теперь подлинным футуристом: дорогие спортивные штаны, навороченные кроссовки, модная толстовка, короткая стрижка, золотая, хотя и тонкая, цепочка.

Мы пили ещё водочку, подошли менты и спросили кто старший, М. Гавин признался (правда, на вопрос, сколько именно ему лет, он всегда — мы уж с Сашей дважды слышали — отвечал несколько своеобразно: «Кажись, 27… Или 28, что ли?..») и нашёл с ними какой-то предельно конкретизированный общий язык. Вскоре они исчезли, Миша тоже отправился «пораньше домой» («Ага, домой — в бомжатничек прямой путь!» — шепнул мне Санич). А мы договорились с пьяным Гробом до того, что надо организовать некую акцию в поддержку Лимонова — причём завтра же.

5.

Через неделю в одной местной газетке появилась статейка за подписью некоего А. Львова, состряпанная, если честно, мною:

«9 сентября, в день суда над Эдуардом Лимоновым, известным писателем и лидером национал-большевистской партии, в Тамбове, на площади Ленина прошёл несанкционированный митинг. В нем приняли участие всего семь человек — студенты и аспиранты тамбовских вузов.

Как объяснили организаторы (хорошо известные в тамбовской молодёжно-неформальской среде рок-музыкант Александр Кулаев (Гроб) и литератор Алексей А. Шепелёв), такая малочисленность участников акции обусловлена спонтанностью проведения мероприятия: “Мы только вчера из новостей узнали, что процесс в Саратове начнётся 9-го. Вообще мы собирались ехать на аналогичный митинг в Москву, на Пушкинскую площадь, где в защиту Лимонова должны выступить нацболы и литераторы… Пришлось памятник поэту Пушкину заменить памятником вождю Ленину — но в контексте личности Лимонова это всё равно актуально. Мы не состоим ни в каких политических организациях, наша акция носит преимущественно художественный характер, её подтекст можно выразить словами из песни Егора Летова — “Убей в себе государство!”.

На глазах у подоспевших сотрудников правопорядка, а также журналистов телекомпании “Полис” участники митинга прикрепили к постаменту памятника Ленину плакат с надписью “Свободу Лимонову!” и красное знамя с изображением серпа и молота. Затем…»

Однако всё по порядку. Мы поговорили и уж хотели замять пьяный базар (мы с Сашей уже приближались к категориальному дуплетизму), но Гроб был старинный убеждённый активист-коммуняка и предложил конкретное: завтра в 14:00 встречаемся здесь же, я приношу транспаранты и флаги, ночью и утром обзвоню товарищей — человек двадцать наберётся и гарантирую ТВ. Толя и Псих, как люди благонамеренные, сразу отмежевались, а вот Санич решительно согласился, однако заявил, что Лимонова не читал вообще и вообще-то, можно сказать, его ненавидит, поскольку он сосал елдак у нигроу (хорошо хоть не у цыгана, или прибалта!). Неожиданностью (особенно для Толи!) было заявление Зельцера, что она-то обязательно придёт. Ну конечно! — стоит только чуть выдвинуться под флагом политического, экономического или на крайняк поэтического экстремизма, как женщины, согласно птичьей природе своей реагирующие на всё что блестит, потянутся за тобой, однако по прожитии весьма недолгого времени они потребуют стабильности в гнезде — как политической, так и поэтической, да ещё всяческого пополнения — так люди и переходят от пластиковых стаканчиков к стеклянным «Каприкорнам», а потом и к хрустальным, из коих я с куда большим удовольствием и выпил бы. Всем должно быть интересно всегда, а им — просто мочи нет!

Было уже поздно, и Зельцер и K° вышли ловить мотор. Мне было с ними по пути и я, к удивлению с Саши (и своему тоже), тоже влез в машину и поехал в «мультимедиа» Я был изрядно унасошен и сразу провалился в обычное в дороге тупо-медитативное полузабытье. Вдруг я чувствую, как кто-то хватает мои ладони, тискает, гладит их — я, конечно, знаю кто: через прикосновенье её рук я чувствую всю энергию её тела, отчаянный порыв души! Но как такое может бысть?! Присмотрелся — рядом со мной с невозмутимым видом сидит Толя, а она, пользуясь темнотой, продолжает… Тут как раз и моя остановочка. Возбуждённый, я начинаю приставать к Шреку — развязно приглашать её к себе, хватать за волосы (она сидела впереди). Эльмира поразилась, но я-то ещё больше! Конечно, не до сна. Почти бегом добрался до Саши, всё ему пересказал — ему, конечно же, всё-это было до лампочки Яблочкина и мы распили ещё бутилочку не понять чего и бессознательно обзябли на диванчике.

6.

В семь часов зазвонил телефон — Саша проворно протянулся к нему — сам очень нехороший. По всем признакам, опять целый день будет лежать трупом, да ещё подавай ему живой воды, подумал я, и тут же вспомнил: акция! Гроб!..

Нехотя двинулись мы на главную площадь города, к величественному монументу. Ровно в два быстрой походкой нарисовался Гроб. Он был один и в руках с пакетом, из которого торчало что-то красное. Мы удохли — а где же тридцать человек и флаги-транспаранты?!

Как неприятно насухую. Но денег не было даже на пиво, и Гроб уверял, что сие вообще в данном контексте непоощрительно. Разложили у подножия склеенный из плакатов плакат и стали маркерами раскрашивать надпись. Было жарко и хреново. Наконец-то подоспели на помощь товарищи: Долгов, Паша-анархист, Рома, вокалист дет-группы «Эгрегор», известный тату-кольщик, и с ним ещё какой-то чувак. Все признались, что Лимонова читал только Паша, но всё равно они за него и за него. Ну, это ничаво.

Только повесили транспорант на постамент, приехали менты (наверно кто-то звякнул из здания администрации, которое через дорогу) — встали рядом, наблюдают. Приехали журналюги, засняли всё-это, мы дали интервью — я и Гроб. Его лицо было закрыто банданой, и представился он только именем. Я выступал открыто, а когда спросили, кто, дескать, я такой, я картинно обиделся, что меня не знают. Выступление моё было как всегда косноязычным — кроме прочего, я брякнул, что не только у нас в Тамбове сегодня такое… Потом от мотка туалетной бумаги отматывали «доллары», пытались всучить их подошедшим деду и бабке и ментам — никто не взял. Жгли их, позируя камерам, рвали и жгли ещё какие-то гробовские баксы с портретами Натальи Орейро, орали за свободу.

Довольные собой, сруливали в переулок. Долгов открыл, что у него есть двести рублей и предложил пить пиво в кафе «Сказка». Машина нас догнала — хотели дать в рассыпную, но постеснялись. Наперерез вторая — загородили дорогу. Вы, кричат, ребята, кое-чего забыли — придётся вернуться и снять. — Как снять?! — Пошли, пока не ушли, а потом поедете.

Журналисты ещё не уехали, и мы им закричали. Они динамично так с рук снимали, как нас ластают — в наручники и пихают в машины. «Свободу Лимонову!» — крикнул погружаемый в ментовозку Гроб, «Молитесь Козлу!» — рявкнул Рома, и все удохли — кроме милиционеров, конечно — они подумали, что имеется в виду их автомобиль, и молиться ему им явно ни к чему, разве что сверху укажут…

Отсек для перевозки задержанных, как вы знаете, очень маленький, а Санич, Рома и Паша (второе его прозвище Биг-Фут) очень большие, поэтому меня, как ни пихали к ним, так и не запихнули, и пришлось мне ехать в кабине — как белому человеку — я, как продажная тварь, сидел вольготно, один на всём заднем сиденье, общаясь с сотрудниками, покуривая в окошко, помахивая камерам ручкой — бывшие мои сотоварищи выли от неудобства, стучали в решётку, орали: «Ну, Шепелёв, ну сука, мажор!» — на толчках им стало совсем тяжело… Менты остановились, открыли задник и пообещали, если услышат ещё хоть слово, иссодить дубинками.

Привезли в РОВД, сгрузили в коридор. Самое противное, что менты никогда ничего не объясняют, а граждане своих прав не знают — знают только одно: если уж попал, то лучше молчать и терпеть. Реплики из кабинетов слышались странные, недоумённые — сто лет наверно тут не было политических! Вызывали по одному записать кто таков. Тут же спрашивали — вежливо-обыденно друг у друга и с большим гонором-наездом у нас — кто такой Лимонов. Мы все отвечали писатель, а они говорили «фашист» и даже «предатель». Тут же началось: Ну чего вам, блядь, не хватает?! Свободу им дали! Люди за вас воевали, кровь проливали, а вы… Ты знаешь, кто такой был Котовский?!

- А ты?!

— Блять, совсем ахуели, зажрались! Ты в армии служил? А ты?

Однако это были только цветочки. Тут пришёл некий следователь — Алёша назвал его какой-то фамилией из сериала «Менты» или «Бригада» и все удохли — сильно пьяный. Он задавал те же вопросы, но в силу своего состояния и природной склонности — в более категорической форме. Особенно невзлюбил Долгова.

— Сколько лет?

— Двадцать семь.

— Учишься, работаешь?

— Не работаю.

— В армии служил?

— Нет.

«У меня пять боевых вылетов! — орал г-н звезда экрана. — Пока ты тут ходил хуй дрочил, я, блядь, в Афгане хуярил! За ваше светлое будущее, за ебучий Советский Союз! Убивать вас надо — таких как вы долбоёбов и пидарасов! — вместе с Лимоновым вашим! Душить и вешать!»

Мы слышали всё это даже в коридоре. Ощущение от его речей было такое, что он едва сдерживается и вот-вот не выдержит и накинется на бедного Алёшу. Оказалось, что мы мыслим в правильном направлении. Далее последовало:

— Жаль что нельзя — жалеют вас! Но въебать я тебе въебу! Пошли в сортир — один на один — вот и покажи свои убеждения! Я тебя, блядь, щенка, сразу обучу! Пошли!

Алёша лепетал что-то о толерантности и парламентаризме, но никто не собирался вникать. Он схватил его и вытащил в коридор.

— Ну что, пойдёшь? — он теребил его за шиворот, нагло ухмыляясь — казалось, едва удерживаясь от припадка истерического смеха.

Алёша галантно отказался.

— Кто?!! — развязно обратился он к нам.

Все молчали. В голове было одно слово — «отпиздиют».

— Ну ты, здоровый! — обратился он к Биг-Футу.

Паша, в модных очках и с бородкой — ни дать ни взять западный интеллектуал — улыбнулся и так же вежливо отказался.

— Зассали! — обрадовался сотрудник и стал более настойчиво приглашать нас в сортир, уж было подхватив под руку Долгова и потащив его. Вышли из кабинета и сказали, что хватит баловаться, некогда — надо ещё брать отпечатки, фоткать и на камеру снимать.

Они как-то уяснили, что организаторы я и Гроб. Мы и не отпирались.

— Чё вам надо?! Кто вас научил?! Кто такой Лимонов?!

Я проговорил что-то туманное о Летовской революции творцов, художников, поэтов, революции солнечных сил… Не восприняли они и язык геббельсовской пропаганды — ещё более туманное «объединение нации вокруг идеалов национальной революции» Тогда я в корень опростился и залепетал о социальной справедливости и счастье простого народа, о том, что в книгах пишут правду о произволе властей (тоже мне Чернышевский), но они и этого не поняли. Признаться, я и сам плохо знаком с идеологической платформой партии — книг читать не довелось, а у сочувствующих, у кого ни спросишь — никто не может внятно изложить. Максим Рыжкин начал объяснить весьма популярно и наглядно: «Вот это вот, допустим, Ленин, — мы выпивали у него на кухне самогон, и он как раз доставал из банки огурцы и выкладывал их на тарелку, — вот это вот Николай II, вот это Пётр I, вот это Дзержинский — ты их всех должен уважать…» — мы запили этот простой урок парочкой стаканчиков, и когда я «откусил от Ленина», чуть не передрались…

— Чё он написал?! — вытаращив глаза, орал мент.

— Читать надо, — сказал я.

— Дерзить, блядь!? — вскочил из-за стола в порыве ко мне.

Я отступил, пытаясь сохранять хладнокровие и на всякий случай присматривая что-нибудь на столе сбоку.

— Хватит, Петрович, хорош, — подсказали сбоку.

— В армии служил?

— Не-а.

Позвали Гроба.

— Чем занимаетесь? — услышали мы в коридоре.

— Бренчать, дренчать и хуйню собирать! — переозвучил я его ответ строчкой из Летова, и мы все удохли.

— Вы чё там уссываетесь?! — орали оттуда, — плакать надо! Щас мы вас охуярим!

<…>

Окончание 6.

Все погнали чуть ли не бегом в «Спутник», чтобы успеть там посмотреть про себя в новостях и отметить…

Мне было очень близко до мультимедиа, но я не хотел туда. Долгов сказал, что «можешь переночевать в клубе, а я можть займу денег», и я купился на это, надеясь на продолжение банкета. Мы ехали вместе с Гробом и Ромой. Вдруг мы с Алёшей слышим, как Рома и говорит Гробу:

— А этих чертей ты случайно не знаешь — Санич там, О. Шепелёв?..

Мы все удохли.

— А это, по-твоему, кто? А Санич — Санёк длинный — вы же с ними на обувной репетировали на одной базе! Что значит, пить надо меньше и колоться!

7.

По пути «в клуб» (компутерный клуб, где он работал, самодельно-маленький, но зато озаглавленный не менее как «ЗЕОН») я купил бутылку вина и своё любимое пирожное безе. «Только никому не говори: жажда — всё, и нехуя портить имидж», — обратился я к посмеивающемуся Алёше, который пообещал завтра же внести соответствующие обновления в свой сайт — «Эх, жалко фотика нет!»

Едва мы вошли, как я расковырял пробку и начал пить, предлагая, естественно, и ему. И вообще пить всю ночь, но он пошёл в отказ.

Ну это и к лучшему, думал я, вернувшись, запирая дверь, откупоривая пиво — во-первых, пиво тоже неплохо и оба баттла мене, а во-вторых, я сейчас наконец-то сделаю то, через что должен пройти каждый современный настоящий мужчина — посмотрю порнушку! Вот только б разобраться в системе…

Я закрыл дверь каморки, опустил жалюзи, выключил свет, залез на своё ложе — как раз у главного компа — прислушиваясь к звукам в коридоре… с колотящимся сердцем… и рукой в штанах… включил машину…

Тут начались непонятные мне проблемы. Вместе с основным включились и все остальные, потом какой-то сбой, «введите пароль» или что-то подобное… Короче, всё отрубается, а потом очень долгая — «Он что все одиннадцать проверяет?!» — проверка дисков… Долбаная сеть и факен ХР — то что я вообще не осознаю!.. «…данные утеряны…» — звучит для меня как приговор — завтра придёт долбаный босс, а тут — Тотал Систем Капут! — мало того, что может всё же что-нибудь как-нибудь заклинить от винища, похерилось вообще всё, и вот он виновник, выплачивай! — не знаю, потеряла ли что всемогущая СИСТЕМА, а я потерял нервов как будто пытался одновременно уложить на своё ложе из стульев не менее осьми же трезвых Зельцеров! Но фокус в том, что остановиться не завершив задачу я не мог.

Таким образом, я раз восемь включал-выключал всё, ожидая минут по восемь ScanDisc… Потом понял, что жёсткий диск тут не один, а их целых четыре, долго перебирал всяческие папки — забыл их названия… потом искал сами папки… потом как убавить звук…

Состояние моё было ужасное — и физическое, и умственное, и моральное — три с половиной часа нервозности у монитора плюс вспомним весь день, да и предыдущий!.. Всё тело страшно ломит, в голове какой-то взрыв, свинцовая тяжесть, глаза вот-вот лопнут, руки трясутся — психика переутомлена и перевозбуждена — гиперусталость, но спать невозможно… вроде и рубишься, а не можешь… ни сон, ни явь… ни жив, ни мёртв…

Я проваливался в сон, в бред, и мне вспоминался такой же случай у Саши. В одну из первых недель после того, как она меня бросила, мы жрали уже четыре дня, и несмотря на то, что ему с утра надо было на работу, а мне на кафедру, решились да и обожрались и на пятый. Родители его уехали на похороны дедушки, и в доме никого не было. Он завёл будильник в радиве — и умудрился встать с попсовыми припевочками в полседьмого! Мне надо было попозже, часам к десяти, и он, уходя, сказал мне: лежи, спи пока, а потом только дверь захлопни. Но надо сказать, дорогие, что состояние моё было таким же, как описанное чуть выше, а на ментальном уровне ещё намного хуже — я тоже не мог спать и не спать — в какой-то пограничной области между сном и явью меня преследовали жуткие страхи, а в тот миг, когда проваливался в сон, я тут же просыпался от мгновенно сработавшего, как капкан, кошмара (самый осмысленный, удобовербализуемый и нестрашный из них: мы с Зельцером стоим у рыгаловки, «Пойдём» — говорит она, улыбаясь, и как только мы, взявшись за руки, делаем шаг к её вратам, нас душат сзади проволокой-удавкой, врезающейся в кожу), и следом всё повторяется вновь… Но я уже знаю путь спасения: как только Саша выйдет, я встану, включу комп и найду один файлик — может даже поможет — в таком состоянии ничего не могу делать — даже спать и просто лежать! — а тут всё-таки концентрация и выброс гормонов в мозг.

Думаю об этом, хочу встать, но мысли, как кислотой, разъедают кошмарные и бредовые образы. И как только я начал проваливаться в «яму» сна, подпрыгнул от грохота — удар в дверь, и тут же — в стену, к которой я прижался (она у Саши тонкая совсем), и тут же меня осенило — гроб! — позавчера умер в квартире напротив дед-ивалид. Я почувствовал: за тонкой перегородкой неживое тело, присутствие смерти, её физическую близость. Ещё парочка толчков — словно ломится в дверь, сквозь стены…

Представляю-чувствую, как меня — меня, такого наполненного до краёв и переполненного через край эмоциями и мыслями гения! — опускают-оставляют в мокрой-мёрзлой глиняной земле, в квадратной высокой яме, закрывают доской и закидывают мелкими смёрзшимися сгустками почвы… Э-э, кричу я, вскочив, хватаясь за бешено колотящееся остановившееся сердце и за горло с прекратившимся учащённым дыханием, погодите!!! Трясу головой, бью в неё руками, бьюсь об шкаф. Поднявшись, скрючившись и трясясь, делаю шаг к столу, запускаю спасительный комп.

Пытаюсь запустить ролик, но не знаю, как его открыть. Звонок в дверь — чуть не разрыв сердца — что это, кто?! — вдруг Саша вернулся!.. родаки должны!.. стидноу, Олёша, в твои-то годы… И тут — музыка — что называется грянула — где-то очень близко. И какая! Бегу, как на протезах, к окну в другой комнате… Да, для большинства людей это единственное соприкосновение с классической музыкой, к тому же живой, непосредственно данной! И какой!..

Внизу я вижу кружок из людских голов и в центре его гроб с дедушкой — строгий костюм, седые волосы, абсолютно серые руки и лицо, кажется, небритое… и он короткий — без ног — полгроба несуразно свободно!

У меня сводит все мышцы… я шатаюсь… я чувствую этот морозец, эти снежинки — как они не тают на теле… Музыка смолкает, что-то говорят, потом закрывают гроб, заколачивают, грузят и увозят, расходятся… Я влачусь к компутеру, опять пытаюсь… И тут уже насущно понимаю МЕГААБСУРД ситуации: я конечно могу всегда делать всякие вещи, в том числе и некрасивые — главное, чтобы никто не видел, не знал… а потом жить почти как ни в чём не бывало… наверно потому что всё-равно не верю во взаимосвязь… Нет, теперь уже не могу. И файл всё равно не знаю как активизировать. Неужели могу?! И на колени и — что?! Этого уже нельзя — что-то человеческое должно быть — ? — что?! Оно как стекло прозрачно-хрупко, но оно есть.

Конечно, не стоит об этом кому-то говорить — не принято об этом говорить, неприятно об этом говорить, да и мало кто поймёт… Но это ведь самое важное! Я попытался это сделать, думайте об этом, братья и сёстры. Теперь — надеть маски!

Факен фэгетс! Факен лесбианз энд вери факен ортодоксез! Лучше б я имейджен вирчуал-попку Инночки (ну не риэл-Зельцера же представлять!) да и после заснул сразу!.. Уже рассвет… бред…

Долгов будил меня, стаскивая с меня одеяло, стаскивая меня самого… Я, непонятного происхождения и природы существо, на глазах у немногочисленных странных посетителей и Олега (соседа-аптекаря), весь муторный, опухший и всклоченный, с болью в ноге (и паническим страхом за неё), прополз к бутылке пива и принесённой добрым Алёшей пластиковой коробке с макаронами с сардельками…

Иногда мне кажется, дорогие (да чуть не каждый день при просыпании, возвращении в эту реальность и её жизнь), что вообще-то всё само по себе не просто так, а алкоголь — просто средство оправдать своё ощущение странности бытия…

8.

Я всё думал, как завлечь Инну в своё убогое жилище. Сами понимаете, золотые, когда нормальная хата — то-сё, банкет, туды-сюды, и мы уже на «ты» А тут что? — занять беседу на пять минут нечем — ну придёт она, удивится, в какой дыре живёт её младой ВРП, сядет на табурет (я на кровать) — и что?! — что я скажу ей в отсутствие всех этих внешних раздражителей — модерн конвинианз — щедрот бытия — посторонних тем — окольных путей? — Инна, я люблю тебя, иди-ка ко мне в скрипучую кроватку! И не просто так — надо бы, чтоб ты ежедневно (уж ладно еженощно) была тут — и разнообразие отношений и обстановки будет только в позах! Оригинально, конечно, но не сработает.

Но я кое-что придумал. Я решил привезти хотя бы несколько новомодных книжек, что-нибудь по искусству, (она ведь увлекается рисованием — альбомчики и теоретические Кандинского и Малевича?), что-нибудь из моих публикаций, что-нибудь авангардное повесить на драную стену и, конечно, по парочке изящных стаканов и нормальных тарелок — ещё одна сумка из дома, всего и делов-то. Это, естественно, ничего особо не даст, но один вечер, довольно приятный — купить вина, салфеток, фруктов, пожарить баклажаны… — она со мной проведёт — а там — кто знает? — где один, там и два…

Но вот планы мои опрокинуты, и все эти вещички бессмысленно валяются посреди смрада, беспорядка и грязи… Обычное пробуждение в полдень от холода и голода. Я знал, что ничего нет, вычерпал кружкой прогорклые подонки воды из ведра, выпил, распотрошил бычков, скрутил самокрутку, поджёг полусдохшей «чикалкой» газ, поджёг полоску бумаги, чтобы не прикуривать от конфорки, постелил на пол газету со своим портретом, насрал на них, завернул всё-это, поместив в целофановый мешок и завязав — от мусора воняет, всё равно надо выносить (вроде и ничего особо не потребляешь, а отходов — завались!). Оделся, полил затылок мерзким «деколоном», повозил тряпкой по носам гриндеров, взял пакет с мусором и отправился в путь-дорожку. Хорошо, когда есть дела. И деньги!

Выбросив мусор в контейнер у «Витаминки» (ближайший!), я в неё же и завернул (думал, баклан, заселяясь, что будешь регулярно столоваться здесь…). Заказал гуляш, салат и пиво — это очень обильно, золотые. Затем зашёл в магазинчик в «Спутнике» и приобрёл связку бананов, пару апельсинов, два огромных персика, пакет и сигареты. На остановке ещё купил цветы — «чисто наши» розы, но более цивильных тут и не было. Итак, я к Инночке, больной и маленькой, в больницу.

Все вышеописанные заведения, как вы знаете, находятся совсем рядом, так что я не спешил — но оказалось, что встал я всё же поздновато — попал как раз на начало тихого часа и, как я не рвался к «доченьке», меня попросили обождать два часа. Я стыдливо спрятал цветы в пакет, вышел и сел у монумента архиепископу Святому Луке (он же профессор-хирург Войно-Ясенецкий, получивший в годы войны благодарность от Сталина — вот ведь…). В пять стрелка с Зельцером — но чем, однако, занять два часа (если не пить)? Свалить в центр, выпить там, дожидаясь Эльмиру. А как же «доченька»? Ну, овощи-фрукты я ей допустим и завтра доставлю… Да дело-то, золотой ты мой, не в них, а в том, что она лучше — зачем тебе Зельцер? — с ним можно только нажраться!

Тут я увидел, что мимо, по дороге за забором, вроде бы проходит Варечка — девушка из газеты, куда я писал рецензии, хотя и моя ровесница, но такая очаровательно-улыбчивая и миниатюрная. Я обрадовался — у меня в кармане как раз лежал клочок бумаги с крупными цифрами её телефона — сама недавно дала, и я всё думал, как бы найти возможность и время ей позвонить и как она это воспримет. Я вскочил и вдруг замер, словно почувствовав в этот самый момент три альтернативы — Инна, Зельцер, Варечка — короче, «Сад ветвящихся дорожек», заросший тмином, caraway, кого хочишь выбирай. Всё же я вышел за ограду и проводил взглядом тонкую спинку и аккуратную попку моей будущей… — будущей хауляйтерши тамбовских нацболов! — крикнуть или бежать я не решился, к тому же цветы.

Я пошёл прогуляться по Набережной, как говорят, убить время (страшное выражение — его, время-я-не-мерв, надо воссоздавать, joining, enjoy) — как будто свободное, ненужное время в ожидании — в ожидании, допустим, очевидного счастья… или казни… Погода была по-осеннему непонятная: то налетал холодный пронизывающий ветер, то выглядывало и пригревало нестерпимо яркое солнце, по дороге неслись, шурша, совсем сухие и жёлтые листья, пока не попадали в лужи с такими же, но уже размокшими своими собратьями. Я был одет в майку и шерстяной свитер, который каждые пятнадцать минут приходилось снимать, а потом вновь надевать!

Инна была по-домашнему неотразима — в шлёпанцах, в засученных трико, кудряшки в заколках. Отнесла к себе подарки, удивившись, предложила прошмыгнуть на балкон. Хотя ей и нельзя, спросила покурить сигаретку. Показала на коробку с арбузными корками и бутылки в углу и сказала, что это был её день рожденья — приходили Олька с Миханом. Потом даже Долгов приходил, и ещё один пацан (ты его не знаешь), все тоже с цветочками. (Я вспомнил, как позвонил ей из деревни на сотовый и сказал: «Доченька, поздравляю тебя…» — «Спасибо» — сказала она и отключила связь…) Разговор не совсем клеился, но тут пришла выручка — ещё гости — те же самые Олька с Миханом и ещё маленькая Ксюша в безумно сексапильных сапогах. Я отдал Инне обещанную книгу С. Бирюкова «Зевгма» с подписью «ПОСОБИЕ ДЛЯ УЧАЩИХСЯ и лично для Алёши Шепелёва», и все полюбопытствовали прочим содержимым моего чудо-рюкзачка, на что я сразу же извлёк автобиографию Мерилина Мэнсона и стал показывать юным дамам развращающие фотоиллюстрации, однако Ксюха, надев очки, тут же извлекла из глубин привезённую мной для какой-то статьи «Философию и искусство модернизма» и захватила почитать — умная девочка! Я объяснил ей, что книга сия издана в 1980 г. и поэтому несколько «стилистически своеобразна» — например, вот, наугад — знаете, кто такой Энди Ворхол? — «В жизни, как и в искусстве, для него нет ничего запретного: его излюбленное занятие в жизни (это он тоже рекламирует) — сексуальная патология, наркомания. Перенесённые в искусство, они «оживляют» товарную безликость его поделок» — вот так-то, доченько ты моё шизо-фетишизированноя. Умная, а сапожки всё-таки отпад! — я так и тянул к ним руки — они с Инной вскоре уже начали обеспокоиваться моим слишком пристальным вниманием к этой детали Ксюхина гардероба, да ещё фотки-книжки эти! Начиналось привычное инноподтрунивание над «маньяком».

— Не любите вы меня, — сказал я иронически, но тут же подумав, однако, что это правда. — За сим рад откланяться, не болейте.

До встречи с «позишен намбер ту» оставалось меньше получаса! Я помчался бегом, запрыгнул в первый попавшийся автобус. Вновь бегом. Кто-то белеется на нашей лавочке у мусорки — она — белая вельветовая курточка, беловатое гладкое личико, светло-блядской помадой накрашенные губы (специально для меня!), распущенные волосы.

9.

— Давно ждёшь?

— Да уж минут двадцать я здесь…

— Ну извини, — я присел рядом, пытаясь отдышаться, закуривая, начиная ощупывать деньги в кармане армейских штанов.

«Что ж ей надо?» — пытался придумать я, но задавать идиотский вопрос «Как дела?» не стал. Она, наконец, сама осведомилась, как у меня жизнь. Я выложил всё, без умысла и подготовки: «Как всегда, хуёво, живу бедно, денег мало, в холупе уже холодно, крыса, падла, всё жрёт и спать не даёт, одиноко, все надоели, пью самогон с Федей».

Она осторожно сказала, что это ещё что — вот ей-то как сейчас хреново.

— Да тебе-то что, дочь моя! — выпалил я, даже вскочив со скамейки, застыв над ней в непонятной стойке, будто выбирая, что сделать — ударить её или заключить в объятья.

Она шмыгала носом, утиралась платком и чуть ли не плакала. Было уже прохладно. Я присел опять — к ней поближе.

И она, мало-помалу, своим ставшим непривычно тонким, словно сорванным голосом, изредка всхлипывая и подкашливая, стала рассказывать о своей жизни последних месяцев. Что она вот не может больше так жить и не знает, что делать. Что Толя её обижает и даже бьёт, почти бьёт. Он говорит, что она рахоба неповоротливая и ни хрена не может делать. Приходит поздно, заваливается и говорит: давай жрать! («Что ж тут удивительного, сие весьма поощрительно», — цинично вставил я вокалом интеллигентного доктора.) Какая тут любовь?! — сплошная нервотрёпка! Он говорит: ты чё книжек обчиталась да фильмов обсмотрелась?! — это реальность, это взрослая жизнь, это бизнес! Я, мол, работаю, а ты целый день прохлаждаешься в моей квартире! Да подавись ты своей квартирой! Я между прочим целый день, целый день — Лёшь, поверь мне, правда! — мою, готовлю, убираю, туда-сюда… А этот приходит: чё да чё, дай да давай, заткнись да молчи, уйди да пошла!.. И папаша его такой же — я к ним приеду, вроде в деревню вроде бы как отдохнуть — давай, блять, все выходные его дом — трёхэтажный коттедж — что там, блять! — отпидораживать! То не так, это не этак! — не угодила ни в чём! А я только терплю — думаю: ладно и ладно, может потом… Да нет же — папаша — вроде уж как дело к свадьбе подходит — всё больше его на меня подначивает — мол, что она да как (наверно, он, дурак, ему брякнул, что я кололась), на хера она тебе нужна такая — чёрного, мол, кобеля не отмоешь добела (я, извините, невольно хгыгыкнул) — ты пацан молодой (тридцатник, блять, послезавтра!), видный, умный (ага, долбоёб хуев припадочный!), квартира у тебя трёхкомнатная (да подавись ты своей квартирой!), перспективы есть — найдёшь себе бабу нормальную, молодую-красивую…

Она поднесла платок к глазам, тихонько всхлипывая.

— Ну-ну, не плачь, дочь моя… — я дотронулся рукой до её плеча. От неё пахло хорошими духами. Лицо её было будто матовое.

— Всё, я ухожу, Лёшь, я больше не могу, — резюмировала она.

— Но, дочь моя… Вы уже целый год прожили вместе, собирались пожениться… Всякое бывает в жизни — поссорились, потом помиритесь… — было завёл благородную дребедень я.

— Нет! — вскрикнула она, — я уйду! Пусть плачет, рыдает, угрожает — как хочет… Я больше не намерена это фуфло терпеть! Все меня переубеждают — но я всё равно… Но ты-то, ты-то, Лёшь, что скажешь?

Я был польщён особым ко мне обращением и высказал по своему обыкновению всё напрямую.

— Во-первых, я тебе не доверяю (на женщин вообще нельзя положиться — ни в прямом, ни в переносном смысле!). Но это ладно, к делу это не относится. Во-вторых, ты дура сама (ладно, это тоже не относится и я не хотел тебя оскорбить). Далее, ситуация вполне тривиальная: любовная лодка разбилась о бык и всё такое… А ты чего хотела?! Все так живут — работа, жрачка, кухня и «Пошла ты на хуй!» Это женская такая доля ваша немилосердная. Если благосостояние семьи повыше, то люди более-менее прилично уживаются, а если свести к минимуму — могут и сожрать друг друга — даже в буквальном смысле! Мало ли, что он тебя шпыняет! — он главнее, ты ему обязана — как же тут не сорваться?! Закон психологии — каждый отрывается на нижестоящем, и точка. А ты, доча, не помнишь, как ты надо мной издевалась? «Это не то, то не это!» — да ты, моя кощечка, меня заёбывала в дощечку со своей всякой мелочной хуйнёй, всегда и во всём игнорировала, унижала и третировала! Это я тебе пел про любовь, а ты мне про реальность! Ну, это тоже ладно. Ты же сделала свой выбор — ты захотела жить как все нормальные люди — меня и мой маргинальный образ жизни ты отвергла, и правильно. В каждом образе существования свои недостатки, свои правила, которые надобно соблюдать. А ты что думала — ты так же будешь надираться портвейнами, курить траву, шастать по Кольцу с кем попало, допоздна?! — этим, извините, я занимаюсь! Я холост, одинок, нет у меня квартиры и устремлений к работе и прочему светлому будущему. Вернее, устремленья-то есть, да возможностей нет. А у тебя — есть! Ну и хуярь, крепись, не ной! Как говорят у нас в Пырловке, браздой дойдёть.

Тема спиртного особенно её взволновала — она пожалилась, что с этим совсем туго, что Толя не даёт ей «выпить немножечко» даже на праздничных банкетах, называет алкоголичкой, что не даёт ни с кем пообщаться (даже был скандал после недавней встречи с нами), называет блядью.

— Правильно! — довольно изрёк я, — тебя надо держать в ежовых, я бы ещё и бил тебя!

— Он уже начал, козёл! Ни за что… — она опять тихо всхлипнула в платочек.

Я внутренне размяк совсем. Но с ней надо быть настороже!

— Может, ты, грешная, клевещешь — так сказать, намеренно преувеличиваешь из-за своей субъективности? Я, конечно, глядя на Толю, никогда бы не мог подумать, что он таков…

Да что ж я врать буду… — пропищала она тонким голоском, утирая с искривившегося лица невидимую мне слезу, опять всхлипнула и, бросив проверочный взгляд на меня, совсем правдоподобно расклеилась.

Мне уже хотелось обнять, обогреть эту маленькую несчастную девочку.

— Ты всегда, всю жизнь общалась с мужиками. Ты с ними дружила, не с бабами. Хорошая привычка — с ними лучше, интересней в любом случае. Но если ты не моя женщина — понимаешь: моя?! Пришла пора отвыкать — поднатужься как-нибудь, отвыкни.

— Да что ж я с ними трахаться что ли хочу?

— Причём здесь “трахаться”? Хотя притом — где портвейн и гулянки до полночи, там и… — я запнулся, осознав, что уж совсем углубился в роль моралиста (я, конечно, им всегда и был, но по-своему, тихо, в глубине души — как на самом дне рюкзачка у меня лежит брошюра «Первые шаги в православном храме»!).

— На самом деле я не знаю, Эль, — сказал я откровенно, не заметив даже рифмы, — здесь тебе никто, к сожалению, не поможет, ты должна всё решать и делать сама. Если что-нибудь второстепенное, я тебе всегда готов помочь, обещаю. — Слова мои были искренними, и я понял, что сейчас нарушил свой зарок дружить с женщинами.

…И вообще все фибры и жабры моей черноплодной души раздувались, от бурного тока крови с пузырьками воздуха её духов в голове звенело — даже не могу вот констатировать, когда именно в речи её произошёл этот роковой инверсаж (хотя, впрочем, именно это я и предполагал в самой первой её фразе, в самом её появлении, на это и надеялся):

— Лёшечка, я о тебе только и думаю…

— Ни хуя подобного! — это я о тебе думаю!!

— Всё это время — я всё вспоминала, плакала…

— Ну не надо заливать, заливаться слезами. Ты меня бросила — это был твой выбор. Ну ничего, насильно мил не будешь. Мне, понимаешь ли, не очень… комфортно… было на тебя смотреть… со стороны…

— Лёша, извини, Лёшечка! Я больше не буду! Мне ведь тоже.

— ?!!

— Все эти звоночки твои, тусовочки… — она вновь всхлипнула. — («Уже, значит из-за меня, не из-за Толи», — ехидно подумал я). — Я без тебя не могу…

— Прекрасно можешь.

— Ну Лёшь, ну что ты такой дурак-то?!

— Я у тебя всегда и был дураком.

— Ну Лёшь!

— Эз ыстори хэз шовн (Primus), нам не место вместе. Общих интересов у нас — если, конечно, не считать пристрастия к употреблению внутрь органических соединений, содержащих в своих прекрасных полимолекулах характерную группу атомов ОН, — нет вообще. Ты меня опять будешь…

— Нет, Лёшь, нет! Извини меня, пожалуйста!

— «Извини»!

— Я буду себя хорошо вести.

- Человек не меняется. Десятки лет бессмысленны, не то что паршивый долгий год. Ты — дрянь (подчёркиваю — и хорошо, что в русском языке есть подходящее слово).

— Я хорошая… — выдохнула маленькая девочка, которая ещё не совсем бросила мусолить чупа-чупс, или даже хочется добавить нечто большее — большооее, е! е! е!..

Я было направил порыв к ней, но спохватился: чушь, рубаха ты Олёша, ложь и провокация! — милые бранятся, только тешатся, чур меня!

— Я тебе советую, милая Эльмира, вернуться к своему Толе, поговорить с ним, или попугать его сбором чемоданов или даже свозом их к подруге — к мифическому «другому другу». — Высказав сие, я вновь поймал себя на благоразумии и благородстве, хотя мне и свойственных, но как всегда резко контрастирующих с обстановкой, — и теперь они были высказанны прямо и в чистом виде, поэтому пришлось добавить “тень”: — Если хочешь, я тебя трахну разок-другой в попку — чтобы всё было взаправду…

— Какая же ты свинья, Шепелёв! — бросив это мне «в морду», она резко поднялась — видимо, чтобы картинно уйти.

— Я пошутил, Эльмир, не уходи, — сказал я что называется «в сторону», сдержанно-равнодушно, вместо того, чтоб по привычке вскочить, схватить её за руки, за талию, и удерживать силой, усиленно извинительно ноя при этом.

Подействовало!

Тут мы заметили, что у филармони кучкуется народец. Подошли — показ фильма «Любовник» и встреча с творческой группой. Нам сразу вспомнился поход наш на фестиваль, в «наш первый раз». До начала оставалось десять минут, и мы побежали в ближний гастроном, где была и забегаловка, и я вместо пива и вина взял нам чаю с пирожными. Как ни странно, по окончании минитрапезы она признала это мудрым ходом.

На сцену в хорошо заполненном зале вышел приличный во всех отношениях мужчина Янковский в сопровождении мешковатого, тоже приличного Рубинштейна, сели за столик. Мы с Элькой засели повыше и как раз напротив гостей — когда они бросали взгляды в зал, то как раз видели нас, странную парочку… Но главное — все ребятишки с камерами (знающие меня по журфаку-филфаку или как поэта) начали светить в нас своми камерами и фиксировать на плёнку ещё не состоявшийся адюльтер — через два часа Зельцер вернётся домой, подоспев как раз к вечерним новостям, в которых её домашний тиран и увидит, где и с кем она на самом деле была вместо заявленного визита к подруге! Она щурилась, закрывалась ладонью, я вскакивал, подбегал к операторам и просил «Не снимать!», что ещё больше их раззадоривало: «Ты чё, Шеп, совсем зазнался?! Ты ж тут самая колоритная натура!» Потом нас ещё «застукал» Рома из «Эгрегора»…

10.

День Х — так я его мысленно прозвал — был несуразным с самого утра.

Проснулся от стука в дверь. Восемь часов — в такую рань никто ко мне не суётся. Стук в окно. Зельцер явилась с чемоданами! — вспомнил я. Неужели правда?! — вот это да!! Надев трико (конечно же, задом наперёд), я поспешил окрывать. Это была не Элька с чемоданами, а Феденька — с каким-то нелепым, чуть ли не детским рюкзачком (он никогда с ними не ходил).

— Что это у тебя там? — удивился я, переведя вопрос с него самого на снимаемый в пороге рюкзак.

— Диски, кассеты, тетрадь с ручкой — я перед институтом решил к тебе заглянуть… У меня сегодня экзэм — ну, это неважно… — Можно, Лёх, если чё, у тебя сегодня переночевать?

«Вот те номер! — налоговой полиции! — подумал я, — ты и так почти еженощно у меня на раскладушке обретаешься, только не всегда тебя заманишь в эту дыру! Почему именно сегодня-то?!»

— Меня как бы выгнали из дома, — пояснил он, видя мою заминку.

— Ладно, — говорю, — какие проблемы. Только… так нызываемая Эльвира — я наверно тебе говорил: она уходит от Толи — я думал, что это она пришла с чумаданами…

— Эля? — сказал он, причмокнув, — довольно-таки интересная девушка…

— Мало кто подобным образом о ней отзывается. Но я думаю, этого не будет.

— Ладно, Лёх, я побежал. На Кольце будешь?

— Давай в шесть.

— Давай, бро!

Я лёг и призадумался, предчувствуя, что что-то явно наваривается…

Потом поднялся, наварил макаронов, поел и отправился к Саше.

Обычно он был весь в делах с так называемым Килл’ом, которому помогал продавать мёд и сдавать цветмет, а сегодня они сидели невесёлые, явно на мели. Я позвонил Инне, но мне передали, что она передала, что сегодня ничего не получится. Может, тем лучше… Что ж делать — надо бы что-нибудь организовать — чего-нибудь выпить например… У Саши денег нет, а я должен ему полтинник. Позвонил Долгову, который должнен мне полтинник. Его нету; Саша послал ему на пейджер: «Срочно подходи в три к памятнику Зое» — три раза, а от кого не указывалось. Мы с Сашей решили всё же пойти в штаб его любимой партии ЛДПР, куда меня недавно затащила случайно встреченная в тралике Репа — работа по переписи, мы с Сашей как лица с высшим и «почти выше», а также знающие и «почти» ПК, должны там отхватить за один месяц по три с половиной тыщи. Я предупредил, что имею с собой сто рублей, и малыш Килл попёрся с нами.

Оттуда нас послали. Через дорогу перебегал удивлённый Долгов. Подошли к главному корпусу моего универа, я сказал, что должен зайти — может дадут денег. Оттуда я вышел с толстой брошюрой, где на последней страничке красовались несколько мелких строчек тезисов той самой моей статейки о маленькой Ло и её не менее маленьких сестричках. Я показал им книжку и признался, что нагло солгал — просто тогда, отойдя от этого здания, с двумя полтинниками и в их компании, я бы не сделал этого вообще — я, Алексей О. Шепелёв, гений, в трезвом уме и памяти, зашёл в типографию и заплатил полташ вот за это. Санич бросился меня душить, причитая: «Это же литр сэма, даже больше!»; товарищи, хоть и не любители оного, тоже помогали и, игнорируя мою тягу к знаниям и вклад в науку, называли меня недобрыми словами.

Второй полташ тут же перекочевал к Саше, а у Алёши, как всегда, ничего не было. Саша огласил свой план, что надо немедленно идти выпивать самогон. Алёша наотрез отказался и пригласил меня поехать с ним в клуб. Саша одобрил, сказав, что это в самый раз, даже мало в двоих.

Меж тем было уже около четырёх, когда я должен позвонить Зельцеру (у Долгова нашлась карточка). Она настаивала на встрече. Договорились в семь на Кольце. Она спросила про Сашу, я сказал, что вот он здесь, сейчас пойдёт выпивать, она гыгыкнула и высказала странноватое пожелание, что «его тоже бы неплохо видеть». Что же это подготовляется? — подумал я. Карточка кончалась, и я предложил ей позвонить ему минут через сорок домой. Выпить очень хотелось, но что ж теперь…

Алёша сам вызвался со мной на Кольцо, посему мы вынуждены были ждать его босса и несколько припоздали. Вообще мы были несколько размягчённые и даже в автобусе попивали из последней баклажки. Когда я выходил, застёгивая на ходу репорюкзачок, замок его разошёлся, и баклажка, Сартр и прочая полетели на асфальт. Как я ни пытался его соединить, ничего не выходило, и пришлось признать, что портативно-культовый предмет всё же себя исчерпал. Однако корни уже глубоко во мне, думал я, и теперь мне не нужны внешние атрибуты — это как дон Хуан курением всяких грибов и трав затянул несмышлёного Карлоса в мир колдовства, а после оказалось, что это было вовсе не главным, а только приманкой (надоел я наверно со своим дон Хуаном — а что поделаешь, мои золотые, сие есть единственная книга, которую я прочитал за последние полтора года!). Конечно, оно и уподобляться Репинке — не столь уж однозначная затея, даром, что в момент обретения рюкзачка у меня сразу случился небольшой роман с Зельцером — сказка, конечно, как вы знаете теперь, с несчастливым концом, но начало почему-то нравилось… Да и вообще было интересно… «О чём задумался?» — вопрошает Алёша; о чём? — интересный вопрос, но лучше лишний раз прималчивать — давно подозреваю, что не раз уже упомянутая всуе так называемая гениальность, если ея взять, так сказать, в быту — простое, чуть-чуть осознанное помешательство…

Из-за угла почты выскочила Репа:

— Что, ослёнок, тебя уж все ждут давно!

— Кто все? — у меня аж челюсть отвисла.

Она посмеивалась, выпивая пиво и показывала лапкой на лавки: «Вот, что это белеется?» (это была куртка Зельцера), «А вон вдалеке что бишь коричневеет?» (куртка Фёдора). От неё мы узнали точное время: без двадцати восемь…

11.

Я подошёл к Зельцеру, присел, они прошли к Феде. Предложил пива, извинился за опоздание. Она не орала и не нервничала, вежливо отказалась — золото-золото, а не Зельцер! — неужели люди всё-таки меняются?!

На чём свет стоит матерясь своей раскрылившейся походкой приблизился Федя. Подошёл и с размаху ёбнул рюкзак об бетон. Орёт страшно и понятно в чей адрес. Несколько раз с плеча — все кассеты и диски разлетелись в щепки! Вот вам всегда подчёркнуто сдержанный и вежливый Федя… Неужели люди меняются?! — не верю!

Репа с Долговым удыхали. Ну, подобралась шаражка, подумал я, только Саша где. — «Я ему звонила: он вообще лыка не вязал, сказал, что не может даже дойти, спит», — рассказала Зельцер и все удохли. Ну и слава Богу, подумал я, хоть одним меньше — ведь какой тут интим — представление специально подобранных пьяненьких долбокодлопрофанов! «Сейчас ещё Шрек должна подойти», — уведомила о почти равноценной замене Элька. Я пробормотал Феде слова оправдания, а каждый между тем втирал мне что-то своё и требовал приватного разговора. Голова моя кружилась, я сильно занервничал. Они всё лезли — и все теребили меня своими лапками, словно стараясь растащить на куски. «Ну, подобралась шаражка! — вскричал я, срываясь, отталкивая от себя профанов, — по очереди, золотые мои изумрудно-яхонтовые!»

«Ну что, Лёшь?» — спросила умильно-сдержанным, чуть ли не просящим тоном Зельцер, хорошо накрашенная, напудренная, пахнущая чем-то чужеродно-родным, вкусным. Я сказал, что всё нормально, то есть я и скромная квартирка моя по-прежнему к её услугам, и вообще я как всегда её люблю и хочу. Последнее, впрочем, я наверно не сказал, но, думаю, это было понятно из контекста. Я вдруг почувствовал себя совсем плохо — в голове совсем помутнело и потяжелело, озноб, потрогал лоб — огнянный. По моим ощущениям — всегда довольно точным — температура 38 и 5. Сказал Эльмире, она попробовала ладошкой, сказала, что и правда горячий, но значения этому не придала, а остальные и подавно.

— Ну, так я к тебе, Лёшь, да? — она всё ещё выясняла наверняка.

— Ну конечно, — меня это раздражило, и я стал подчёркнуто спокоен и вежлив, что твой Феденька.

— А Шрек, Лёшь, нельзя её тоже взять?

— Её? — удивился я, — ну ладно; только условия у меня не ахти — кровать и раскладушка.

Легка на помине из сумерек появилась она, Таня (псевдонимчик обусловлен был не столько тем, о чём вы подумали, сколько её непосредственностью, наблюдательностью и остроумием, а особенно теми же качествами Кротковича: «А у меня фамилия из четырёх букв», — рассказала потом Эльмира, — «Шрек, что ли?!»), попивая пиво, вступая в круг профанов, как будто тоже требуя аудиенции.

Это-я-Федичка, отозвав меня на соседнюю лавочку, был неоригинален:

— Ну чё, Лёх, можно у тебя сегодня перетусить?

Я в подчёркнуто мягких выражениях принялся объяснять, что, понимаешь ли вот, Федя, так и так, вот девушка, так сказать…

— Йуо-бать!! Бля-ать!! — стиснув зубы взревел Феденька и сплеча саданул рюкзачком об землю. Быстрым манером он удалился во тьму, на самую дальнюю лавку. Долгов последовал за ним, а Репа подсела ко мне:

— Давай, сыночек, унасосим букажечку, так сказать, баклажечку.

Я довольно мягко пояснил, что денег у меня нет, на что мне был дан наглый намёк, что, дескать, есть у Зельцера и у Шрека. Я довольно мягко послал её к её репоприапу.

— Что, Зильцера хочешь к себе заманить? — почувствовать себя насосом — чужую жинку протянуть, да? — приговаривала она, слащаво-неприлично улыбаясь и подхрипывая, протягивая лапки к моему лицу.

— А ты-то откуда знаешь! — вскричал я, вырываясь, метнувшись в сторону.

Тут я наткнулся на Долгова, который очень хотел со мною поговорить, причём, конечно же, по душам, обнял и потянул на следующую лавочку (причём ещё через лавку, показалось, сидел Федя).

— Что же ты, Алёша! — начал он риторически экспрессивно, даже брызгая слюной, — на бабу повёлся, а своего друга лучшего не можешь приютить! — Я подумал, что он наверное громко кричит — девушки могут услышать. Хотел мягко попросить…

— Ему ведь некуда идти! — заорал он очень громко и не очень даже фальшиво — такое ощущение, что сейчас он разрыдается. Я вскочил, а он упал на колени, хватая меня за ляжки.

— Алёша, он же твой лу-учший дру-уг!!

Я отдирал его пальцы, почти такие же, как у Репы, лягаясь по возможности мягче. Он смеялся, Репа вся укатывалась, а мне было не до смеха.

— А тебе-то что? — сказал я ему, поднявшемуся.

— Я тоже хочу к тебе ночевать, возьми меня, серьёзно.

Я как можно мягче взял себя в руки и со всею возможною вежливостью говорю:

— А такая вещь как хуй вам не подойдёт?! — и сорвался по-жёсткому: — Пошёл ты на хуй!! И ты пошёл на хуй!! И ты тоже — сидишь там, блять!! — сорвал свой рюкзачок и принялся долбить им в землю. — Все, блять, на хуй пошли!!! Все!!! И ты, блядь… — Тут я осёкся…

Они полукругом сидели на четырёх лавках и аплодировали; были, кажется, и другие зрители, чреватые не только аплодисманами… А я словно на сцене — козлиная песнь безумного гладиатора — обернулся: сзади подсветка Вечного огня… Ближе к нему, почти в центре круга, виднелась огромная куча листьев. Я метнулся туда, плюхнулся в неё задом и стал зарываться, кидая руками листья на голову и не переставая посылать всех, в том числе и себя. Вместе с аплодисментами хлынул дождь. Я попытался укрыться в листьях. Подошёл Долгов, разрыл листья и стал заливать мне пиво. Я отфыркивался, плевался и орал, что мне нельзя пить, что у меня температура.

— Шеп совсем ёбнулся, — сказал он подошедшей Репинке.

— Ничего, щас я его подыму, — разлыбилась она, по привычке потирая лапки — сейчас корни впустит — конечно вскочишь, подумал я, приподнимаясь уже добровольно, но она пошла позвала Эльку.

— Ты что, Лёшь, вставай, — очень мягко побудила она, — на вот, выпей пива. Ты что творишь? — Улыбочка её была чуть не кроткая, лукаво- одобрительная. Я захотел даже сказать то-то! Сказал: «Извини, Эль, я прирадикалил чуть-чуть…», был вынужден глотнуть, потом понравилось и тут же кончилось. Профаны тоже пили пиво — откуда оно у них взялось?! Она осторожно осведомилась, есть ли у меня деньги. Сказала, что есть у неё и надо купить вина или водки. Я возразил, что, во-первых, «Легенда» уже закрылась, и в ларьке этого не купить, а во-вторых, я болен и беден, посему вполне удовлетворюсь одной бутилочкой дешевейшего «Пикура». Она купила мне его и ещё три батла чего-то. Я весь горел и дрожал, ноя, что мне плоховато. Она предложила отправиться домой и там уж подвыпить хорошенько. Я выступил с резким осуждением пьянства, к тому же не понятно, что делать с Федей…

Лёгок на помине на очень мягких лапах подошёл Фёдор, отозвал, сказал, что он «очень обиделся, но не обиделся, ведь мы братья», очень корректно поинтересовался, действительно ли мы… и нельзя ли ему… Я сказал, что да, Феденька, покорнейше прошу извинить, но так сказать, где ты будешь спать и как всё это будет выглядеть, а самое главное — ещё и мадам Зелёный Людоед собирается ко мне! Федя сначала заверил, что примостится хоть где на полу, а потом добавил, что он-то её и протянет! Вылитый Голядкин-гость, подумал я. Впрочем, спрошу-ка у Зельцера — как-никак брат, может ему действительно (были большие сомнения) идти некуда.

Её мягкость меня даже взбесила — она кротко ответила, что квартирка-то моя и мне и решать. Я заорал, что всё делаю для неё, чтобы ей было лучше. Она сказала, что ладно Федя — он довольно-таки интересный…

Подошёл пьяненький Алёша Долгов и потащил меня в сторону для конфиденции. Долго перетрясая всякую мишуру насчёт дружбы-братства с Федей, и что это он уговорил его «вернуться ко мне», и как он сам меня любит и уважает, он заключил тем, что и сам серьёзно просится ко мне на ночлег. «Ну вы, блять, издеваетесь!» — закричал я, вырываясь. Едва я расслышал ещё одно его «Ну, серьёзно», как попал в реполапки. «Сыночек, я вот тоже хочу, сынок, у тебя, сынку, заночевать» — и разлыбилась. Я резко вырвался и подался было обратно в кучу листьев, намереваясь их как-нибудь поджечь, но был перехвачен Шреком. «Лёшь, — мягко начала она, — может стоит уже двинуть, а то поздно — Эльке надо ведь ещё вещи у Толи забрать» Я мягко, выдерживая особенные паузы почтительности после каждого слова, говорю: «Я /ебал/ въ/ рот/ их/ забирать». Она очень мягко пояснила, что они и сами вполне справятся, но хорошо бы, по просьбе Эльки и большущей её собственной, если я, конечно, не стану возражать, чтобы кто-нибудь из этих последовал с ними, то есть с нами. Ах вот оно что! — только теперь допёр я — устроить клоунаду и Содом из всего! обставить смену ёбыря как событие эпохальное! Я и сам этого не чужд — единственно понадеялся на её природную скромность, забыв с кем имею дело! В конце концов и плохого-то тут мало — ритуал, своего рода свадьба — есть такой термин: сучая свадьба — однако, я надеюсь, что до этого не дойдёт — да и просто хочу покоя — я, похоже, сильно болен. Но один я не смогу — все нервы уже взвинчены — я представлял, как мы мирно сплетёмся с Зельцером, лениво облизывая друг дружку, и под мерные стуки капель о крышу моей хибары заснём… Но не тут-то было!

12.

Дружною толпою мы двинулись ко мне. Вломились в магазин в «Спутнике», я сказал, что ничего не хочу, а хочу, как всегда, есть или даже не хочу… и стоял чуть не плача на пороге. Долгов звонил домой, сообщая, что не придёт. Репа наоборот — что скоро явится.

Шесть человек в такой каморке — абсурд! Даже табурет был один. Я вытянул второй из-под ведра с водой и поставил гостям. Грязная, заплесневевшая посуда валялась на полу, из еды не было ничего. Наверно девушки такого не ожидали — ну и пусть их. Жар и нервное расстройство, казалось, ещё усилились, и я решил забить на всё и завалился на кровать, накрывшись с головой одеялом, сдавленно постанывая. На кровати же, практически на мне, ютились и юлились Долгов и Репинка. Вообще банкет шёл своим чередом — и душой его была Зельцер, разливавшая литровку, резавшая варёную колбасу. Меня несколько раз пригласили к столу, я отказывался, чрезвычайно раздражаясь и убеждая всех не ржать во весь голос — за чисто символической перегородкой соседи. Потом Репа по нашей старинной традиции поднесла мне в постель стаканчик водки, запивки и хлеба с колбасой. Я решительно отказался от дара от змия, привстав на постели, проклиная его зелёного и всех присутствующих его адептов — мне кольнуло в спину, я передёрнулся от боли, и отринул даже бутерброд!

Тут на авансцену выступил Федя — он заявил, что учился делать оздоровительный массаж — что сейчас и продемонстрирует. Я вяло запротестовал. «Давай его!» — заорали профаны Репа и Долгов, стаскивая с меня одеяло, а потом и рубашку с майкой. Они уложили меня навзничь, держа руки. Федя, не переставая серьёзно рекламировать своё искусство, взгромоздился мне на ноги. Это напоминало педерастию — я со страхом думал, не расшторено ли окно. Федя спросил, есть ли у меня хоть какой-нибудь крем, я ответил, что, конечно, никакого нет. Федя расстроился, сказал, что так ничего не получится, слез. Стал шарить вокруг и обнаружил единственное бывшее в доме косметическое средство — флакон отвратительно пахнущей зелёной гадости — совковый одеколон «Тройной» или «Русский лес», купленный мною по причине крайней дешевизны — девять рублей. Эвристически возрадовавшись, он хлопнул стопочку, и вернулся на исходную. Густо улил мою спину «маслом» и принялся за дело. Зельцер сказала, чтоб был аккуратен, а я вопил. Репа ретировалась к двери и заявила, что умывает лапки — сейчас придут сосельди и застанут за непотребным. «Что тут непотребного, — серьёзно увещевал Фёдор, мягко работая, — я ж ему не эротический массаж делаю — могу, кстати, кому угодно и его сделать, — обратился он к девушкам и гермафродитизированным, — что тут такого?»

— У тебя тут, Лёх, вообще беда, — доверительно сообщил он мне.

— Знаю и без тебя, заканчивай! — не терпел я, когда он мне неприятно натёр сухими ладонями всю спину. — Из меня, из спины самогон пили!

Вот и правда уже всё. Вроде и ничего, довольно разнообразные пассы, правда жистковато под конец. Я хотел было наконец перевернуться или даже подняться, но маэстро велел пятнадцать минут не двигаться вообще. Возле меня на кровати очутилась Зельцер со стаканом и бутером, но он её прогнал. Она вернулась порожняком, поглаживая меня гладкой ладошкой и целуя в губы. Я даже не понял — она! — меня! — целует! — и вкус водки… и вкусный запах свежих колбасы и хлеба…

Федя провозгласил тост за здоровье моей многострадальной многофункциональной спины, и все они выпили. По громогласным возгласам и взрывам удыхания оценив степень опьянения коллектива, я передумал подниматься и в него вливаться (как и призывать к тишине). Репа действительно ушла, а Долгов сделался так размягчён, что не мог сидеть, и его пришлось положить ко мне. Он обнимал батарею и мне сильно не мешал. Но тут опять появилась Зельцер — она целовала и теребила меня, буквально подняла с кровати и перетащила, как мэд-сестрёнка раненого бой-братца-братобойца, к столу. Проассистировала, чтоб я правильно выпил, запил и закусил, а после опять полезла своим ртом. Я плохо понимал, что происходит — наверно это я заснул… Я особо не стал отвечать на её ласки-приставания: люди всё ж вокруг — все же знают, что она живёт с Толей, а тут-то она что делает? Однако расчёт её оказался верным: как только я ощутил воздействие дозы змия на мозг, я сам накатил себе следующую, более внушительную, провозгасил: «С праздничком!», выпил-запил, рывком втянул на колени кружившуюся рядом перебежчицу и стал удушать её и кусать за рот, так что она пищала и брыкалась, а Шрек, вероятно, перепутав себя с Вжиком, пытался прийти на помощь.

Отпустив проказницу, я незамедлительно взялся за стакан и за колбасу. Чувствовал я себя по-прежнему, но змий, колбаса и страсть взыграли во мне, наполняя дурачей энергией: «Сейчас, сейчас, подождите — немного подвыпью и начну представляться пуще прежнего!». Федя, словно улавливая мои мысли-скакуны, глядел неодобрительно.

Я вышел по нужде. Во тьме меня подловил Шрек.

— Лёшь, я вижу, ты не последний для Эли человек… ты же видишь, что с ней происходит…

— Что?! — наигранно удивился я, картинно борясь с замком ширинки.

— …Не мог бы ты их здесь оставить, а мы бы поехали на По-***ское?..

— Да ради бога! Только они сами не захотят.

— Ну там водка ещё осталась — ты б их как-нибудь закрыл на ключ…

— Ну уж нет! — закрывать я их не стану — я им доверяю, да и воровать у меня нечего! А если ехать, то всем вместе, или я останусь, а вы сами…

Мы вошли, и она объявила, что сейчас мы все покинем роскошь мультимедиа и отправимся в скромные «полуказебанские» апартаменты, но сначала они с Эльмирой съездят к Толе, дабы забрать от него самое необходимое (деньги) и самое дорогое (сову), а также сказать последнее, пахнущее водкой, колбасой и шипром прощай. Они стали собираться, попутно убеждая нас с Федей, что через двадцать минут вернутся. Федя рьяно выказал непреклонное желание их сопровождать. Он надел куртку и рюкзак. «Зачем ты его берёшь с собой — ты же всё равно сюда вернёшься?» — на это он начал в унисон с девушками твердить о двадцати минутах, даже о пятнадцати. Я посмотрел на оставшиеся граммов двести, на обвившего горячую батарею Долгова и попытался мысленно смириться, что сейчас они уедут, я их хрясну, лягу к Алёше и засну — вроде и неплохо.

Так и сделал. Только через пять минут я вскочил, включил свет, стал метаться по комнате, бить по столу и по стенам и причитать неприличным словом. Водка кончилась, было невыносимо. Я разбудил Алёшу (что стоило больших трудов) и рассказал ему всё. Он не придал моему экспрессивному сообщению никакого значения и предложил выпить воды и лечь спать.

Ещё полчаса я провёл в изнурении — метаясь, глуша противную воду из ведра и куря бычки. Наконец лязгнули ворота, хлопнула дверь и залетела Элька. «Быстрей — машины ждут!» — торопила она. Невероятных усилий стоило отодрать Долгова от батареи, доставить до авто и впихнуть внутрь. Тут уж сидел Федя, держа на коленях коробку с совой, трёхлитровую банку с белыми мышами и умудряясь ещё выпивать пиво. Шрек сидела во второй тачке сзади, сигналя нам звуком и фарами. Как это всё комично! Мы сели и картежем тронулись в путь через весь город.

13.

Нас высадили у дома Зельцера — было часа два и абсолютно темно: ни души, даже ни одного светящегося окошка! Упёрлись в железную дверь подъезда, Зельцер спросила невинно: «Лёшь, ты случайно код не помнишь?». Случайно!! Я его помнил, просыпаясь в холодным поту среди ночи и готовый хоть ползком, на коленях ползти на По-***ское! Я прикоснулся к замку и осознал, что совсем забыл. Три цифры, через две-три… Как же — она даже сама забыла! Я потыкал наугад, потом она, потом пригласили Федю, почему-то надеясь, что он спец. Федя колдовал минут десять и принялся ломиться. Мыши в банке стояли на бетонном пороге; Шрек занималась с драгоценной совой, норовившей выскочить из коробки; беспризорный Долгов давно осел в уголку у порожка и посыпохивал сном винности; Зельцер с Федей стали очень нервничать, солидарно, чуть ли не буквально в унисон ругаясь на жильцов, так рано ложившихся спать и не желавших куда-нибудь прогуляться в ночи, и на коммунальные службы, и на мировой терроризм, способствующий такому сомнительному прогрессу (всё, блин, началось именно в тот день, когда мы, молодые-несмышлёные, приговаривали «С праздничком»!). Всё — абсурд — ехать обратно?!

3.

Наконец-то всё закончилось, и пары стали разбредаться: Репа под ручку с Олей, Зельцер с Толей, Алёша с Максимой…

«Аппаратуру таскать, да ещё непонятно дадут ли выжрать…» — мямлил Максим, который уходить не очень-то и хотел, и мог… Я тащил его, а он пытался вырваться и пуститься — за Гробом, Репой, Зельцером — всё равно. «УМЕД» — (потом будет «четыре», см. ниже) — магические слова приковали его ко мне. Я также сразу ему сообщил, что в таком виде, да ещё когда сейчас ещё подопью, ни к каким родственникам поехать не могу. И даже друзьям. И даже если б не пил!..

Друзья враги

родственники

любовники

супруги

а на самом деле

человек одинок.

…В домике, в каждом доме, домовой, Бездомный — э-э… знакомая фамелия… квартирный вопрос подпортил даже меня! Я чувствую себя полным изгоем. Я порчу эстетику общества. Моё место — на заблёванном асфальте у зловонной мусорки или в лучшем случае на лавочке в парке… Макс сказал, что ему похую, лишь бы выпить, можно на вокзал вот пойти…

…В час заведение закрылось и мы, сцепившись, пошатываясь и вяло пытаясь петь «ГО», двинулись — с полбатлом в руках — по ул. Интернациональная (своеобразный аналог Тверской). Почин Максима состоял в том, чтобы «подрулить к сутенёрам и тёлкам — прицениться». Несмотря на моё вялое сопротивление, оное мы и проделали — вернее, он — весьма развязно подозвал довольно-таки «нормального» бычка и ещё более развязно осведомился о расценках. Тот с неожиданной почтительностью и тщательностью описал нам, шатающимся и поочерёдно отхлёбывающим из горла, типовое меню. «А с животными у вас ничего нет?» — мне показалось, что он всё же спросил это (как и в кафе требовал поставить рокабилли или на худой конец сайкобилли!), и что ему вполне сдержанно ответили: «Вегетарьянского не держим»… «Во-он ту, чёрненькую! — неожиданно заорал Максим, широким жестом долбанув в бетон допитую бутылку. — Шепелёв, давай деньги!» Девушки теперь и вовсе вытаращились на нас. Я подхватил «ведущего» под руку и, оттащив метров на пятнадцать, сказал, что никаких денег у меня нет — даже на сигареты. Он громко возмущался. Подозвал опять «официанта» и попросил ещё раз пожалуйста огласить весь список — что тот и проделал, причём не менее почтительно и нисколько не раздражаясь тем, что наянный Максим перебивал, переспрашивал, искренне возмущался, кивая на девок на лавочке, разводя руками… Таким макаром они доторговались аж до 400 и Максимка вытеребил себе ещё массу всяких льгот и бонусов, но под конец всё испортил, заключив нижеследующим: «Да вы знаете, кто это такой?! Это О. Шепелёв — великий русский писатель!!»

Я схватил алкоголика и супротив его волеизъявления поволок его в сторону ночлега, намереваясь за такую игру на моих нервах сыграть на его рёбрах.

Вот тебе то, Киса, вот тебе сё — этого уже не потребовалось, так как мой беспокойный бесшабашный компаньон уже засунул голову в ларёк и, долго возмущаясь и теребя в руках мелочь, опять принялся за своё: «Шепелёв, давай деньги!» и «Девушка, это вот ОШ, гениальный поэт, только что приехал из Москвы…» — мне оставалось только лыбиться и раздувать щёки. «Ну девушка, — не унимался Макс, — ну, я живу вон в том вон блатном доме — ну, двенадцатиэтажный, жолтый — ну, выгляните, посмотрите, девушка!..»

…Вальяжно раскуривая «Приму», мы широчайше вышли к роскошным фонтанам и шикарным фронтонам вокзала, где и примостились на комфортабельнейших лавках из натурального соснового дерева. Максим тут же окорешил каких-то чуваков, и мы примкнули к ним, выпивая их перцовку. Я пил, но чувствовал себя несколько неуютно — крепкие ребята, явно не отягощённые интеллектом, в спортивных костюмах, а он распинается им о «ГО», ноет о своих «проблемах с девушкой», и уже начал переходить на третью и заключительную свою излюбленную тему: как бы вот снять порнушку, да на животных?..

Укладывались почивати — рядом весьма, так сказать, многолюдно: бомжи и алкаши на нашей лавочке-бордюре, а за ней на земле под ёлками — так называемые беженцы — целыми выводками. Масксимка сразу захрапел, а мои мучения только начались…

К утру сделалось невыносмо холодно, а кроме того приехали менты и на своём «козёльчике» встали над душой: включили фары и высматривают, кого бы забрать. Я растолкал товарища и предложил проследовать в сам вокзал, потому что заберут как пить взять нас — как новичков.

Мы брели по пустым утренним улицам и Максимка наш, встречая редких прохожих, начал мало-помалу от довольно замысловатых, чуть не поэтичных вопросов о точном времени и сигаретах переходить на неприкрытую прозу: «Девушка (женщина), у вас не будет двух рублей?.. Ну хотя бы руболь… Ну хоть пятьдесят копеек!» И подаяния, к моему удивлению, сопутствовали нам — как вы поняли, он жёстко локализовал группу и, наглядно выставив себя и меня, — «вроде бы нормальных чуваков в приличной одежде» — нагловато принимал подаяния в два, три, а то и пять рублей с неизменным напутствием от «женщин чуть после 30» (верхний предел): «Больше не пейте, ребята» и весёлым сочувствием или молчаливым равнодушием от их более младых соплеменниц.

Так, набрав уже что называется на пузырь, мы подошли к университету — как раз к началу занятий. Тут студент 4-го курса («Рыжкин, вы пропахли сортиром!» — отзыв преподавателей) с новым энтузиазмом принялся набрасываться на прохожих, особенно на своих знакомых. Мне уже становилось не по себе — тут слишком людно, все на нас так и таращатся, а я ведь выгляжу как… аспирант?..

Вскоре поток студентов иссяк, Максим погнался наперерез к опоздавшим, а я, сидя на лавочке, подсчитывал доходы — 58 руб. 30 коп. плюс 16 сигарет! — о други, так и вовсе можно не работать! Пока не было Максима, я сунулся в ближайший ларёк и сказал: «Один хатдог и банку «Ярпива ор…» Каково же было моё удивление, когда меня грубо послали — как не стыдно! вы, говорят, заставляете его работать! уйдите отсюда! Со стороны всё-это выглядит так, как будто это я его засылаю — увидев жертву, он кивает мне, я киваю, и он отрывается от меня, выступает наперёд со своим незамысловатым номером, семенит за ней — или перед ней — до самого входа в «крольчатник», где обычно и получает подачку… Сам он тоже не смог доказать, что я его не эксплуатирую, но когда осознал что я хочу приобрести, взял да и прям публично как, блять, взвыл о своей горьчайшей судьбине!.. Народ начал толпиться — все поддакивают и ещё дают «бедненькому» денежку!.. Короче, еле-еле ноги успели унести от милиции!

Когда мы добежали до ГУМа, Максимуса осенила гениальная, по его мнению, идея посетить отдел интимных товаров, который, согласно телерекламе, недавно открылся в этом магазине. Меня он схватил за руку и потащил. Я второй схватил его за кадык. Осознав, что мы уже у входа и опасаясь, что в таком хитросцеплении нас точно примут за пидоров, я согласился следовать добровольно, взяв с бредящего зоо-порнушкой обет вести себя «хоть мало-мальски пристойно»… Понятие сие как вы, дорогие мои, догадываетесь, немного, так сказать, расплывчато — и я уж приготовился расстаться со своим добрым именем…

Слава Господу! — отдел был закрыт! Но Максимка с необычайной прытью устремился в другие — с ужасом я понял, что фетишизм его не совсем товарный — оказывается, его привлекли манекены… Ничуть не стыдясь своего небольшенького роста, герой наш как-то обвил своими колченожками длинные пластиковые уть-утивые ножищи, и мгновенно вскарабкавшись по ним, впился своим перегарным ртом в широчайший ярко-блядский рот мод’ели — все аж охуели! Он также теребил оное за лиф и совсем уж непристойно извивался…

Когда его отняли, герой наш с крайне независимым видом подошёл к соседнему отделу и с ещё более независимым видом принялся рассматривать товары — всякую экзотическую побардень. Его внимание привлекла самая большая и самая дорогая безделушка с подписью на ценнике: «МЕЧ — 900-00». «Девушка, это у вас меч готический?!» — с претензией на претензию спросил фетишист. Естественно, ответом ему было нечто невразумительное. Но он начал интересоваться более настойчиво — вцепившись в занавеску, чтоб я его не оттащил. «А почему у вас на всех написано — «меч славянский», «кинжал восточный», «меч самурайский», а это просто «МЕЧ»?! Я не понял: это готический, или как?!» Продавщица пыталась игнорировать, отвернувшись к какой-то дохлой черепахе. Но он знал магические словеса: «Шепелёв, деньги давай!» — громко провозгласил он, и она сразу ожила: «Будете брать?» — «Если готический, то будем — да, пап? А если просто — то елдак вам в рот — да, пап? Потрудитесь, пожалуйста, посмотреть» Чтобы не смотреть в этот момент на продавщицу, я присел и сделал вид, что завязываю шнурок, а сам, загнувшись, беззвучно удыхал. Продавщица с невозмутимым видом рылась-рылась в каких-то бумажках и наконец с ещё более невозмутимым видом объявила: «МЕЧ» — так и написано — «МЕЧ — 900 рублей» Я чуть не рыдал. «А ведь явно готический!» — не отставал Макс-сынишка, явно аппелируя ко мне. Я посмотрел: и действительно — явно. «НЕТ, — отрезал я однозначно-родительским тоном (только что разогнувшись и боясь загнуться опять), — это не готический — пойди сюда щас же!» И взяв вундернедоумка за руку, увёл.

14.

Я вынужден был рассудить логически: всего кнопок десять, два ряда по пять штук, две были, кажется, в верхнем ряду, одна в нижнем, промежутки в две-три кнопки — не столь уж много комбинаций. Кроме того, первая и последняя цифры отпадают — это я точно помню. 1 2 3 4 5/ 6 7 8 9 0. Это 3 5 8, или 2 6 9, или 2 5 8, или 4 7 9, или 3 6 9… — что-то точно и не помню, в каком ряду были две цифры… Действовать приходилось на ощупь… Внятно зажав всего лишь седьмую комбинацию, я открыл дверь. Зельцер сильно возликовала, бросилась мне на шею.

Зашли, занесли сову, мышей и Долгова — он был тоже доволен и выказал серьёзное намерение выкушать чего-нибудь спиртосодержащего — очень оригинально! Ещё он припомнил, как его оторвали от тёплой батареи и зачал ныть, что зря это сделали — там было очень хорошо, тепло и уютно, не то что здесь. Он кажется даже засобирался туда… Шрек дала Феде денег, наказав что именно на них купить (в её потребительскую алкокорзинку, какие бы напитки кто бы ни пил, всегда входила баклажка пива лично для неё, за что Зельцер обзывала её бездонной пивной бочкой). Долгов был для моциону присовокуплен к нему же, Шрек зашла в сортир, а мы с Элькой, сидя на кухне, сразу сплелись и стали целоваться.

Они вернулись, мы разъединились, г-жа Шрек устроила скандал, обвинив их в растрате её каких-то рупей и копеек. Долгову это очень не понравилось, он засобирался даже домой. Феде это радикально не понравилось, он стал радикально выступать экспрессивно, переходя даже на личности и потрясая своими деньгами, которых было 80 рублей. Надо ли говорить, что мы с Эльмирой, сидящие хоть и на разных стульях, но рядом, пользуясь моментом, целовались как дети малые — как будто мы всегда только и хотели этого, мы и хотели этого — обоюдно, в равной степени, сильно и постоянно! Вот оно, очевидное — невероятное! Мы сидели, приобнявшись сзади руками, сами с собой выпивая водочку, ухаживая друг за другом, мило болтая и прикалываясь, и как только они на минуту отвлекались или выходили, спешили целоваться. Шрек застала нас, когда нетерпеливая пьяная Элька влезла мне на колени, раскорячившись совсем неприлично, мы сосались даже с причмоком и постанываниями, а ладони мои явно были полностью засунуты в ее штаны в области жопы. «Ну вы даёте! — рассмеялась она, — тоже мне молодожёны! А я и не знала, что у вас такая любовь!..»

Зельцер нехотя слезла, оправляясь — лицо её было абсолютно дебильно-счастливым — без тени хоть чего-нибудь! Вот и вся её суть, подумал я, но как это возможно?! А прошлое?! А Толя?! а я, все мои страдания?! а все наши конфликты?! а наркота?! — ни хуя!! — будто и не было этого целого года, будто мы воссоединились после обычной двухдневной размолвочки! Мы хлопнули водки и, привстав, засосались как на свадьбе — я мягко высвободился, чтоб посмотреть на свою физию в зеркале — такая же хуйня! — пьяная рожица, которая так и светится нечаянно привалившим счастьем! Самый примитив, школьные прописи Омара Хайяма — вино и плоть, и всё! Я вновь кинулся к ней, она — ко мне, на шею, даже запрыгнула с ногами, я, держа ее под коленями и за попу, легко раскачивал и кружил, дюже потешая Шрека.

— Какой ты сильный, Лёшь, а говоришь: температура!

— А то!

Я перехватился и потащил её в зал, где Долгов уж озяб на «моём» диванчике, а Федя гонял сову. Внезапно я остро осознал, что давно уж меня подтачивает вопрос, где и каким образом мы будем почивать. Хозяйка решила его: попросила выдвинуть из-под упомянутого дивана некую кровать — она была что называется полутораспальная и вполне удобная и предназначалась для нас, а вот Феде выпал тяжкий жребий разделить ложе с уже укутавшейся и отвернувшейся к стенке любительницей пива. Эля отправилась в туалет, я скинул одежду и с облегчением юркнул под одеяло; Федя улёгся не раздеваясь.

Она выключила свет и присоединилась ко мне — в буквальном смысле — руками, ногами, губами. Мы как-то очень естественно и удобно сплелись — чего никогда не получалось раньше! — неторопливо и нежно поглаживая и облизывая друг друга. Было хорошо. Я был горячий и потный, но не дрожал. Я стал думать, что ей возможно и не нравится всё-это — то, что я горячий и потный, и то, что мы сплелись, и то, чего я потребую через минуту — как и не нравилось всегда раньше, просто она сейчас в меня вцепилась и от меня зависит. Уступки! Я попытался припомнить, возбудить себя возбуждением боли и злобы, но ничего этого не было! — как рукой сняло — такое идиоматическое выражение пришло на ум, когда я «вернулся» и понял, что она ладонями обнимает моё лицо, а я — её, а сами мы, конечно же, целуемся — не столь жарко, но как-то интересно, приятно, как будто в первый раз и не было ничего… и вообще — где мои семнадцать лет? — да вот они!

— Лёшечка, я очень по тебе соскучилась, — прошептала она.

— Я тоже, моя маленькая, я очень хотел этого, — ответил я, всё же затрясясь и усиливая хватку.

Мы страстно целовались несколько минут, потом замерли.

— Давай спать, — мягко предложила она.

— Ну уж нет! — как можно мягче и тише возразил я. — Повернись-ка ко мне попкой…

— Ну Лёшь, народу много… Давай завтра — все уйдут…

Её резоны я и сам понимал: мы с ней находились в центре композиции — до Алёши было полметра, до Феди и Шрека — чуть поболе, но заставил повторить их раз семь. На восьмой я отрезал — мой палец уже впился в ее дырочку, другие тёрли промежность, а вторая рука сильно тискала ее ягодицы.

— Так долго мучаться и ждать — теперь я не усну, не знаешь что ль меня, забыла, не хочешь?..

— Хочу, Лёшечка… неудобно… Лёшь, ну пожалуйста, не надо — давай завтра… — Она едва смогла прошептать это — мешал мой язык.

— Я потихоничку, Элечка, обещаю…

— Ну давай тогда хоть не туда…

— Ну почему?

— Ну… непривычно… больно… тесно… я буду…

— Всё будет тихо, давай…

Этот знакомый вроде бы текст, произнесённый совсем глубоким шёпотом — но всё равно чуть не прилюдно! — сильно возбуждал — и похоже, не только меня. Она медленно развернулась, свернувшись комочком, удобно выставив ее — это тоже возбуждало. Я с замиранием и стуком сердца прислушался: вроде сопят, Шрек храпит… Да и в рот им накот! Если бы при мне такое делали, то, конечно, неприятно — бестактно, мягко говоря. Но ведь я делаю — я это так, ничего, я в своём праве!..

Подлез к ней, не стал снимать трусы ни свои, ни ее… Спешить было некуда, шуметь нельзя, поэтому всё было тихо и долго — короче, нам (извините ещё раз за это местоимение) очень понравилось. После она, такая чистоплотная дочка, пошла в туалет, а потом опять мы сплелись, она жалобно прошептала, что у неё «всё там натёрто», я сказал, что ничего, привыкнешь теперь — надо чаще встречаться. Я не хотел её обидеть — да она и не обиделась.

— Я не хотел тебя обидеть, просто… — Объяснять было долго, да уж ей всё это было уже знакомо, разве что забыла…

— Я не обиделась, просто…

Мы опять перешли на язык поцелуев.

Могла бы закончить: «…просто я тебя люблю».

— Лёша, Лёшечка…

— Да, маленькая…

Спёртое дыхание-дыхание. Опять поцелуй.

— …Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, маленькая!

Вот вам! — до каких телячьих нежностей может дожить человек! Она мне желает спокойной ночи! И я — тоже мне «маленькая»! Федя, Алёша и многоуважаемая г-жа Шрек — вы слышали?!

Мы так и заснули, свернувшись клубками, примкнув друг к другу, обнявшись, лицом к лицу на одной подушке… И её дыхание — почти беззвучное, но всё же, всё же — не мешало мне спать!..

15.

Мы проснулись, похмелились и отправились по делам. Эльмире надо было в больницу — всё температура и прочие недомогания — я, конечно, чувствовал себя получше, но не совсем уж, но поскольку меня с моим сельповатым медполисом «безработный, с. Сосновка» не ждут нигде, я был должен просто её сопровождать. Затем надлежало поехать на квартиру к Толе собирать вещички. Федя сразу отказался в этом участвовать — тут же выскочил из автобуса, бросив на ходу: «Я сейчас пойду куда-нибудь покушаю; приходи на Кольцо».

Конечно, говорю я своей вновь обретённой дорогой подруге, нет сомнений в том, что на 80 руб. можно пообедать — даже два раза, но я вот тоже хочу есть, и твой дорогой Толя, если застигнет меня — с тобой и у себя, да ещё и роющегося в его бельевом ящичке… Он дурак, у него и справка есть, не так ли? Да, отвечает она, у него были некоторые проблемы с головой — полгодика в психушке, нервный характер, гора мускулов — ну и что?.. Да я и сам видел, как он расшибал двух нехилых чувачков — об одного он обломал табурет, на котором сидел, а второго поднял с табурета, на котором тот сидел, и им этот табурет и расшиб — или его об него — как вам, златые, угодно будет… Да хватит тебе, Лёшь, мы же все свои, да и ты тоже… того… «Что того?! Что того??!!! — заорал я на весь салон. — Ты что хочешь устроить?! Свои — хуи!! Я, блять, я его разнесу!! Блять, убью!!». Она сказала мне заплатить и выходить.

— Успокойся, он должен сегодня в Москву уехать.

— Как это «должен»?! Ты что издеваешься?

— Мы поговорили сегодня по телефону. Он весь обосрался, голос дрожит, сопливится. Говорит: не уходи. Я говорю: всё, приехали, доигрался. Забираю, говорю, шмотки, и всё. Сегодня же. Как же, говорит, ты всё допрёшь одна? Я говорю: не беспокойся, мне, мол, есть кому помочь… А он: мол, Шепелёва возьми с собой!

— Стоп. Откуда он… Он что, знает, что ты ушла не просто, а прямиком ко мне?

— Ну… нет, — улыбнулась она, — просто.

— Просто! — просто только кошки плодятся да пауки заводятся из пыли — да и то не всегда! — я остановился, хватая её за талию, потом за горло. — Говори: что он сказал про меня!

— Ничего.

Я тряс её, чуть сжимая пальцы.

— Нет, чего! Не может такого быть — я вас знаю! — её взгляд был какой-то мутный, обречённый, ни тени веселья. В моём голосе появились нотки мольбы: — Ну же, говори, дрянная, не терзай душу! А то я тебя истерзаю… и… брошу…

Я отпустил её, как бы опомнившись, отошёл на шаг, поворачиваясь…

— Он сказал: если уйдёшь, я отрежу тебе голову, — сказала она, всхлипнув. — Он ещё давно это говорил, когда мы только познакомились… А про тебя ничего, — она снова всхлипнула и сделала движение ко мне. — Лёша, я боюсь!

Я вмиг принял её в свои объятия, почему-то показавшиеся мне самому необычайно крепкими, насыщенными кое-какой первобытной силой.

— Ничего, дочь моя, будешь себя хорошо вести — твоя милая головка будет под моей юрисдикцией — я тоже её никому не отдам.

Самому мне тоже стало страшновато — и за себя, и за неё — душа как-то враз заныла, да так и ныла все эти дни. И ладно бы моё, наше дело было правое, а то ведь нет — кто я? — какой-то пидар, который увёл у нормального человека жену, почти что жену. Бери, лови и в табло! — я лично такого кодекса придерживаюсь — оно, конечно, по старинке, хуй в ширинке, зато честно как-то, доблестно…

Пока она ходила по кабинетам, я сидел в коридоре почитывая и рассматривая на стендах к чему приводят курение, алкоголизм и наркомания. Страх это только усилило, курить и так хотелось, и даже захотелось выпить, да побольше — а будешь пить — вот оно!.. А що ж делать? — как простодушно сформулировал на вопрос Саши М. Гавин: «Если не курить и не пить, то зачем тогда жить?» — но мы-то уж не тинэйджеры вроде бы…

Она вышла и сказала, что ей сказали: девушка, да вы наверно беременны?

— Ну и что — ты беременна? — сказал я.

— Ты чё!

— Да ты и впрямь круглая какая-то! — Сказал я, отходя на пару шагов, чтобы рассмотреть ее издалека. — Как пить дать у тебя неправильный обмен веществ.

— Начитался, блин!

— Да-а!.. — протянул я, разлыбившись, закуривая, протягивая ей сигарету. Хоть есть с кем потрепаться — поболтать о заведомо никчёмных материях — а то бы сидел сейчас один в мультимедиа… И я продолжил, чуть фантазируя: — Но пить мы всё равно не будем. Нельзя. И тебе, и мне. Ну, может быть, пиво… Не подумай, что я хочу тебя обидеть или претендую на тиранию, но всё же — если я услышу от тебя слово «водка», то буду бить. — При сих словах я вытащил из кармана довольно увесистую хромированную цепочку, которые модные чувачки таскают навыпуск, ударил себя по кисти, убедившись, что больно, а потом попробовал стегануть её, но промахнулся. — Я между прочим серьёзно, дорогая моя Эля. Психика у меня расшатана…

Она поспешила пообещать, что слово «водка» из её уст не прозвучит, что скоро она бросит выпивать и даже курить — просто пока ей тяжело — и будет просто любить меня, а к Новому году — это железно — похудеет. Воистину поспешила…

16.

Я, однако же, тоже хорош — начал выхаживать этаким гоголем — дескать, это она всё-это для меня делает, это я ей нужен, а не она мне. (Хотелось бы, родные мои, для красного словца провозгласить, что самый подлинный, то есть правдивый, оправданный и благородный род иронии — самоирония, да только вот по здравом размышлении этого сделать никак невозможно — иной человек для себя самого такая же загадка, как и прочая действительность.) В автобусе я очень внятно уть-утькал на всех более-менее внятных девочек, а она только теребила меня за руку, как девочка пьяного папашу, и сиротливо приговаривала: «Ну хватит, Лёшь, ну хватит, ну Лёша-а!..»

Мы вышли на микрорынке, я собрался купить еды. Она сказала, что там у них есть ещё гречка, уже сваренная, стоит в холодильнике — она мне её разогреет на сковородке, добавив, если я пожелаю, сардельки и залив яйцами. Я сказал, что тоже иногда так делаю, хотя это не самое моё любимое кушанье.

— И вообще, — сказал я, наполняясь какой-то передоновщиной, — я тебе не доверяю — ты хоть сможешь нормально разогреть?

— Не ты один такой — Толя тоже горазд пожрать — я по три раза на дню ему готовлю — заколебалась!

Надо ли уточнять, что мне не очень понравились все члены этого высказывания и вообще оно всё в целом.

— Я тебе не Толя, — начал я, банально голодный и злой, предвкушая и провоцируя скандал, — ем я не много, но у меня, видишь ли, высокая культура питания или, во всяком случае, большая претензия на неё.

Ничего не вышло, поскольку мы пришли, и первым делом она кинулась разогревать.

Квартирка Толина оказалось нехилой — десятый этаж мажорского дома, всё обставлено современной мебелью, всякие мелочи для жизни, три больших комнаты, большая кухня… Спальня с здоровенной кроваткой, тут же телевизор и видео, телефон. Всегда мечтал… Вторая комната — комната Эьмиры — синтезатор на ножках, стереосистема, горы кассет и дисков, кресло и стол из поддельного красного дерева. Блять, нам бы с ОФ такую квартирку! — это, конечно, была бы студия… Но больше всего меня поразила третья, самая большая комната — она была пуста, вернее частично заполнена вещами, которые у них и так были, так сказать, дублировались — там лежали ковры в рулонах, стояли кресла в чехлах, старые колонки, Зельцеров телевизор — всё новое и рабочее, но у них есть и получше. Я был в шоке — вот почему гениальные люди ютятся в берлагах! Бывшая хозяйка призналась, что они долго думали, что сделать из этой комнаты, однако ничего оригинальней, чем попросту её захламить им так и не придумалось.

Мы включили бумбокс на кухне и стали с удовольствием уплетать еду. Поставили кассету от Саши (недавно по её непонятной просьбе он записал ей песни «ОЗ» и мой роман на дискету). Сначала был знаменитый реггей «Не могу кончить, не могу кончить, спить моя бейби давно, а я всё не могу кончить — всё это водка гавно!» Я изредка вскакивал, подбарахтывая и подпевая. А когда началось мое любимое профански-надрывное: «Мне уже в школу пора — а я всё не могу кончить!», я сильно заорал и несколько вальяжно заподпрыгнул. Зельцер не сказала ничего, но какой-то шум в коридоре в мгновенье ока вернул меня в нужное русло — сердце моё ушло в пятки, я затрясся, схватив со стола ножик. Бряцание ключей — «Толя…» — прошептал я, вскакивая с ножом…

— Он не придёт, — заявила она спокойно. — Чай или кофе сварить? — хороший, из Германии.

Я кое-как доел, прислушиваясь к звукам «ОЗ», таким родным, и уже таким исторически-далёким…

Толя сказал, что странно, какая хорошая запись, лучше, чем у «Беллбоя». Качан с Психом тоже нахваливали, мол, на «Аукцыон» похоже, только потяжелее… И вокал вроде прикольный, вроде как и дебильный, и в то же время брутальный, только не разобрать… Кто поёт-то?

— Я — кто?!

Она почему-то удивилась, а я выскочил из-за стола и отбросил некоторые приличия.

Потешившись немного моим выступлением, она попросила, чтобы я помогал ей собирать вещи — она доставала их из шкафа, а я складывал в сумки и коробки.

Потом пили кофе, и она включила «Toxity» Sistem Of A Down. Тут началось — так сказать неслыханное единение душ! Очень странно, что наши вкусы хоть в чём-нибудь совпали. Я объяснял это тем, что она дошла до поощрения этого альбома автономно — просто не знала, что сейчас это мой любимый альбом. А Толя ей запрещал его слушать, утверждал, сатрап, что это фигня — в его фонотеке царила всякая рокерская побардень вплоть до «Вайтснейка», а современную музыку представляли все альбомы группы «Фильтер» — что тут можно сказать? Впрочем, наши армянские ребята уж очень популярны — что тут поделаешь… Но от неё я этого не ожидал!

— Всё, всё гениально — и барабаны, и бас, и гитары, и вокал, и подпевки!.. Все эти переходы… Как экспрессивно!.. как мелодично!..

— Дочь моя, — сказал я, поднимая со стола челюсть, — это мой текст, я его должен говорить — понимаешь, у каждого своя роль, свой текст, своё амплуа… Продолжаю: ребята за музыкальной фразой в карман не лезут — легко! Не то что некоторые — тугодумы, блять! Тут в одной песне бычков на двадцать пять «Фильтеров» хватит! Какой напор! Какой насос! Гениально и вполне попсово! Так и должно! Тоже так хочу! Вот это мы и хотели играть! А они, блять, пидоры вылезли! Насисище!

Она наверное мало что поняла про текст, и только восклицала «Да!» на каждое моё восклицание, вся сияя и дрыгаясь, прибавляя пультом громкость. Одновременно мы подпевали.

Допив кофе (очень, кстати, приличный), она взгромоздилась мне на колени — передом, елозия, обнимая и целуя меня. Одновременно мы монументально дирижировали и подпевали:

Аааааай… крааааай…

вен эйнджелз дизёрв ту дааай! –

Очень громко и довольно. А потом, конечно, «еээээа!..» и что-то там довольно оптимистичное про «сьюисайд». Мои руки теребили её под майкой, даже вытащили груди на свет божий. Она даже сама вспотела, горячая, холодная, солёненькая.

«Мааай чааайльд!» — орали мы что есть мочи, причём она наверно от оргазма. Ну да, и конечно «тейк зис промис ту зи энд» и вся фигня — вряд ли Толина кухня такое видела — такое безумство своей усердной хозяюшки и его верной жёнушки (я каюсь, конечно, и извиняюсь, но всё же, всё же… как сказал Толя Рясов, когда мы на «Дебюте», сев пораньше за столик на четверых, схрустали все четыре яблока, и после обеда кое-кому не досталось: «Как приятно чувствовать себя хоть какой-то свиньёй…» — по природе своей грешной томительно-приятно положить хотя бы краешек своих чистеньких лакированных ботиночек на чей-то столик!).

— Лёшечка, я вся потекла, — объявила она, — ты меня возбуждаешь!

Я просто чуть-чуть потеребил её по жопке… ну и спереди чуть-чуть — не снимая штанов, даже рукой не пытался туда залезть — как вы понимаете, мне не очень хотелось вступать с ней в контакт здесь, в Толиной квартирке, в его отсутствие и чуть ли не в его ожидании. Хотя зря наверно — надо было отнести ее в спальню и осквернить их ложе, закозлив ея на сем широчайшем поприще!

— Мы ведь не будем? — Это я сказал (рифма — “зассал”).

— Нет, лучше нет… Пойду в сортирчик, подкладушечку подложу… Ты, Лёшечка, совсем — у меня такого никогда не было, чтоб от поцелуя… и трезвая совсем… Я вся сырая, как описалась… Быстрей бы домой приехать и…

— Ценная мысль, — сказал я, тоже направляясь в сортир, опережая её (я тоже, признаться, чуток потёк). — Быстрей свалить отсюда — мне тут неуютно, Элька. Если ты опять не поняла, то я хочу тебя трахнуть, сама знаешь как и сколько раз.

— Дурак, — нежно сказала она и скрылась в сортире. Даже закрылась. Я скрепился, осматривая кое-какие Толины вещи.

«Ай’в гат насин ту гет ту луз! ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-лааа!!!» — и вновь мы голосили, обнимаясь и даже кружась в танце. Она опять запрыгнула на меня, я, вцепившись в ее ягодицы, стал кружить её, безумно облизывая и обсасывая, и в этот миг даже виртуальный Толя «пассин бай-ай-йай»… Тоже мне! — счастье привалило! — уж такого я никак не ожидал!

В самый подходящий момент — музыкально-поэтического экстаза — зазвонил телефон. Меня чуть-чуть передёрнуло, Элька взяла трубку. Я всё хорошо слышал — это были Псих и Кочан, они были уже сильно на взводе, обещали глобальные разборки, она предложила встретиться у мусорки через полтора часа, но они по очереди ревели в трубку, что сейчас приедут и «Где твой Шепелёв?!»

Мы опять стали собирать вещички — всякую мелочь из кухни — даже её ящерицу-игуану, приклеенную для семейного уюту к модерновой вытяжке, пришлось отодрать… И особо меня поразил некий тематический пакетик — в нём содержались: 1) распечатка «ЕСНО» (особо меня поразило, что на последней странице распечатана и моя фотография) и 2) «NOVY» — её экземпляр с довольно фривольным посвящением (особо меня поразило, что на последней странице припечатан степлером тот самый стишок, в котором упоминается имя Аллаха — а я-то думал, он был выброшен сразу!)!! Я пытался расценить сей факт не в сентиментальном ключе: видно, её идеологическое оружие в борьбе с режимом Толи.

Они ввалились, возбуждённые. Я решил не реагировать — сидел и спокойно, нарочито по-интеллигентски кушал кофей из самой маленькой чашечки. Они как-то осеклись, замешкались, подошли, вежливо поздоровались и поставили на стол бутылку водки. Где-то я это уже видел, Николя?.. Я сказал, что извините, дорогие, но я вот болею и пить не буду и Эльмире не рекомендую. Остальной разговор я не поддерживал. Они говорили ей: ты что совсем сбрендила — что ж ты делаешь?!! Ты что правда хочешь уйти от Толи?!! Опомнись! Она сказала, что правда. Потом Псих стал подсюсюкивать, что, мол, если уж уходить, то зачем нам какой-то О. Шепелёв, когда я, пан Кроткович, к тебе неравнодушен и вообще… Он говорил не прямым текстом, но я понял. Я был тоже не очень равнодушен, но вида не подал. Когда Зельцер подавала стаканчики и вильнула около меня жомпелом, я просто за него не очень прилично схватился, а когда она попыталась воспроизвести возглас и жест недовольства, я грубо притянул её к себе на колени — я думаю, этого достаточно, чтобы расставить все точки над «i» и перекладины в «Z». (С той поры всегда, когда при выполнении бытовых дел ей случалось нагнуться, я хватал за, хлопал по, тыкал пальцем в, а то и пристраивался к ее выразительной заднице — демонстрируя и подчёркивая ей, себе, сове и всем прочим однозначно просексуальную направленность наших отношений.)

Всем налили водки. Я не взял фужер; Элька взяла и сказала: «Выпей, Лёшь, водочки»; я сказал: «Это первый раз — ладно, во второй я тебя протяну цепочкой». Она заволновалась и поспешила объясниться, что не может отказать друзьям, и, учитывая все экстремальные обстоятельства, позволит себе одну стопочку.

Выпила две. Кто-то скрипнул зубами. Я тоже хотел, но не мог. Обстановка сложилась довольно тягостная. Кочан хотел качать права, но не свои, а своего друга. Благо, он не стал делать этого. Возникли разговоры о музыке, на «Систем» они пренебрежительно сказали «прыгалово», по их почину поставили «ОЗ», на которое они говорили «бли-ин, прикольно», «похоже на «Аукцыон» и «ништячная запись». Я даже несколько удовлетворился — ведь ожидал-то мордобоя, а тут какая-то поощряль завязалась!..

В автобусе они вели себя неприлично — орали на водилу и на пассажиров — вот она сублимация, субль-эмоция…

17.

Началась так называемая благодать. Неужели это я — вот он я лежу у крутого Зельцера на её заповедном диване, приобняв её и упулившись вместо её заветного телевизора в потолок?! Я, я, гадкый утёночек, которого раньше так обижали, и заюшка, которого так цинично прогнали — меня пригласили на царствие, как варягов (воров? врагов?) — и уж я воспользуюсь своею властью, смотрите. Я начинаю расстёгивать солдатский ремень и пуговицы на военных штанах, и придерживая Зельцера за волосы, подвигаюсь чуть вверх, залезая на подушку — Эльмира чувствует неладное и выражает недовольство и даже протест — но вот он уже попал ей в рот, волосы её крепко намотаны на мою руку, и ничего не остается делать…

Она хотела, чтобы я жил у неё. Я для проформы предупредил, чем это чревато, и теперь старался не теряться: даже днём старался к ней пару раз притереться: она немного ломалась — мол, ночью чем заниматься, брыкалась, не хотела раздеться, но от телеминета не могла отвертеться!

И это было оправданная тактика, поскольку гости у нас (особенно в первые дни) не переводились. Только изловчишься подвести ей к губкам, и она, как бы размышляя брать это в рот или нет, их разомкнёт ему навстречу… только, потеряв терпение, начнёшь стаскивать с неё штаны… — звонок в дверь!

Шрек, Кроткович, ещё кто-то — всё её друзья. А если это он — Толя?! Может, она не признаётся, но у него свой ключ, или он может дверку-то и выбить!.. Или она откроет — точно откроет: поговорить и всё такое — они ведь люди не чужие, а вот лежащий на диване бородатый ублюдок, застёгивающий солдатские штаны — он разрушил наше счастье, забрал твоё сердце, обрызгал твои волосы! Короче, я постоянно чувствовал себя как на иголках, на горошинах, и даже как на вору и шапка горит. Она меня утешала и убеждала, но я всегда вскакивал с дивана, застёгивал ремень и шёл на кухню — поближе к ножу. Когда выяснялось, что тревога ложная, я картинно следовал обратно и ложился на диван, иногда даже расстёгивая ремень, а то и ширинку… если она, забывшись, присаживалась рядом, начинал её хватать и клонить к себе…

Все только и видели, что её новый ухарь только и делает, что валяется на диване и проявляет недвусмысленные нескромные поползновения. Я так делал, дорогие, не потому, что я гад, а вследствие объективных, ими же и причинённых причин: я благородно освобождал им кухню, дабы они могли поговорить о своём, о девичьем («Ты хорошо подумала? Ну, это сейчас, а потом? Ведь вас уже столько связывает» и т. п.), но когда они всё равно приходили ко мне (типа под предлогом: «А у Лёши как дела?») и тут же начинали то же самое, через каждое слово поминая: Толя да Толя… Они агитировали её почти в открытую, а я почему-то был уверен, что одним своим видом смогу всей этой подрывной деятельности противостоять. Вот я просто беру её за шею — и она уже должна чувствовать и понимать всё — что называется «почувствуй разницу!». Я не встревал в их разговоры, не противоречил и вообще вёл себя крайне корректно. Как ни странно, она тоже — кажется, даже чувствовала и понимала. Но не успевали они выйти, как я принимался за своё, словно пытаясь наверстать упущенное:

Сколько блядть в твой образ светлый

вылил спермы я заветной

столько муза в ротик мерзкий

вылью спермы я недетской!

Мне было неплохо, я очень старался пользоваться своим положением, которое, можно сказать, было уникально. Повторяю, дорогие: это для нормальных людей нормально жить в нормальной обстановке, пользоваться ватерклозетом, купаться в ванной, регулярно обедать, принимать гостей, болтать по телефону, лупиться в ящичек, спать на диване с кем-нибудь тёплым под боком, всегда знать, что тебя кто-то «любит», тебе «принадлежит» и с особым удовольствием поёбывать ему мозги. Я же, как вы знаете, всегда отчего-то был этого лишён. Но главная суть происходящего была, конечно же, не в этом, а в Эльмире — что это именно она, та же самая — то есть, как вы поняли, чистой воды реваншизм. С другой стороны, мне самому было интересно, сколько я продержусь. Иной раз странная улыбка появлялась на устах моих, в словах проскальзывал некий неожиданный цинизм — я сам что называется «не верил своему счастью». А ещё — с третьей стороны — меня тоже уже начинал подтачивать вопрос что будет потом — если всё будет хорошо, я буду очень стараться, она в меня совсем влюбится, совсем привыкнет и что же — мне на ней жениться?! Если же другое — то опять начнётся старая система, если не хуже; опять начнёт колоться, и всё-это у меня на глазах (о, это страшно — я этого больше не вынесу!), всё пойдёт под откос, и чего доброго, вообще сдохнет… Или вернётся к своему Толечке, а Лёшечке — большой привет (если ещё не пинка под зад в самом прямом смысле) — сие тоже почему-то зело обидно. Когда мы целовались, сплетались, и нам было хорошо, и всё было хорошо, всё-таки где-то на периферии сознания маячили подобные приземлённо-человеческие мыслишки — у неё, я уверен, тоже. Ответом у неё на это, я думаю, было не знаю. У меня тоже; в конце концов, на то Бог есть — если Он, конечно, есть… Моя задача — просто вести себя достойно, и я постараюсь. Помогаю я ей искренне — не из-за её квартиры, не из-за того, что с ней сплю, а потому что не могу бросить человека, и тем более её — никогда не брошу… К тому же, какая у меня альтернатива — мультимедиа, берлага, курятьник, etc.? Одиночество, депрессия, пьянство — а здесь я её от этого удерживаю.

Наши с ней разговоры, в которых постоянно фигурировали такие слова и выражения как «любовь», «должна быть любовь», «чувства» и «хоть какие-то чувства» продолжались, и ей весьма нравились. Во мне они производили неоднозначные волнения, поскольку она всегда сбивалась на образ Толи, бесчувственного самодура. Стоит с ним заговорить о чём-то подобном, как он взрывается и начинает орать, что всё это бред, что ему уж тридцать лет, что ей тоже, что не хрена смотреть книжки и читать фильмы, а надо жить реальной жизнью, что он работает, вкалывает как папа Карло, а она целый день прохлаждается, не может по-нормальному жрать сварить, а подавая эту хуйню ещё и заводит пластинку про какие-то чувства! Облегчив душу, она, видимо, ждёт моего горячего одобрения. Я говорю: «Полностью с ним согласен». Зачем же, зачем же, расходится она, тогда вообще вместе жить — чтобы было что пожрать и с кем поебаться?! В конце фразы голос её срывается, она вот-вот заплачет… Слова её (несмотря на некий, может быть и невольный, намёк на меня) звучат для меня, как бальзам и соль на раны! Я подхожу к ней, обнимаю её, глажу по лицу, по головке, целую. «Эх ты… — ю, ю, факен литтол трэшин кричар! — твоими бы устами да мёд пить — на кой тебе вообще сдался этот Толя?!» — зачем всё-это было — ах, если бы этого вообще не было! Иногда она начинала меня упрекать, что я такой же, иногда принималась на все лады теребить, что я совсем не такой, что со мной так хорошо говорить. Обобщение, что все мужики одинаковые — грубые, и конкретика: он не понимает, что мне вообще надо… — я отвечаю: «Я отлично знаю, что тебе надо, дорогая: героин ты не получишь, а выебать я тебя прямо сейчас так выебу, что ты забудешь и про героин!» и шутки ради даже тащу её, брыкающуюся, на диван, где она тут же вырывается и убегает обратно. На похвалы я отвечаю, что «Я всегда был таким, а вот ты… И вообще «любовь» и «чувства» и трижды тобой помянутые никогда-тебе-им-не-подаренные цветы — это всё мишура — я могу ничего не говорить и ничего не дарить, но ты должна думать о себе — как ты себя ведёшь, как ты себя чувствуешь… — однако, кажется, я не так выразился… кажется, ты ничего не поняла». — «Поняла! — горячо протестует она, — я всё поняла! — и в подтвержденье добавляет: — Прости меня, Лёшь, что я так к тебе относилась, ладно? Теперь всё будет по-другому». За это я её, конечно, тоже целую и уже «с серьёзными намерениями» — обняв за талию и как ходули передвигая ее ноги своими — транспортирую в сторону дивана…

Всегда такую идиллию нарушает телефонный звонок — звонит Толя, плачется, требует свидания, или угрожает, или требует вернуть ему набор разделочных досок (который «она в глаза не видела»), звонит Кроткович, выпытывает, чем занимаемся, и читает нотации (его кликуха Псих уже не катит — фамилия куда как удобнее), звонит Шрек и набивается в гости, звонит мамочка («Это вообще дура тупорылая ещё та») — Лёшечке тут же жестом приказывают хранить гробовое молчание, и он почему-то послушно выполняет. По крайней мере, хоть слышно, о чём речь…

Она врёт всем безбожно — легко и не краснея — ну прямо не Элька-Зельцер, а маленькая прилежная девочка — каждый вечер сидит дома и учит уроки! Довольно часто стал названивать некий «сосед» — по её словам, с просьбой добавить и взять плана. Я понял, что её старая местная наркобратва, видимо, прознала про её вновь обретённый фри-лайф и жаждет возвращения активистки в свои нестройные ряды. Я не знал, что делать — не читать же ей мораль: учи уроки, доча, а наркотики — это бяка. Потом явились и другие, явно из этой же серии — и я, коему не велено было отвечать на звонки дабы не наткнуться на Толю или маму (наверно, мы оба боялись этого — и это, как вы понимаете, нам не плюс), на нагловатый вопрос ответил: «Хуй в пальто!».

18.

Я был с ней всегда — она как будто боялась хотя бы на мгновение меня от себя отпустить или остаться одна (это же моя фишка!) — поэтому получил допуск не только к дивану, ТВ и к ней самой одновременно, но и в святая святых — в ванную, когда она была там. Писать при мне она стесняется — где уж там что-нибудь показать! Но я не ухожу, убеждаю ее словом и действием, собственным примером — едва попадаю куда надо мощной струёй из моего эрегированного — она смеётся и злится… Она, конечно, особо меня не приглашает — напустив воды, зайдя, закрывается, но я её преследую — тут же стучусь, похотливо уть-утькая.

Картина, которую я увидел и видел потом столько раз, поразила и возбудила меня, пожалуй, сильней чем если бы она писала стоя… Она сидит в ванне, розово-распаренная, с шальными глазами и мокрыми волосами и чистит зубы — воду она прихлёбывает прямо из ванны и туда же сплёвывает обильную пену. Дебильненько улыбается, весь ротик и подбородок в пене, трёт с такой силой и яростью, что меня раздражает звук и становится больно за неё. «Кайф, ка-айф!» — с щёткой за щекой причитает она, показывая ручкой горсть пены с заливкой крови. Я говорю, что всё-таки она извращенка не хуже меня и должна быть наказана. Она улыбается, орудуя щёткой, отплёвываясь, полоща рот, гаргакая горлом. Это уж совсем невыносимо, и я, зачем-то заперев дверь, сбрасываю свои одежды…

Пару раз она, словно совсем маленькая, полубессознательная девчушка, предложила мне тоже чистить зубы — как будто в этом-то и есть весь смысл и кайф бытия! Я сказал, что привык это делать один, не в ванне, и к тому же своей щёткой. Кстати, дочь моя, не эту ли щёточку я видел… — в смысле ты чистила ей зубы ещё когда жила с ним? «Ну и что?» — по-детски изумилась она. Пришлось мне купить нам новые.

Вообще настроения мои были довольно идеалистическими. Даже стал пытаться «говорить красиво»: «Жить вместе, говорил я, это как сотворчествовать в группе, творить, как музыку, совместную жизнь — вопрос какую — жисткую, конечно!» — не очень однозначная вообще-то аналогия, но, как вы поняли, тут сквозь плодородную, но серую почву быта выбиваются ростки моих заветных желаний и планов — пригласить Санича и ОФ и, по терминологии последнего, развести завязь на дому.

Что и говорить, чувства меня переполняли. На гребне сей волны я даже отважился на творчество и написал свой рассказ с замысловатым названием «Зелёненькая Царевна-Лягушечка и Тот, Кто Выращивает В Саду Аленький Цветочек». Роман был уже больше работа, и что такое вдохновение в подлинном, положительном, мгновенном смысле, я давно забыл, а тут… Мне приснился сон и я, проснувшись, чтоб разбудить Эльку в институт, даже запомнил кое-что из него… Уломал ее дать мне на дорожку, разогрел картошку, покормил её, одел, проводил с порожка, поел сам и — что делать? — всем я доволен под завязку, никуда мне идти не надо… Решил приобщиться к коробке о пяти дисках «Шедевры мирового оперного искусства». С усилием воли прослушал около часа — только раздражает да в сон клонит — нет чтоб нажарить со страстностью молодого Рихтера, а они выводят свои изразцы и кружева! Достал Вагнера — «Вот что нам поможет!» — как ни пытался вникнуть — никаких эмоций, никаких образов. Завёл шарманку — насосня! достал бумагу, нашёл ручку… улыбка до ушей, подпевки, прыжки по комнате…

Едва не опоздал на встречу с ней в библиотеке. Она изрядно припозднилась сама, и я мёрз и нервничал. Узнав, что я уж окончил рассказ, она сказала: «Молодец» и спросила сколько всего страниц. Пять страниц за пять часов — это почему-то сильно удивило её, наверно она ожидала большего. Ей нужны были какие-то журналы, и мы пошли в зал периодики. Там я стал читать ей новоиспечённый текст — про неё саму, что она, дескать, дрянь такая и только притворяется, и что Плащ-Палатка (Долгов — невзлюбившая его Шрек пыталась прозвать его «Субтильный», после чего мы с Эльмирой полдня придумывали ему имена — пока я не дошёл до Плащанички, Плащ-Палатки и Известняковых Отложений и мы, удохнув, стали звонить Алёше, чтоб обрадовать и его) тоже неблагонадёжен (а он-то почему, интересно?), и удастся ли нам преобразиться — всё было метафорически-иронически завуалировано, и она весьма потешалась. (А вообще-то концепция жутковатая и, как оказалось, правдиво-провидческая: душа человеческая — а особенно именно её Зельцеровидная — не то что поле битвы Бога с диаволом, как у Достославного, а баранделя и жабы — первый советует постоянно всякую откровенную хюйню, «излишества всякие нехорошие», а вторая потом за всё-это душит — за каждую копейку! Или, в терминах Фрейда, Супер-эго вырождается во второе Ид, а Эго курит бамбук ещё более активно). Подошла библиотекарь Золотова, вежливо приветствовала меня, называя по имени-отчеству — надо было договориться с администрацией о презентации «Ультрас-2». На Зельцера это почему-то произвело явно более убедительное впечатление, чем рассказ, в котором раза четыре упоминалась моя гениальность — ага, дочка видно давно считала, что приличным людям в приличных местах со мною и разговаривать западло! Главное дело, повторяю, не слишком сразу раскрыть свою суть!

Она — и это она, исчадье всех мировых сил Пренебреженья! — прямо как самая заштатная женщинка нормального деловито-творческого мужика таскалась со мной повсюду. На кафедру, за стипендией, относить статьи, даже к родственникам один раз сопровождала! (Но это, конечно, ничто по сравнению с тем, сколько я ходил по её делишкам и буквально бегал за ней.) Меня всё-это устраивало и даже веселило (я продолжал уть-утькать на каждую хорошенькую девушку в транспорте или на улице, говорил, что я насос и накот, а она толстенькая и уже старенькая и — внимание: блестящее выражение моего дяденьки — «К Паске пора тебя менять»), но кое в чём уже настораживало и даже надоедало. На Кольцо я больше не ходил — Федя, Саша, Инна, Долгов — все как-то сами собой отпали — всё, что нужно: поговорить, выпить, поесть, потрахаться — дома. Не к этому ли я всегда стремился? В принципе, по большому счёту не к этому, но по-малому — именно. Поэтому по этому счёту я был непритворно счастлив.

Но вот Инна — я так долго и осторожно подгребал к ней, а теперь всё прервано, и она наверное сама чувствует… Да дело даже не в этом — просто нравится мне этот ребёнок — если не я, то кто? — с кем ей ещё общаться в этом никудышном городишке и чему они её научат? Уж лучше я сам лично расскажу ей, откуда берутся дети и главное куда они потом деются…

Кажется, что сотовый телефон изобретён специально для девушек 16–25 лет, то есть находящихся в самом-самом расцвете своей репродуктивной функции, пущенной, однако, согласно веяниям нашей цивилизации, «по ветру» — все удобства для того, чтобы они могли «разрулить» и «развести» — двух и более «друзей». Сам обычный телефон, когда он годов с 70-х стал вещью заштатной, в корне изменил всю «романтику романса» в сторону «освобождения», и фраза «позвони мне», если вдуматься, не представляется такой уж невинной… Была лишь одна существенная загвоздка — телефон-то он один на всех — почти всегда рядом ушки: супруг(а), детишки, сослуживцы по работе…

Я тоже решил поиграть в эту игру. Было очередное заседание студии «АЗ», я решил пойти, а Зельцер должна была сидеть дома, дожидаясь звонка или факса от матери. Она настолько не могла меня отпустить, что даже сама выдала мне с собой свою трубу (раньше мне такое не приснилось бы даже и в страшном сне!). И как только я вышел из дому и скрылся из обзора из её окошка, я стал набирать номер Инночки (вроде бы договаривались с ней раньше, что она придёт, но ведь наверняка уже забыла)…

Её конечно не было, и я пришёл один. Приехал Левин — хоть Котовск и во! — город, теперь он почему-то живёт в Анапе, работает журналюгой на фестах и спичрайтером их головы, в нормальном костюмчике при галстуке и с молодой женой. Короче, стал насосом. Это всё мне передали на словах, а также и то, что до него тоже дошли слухи, что я стал насосом и что «Серёжа тоже рад за меня» (вообще-то я не планировал посещать эту трогательную встречу, а хотел использовать её как предлог для встречи с Инной, чтобы от входа забрать её куда-нибудь в более подходящее место). Возник вопрос имиджа — ну и что я покажу ему? — как был Лёня, осунувшийся, небритый, похмельный, в тех же потёртых милитаризированных штанцах и светофорной курточке, так и остался — разочарований на всю жизнь.

Просто активизировать минимум — во-первых, опоздать, во-вторых, чувствовать себя хорошо — зашёл по пути треснул кружечку… Короче, я завалился явно навеселе, с банкой дорогого пива в одной руке (она ещё обмотана цепочкой), в другой мобильник (о ту пору они были довольно-таки ещё не у всех), в который произносится не очень тихий и не очень цензурный монолог — все аж поразинули рты — «А я ебу, блять?! Факс, факс — хуякс! Ну подъезжай, а хули», — завершил я, выключив телефон и звякнув цепью, развязно осел в кресло, отхлебнув пива, как бы говоря: «Ну продолжайте, продолжайте, чего же вы» — ну разве ж этот человек может быть обсосом?!

Наконец-то дозвонился (из сортира) — Инна сказала, что не придёт — оно и к лучшему, потому что тут уж была Зельцер. (Совместить их было б весьма проблематично!). По окончании пошли к мусорке пить «Яблочко». Я всячески отказывался и хотел домой, а Эльмира и товарищ Долгов — напротив. Это было что-то — залитый под завязку Алёша стоит в центре круга из дюжины котовских шизореволюционьеров и повествует им об «акции в поддержку Лимонова» — он страшно орёт, жестикулирует, матерится и… врёт:

«А у меня, блять, пять боевых вылетов!» А я говорю: «А я в рот ебал пять твоих вылетов! Мне, блять, по хую вообще!»

Продолжение 6.

Потом снимали.

— Шрамы, татуировки?

Гроб закатал штанину — рожа панка с ирокезом, хотел ещё кое-что обнажить… Рома просто снял майку, и они чуть не упали в обморок — настолько он весь изукрашен всеразличными козлами, змеями и пентаграммами.

С отпечатками пальцев начали с меня. Петрович долго разграфлял лист — казалось, что он воспроизводит эту операцию впервые. Я тоже впервые, к тому же нелегко так искорявить руку. Мне досталось очень много краски, ладони были как в гудроне. Иди в сортир мой, мыло там есть, приказал он мне.

Я пошёл, взял обмылок и, сгорбившись над раковиной, тру — хлопнула дверь, шаги, обернулся: он. Сердце ёкнуло. Ну, думаю, не успею я разогнуться из этого положения, как он мне вмажет, а потом и размажет. Незаметно напряг руки, чуть выставив локти…

— Ну как — получается?

— Да не столь — мыло маленькое…

— Вот я как раз хорошее тебе принёс — держи…

Ага, вот оно — хвалёное циничное лицемерие — сейчас… я… обернусь… — на в табло!

Я обернулся. Он дал мыло.

— А что это за фигня — чернила что ль? — по-приятельски развязно осведомился я.

— Типографская краска.

— А-а, а я смотрю: что-то знакомое!..

— Ну ладно, отмывайся, — сказал он и, хлопнув дверью, вышел.

Отлегло. Хороший вроде знак.

Пока каждого из нас «откатали» и засняли на всевозможные «носители», мы урывками наблюдали пикантное зрелище — построение сотрудников милиции, заступающих на патрулирование улиц города. — «Елизаров!» — «Курит» — «Какой, ёбаный в рот, курит?! Я щас покурю! Сюда, блядь!» — «Маканин» — «Его нету» — «Какой, ёбтеть, нету?! — второй раз уже! — Петрович, пиши на него… Распустились в корень…» Далее: «Ещё раз повторяю для особо тупых: ваша задача — охрана правопорядка, а не пиздить! В среду эти два оболтуса — двух парней избивали человек шесть, у одного был сотовый, он вызвал патруль — те съебались, а они, не разобравшись, сразу отпиздили их же! Бомжа в третьем запиздили чуть не до смерти — ну на хуя он вам сдался — вам что больше заняться не на чем?!» Такие вот наставления на грани истерии для нестройной шайки молодых, не очень духовно и физически аристократических людишек — и, конечно, команда «Разойтись!» (А я-то думал: им неплохо живётся!)

Вообще, если серьёзно, всё-это произвело на нас гнетущее впечатление. Когда меня вызвали в кабинет «с вещами», я тотчас совсем приуныл, поскольку уж знаком с тем, чем сие кончается — опись и в кутузку. Основательный, в усах капитан предложил мне представить на их столе содержимое моего рюкзака. Я был горд тем, что было извлечено на свет божий: ещё с фестиваля там валялись две книжки визуальной поэзии (что ни на есть радикальной), постер с обнимающимися «татушками», чьи прекрасные голенькые животики и ляжки изрисованы свастичками в кружках и коряво расписаны: «Люблю О. Шепелёва! ПРОСТО НЕ МОГУ!», кассета «Каннибля», где на обложке «всех на хуй постреляли и повесили, и какая-то девка, вся в шрамах, сама вырезает себе половые органы» (Саша), а также пара очень грязных носков и семейственных трусеров, и моя книжка с небезызвестной обложечкой. Виновато сморгнув, он отодвинул личные вещи, попросив убрать их обратно, а вот книжками заинтересовался. Он спокойно листал их.

Второй, как и полагается, младо-сельповатенький, было тоже сунул свой ноузь и тут же отпрянул:

— Э, бля, чё эт такое?!

— Это визуальная поэзия, — пояснил капитан таким тоном, как будто ежедневно вместо протоколов в стиле «здал-принял» пролистывает дюжины полторы-две сборничков экстремального визуала. Тот не понял; я тоже.

Добравшись до «NOVY», он тоже не выкинул её, а только спросил пролистывая: «Это вы написали, да?» Я не без волнения и гордости признался.

— У меня вот есть одна просьба, — начал он, и по второй части фразы я уже понял, чего он хочет: — Как бы это сказать…

— Конечно-конечно! — Было видно, что таких подарков я уж сделал немало, однако по второй части моего ответа тоже было кое-что видно: — А вы отпустите?

— Да вас (Вас) ещё никто не собирается держать! — Добродушно усмехнулся интеллигентный капитан — я вдруг почувствовал какую-то слащавость, какой-то подвох: а вдруг он имел в виду большую букву!..

Нога болит, ломает всего и мутит, кушить хоца… Наручник, связывающий тебя с шизоидным мачо, друг на друге в багажничке, профилактическая раздача люлей «под одну и ту же гребёнку», многочасовые сидения в коридорах, кабинетах и клетках, штаны без ремня, ботинки без шнурков, лавки или двухъярусные нары на энное кол-во человек, вечные духота и холод — несмотря на задолбавшее в тридцать три дюпеля гудение вентилятора! — лампочка в глаза, бетонный бетон, клопы, запах блевотины, мочи и дерьма, испражнения, стоны и склоки алкашей и мелкоуголовного сброда… и главное — НО АЛКОХОЛ и НО СМОКИНГ… — а если дежурный маразотина, то и глобальный тотальный «Но смокинг» вообще (!!!), «Но сортир» и уж совсем без всяких намёков на еду… На вторые сутки на стенах сами собою расцветают картинки и мультики и ты готов на всё… — всё-это мы уже несколько разиков проходили…

Он попросил что-нибудь написать ему, поблагодарил и с профессорской интонацией сказал:

— Ну всё покамест, Алексей Александрович. Подождите, пожалуйста, пока в коридоре. Если вас не затруднит, мы пригласим вас ещё раз — надо будет подписать протокол. Не волнуйтесь — это всё формальности… Да, будьте любезны — пригласите господина Долгова.

Как только к ним, несколько замешкавшись, вошёл столь любезно приглашённый Алёша, послышался знакомый вокал:

— Блядь, быстрей! Вещи, карманы! Вялая обдрюченная бородатая хуйня! Сюда вот, не бойсь!

И капитан тоже вторил:

— Ты, блядь, интеллигент туев! Я те щас покажу «право» — ты и лево забудешь!

19.

Получив зелёный свет с её стороны, я стал с ней, отстающей (и всё более подтягивающейся!), заниматься вдохновенно. «Лёшечка, какой ты хороший», — шепнула она однажды после — никто её не принуждал к этому высказыванию, оно вырвалось само собой. Конечно, хороший! — раскочегарил ее так, что она хотя и на считанные минуты, позабыла обо всём, захлебнувшись волной неожиданного оргазма, вдруг осознала реальность жизни, и что я рядом с ней, люблю её, хочу сейчас, брутально трахаю и нежно ласкаю. Божественное (человеческое, слишком человеческое!) ощущение когда ныряешь под одеяло — во тьму и тепло — как в воду, как в море. Поцелуйная прелюдия становится неприлично долгой и вообще неприличной (и звуки и слюни и прочая — всё уже в ходу!) — я чувствую, как ей это нравится — и нет перехода к основному, нет механики, ни слов, ни нервов… Всё куда-то улетает, уплывает — на мгновенье вынырнув на свет сознанья, я лишь жадно ловлю глотки воздуха из её рта, ловлю ее, потонувшую, потерявшуюся — у меня в руках её ступни — как это так?! — она бултыхается — мои руки скользят уже по ее икрам… и опять всё куда-то исчезает…

Мы катаемся и извиваемся. Я, навалившись на неё сверху, совершаю недвусмысленные толчки, но не член в неё засунув, а язык в самоё далёкое её нёбо — она стонет и задыхается, вся течёт от трения и качки. Отстраняюсь, переворачиваясь, втягивая ее на себя… О драгие, когда она взбирается и пред тобой её одухотворённое похотью лицо — это будто акт всепрощения — сколько раз мне так казалось после жутких ссор! Чувствую ее горячее влажное нутро, она тоже изнемогает, пытается наладить ритм, но как и у большинства женщин — в отличие от картинок из голливудских фильмов! — у неё, увы, мало что в таком положении получается. Но я знаю, что делать — притягиваю её, целую (единственный произнесённый вслух приказ: «Суй мне в рот язык, трахни меня им!»), беру ее за колени и икры и устанавливаю ее, непонятливую на четвереньки — именно в таком положении достижима максимальная скорость — главное держать ее жёстко и не останавливаться! И вот она уже орёт и вцепившись кусается, ее очко раскрыто-расслаблено, как мокрая тряпка, из него льёт и оно даже пердит от вбитого в него воздуха! Если она боле-менее может стоять сама — тискать и раздирать ей ягодицы, работать в задней дырочке пальчиком — всё позволительно! Извержение вверх — ей на живот и грудь, крепко стиснутые в руках ее ступни, гладкие икры (всё-таки не длинные ноги), расслабленные прерывистые поцелуйчики взаимной благодарности… (Впрочем, она-то ничего и не делала вообще — как только пытается проявить творчество, как ей ни потакай, ни помогай, ничего не получается вообще!) Теперь она уже сама переворачивается на бочок… или можно полегоньку начать с классической миссионерской, а потом задрать ее ноги на плечи (ещё тогда, немыслимо давно, признавалась, что ей эта опасная позишен нравится) и в порыве нещадных пронзаний вдруг всодить ей в осторожно подготовленную пальчиком нижнюю дырку — будто ничего не замечая, не сбавляя ритма, сделать ее такой же влажно-просторной — и кажется, что делаешь в ту, и всё так расхлюпано, что и сюда через час не кончить! Раз — и возвращаешься в первую — о, как здесь горячо и ново! А она даже непонятливо стонет: «Лёшь, ты куда…» — думает, что я ошибся. И я ошибаюсь ещё много раз — в хаотическом ритме доводя ее до того, что она уже сама не отделяет одно от другого. И вот я изливаюсь в нее, а в верхнюю засунув пальцы — она с чудовищно сильной декомпрессией влепляется в меня — как будто хочет высосать из меня всю душу — сама, заметьте, никто её не просит!..

Но тут я, други, немного забегаю вперёд… Это с одной стороны мы дома сидим и попиваем чаёчек у телеэрана, а с другой мы, конечно же, едем — и не без отвязного водилы — чтобы сложился такой алгоритм-ритуал тоже нужны определённые старания, подхлёстываемая переживаниями инициатива… Удалось разбудить её плоть и завоевать доверие, и теперь уже почитай что нет табу — можно выделывать такое, о чём раньше не дозволялось и мечтать. Как бенефактор-драйвер не скажу, что идеал так легко и быстро (или всё же нелегко и небыстро?) достижим, но уже происходят правильные вещи, чистые. Внешность и интеллект вашей возлюбленной не имеют смысла, остаются только тактильные (и/или сверхтактильные?) — дух плоти или плоть духа — экстатический танец, трансовый контакт… Рука в руке, сцепленье пальцев — её потная ладошка крепко сжата в ладони моей — как будто человечий «союз вековой»… И больше ни в чём мне не чудится всепрощение — оно рождается только лишь в этом действительно самом интимном акте — сотворчества и единения — со-кровение — ведь в идеале должен зародиться новый человек, в котором соединятся оба ваши «я»…

Естественно, не все эксперименты были удачны и вина сама собой (мной и ею) приписывалась мне. Например, прежде чем найти вышеобрисованную сверхскоростную позу, много раз пытался овладеть ею сзади, поставив ее (вернее приподняв — ведь всё-это на диване) на четвереньки, а сам стоя на коленях… Из нижней постоянно выскальзывает, а в верхнюю достать-впихнуть никак невозможно (если только как в порнухе не вставать в полную раскорячку — но это лучше на полу). Потом мы пришли к простому решению — она поворачивается набок, а я уже выбираю сам, кого порадовать, себя или ее… (Долгое время шла на всяческие уловки, только б избежать анального секса — это была как бы борьба (элемент насилия) или игра (кто кого перехитрит) — подвижки пошли благодаря тому, что я сначала делал ее в обычном варианте, а «так» уже шло как бонус.) В таком положении, как вы знаете, ощущения совсем иные — «более тесные», и однажды утром я сам ошибся — излил своё обильное семя глубоко в ее лоно. Она, конечно, ругалась, а я ходил в аптеку за постинором — как когда-то за пластырем…

В «Домострое» записано, что муж отвечает за поступки жены своей и должен учить её. Чему я могу научить? Да сами понимаете, многому…

Во-первых, меня всегда раздражал её автоответчик — абсолютно бесцветный вокал: «Здравствуйте. Вы набрали номер…» — бьюсь об заклад, она просто один-в-один прочитала то, что было в инструкции. Пришлось (не без бурных дебатов, конечно) подкорректировать: «Я не могу сейчас подойти, потому что жарю картофель (или всё-таки лучше мясо?) для Лёшечки (нет — моего гениального руководителя О. Шепелёва!), а он трахает меня в попу» — но очень скоро автомат, не выдержав того, отказался. Во-вторых…

Сначала даже пытался учить с ней уроки — вместе вслух читали, то что ей задали «по лит-ре» (особенно помню «12» Блока), обсуждали… затем я спрашивал у неё что-нибудь «по музыке» (особенно про Карла Орфа) — мечта-моя-идиллия!.. Потом мы как-то незаметно скатились к более интересующей её тематике — перемыли кости всем знакомым и людям из ящика (давно я заметил: ничто так не сближает, как сие вдвоём-объединение- против-остальных), проанализировали чуть не все матерные слова и выражения нашего поистине богатейшего языка (вывод: главная функция нашего русскаго — не коммуникация и не называние и т. п., а попросту творчество!), перейдя даже на весьма своеобразную и раритетную идиоматику… Иной раз друг другу поражаясь — откуда ты это отковырнул(а)?! — или вообще автоматизму (на вопрос «В чём дело?» она стабильно отвечала: «Собака набздела», а от меня она услышала слово «говноед»…). Я решил научить её словотворчеству, начав с примитивных примеров с корнями-приставками — своего рода словесный конструктор — берём все эти коно-, кодло-, говно-, долбо-, пидо- и т. д., смешиваем их и произвольно соединяем в речи… «Так любого сразу опустишь!» — возрадовалась она, разразившись первой очередью довольно неуклюжих пока произведений… Высшие достижение её творческой мысли явилось сразу же — для литературного примера я упомянул Скотопригоньевск, а она сразу переиначила: Кодлопрофанск! Я долго удыхал и мне рисовались весьма радужные перспективы этой первой в мире ОЗ-девочки — ОФ, помнится, всё твердил, что вот где бы ему взять девочку лет трёх на воспитание… и не сия же педагогическая идея фикс влекла (и влечёт?) меня к Инночке?..

Вообще в обиходе всё было до слащавости плюшево-обмишуткано — Лёшечка, чаёчек, ложечка, сахарочек, немножечко и прочая-до-неприличия! Мне уже казалось, что мы всё больше превращались в супружескую пару, и меня это в основном радовало — всё-таки удобный образ жизни. Всякие мелочи…

Но самое интересное начиналось ровно в девять часов, когда начиналась программа «Время» — я тут же подскакивал на диване, расстёгивая ширинку, быстро выпрастывал его и начинал мастурбировать, дёргаясь, суча ногами, извиваясь, распуская слюну, посылая воздушные поцелуи и профанистически-сладострастно выкрикивая: «Катенька моя, уть-уть-уть!». Она закатывалась со смеху, провозглашая: «Глупой! Ну, блять, глупо-ой!», била по лицу, по рукам или вовсе скидывала меня ногой с дивана. Тогда я, не прекращая непристойных манипуляций и выкриков, устремлялся ползком к телевизору, потом начинал заподпрыгивать на него, пытаясь попасть в экран гениталиями — она кидалась подушками и всякой дребеденью, отключала телевизор…

Как-то, завидев заставку, я уже изготовился к своим обычным экзерсисам, но каково же было моё изумление, когда вместо Катеньки-уть-уть появился какой-то мужик кавказско-южной наружности, а Зельцер, удыхая, задрыгалась, теребя себе промежность и грудь, приторно-блядски восклицая: «Ашотик Набалдян, е-э, уть-уть!» — я чуть не расплакался!

Однако, обычно всё-это кончалось тем, что мой эрегированный устремлялся ей в ротовую полость — что было довольно проблематично, поскольку она не имела привычки, то есть не любила и не умела сосать — но я рассуждал со своей колокольни: ждать до ночи ещё очень долго, и раз уж она вот рядом (а трахнуть себя днём она не даст — будет отбиваться, придётся долго бороться, сдирать одежду), и раз я сейчас в фаворе, не стоит отказывать себе в невиннейшем пероральном удовольствии — главное дело запихнуть ей в ротик, тут уж инстинкты возьмут своё, и она не отвертится!

Как я не рекламировал ей «большую вкузтную сосульку», она решительно отказывалась добровольно сместиться к талии и с радостью принять её за щеку — тогда начиналась возня с поцелуями и перебранкой, в результате чего я изловчался и наползал на неё пупком, и она уж сама не понимала, как так случилось, что давится оттого, что какая-то штуковина упирается ей прямо в гланды. Она стеснялась и мало что могла и хотела сделать, я пытался учить её и брал инициативу в свои руки, она отплёвывалась, перхалась и чуть ли не задыхалась — глотать обильную смесь смазки со слюной она категорически не хотела. Тогда я посоветовал ей не стесняться и то и дело хорошенько плеваться — прямо мне на гениальный пупочек. Это немного помогало. Я контролировал и стимулировал её движения, намотав волосы на руки, давая профилактические передышки, но не давая оторваться насовсем — это всё равно походило на насилие. «Жёстче, доченька, жёстче!» — только и требовал я — «Но я и так уже зубами — тебе же больно!» — лепетала она, кое-как оторвавшись. — «Нет, — гордо заявлял я, — давай, стисни пожёстче!» Она делала, а я опять был недоволен: «Давай со всей силы!» Она отказывалась, говорила, что не может, потому что ей меня жалко! Такое слюнявство могло продолжаться весьма долго, ей надоедало и даже мне. Тогда я наваливался на неё и, представляя, что работаю совсем в другом отверстии — очень расхлябанном и с какими-то зубами — невзирая на то, что она захлёбывается-задыхается, начинал трахать что есть мочи — через минуту я кончал — почему-то всегда с ехидно-брутальным смешком — она давилась, тут же вырывалась, вся морщилась, словно она невинная девочка и с ней сотворили что-то недостойное, сплёвывала всё в руку и бежала в ванную. Когда я брызгал ей на лицо и волосы, она тоже выглядела смешной и обиженной, и как назло тут же кто-нибудь приходил. Она снимала майку, вытиралась, бежала в ванную умываться, а я разглаживал пятна на постели и шёл открывать. Потом, разговаривая со Шреком или Кротковичем, я замечал в её волосах мутную капельку и незаметно показывал ей, ухмыляясь. Она нервничала, но тоже лукаво улыбалась.

Она также придумала плеваться не на пупок (потому что это «некультурно»), а в бокал, который всегда был под рукой — обычно он стоял на тумбочке у дивана — она пила «чаёчек», а «Лёшечка», конечно, не успел его отнести. Раз она наплевала обильно (ещё, по-моему, в остатки чая), тут позвонили в дверь, она дёрнулась, но я как раз её форсировал — она поперхнулась, сморщилась чуть ли не до слёз, сплюнула всё в бокал, вытерла об меня рот (нашла способ отмстить — пачкать мою одежду) и пошла открывать. Пришёл Кроткович, всё крутился в этой комнате — кажется, ремонтировал центр — что-то говоря, он машинально взял с тумбочки бокал, понюхал и изготовился выпить, на что Зельцер истерически завопила: «Нет, не пей!» Я весь удох, а бедный Псих долго недоумевал и допытывался, что там такое.

В общем баранчик советовал мне много чего… Иногда даже кое-что воплощалось… (моими трудами, конечно — она хоть и позиционировала себя как дрянь, более-менее честно и успешно пыталась сопротивляться). По совету друга я объявил, что «СОЗНАТЕЛЬНО ВЗЯЛ КУРС НА СОЗДАНИЕ ИЗ ТЕБЯ НАСТОЯЩЕЙ ТРЭШЕВИДНОЙ ДРЯНИ!» — но это слова… Действовать надо было начать вкрадчиво, исподволь…

Зашёл помочиться, а она сидела в ванне, намыливая голову, зажмурившись, что-то щебеча. Когда я направил струю ей в рот, она не сразу поняла в чём дело (можеть, призрак собикоу?) — на секунду на её лице отразилось блаженство — дэбильненько-секшуальненько высунутый язычок, разомкнутые, почти с жадностью округлённые губки… тёплая, горячая, мягкая роса… В животе у меня что-то пульсирует — с каждым толчком становится отчётливее мой смех (попробуйте, златые, сами воспроизвести нечто подобное и не заржать!). Конечно, всплеск и взрыв и мой хохот. Даже сама смеётся, дрянь. Контраргумент: давай ты мне. Ломается (говорит, что не хочет, не может — может, потом…), но я настойчив — залезаю в ванну, притягиваю ее за бёдра, лезу ртом, обдувая воздухом, лаская языком — она млеет, помогает руками пристроиться как надо и я уже чувствую, как она тужится… сильно тужится, бедненькая… ай-я! — чувствую самую свежую, самую горячую ее жидкость… Тут же плююсь, расхохотавшись, лезу под кран полоскать рот (не ожидал, что всё же не очень вкусно). Она тоже довольна. Было видно, что семя упало не в столь уж безнадёжно заледенелую почву. Но больше ей конечно нравилось болтать: «Понравилось тебе, дрянь, да?!» — «Да, гхы-гы! Бля-ать!» — «Тогда давай по-большому» — «Как это?» — «Ну, сама знаешь» — «Глу-по-ой! Кому рассказать — не поверят!» — «Я расскажу всё равно» — «Сразу видно — глупой» — «Почему же? Вот Курицын — достойный вроде бы человек, а тоже иногда доверительно сообщает девушкам, как они с женой… inter faeces et urinam итерфействуют. Я думаю, Саша поверит» — «Но ведь я тебе!» — «Вот и я о чём, дочка, — когда я тебя трахну грязно?» — «Это как ещё грязно?» — «Ну… (думаете, легко такое озвучивать?!) ты будешь какать, а я тебя с презер…» — «Глуп-пой ваще!!» — закричала она и треснула меня по скуле. Я немного поскулил и начал опять свою агитацию…

В конце концов мы пришли к тому, что по-большому она в данный момент, конечно же, не хочет… и использовать шампунь в качестве смазки тоже — будеть жечь… да и никаким презервативом тоже не пахнет… Короче, я установил ее в ванне раком и, смазав головку чем положено голову, принялся ей вправлять… Процедура не из лёгких, но дающая небывалый азарт — даже ей! Не знаю, какие были ощущения у неё, когда она, нагибаясь всё ниже, сама так и раздирала свои половинки, нервно стонала: «Ну давай, ну!..», я же чуть не сломал член (вообще-то, хоть она и ниже, позишен не очень удобен, а шампунь — я использовал его крайне щадяще — не так уж и хорош). Зато в этом трении-проникновении было что-то по-человечьи скотское — не нежно-влажно-расслабленно в постельке на бочку, а натуральный хард! Освоившись внутри (странное тепло-жжение, сжатые мышцы), я вцепился в неё и начал воплощать этот нещадно-площадно-лошадный хард… Это очень трудно, дорогие. Ей тоже пришлось поднапрячься, что-то делать — чтобы не ударить в грязь лицом друг перед другом — хотели харда, а не вышло даже ритма! — пришлось попотеть… Нервные грязные слова, дыхание скачками, красные пятна (будущие синяки) у неё на боках, пот в три ручья, у меня трясутся поджилки… Яростные одновременные крики облегченья! Потом — она пытается помыться, вся типа стесняется, я валюсь с ног… Больше она никогда не соглашалась повернуться ко мне задом в ванной — даже для других целей — а вдруг?..

Не подумайте, что у нас не было духовных интересов — были, были!.. Например, к искусству танця, или к таким наукам, как история и краеведение… Так, она настаивала на моей беседе с герром Зельцером (якобы он тоже написал статью о нимфофилии у г-на Н. — хотя сам-то, как я уже успел понять, был «полностью сдвинут» на теософилии г-на Ш.), в ходе которой просила «как-нибудь ненароком» испросить, что правда ли её прадед, отец матери отца, был офицером СС, однако беседа так и не состоялась; зато потом якобы для «моей сатисфакции» растереблённой матерью был выслан факс — вся жирно-точечно-чёрная, едва различимая фотография трёх офицеров в чёрной униформе и подпись на обороте, из коей я понял только «Зима 1942». По этому поводу я устроил очередную свистопляску с выкриками типа «графиня Секонд Сакс!» — впрочем, уточню, что назначение сей акции было исключительно профанско-художественное.

20.

Я, как известно, не чужд рефлексии, доходящей иногда до самых своеобразных её проявлений, и во всём всегда старался искать некие знаки.

В эти первые дни вспоминались те первые дни… Мой нашейный крестик, врученный матерью, на серебряной цепочке, а потом, когда она порвалась, на нитке, я вешал — приступая к занятиям так называемой любовью — на изогнутую ветку светильника над диваном. Тогда весьма скоро я вовсе перестал его носить — само присутствие вещественного образа Господа Нашего как бы стесняло — ведь вот зачем люди в церковь ходят — там присутствие (только, к сожалению, теперь в основном с значением 19 века — «ходить в присутствие»), и посему нельзя делать определённые вещи — смеяться и проч. (Мы с ОФ не раз замечали, как там нам неуютно…) Примирить плотскую любовь и духовную и даже с максимальною возможностью слить тёмные воды подсознательного в свет сознания — это, кажется, у меня, получилось (ничего особо хорошего, как вы имеете возможность наблюдать, из этого не вышло), однако всё равно есть некая узкая прослойка «сверх-Я» — зазорчик, трещина — там, где вбит стигматический христианский гвоздик-крестик…

И я не держал изображений Господа ни в одном из своих жилищ скромных, ни дома в своём закутке — ведь молитве я посвящаю дай бог несколько минут в день, а то, чем я занимаюсь всё остальное время: фантазирую и дрочу, мечтаю о славе, вожделею о пище и ем её — с нетерпением или отвращением, жру вино или пишу вот подобное сему — всё-это, насколько мне известно, не является нормой. Ещё я, когда была возможность, слушал музычку (хотя как правило «сатанинскую» — или даже без кавычек?!) и всячески опощрял её, подпевая и подбарахтывая… — сие ни за что не могу признать неблагим (разумеется, без хоть какого-то принятия сатанизма как идеалогии!) — ведь это, в отличие от всего вышеперечисленного, я делаю чисто для души, по любви и абсолютно бескорыстно. Это не означает, дорогие, что я так примитивен и воспринимаю каждую мелочь как предвестие ожидаемой (?) катастрофы. Иногда, когда я не чувствую, я могу шутить-профаниться над чем угодно (как мы укатывались со Шреком, когда извлекли из мусорного ведра изорванную Эльмирой на мелкие клочья фотографию — они с Толей в обнимку на постели — склеили скотчем и повесили над диваном!), а иногда вдруг и простое мне кажется значимым… Оказалось, что она моложе меня на год! «Да?! — удивилась она, — а я думала, ты года на два моложе!» — «Да?! — удивился я, — оказывается, наш коитус имел почти статутный статус!» (а я почему-то был убеждён, что она на год меня старше). Мне почему-то показалось, что это уже говорилось в один из первых дней нашего знакомства — вернее, в одно прекрасное утро после первых неуклюжих ночей — и далее она сразу же поинтересовалась, кто мои родители, какой у нас дом, есть ли авто. Я ей доложил, что у нас три машины — жигуль, УАЗик-головастик и грузовая — только я сам на них не езжу — с тех пор, как на выпускном чуть не расшибся, и вообще я пью… Но в то же время я был уверен, что этого не было — это как бы должно было быть, но вместо этого был тот самый вопрос про машины…

Но это всё суть семечки, а настоящим символом этого периода и его, если угодно, проклятьем, стала сова.

Сначала я пытался видеть хорошее и в ней — всё-таки раритет, можно похвалиться гостям, даже специально сфотографировался с ней на голове. Но не долгое времечко потребовалось, чтобы прозреть ея мерзостный карахтер (когда я рассказывал о ней ОФ, он всячески потешался — мол, я о какой-то птице говорю, как о человеке, видя в её поступках какой-то умысел!) и, можно сказать, во всех смыслах пострадать от когтей её. Судите сами: я её не трогал, она же с завидным упорством и постоянством вела свою подрывную тлетворную деятельность — только приходишь на кухню, как она активизируется, начинает кричать (очень мерзко), перескакивать с место на место, а потом и кружить над тобой, пока наконец-то не изловчится схватиться за ваш скальп — когда это скальп Шрека или Кротковича, это весьма, конечно, весело, но когти у неё, скажу я вам, немягкие… Причём она не реагировала на Эльку, а приставала только к тем, кого «не любит» — особенно, к вящему удовольствию хозяйки, она невзлюбила Шрека. Ну, понятно, в отсутствие прочих персонажей, меня. Из-за неоднократной непрерывной повторяемости подобных контактов меня, естественно, это очень раздражало, я сам стал относиться к ней враждебно, просил Зельцера присматривать за ней или даже изгонять её на время трапезы из кухни… Она же объявила, что я сам провоцирую бедное животное. По её совету я стал вести себя тише воды, ниже травы, не обращать на птичку никакого внимания и даже, когда мы оставались вдвоём, всегда старался находиться в той комнате, где её нет… Через несколько минут я слышал (не сразу, конечно, научился их слушать) по полу когтистые шажки — эта тварина, прячась и крадясь, сама подбиралась ко мне и начинала атаковать снизу — уже безо всяких кругов и прочих маневров, благодаря которым можно было списать её поведение на то, что «она волнуется», что я что-то сделал ей и т. п. Причём если в разгар такой баталии возвращалась Эльмира, то это богомерзкое лицемерное существо сразу картинно изображало свою полную пассивность и отрешённость — как я и Алёша, сложив ручки на коленках! Я пытался жаловаться, но мне никто верил, тут же следовали упрёки, что я бесчувственный эгоист, не люблю животных, забочусь лишь о своей утробе и меня душит жаба за отдаваемое бедному птенцу мясо, сам веду себя небезупречно, а сваливаю всё на тварь (вот и я о чём — тварина бляцкая!) бессловесную, и как мне не совестно, и в крайнем случае мог бы потерпеть, она всё же не понимает… Как же, не понимает! Иногда она совсем меня донимала продолжительностью атак (а Зельцер посмеивалась и чуть ли не поощряла) или добивала их эффективностью — вцеплялась так, что оставались шрамы — и я вскакивал, швырялся в неё чем-нибудь со стола, орал, что убью эту тварь! Зельцер поднимала скандал, грудью вставала на защиту, тоже хватала что-нибудь и обещалась, если я к ней прикоснусь, тоже прибегнуть к силе. Лучше уж терпеть, скрипя зубами, думал я.

В зале она вела себя сходным образом — но почему-то только когда выключали свет (и обычно начинали…) или только когда только рассветало (и обычно я просыпался и начинал…) — она, воинственно заверещав, налетала, пикировала на меня из недоступного обзору места (чаще всего со шкафа) и хватала, как Айзека, за голову, вереща и махая крыльями. Пока я отбивался, просыпалась Эльмира и, увидев у меня в руках свою любимицу, тут же «отбивала» её, заодно и отбивая (у себя — не у меня, конечно, но один я не могу) желание к тихим утренним постельным радостям. Кроме того, всё везде было обильно уделано её белым смрадным помётом — в основном доставалось моей одежде поскольку она, в отличие от Эльмириной, была не старой (валяющейся на полу — «в стиралку») и не новой, хранившейся в шкафу — как вы догадались, единственной.

Не подумайте, я пишу обо всём этом (о сове и вообще) не из-за каких-то там полубредовых, параноидально-алкогольных инсинуаций по поводу совы, собаки, собаки-2 (вы ещё её увидите!) и их малохольной хозяюшки — я, находясь в кристально трезвом уме и зеркально ясной памяти, открыто обвиняю их в откровеннейшем целенаправленном мозгоебательстве — себе и людям — и в их лице очень многих из вас, дорогие мои дог-диггерши, диггеры и прочие факен энималсы! Эти выебки (ваши дорогие-лелеемые животины) живут куда как лучче иных недостойных (в том числе и гениев!) — потому что они нужны, удобны для само… удовлетворения, конечно (но я не об этом, не только) — как сказал Шопенгауэр, собак любят те, кто не любит людей (примечание: к нему самому это не относится).

Или, для любителей прагматизма, несколько иной аспект — сабака здаровая, как тялок, и сжирает соответственно. Вот почему сельское хозяйство в упадке! На селе вот кошки и собаки живут куда как скромно — на улице, грязные и свободные — утром и вечером им наливают молочка, иногда подбрасывают каких-нибудь отходов — всё-это, как вы поняли, в весьма символических дозах, а в основном их питает животный дух святой. Никакого культа. Если попадаются под ноги (весьма часто), получают пинчища. И это ещё благость, потому что на животных покрупнее человек, постоянно проживающий на лоне природы (правильнее было б написать: ахуеннейшей поеботины), показывает свою суть. «Коровушка-бурёнушка, кормилица ты моя» — ни разу такого подслушать не удавалось — наиболее частотно басово-мужичье «У, блять!» и звук удара совком (им чистят их гавно — чаще всего оно жидкое или размоченное мочой…) по хребтине, а у иных тонкочувствующих натур процесс «уборки скотины» неотделим от настоящей экзекуции. Как и везде, человеческое лицемерие.

Моя ревность, мой частный случай — только повод поднять сию доселе никем не поднятую тему, и если вы со мной солидарны, пожалуйста, пишите мне — nososos@yandex.ru. (Впрочем, сдаётся мне, что вполне может быть, что так называемый сетевой пиполь в довольно приличной степени — те самые собачатники и есть.)

Один раз, немного позже, эта скотиняра (сова) меня так достала (на фоне начавшихся разногласий с хозяйкой), что я не смог сдержать ярости — схватил первое, что попалось под руку (Коллекцию Опер) и со всей силы в неё зарядил. Славный удар! — углом в самую сердцевину птицы — в ней что-то ёкнуло и она вместе с операми загремела под шкаф. В воздухе кружили перья (так и было — ей-богу!), а я закатился истерическим смехом. Зельцер сразу на меня набросилась и нанесла серию ударов кулаком по лицу, я её схватил и ударил затылком об шкаф. Припадки смеха всё усиливались — сова ведь не вылезала из-под шкафа и не подавала никаких признаков жизни. Зельцер чуть не плакала, обругала меня на чём свет стоит и выгнала. Вот так мы и поссорились в первый раз — мирно прошёл всего месяц…

21.

Но едва ли не более всего меня занимала кулинария. Я вёл бесконечные разглагольствования на эту тему, к удивлению и удовольствию Эльмиры, ежедневно подкрепляя теорию практикой. Я широко пропагандировал употребление жареного мяса и замороженных овощей, полностью отрицая магазинные пельмени, котлеты, блинчики и всяческую мучную дребедень, которую продолжала поглощать она (а пресловутый недостаток средств всё чаще не оставлял выбора и мне).

Ей было показано ещё много вкусных и полезных субстанций, таких, как мясо а-ля шашлык, тыква в духовке и та же «китайская капуста», но главное своё изобретение я решился исполнить лишь однажды. Выполнению предшествовала мощная рекламная кампания, включавшая, помимо прочего, рассказы о происхождении блюда, о том, как добывалось сырьё, когда мы жили у деда — в коридоре, кроме таза с уриной, имелись ещё и полки, заваленные всякими железками, инструментами, пчелиными сотами и фасолью, очень грязной, наполовину источенной мышами и насекомыми — и вот я выгребал её оттуда, провеивал, промывал, отбирал и пускал в дело… Кроме прочего, было заявлено, что нынешнее приготовление «философской еды» носит экспериментально-новаторский характер — к обычным, уже канонизированным ингредиентам будет добавлена ещё и мелко нарезанная красная свёкла.

Возникло это блюдо, конечно же, из всем знакомой тушёной фасоли и представляет собой, так сказать, её перифраз. Обычно бобы сначала замачивают на ночь в воде, затем отваривают до мягкости и немного обжаривают на растительном масле с луком, морковью и специями. Здесь же (за неимением времени и долгосрочных планов) алгоритм приготовления меняется. Замачивание происходит в течение 10–15 минут во время мытья — в результате чего сердцевина зёрен остаётся нетронутой, только на коже появляются сборки. Отваривать надо не в кастрюле, а в той же сковороде, в которой и предстоит жарить (лучше глубокой). Это очень ответственный процесс, требующий постоянного помешивания, поскольку огонь должен быть средний, воды должно быть не очень много, и в неё сразу добавляют масло и соль. Минут через 15 вода выпаривается, и можно попробовать, твёрдые ли ещё фасолины. Они ещё твёрдые, и всё повторяют ещё раз (а иногда и два). В результате обварки бобы должны довольно легко раскусываться «невооружённым зубом», но не быть такими мягкими, как отваренные обычным способом; освободившись от испарившейся воды, масло начинает шуметь на сковороде. Обжаривание (масла лучше подбавить, огонь не убавлять и постоянно помешивать) длится минут 7-10, пока зёрна не прокалятся до изменения цвета и первоначально твёрдого состояния. Затем вновь добавляется вода, и пока она закипает, приготовляются и добавляются (не забываем время от времени помешивать) тёртая на крупной тёрке или порезанная узкими пластиночками морковь и мелко нарезанный репчатый лук. Они добавляются к моменту начала повторной обжарки — причём сначала лучше добавлять морковь, а потом лук. При помешивании добавляются соль и всякие приправы (у Зельцера благодать — было много приправ, присланных из-за кордона мамой), когда овощи становятся «золотистыми», огонь постепенно убавляется, но лучше всё-таки пожарить подольше. Фасоль начинает стремительно приобретать первоначальную твёрдость, и, пока ещё не поздно, нужно при активном помешивании процесс остановить. Но истинные насосы прокаляют сковороду до тех пор, пока морковь и лук (или ещё та же свёкла) не превращаются в сплошной полуподгоревший «ковёр» — при поедании овощи не употребляются, они служат как бы только вкусовой добавкой — из получившейся массы выковыриваются руками только фасолины. Они твёрдые, но разгрызть их можно. Не торопитесь насытиться ими — сие не так-то просто (начинает болеть челюсть), и едва ли возможно вообще. Повторяем, что суть данного весьма специфического блюда в созерцании и заполнении паузы в тотальном отсутствии в доме продуктов, и воспринимать его надо философски, то есть неторопливо, почитывая что-нибудь жёсткое, например Канта. Однако же, при всех недостатках, при правильном соблюдении технологии (если чего не спутал в настоящем рецепте, простите) ядра получаются действительно вкусные, и вкус их, и двигательное ощущение от поедания ни с чем другим не сравнимы — обжаренный арахис, семечки, обычная фасоль — всё-это ничто по сравнению со священной «философской едой» — ешьте её!

23.

Я, как было сказано, забросил все свои дела (впрочем, как всегда никчёмные), а между тем неумолимо приближался назначенный ранее день презентации «Ультрас-2», в рамках коего замышлено было (мною! — от нечего делать!) провести поэтический конкурс с гадостным оттенком демократии и хрестоматийности: каждый автор (любой желающий) должен прочесть четыре своих стиха на заранее заданную тематику (о Боге/метафизике, о Любви, о Поэте и Поэзии, о Родине), а публика определит трёх победителей, которые и сорвут банк (я подготовил карточки для голосования, назначив им приемлемую для наших широт цену 6 руб.). За день до я держал в руках богатейшие плоды широчайше планируемой широкой рекламной компании — две неприлично маленькие вырезки из местных газет и весьма и весьма нехотя пытался обзвонить хотя бы самых основных персонажей… Золотова, услышав мой охрипший вокал, удивилась и сказала, что она также не сделала ничего, потому что, честно говоря, подумала, что я на всё забил — я сказал, что я болел, и сейчас болею, и завтра буду болеть, но вечер состоится. (Я всё ещё надеялся на присутствие Инны, ради которой в принципе это всё и затевалось.)

0.

Предыстория такова. Через полгода после того, как меня бросила Зельцер, я вновь наткнулся на Инночку — она пришла с Долговым на какое-то мероприятие «АЗ». Что самое интересное, выглядело это так, что у них весьма близкие отношения, а про меня, я расслышал в паузах между своими виршевсплесками, они говорят в третьем лице: смотри, вот это и есть тот самый ОШ — вроде как он. Я прямо со сцены бросился к ней: «Ты что, дочь моя, не узнаёшь меня?!» Впервые пожал руку и сказал несколько слов Алёше. Уже на выходе она показывала мне папку со своими рисунками — я её просмотрел весьма бегло, сказал универсальное бирюковское «Ну да» (потом призналась, что её тогда сие очень задело — тоже тщеславная штучка!) и пригласил их пить самогон в кругу сегрегатов (у меня в руках был пакет с сахаром, который я должен был доставить родственникам, но за меня уж решено было снести его в шинок в обмен на полторашку). Они, переглянувшись, отказались. Инне далеко ехать. Мне тоже. Оказалось, что она живёт в тех же ебенях, что и я, только на остановку ближе! Подошёл автобус, Долгов успел чмокнуть её в губы (!), а у меня спросить, какие у меня были мотивации, когда я писал «Нож ящериц». Ответить я не успел — бросив сахар Саше с Максимом, вслед за Инной я запрыгнул в салон. Она тоже толком не знала, что такое «мотивации», но когда я предложил выпить по кружечке, всё же не отказалась (несмотря на то, что было уже поздно и места тут такие, что вечером без веера-мессера лучше не ходи).

…Почти каждый день я ждал её из школы на лавочке на Кольце. Она отделялась от своих друзей, и мы шли куда-нибудь, чаще всего в пиццерию (на улице холодновато, доченька хочет кушать, я, конечно, олвэйз, и у меня ещё почему-то были какие-то деньги). Развлечения были неразнообразны, но нам было хорошо вместе. Это было что-то странное — с одной стороны… а с другой, я не мог и представить, как перейти черту — даже поцеловать вот эти девственные губки, прижаться своей жёсткой бородой и щетиной к этому детскому нежному личику… Иногда вот смотришь на неё и ловишь себя на мысли, что выглядит она лет на одиннадцать!.. Может быть, с подсознательной целью не делать этого, я пустился на всякую дребедень — написал ей стишок «Inna, do inhalation to me…», составил тест «Можно я тебя поцелую?» — кто хочет, тот просто целует, а не пишет и не составляет! Вёл я себя весьма пристойно, и она тоже испытывала видимое удовольствие от того, что когда я принимаю или подаю ей пальто, ей действительно удобно, что всегда ей, выходящей из автобуса, подаю руку, и рука эта тверда. Она весьма зациклена на этих мелочах, и меня это удивило и понравилось. А когда она в первый раз увидела, как я небрежным жестом заложил салфетку, с помощью вилки и ножа оперативно напитал кусман мяса и также небрежно сложил прибор на тарелку (видите ли, правильно сложил), она вообще была в восторге, маленькая моя! После такого, естественно, приходилось нейтрализовывать хорошие манеры «в компании таких же опустившихся людей» — а опускались мы тогда, я вам скажу, на довольно низкий ярус. До неё только рассказы доходили — мои или Долгова.

Но внезапно всему пришёл конец. Я купил нам билеты на концерт «ГО» и буквально предвкушал. Май, Пасха, Инна, Летов, пиво… Саша, портвейн — что-то это мне напоминает?..

24.

Я лежал на диване и вдруг она прилезла с плотоядной ухмылкой и ручкой в руке. «Ну Лёш-ша-а!..» — сказала она, и потом, пущенная мною, ползая по мне, как маленькая девочка по асфальту, рисовала — только не мелками, а жирной чёрной ручкой. Вскоре на моём предплечье красовался ещё более выразительный эрегированный (не знаю, мой или чей, но сработан весьма не схематично), на ладони появилось изображение женского органа (весьма похоже на то, что я видел у неё), затем — долго и мучительно, и мне, конечно, не разрешалось смотреть на процесс — вместо майки на мне возникали всяческие её сюжеты… — трэшэтэрапия! Последние минуты она уже удерживала меня, затёкшего, силой, сидя на груди, ругаясь, щипаясь и пытаясь даже бить. Когда я наконец поднялся и подошёл к зеркалу, я обомлел. Минут десять она укатывалась, катаясь по полу и указывая на меня пальцем. Сова едва не померла в полёте. Я тоже был очень рад. Прилёг обратно, она прилезла опять и стала, водя по мне своей натруженной ладошкой, с детско-наивной интонацией пояснять: «Это пидор сосёт у двоих, а его ебут в жопу» (всё сложные композиции!), «Это собачка ебёт собачку, а вторая стоит смотрит и ждёт» (вот это, по-моему наибольшая удача!), «А это…» — ну, в общем, хватит. Какой же надо быть прирождённой дрянью!

Разохотившись, она за чаем на кухне изрисовала весь стол. «Э-эх, — причитал я, качая головой и, имитируя Дядюшку деда, бил ребром ладони по другой, — вот бы карандаш не стирался — показать бы твоей маме!.. или лучше папе?» — «Я то ладно, — ответствовала она с бахвальством, — а тебе помыться не дам». Я хотел было уж прибегнуть к некоторому рукоприкладству и нанести на ее ягодицы соответствующие свои клейма, но её осенило: а давай я тебя накрашу!

Это было долго и почти мучительно — самая блядская помада, тени на веки, тушь на ресницы («Смотри вниз, смотри как бы вбок…»), пудра, румяна, лак для волос, ярко-красный лак для ногтей… Последний штрих — натягиваю ее трусики — белые в красненьких сердечках. Она дохла. Подойдя к зеркалу, я был фраппирован пуще прежнего — на меня нагловато пялилась вполне себе смазливая проблядь — я сам бы сказал «шик» и «уть-ать»! — так вот, оказывается, в чём сила женщин — даже моя скромная жопка стала выглядеть вполне завлекательно!

Начала наряжать. Сначала облачился в платьице с кружевами (застегнуть сзади с её помощью — как это трогательно!), осмотрелся, прошёлся — ну, золотые, она просто блеск! (Моей божественной Уть-ути она наверняка бы понравилась). Потом — ваще-ваще! — вау-вау! — резиново-блестящий немецкий — и по производству и по порнушно-клипашной стилистике — плащик с молнией и вырезом где надо. Ещё напялил сапоги — из той же серии, с острыми каблуками (всё же как германцы горазды на такую продукцию — дешёвое шмотьё, а какое вызывающе-пользительное). Кое-как доковыляв до зеркала… Почти одновременно и чуть ни слово в слово мы констатировали, что если б ваша (ея) покорная служанка в таком виде вышла на улицу ловить тачку — её б отодрали прям на капоте! После был переоблачён в уже опробованный (иногда я пользовался правом носить её вещи, сообщавшие мне — не только в наших, но и в глазах наших гостей — забавно-провокативную пидореалистичность) белый шотик с яркими алыми, голубыми, салатовыми цветочками и немыслимые брильянтово-жемчужные туфли, из коих ярко-красиво торчали крашеные ноготки.

Вдруг она вспомнила, что у неё на плёнке возможно остались ещё кадра два и, долго укореняя меня на диване в «непринуждённой» позе, «запечатлела компромат» — как вы уже поняли, драгие, блядская улыбочка на мне обусловлена не её дрессурой, а врождённым, можно сказать, даром…

— Как тебя зовут? — проговорил я утрированно стилизованным голоском, забираясь на диван, по-кошачьи (как мог, конечно) изогнувшись, нависая-потираясь об ее ноги.

— Эля.

— А меня Эва. — Рот мой растянулся в профанско-плотоядной ухмылочке — вспомнилась «тётушка Эбля» (она же Эхбля) из нашей с Репой непристойнейшей «Книги будущего», выделанной на лекциях методом исправлений «по живому» какой-то детской книжицы. На её лице отразилось абсолютно то же самое.

— Можно с тобой познакомиться? — я прильнул к ее ногам и потёрся лицом по внутренней стороне ее бёдер, — познаться?

— А у тебя нет хуя? — грубым, контрастирующим с моим, тоном сказала она, и я не сдержался-таки от короткого «рыдания», — а то я смотрю телевизор, а ты будешь пытаться засунуть его мне в одно неподходящее место — есть тут один такой…

— Кто это? — неподражаемо по-шлюшьи удивилась шлюха Эва.

— О. Шепелёв.

— Свинья. — (Гладит ее ноги, подаваясь верёд, прилегая к ним туловищем, взбираясь выше.) — Я не такая, я нежная. Я очень люблю девушек. Можно я сниму с тебя трусики?

— Зачем? — деткий блядский голосок.

— Я посмотрю, что там у тебя, — такой же ответ («Ма-ам, поню-хай, мо-ю ру-ку…»!), взаимно-похотливые ухмылки.

— То же, что и у тебя.

— Я хочу сравнить наши письки… — тем же детским голоском, даже совсем по-ультрамладодетсадовски прикартавливая, и как бы голос за кадром: — Обычное в таком возрасте детско-девчачье любопытство…

Ты хочешь сравнить их ртом? — с придыханием, словно захотев перещеголять, скинула не два, а даже три десятка годков, но тоже не удержалась добавить замечание от взрослого автора: — Мне что-то кажется, Эва, что ты сосёшь всё вподряд.

И тут уж она добралась ртом до ее трусиков и, понюхивая и покусывая, ухватилась зубами за резинку и почти без помощи подружки умудрилась стащить их.

«18+»: поднималась всё выше и выше, целуя осторожно, чтобы не испачкать помадой, всё больше работая язычком.

Было неплохо, только некоторое щетинки — жёсткие, почти как у меня на скулах. Недавно при купании я попросил её побрить там, она немного поломалась, потом много намылила и немного попыталась, а потом раскорячилась в ванне, вручая бритву мне — сама она смогла только так называемую область бикини, а волоски, тоже довольно жёсткие (а я-то думаю, обо что я всё время так чиркаю!), вросли даже и в самоё центральные нежные складки… «Осторожней, Лёшь», — только и пролепетала она, выгнувшись предо мной на дрожащих от напряжения ногах своих. Бритва очень острая — и я был польщён её доверием, хотя всё понятно и с прагматической точки зрения: во-первых, этот участок ее плоти уже всё равно что мой собственный, а во-вторых, ей самой просто неудобно…

— Ты красивая, Эля, а я?

— Ты тоже, — «застенчиво» пролепетала она, и тут же добавила: — но по-моему, ты бородатая свинская шлюха — кого-то ты мне напоминаешь — О. Шепелёв тебе случайно не родня?

— Ой, что ты! я бы даже ни за что на свете не согласилась хоть раз с ним задуться!

Она подгыгыкнула. Между тем милашка Эва наползла на неё и непонять откуда взявшимся прибором легко и приятно овладевала подругой в первопристойной позиции. В области ртов вовсю шла непристойнейшая чмоко-размазня, языки тоже выделывали что-то по-лесбийски недетское. Всё-таки образ действует!

— Ты что делаешь, блядина! — ты накончала мне на новое покрывало!

Окончание 0.

Но было и ещё одно маленькое приключение… Второго мая, взяв с собой Алёшу, я поехал в Москву на фестиваль верлибра. Тут я познакомил его с Данилой Давыдовым — в своём новом имидже он выглядел не то что организатором какой-то там поэтической бодяги, а ни дать, ни взять лидер «Аум Сенрикё» (!), а про одежду известного столичного поэта, лауреата премии «Дебют» Алёша состроумничал: «такое ощущение, что он спит на полу на вокзале». Впрочем, сами мы там не спали лишь благодаря случаю, а у Данилы-то весьма просторная квартирка в центре — в этом-то, драгие, и суть. Когда, сорвав овацию, Алёша вышел, то не прямо последовал в ларёк за очередным пивом (мы только за счёт него и существовали — похмелье плюс ночь не спали), а запнулся за девушку — улыбчивую, в голубых очочках. «А я думаю: подойдёт он, или придётся самой?» — сказала она. Таня Романова из Нижнего, поэт (где-то уже слышал эту венценосную фамилию…). Мне она уделила не очень много внимания: я спросил посмотреть журнальчик (их самиздат), но она почему-то отдала его Алёше. Мне сие не очень понравилось и я, пользуясь случаем, пожрал, общаясь с поэтом Айвенго, Алёшину «китайскую капусту». Потом был поэтический пикник (из водки и запивки) на лоне природы — всем было хорошо, Алёша с Таней уже вовсю целовались. Я, еле собой управляя, поехал к родственникам отвозить ключ — времени до поезда было дай бог туда-сюда обернуться. А у тех сложился небольшой любовный треугольничек: Данила всё пил, наблюдая за милованием у него на глазах сложившейся парочки (он знал Таню по переписке, и только сегодня увидел её воочую), но главный козырь был у него — вписка. «Раздраконил Таню, — лепетал изрядно хорошенький Алёша (всю дорогу, блять!), — а теперь эта бородатая обросшая пьянь потащила её к себе!..»

Едва ступив на родную чернозёмную почву, я бросился звонить Инне — рассказать об Алёшиных способностях. Она выслушала сдержанно, отвечала односложно. Я спросил, пойдёт ли она на концерт, она ответила нет. Я, когда приглашал её, сказал, что она может «под это дело» тоже спросить немного денег у родителей — я, естественно, имел в виду, что перед концертом и особенно после надо бы хорошо посидеть — а в таких вещах и полтинник может оказаться решающим. Она поняла это превратно — пожинай, Олёша, плоды своей не жадности, так глупости!

Назначила мне встречу, чтобы отдать кассету (наконец-то «ОЗ» дошло и до неё). Целый час ждал её на Кольце, и вот она появилась — вся такая воздушная… Швырнула привет и кассетку и проплыла мимо, к дальней лавочке. Там её ожидал молоденькый информальского вида пацан — к моему ахуитительному удивлению, она влезла к нему на колени и давай его обсасывать! Я достал из кармана купленный ей в подарочек мягкий карандаш и сожрал. На ту беду бежавший Федя не дал мне его проглотить. Вместо этого он предложил проглотить литровочку «компота». Мы сделали да повторили. Я сначала пытался держать себя в рамках, рассказывать про поездку, показывать привезённые книжки, но весьма скоро принялся ныть, ругаться и куда-то порываться, а потом вообще вскочил, распотрошил рюкзак, выкинул рубашку, швырнул на асфальт пачку денег — сказал, что всё-это мне больше не понадобится, потому что сегодня покончу с собой — и, убегая от Феди, заскочил в автобус…

В июне она вновь явилась на Кольце, уже без пары, но меня избегала. В вечер выпускного мы с Федей, как обычно, сидели на лавочке за распитием «компота». И тут она — в каком-то немыслимом полупрозрачном зебро-платье, на каблуках, вся расфуфыренная. Короче, мне не понравилось, но выждав момент, когда она окажется одна, подсел к ней и весьма почтительно поздравил с окончанием школы, похвалив и её наряд. Подоспевшие подруги извинительно проверещали, что может быть нам с ней надо поговорить… Нет, не надо.

Потом, как и все, пошли в школу на дискотеку. Нас не хотели пускать, но мы как-то просочились (да ещё с двумя баттлами). Музыка была попсовая, и я всё стоял у стеночки, пялясь в мелькающую вдалеке задницу танцующей Инки. Но постепенно мы стали пытаться подбарахтывать подо всё, особенно Федя. И вот только я выдвинулся под какую-то «А у реки, а у реки», начиная даже подпевать, как предо мной возник довольно рослый шерст в белой рубашечке и заявил, что нам надо выйти поговорить. Федя и Тролль как раз наверное отошли выпить. На улице, за углом меня обступила целая шайка пьяных шершней. Я почуял негуманное.

Начали вполне себе современный разговор:

— Хуль ты к Инне доёбываешься?

— Не поняль.

— Хуярь его, давай!

— Погоди. Чё не понял?

— Не понял, как ты сказал…

Чё не понял, чё-о?!!

— Погоди. Инна сказала: вот этот бородатый — маньяк, преследует, хочет изнасиловать.

— Да не могла она такого сказать.

— Эй, Маракеш, Вован, идите маньяка пиздить!

Подошли ещё двое, постарше, гораздо массивнее. Спросили, чё я делаю в их школе и попросили уйти из неё. Я сказал, что учил их, сосунов, ещё в 7 классе — да видно не доучил. Они спросили, знаю ли я таких-то, в том числе Репобратца. Я сказал, что знавал самоё Репу, и Санич друг моя. Шершни уже сильно напирали в нетерпении, но те их остановили, заржав.

— Да вы знаете, кто это такой, пиздюшня?

— Кто-о?! Давай его!

— Давайте, трезвый он очень спокойный, только он не трезвый… Чур мы не с вами.

Тут выволочились Федя и Тролль, скалывая о бордюр баттлы, никакие. Пришлось весьма долго их увещевать и унимать. В конце концов мы ещё и с шерстоманами выжрали — они приволокли торт и две бутылки кой-чего. Инна, выйдя, собирая своих ехать встречать рассвет, наверняка зело поразилась увиденному: её защитнички были в дуплетищу, в торте и в тесном переплетении с нами — они уже не могли никуда ехать, и всячески звали нас ехать с ними… Вышли учтиля и запричитали, что вот опять пришли старые и левые, всех опоили, растлили, избили…

К вечеру я приполз на Кольцо, сидел один на лавке в надежде охмелиться, и когда мимо проходила Инна и сказала свой привет (единственное, что она говорит мне), я, взглянув на неё, понял, что ей стыдно, но извиняться она не будет. Я улыбнулся.

И вот тут-то я и придумал уловку — так она со мной разговаривать не будет да и особо не о чем, единственное надёжное средство — какое-нибудь общее дело. Так и решил замутить второй «Ультрасерый» — и попросить её сделать иллюстрации.

Окончание 23.

В зале меня уже ждали всякие деды и бабки, которые зачали уточнять, что и как надо читать — причём каждый приватно и с завидной долей марксизма и маразма — «А вот у меня стихи о любви к природе — разве это не о любви?..» Состояние моё очень быстро стало ещё более нехорошим. Только спасался всё-таки купленной по пути баночкой пива. Потом пришли поддатенькая Плащ-Палатка, поддатенькая Репа, хорошо наподдатый Максим Рыжкин с нехорошо надуплеченным боевиком Зеленевым, а также тележурналисты, которые сразу начали разжирать водку — и всем им стало ещё лучше, а мне хуже. Долгов сел со мною одесную, а Минаев (трезвый) долго не хотел садиться в президиум (видя, какая заваривается «поэзия», я б тоже вряд ли захотел — я и уже не мог и не хотел — но отступать поздно!). Вообще я поразился, как мало поддержал меня «наш» народ — что и говорить, в восприятии большинства наших с большой тамбовской буквы Поэтов, людей во всех смыслах утончённых, аз есмь не что иное, как проскочившее в литературу — по причине смуты времён и тесноты провинциального пространства — пьяное отребье, Гришка Отрепьев.

Когда зашли Зельцер с Психом и Кочаном, мы начали начинать. Я изо всех сил старался обуздать стихию, но это не так-то и легко. Когда единственные присутствующие в зале официальные лица — это ОШ и Плащ-Палатка, с которыми ты поглотил не один декалитор и которых видывал, прямо скажем, во всяких видах… Максим лез меня обнимать, Репа схватила деньги, Зеленев — пиво… Я кое-как отогнал профанов и начал ещё раз — с ещё более официозными интонациями. Как ни странно, помогло, и в зале воцарился относительный порядок. Пришли и некоторые более-менее воистину официальные: Золотова и кое-кто из профессуры (словарное определение: «Провинциальные учёные — особая каста «неприкасаемых», которые полностью отсутствуют в литпроцессе, но при этом произносят слово л-ра раз по 100 на дню, не меньше»), что тоже помогло.

С приторно серьёзным видом поясняя, я одновременно незаметно расшнурял под столом ботинок. Показал Алёше ногти на левой руке, а потом изловчился снял гриндер, стянул носок и показал ему ногу. Он начал давиться, затыкая себе рот. Тогда я, продолжая вещать, сам едва не срываясь, потихонечку расстегнул ширинку и пуговицу и показал ему краешек трусиков, и тут же закатал под прикрытием стола рукав, обнажив творчество Эльмиры — Долгов мгновенно сделался красен и, зажав рот, выбежал в коридор. Оттуда доносились странные звуки, как будто кто-то блюёт; отсутствовал он минут двадцать.

Когда я объявил, что вынужден продемонстрировать и своё искусство (вереницы седовласых, с каскадами и запинками извергающие из своей непьющей памяти длиннейшие свои опусы, и пьяный Макс, шатающийся, едва переплёвывающий чрез губу — по книжке, а не на память! — «Хороша алкаша! Так, это о… любви… Теперь о Родине, да? Заебца алкогольца!» — прозвучали, так сказать, как крайние точки кипения полярных слоёв публики), и вышел на авансцену, Репа со всей кодлой демонстративно пересели на первый ряд, рукоплеская, раскачиваясь в креслах и выкрикивая: «Гуру!» Я читал, сначала медитативно, затем всё более расходясь, раскачиваясь, словно пытаясь упасть столбом вперёд, балансируя на краю сцены, как будто собираясь прыгнуть в пропасть, выполняя руками одновременные синхронные движения, посоветованные баранделем и напоминающие ему движения многорукого божества.

Заполнять паузы все этой канители с карточками пришлось стихами ОФ, и читал их тоже я, что как пить дать принесло мне дополнительные очки. Короче, Макс Рыжкин, поддерживаемый дурачим Зеленевым, ещё пару раз вернулся на сцену, продекламировав вне конкурса еще с десяток своих шедевров, например, «Шепелёв, давай допью эту ебатню!» (это я на свою голову (пьяную, конечно) записал его вдуплетные изреченья, а потом, из-за той же головы, пропечатал их под видом стихов), а в самом конкурсе подавляющим большинством голосов победил я. Что интересно, второе место занял Алёша — выглядело всё-это несколько неоднозначно, если не сказать предвзято. Минаев, проводивший подсчёт, предлагал народу удостовериться, а я быстрей сгрёб причитающиеся мне 80 руб. и сваливал (Эльмира и K° куда-то исчезли, как только объявили первого победителя). Однако меня всё же задержали — сначала журналюги (брякнул им что-то от баранделя, они сказали: «Что ж ты всегда так укурен» и поймали Долгова), потом Максим (он сказал, что он на днях уходит в армию и надо выпить, щас все идём пить сэм «кедровый», я сказал, что болею и не могу, и дал ему двадцатник), потом Золотова (ох-ох, что ж вы устроили, Алексей, — меня теперь с работы выгонят!). Наконец-то выбежал на улицу, натыкаясь на людей, отмахиваясь от них, как от мух, ища её — боялся, что она ушла. Но она не ушла, а стояла одиноко на углу, ожидая меня — оказывается, поссорилась с товарищами: они хотели в «Ст. Т», а она сказала, что спросит у Лёшечки, а они — что она делает всё, что ей укажет рыжая борода!

Я сказал, что болен и не могу пить. Подошёл Долгов и вся шаражка, и все тоже приглашали нас, но я повторил то же и воспрепятствовал отправиться с ними или пригласить их к нам разгорячённой ссорой и пивом Эльмире.

25.

Я проснулся рано и начал вроде бы неторопливо — а на самом деле нетерпеливо — бросая взгляды на часы — скоро вставать — к ней «приставать» Она наверно ещё совсем засыпала, поэтому опрометчиво улеглась на живот, выставив свою голую попу. Я, маневрируя по дивану по-пластунски, стараясь ее не спугнуть, принял такое положение, что моё лицо оказалось у неё между ягодиц — как только я его принял, я принялся бесцеремонно тискать и разводить их, лизать и что называется целовать в засос. Она постанывала, шевелилась, её начали пробивать судороги…

Звонок телефона. Ну кто там в семь-то утра! Снимает трубку, сдвинувшись от меня чуть вверх — я отпускаю и чуть вниз… — передаёт мне.

— Отгадай, кто у меня.

— Ясное дело, кто.

— Р-рёху! Рыбачок! Когда?!

Эх, знал бы ты, Биг Саша, что я сейчас этим ртом, которым говорю с тобой, делал.

— Да с семи уже. Приезжай. Самогон пьём. Бабки есть?

— Ладно, щас буду.

Положил трубку, вернулся к Зельцеру.

— Я так и знал: это О. Фролов вернулся! Надо его встретить.

— Я тоже хочу.

— Тебе же в институд.

— Ну и что. После.

— А-а… Давай-ка, доченька, я тебе присуну-то в попку на дорожку…

— Ну Лёша-а!.. У меня зачёт сегодня!

— Ну вот и я о том же: знаешь вот кто такие спартанцы — спартанская дисциплина и всё такое?.. — каждый юнец там был прикреплён к своему мастеру, взрослому мужчине-воину, который питал его знаниями…

— Ну и что?

— Питал он его не только теоретически, но и буквально — посредством своей спермы, причём не столько орально, сколько ректально.

— Чушь!

— Стоять!..

…Ну ведь кое-что всё-таки изменилось, самодовольно думал я, собирая с пола одежду, сортируя: моя или её…

— Ну Лёшь, — пищала она из туалета, — я тоже хочу!

Я пытался ей намекнуть, что она будет не столь уместна в этом чисто мужском спартанском (профанском) коллективе.

— Ага, — отозвалась она с утрированной детсадовостью, — как питать, так уместно…

Я удох. Пообещал переговорить с Саничем (ведь всё вроде происходит у него) и позвонить ей.

Сразу после объятий и поцелуев, ОФ, артистически имитируя интонацию бабки из подъезда, озвучил-произнёс то, в чём, собственно, и состояло изменение, и что их более всего интересовало: «Ты что, Олёша, живёшь с женщиной?!» — звучало так, как будто открылось, что я живу с козлом, и люди видели, как я, собственно, целую ему под хвостом. Повисла пауза, мы — каждый вроде сам по себе и невольно — ощерились как три ежа — а потом заржали — одно слово: ибупрофены. И наша суть ясна: единение — как тут не попомнить гениальное (без оговорок) произведение Учителя:

«Эх, жизнь хороша!» — ощерились три ежа,

а потом запиздили коллёквиум

на немыслимой основе —

это им не внове.

— ну да, ну да!..

Далее, как вы поняли, мне настойчиво предлагалась выпивка и не менее настойчиво выспрашивалось, сколько у меня средств. ОФ, надо сказать, начал довольно серьёзно париться, что «я, Лёнь, пришёл, а ты такой невесёлый», но тут пришла Репа — она была как тарантиновский мистер «Решаю Проблемы»: села за стол, достала блокнот, ручку, мобильник (какой-то очень крутой), и то и дело произнося себе под нос «так, так-та-а-ак» и делая непонятные пометки и звонки, всё решила.

Приезжаем к ним в контору (баська нет, никого нет) и начинаем своё мероприятие… Зельцер участвует со всеми на равных, и все уже чувствуют её своей чувихой, то есть соплеменницей. Вскоре кончаются деньги, и она сама вызывается выделить 130 рублей и даже сходить с ОФ за водкой и чебуреками. Золото-золото доченька — все думают, что моя школа, а это просто прирождённый алкоголизм.

ОФ пробило на нарратив — с закрытыми глазами (Гомер, блять, давайте свершим гекатомбу!) и стаканом в руке («Не микрофонь!» — а он именно микрофонит, больше получаса не выпуская его из рук) он рассказывает нечто, что начиналось, как довольно реалистичная и забавная байка из армейской жизни… весьма и весьма витиеватая и остросюжетная… Единственная странность — в ней фигурировали какие-то «кожурки» — судя по всему какой-то технический термин из солдатского сленга, что-то вроде кожуха…

— …И тут… он меня настиг и говорит… — рассказчик уже еле сидит, раскачиваясь, почти засыпает, дикцию его можно определить уже нам знакомым словосочетанием «не переплёвывает через губу», — …говорит: «Ну-ка, что там у тебя?»… Я замялся и говорю: «Извините, товарищ прапорщик, разрешите идти»…

Уже давно понятно, что рассказчик уже давно тяготится затеянным повествованием, теряет его нить, и мы фактически общаемся с сомнамбулой, но Репа специально теребит его, задаёт наводящие вопросы, словно вытягивает из оракула невнятные пророчества. С каждой новой фразой «слепца» мы давимся, стараясь удержаться от смеха, потом кто-нибудь не выдерживает, фыркает и все уходят в радикальный покат.

— …Ну он и говорит: «Дай-ка, блять, кожурки сюда». А я и говорю: «Как же я вам отдам их, товарищ прапорщик… без них ведь жить нельзя — они ведь… без них ведь не будет детей…»

Вдруг он вскакивает (расплёскивая стакан, не открывая глаз) и, раскорячившись над креслом, хватает себя за гениталии, восклицая: «Вот они!» — благо, хоть через штаны.

Начинается всеобщий припадок — Зельцер, вся в слезах, повалившись на стол, причитает: «Ой, мама», мы с Репой, сцепившись, валимся на кресла, а с них на пол и катаемся по нему, дурило Санич, глобально хряснувшись на хребтину, сучит мегаконечностями… И только виновник торжества восседает в центре сей нервно-паралитической картины с серьёзным лицом и закрытыми глазами — аки Иисус среди бесноватых! — медленно нащупывает стакан и бутылку, наливает себе и выпивает…

На улице, в темноте, едва мы с Зельцером отошли на несколько шагов от остальных участников, к ним подключились менты. ОФ, конечно, несли, но он начал громко пропагандировать армейские законы. Санич и Репа тоже подали свои голоса — дурачий бас и насквозь-профанский-всё-будет-куплю-и-продам-всё-вкрадчивый реповокальчик. Я было рыпнулся в их сторону, но тут же осознал, что сам-то даже несколько непочтительно вишу на плече своей спутницы. Я сам потащил её домой.

А через две недели мы уже провожали в армию Санича.

26.

Перипетии — кажется, так это называли древние…

Просыпаешься в тесной вонючей каморке и думаешь: блять, опять ничего нет. Не успеешь встать, просыпается острая потребность пить, есть, курить, испражняться — но это только то, что необходимо, оно не сделает твоего физического и духовного состояние великолепным — это простой существовательный минимум, который сам не всегда достижим. Нормальные люди в это время принимают душ, ванну, пьют чашечку кофе, ласкают с утреца свою кощечку… Ни кола, ни двора, ни комфорта, ни тепла, ни табурета — это вроде как признак аскетизма: духовного или героико-военного (в противовес обывателям, стяжателям, зажиревшим династическим владыкам и прочим «звёздам») — например, барон Унгерн, заняв Ургу, тоже, говорят, так жил, или вот молодой неизвестный Чайковский… — но они-то были всегда заняты делами, свершениями…

Мало того, что холодно, ещё и свет постоянно тухнет. Представьте себе, дорогие, как жили люди — менее чем сто лет назад не было ни телевизора, ни стерео, ни компьютера, ни Интернета, ни телефона, ни холодильника и обогревателя и проч. и даже электричества вообще. Аристократы писали и читали при свечке, холопы при лучине знай себе пряли, рассказывали байки и сказки, строгали ложки и детей. Вот если у вас сейчас хотя бы на сутки вырубить ток, вы не сможете без своих костылей, будете изнывать страшно — так всё-это изменило само восприятие мира («телеэкстраверсизм» — человек, наш новоиспечённый хуматон, ни за что не хочет, не может остаться наедине с собой). Однако же, как видите, сии блага цивилизации и теперь есть далеко не у всех. Скучновато, но что поделаешь. Я взял стамеску и стал вырубать из стены очередной квадрат фанеры, чтобы проверить под ним сгнившие провода — без света к вечеру вообще никуда, к тому же может случиться пожар…

В таких условиях остро встаёт вопрос о том, что вообще такое моя пресловутая личность? За что зацепиться? Гдё же её пресловутый стержень? Какие-то чисто мои интересы?.. Я просто хочу к ней, хочу туда, и всё. Остального просто нет на свете (и его действительно нет). Но ведь что-то должно быть?! Пытаюсь читать «Тошноту», но это бессмысленно, строчки возникают и исчезают, не достигая моего разумения, мне это неинтересно и как бы и так известно… единственное, чего хочу…

На второй день к вечеру я не выдержал — отправился к ней.

Было совсем неуютно, ведь уходя я произносил короткое, заключающее в себе вечность красивое слово навсегда — и она, естественно, ответила ещё более короткими… Моё предположение, что она не одна тоже подтвердилось — подойдя к форточке, я услышал возбуждённые голоса. Всё-таки решился позвонить. «Вот он, блять!» — полушёпотом бросила она с пьяной ухмылкой и тут же скрылась на кухне. Я было хотел уйти, но по обуви и голосам распознал, что это Псих, Кочан и Шрек. Было прям какое-то нехилое застолье. Меня явно не ждали, но я решил — из какой-то мелочной злобности и мазохизма — возникнуть. Вид мой после ночи в берлаге, посвящённой осознанию, что значит «навсегда» и несколько минут подтверждённого «не одна» придали моему лицу выражение, как будто только что на глазах у всех мне в него плюнули — войдя к ним, я, конечно, попытался изменить его на нагловато-надменное, но почувствовал, что это не получилось и чуть не расплакался… Нелепо улыбаясь, я кое-как поздоровался (тут ещё Креветка и какой-то незнакомый чувак), а потом уж и не знал, как себя повести, куда себя деть (кстати сказать, такие моменты случаются со мной редко, обычно я довольно находчив) — выручила Элька — принесла ту гадостную табуреточку и попросила, чтобы мне плеснули водки. Я не остановил руки разливающего и тут же поднял бокал своей дрожащей.

— Ты не болен, Лёшь, случайно? — без особого участия (и, показалось, совершенно без подколки) осведомилась Таня, выражая наверно общую оценку моего облика.

— Температура, ты же знаешь. И я ещё не спал ночью и два дня не ел, — просто-жалобно ответил я, оправдываясь за свой вид, и тут же, опасаясь развития темы (интересно, знают ли они, что я ушёл, уходил?), пожалел.

— Вот и нехуя выёбываться, — вставила (наконец-то!) Зельцер, но далее обсуждение не пошло — все, как сговорившись, были поглощены чем-то иным.

— Ну да, я там был, — с какой-то заторможенностью вещал новый знакомец (Георгий из Москвы — это тебе не хрен моржачий!), при этом на лицах женской половины аудитории появилось выражение искренней заинтересованности и явно видимой почтительности, а на лицах мужской — наоборот. Кочан даже сказал: «Ну да, ну да» — весьма специфичным тоном, после которого требуется перевести разговор на что-нибудь более прозаическое.

Выждав момент (чтобы не навлечь на себя праведный гнев хозяйки — «Ты что — жрать сюда пришёл?!»), я, изловчившись со своего места, стянул со стола какой-то огурец и как можно незаметней, урывками поглощал его…

Очень скоро я прозрел, о чём идёт речь и вообще всю диспозицию: этот субъект недавно приехал «на свою малую родину» и совсем недавно пришёл сюда с Креветкой и со своими рассказами, как он крут в столице, подкреплённой в трёх парах женских зенок пачкой денег да ещё миниатюрным красненьким сотовым…

— Со сменными панельками! — издевательски продекламировал Качан и дебильно заржал.

Чувак однако продолжил свой рассказ в стиле: «Ну вот Норд-Ост, я там был…» Рассказывал он плохо и вообще говорил как-то странно — безэмоционально, безжизненно (угасший, носферату — такие словечки мне сразу пришли на ум), глаза его были, как показалось, какими-то жёлтыми (как ужасные красные глаза на современных фотках), и сам он несмотря на приличную человеческую оболочку (лет тридцать, коротко стрижен, гладко выбрит, чёрное пальто, костюм, галстук) сразу показался мне трухлявым, полностью сгнившим и умершим внутри.

До этого со мною никогда такого не было — чтобы с первого взгляда почувствовать к человеку непреодолимое отвращение — на физиологическом уровне — как к паукам или змеям. По традиции всё-таки пытаешься видеть в каждом новом представителе что-то хорошее, выключаешь сигнализацию интуиции, но как только он своим тупым, приторможенным мозжечком осознаёт твою слабину — что у тебя нет бычьего напора его наглости — тут же начинает переть на тебя или, по крайней мере, допускать вольности…

Ещё несколько несвязных, нелепых подробностей о том, как «я там был». И реплика Кочана: «Ну был и хуй с тобой», — великая в своей простоте. Возмущённые взгляды наших скво. И его ответ: «Слушай — как там тебя? — Сергей, дураком растёшь», — как по писаному! Тут уж всё ясно. Довольно много, родные, довелось мне повидать всякой мрази (актив) и просто моральных и интеллектуальных уродов (пассив) — однако первым надо было явно и неоднократно проявить себя, а на вторых я вообще не реагировал столь болезненно… А тут как будто оголились провода (нервы или ещё какие «струны души»?) и стрелка на приборе, измеряющем человеческую сущность, дёргается почти сама собой…

И тут Зельцер предлагает Кочану спеть его коронную песню. Он с радостью соглашается, берёт гитару и мочит. Уже с первых секунд я понимаю, что это недопустимо — недопустимо здесь, что я никогда бы себе такого не позволил — кишка тонка.

На глазах исполнитель преображается в нашего с ОФ собрата:

Мы с тобой по джунглям шли вдоль реки-и

Вдруг из неё паш-ли пузыри-и…

Кракадилы в джунглях питаются людьми-и

О Тар-зан, ты нам па-ма-ги!

Тарза-а-ан, зови слонов!

Тарзан, слонов зави!

О Тар-зан, ты нам па-ма-ги!

Ы-ы! слоны ко мне!!!

Ы! г-кхы! ый! а-йы! ы-ы!..

— с надрывом и дебилизмом орёт он, с отчаянной жёсткостью наяривая на зельцеровском «бобре» сумасшедший ритм.

По просьбе слушателей другая песня — так сказать, другая грань таланта: медитативная лирика — «Рахоба умерла по весне» — таково её название и весь её текст, составляющие коего теребятся певцом на все лады, с разными интонациями — например, он как будто сам у себя спрашивает и сам себе отвечает: — «Рахоба?» — «Рахоба» — «Умерла?» — «Умерла» — «По весне?» — «По весне!» — полный улёт! В полном запале он без перерыва приступает к песне «Расскажи-ка нам отец, что такое есть потец!» — у меня замирает сердце — в нашей глуши человек, который знает Введенского! — все его прерывают… Не надо уточнять кто, и кто потом что говорит. Наш каменный (из песчаника) гость протягивает руки к гитаре, неумело принимает её, наугад перебирает струны и ноет что-то из Круга:

…рядом православный крест с ико-на-ми…

Вечное коловращение! Каков надрыв! — я узнаю его — это самый омерзительно-фальшивый опус покойного. Я чувствую подступающую к горлу тошноту. И ярость. Поднимаюсь и наливаю себе стакан.

«Вот что надо петь», — говорит он, и мы трое синхронно гыгыкаем, кое-кто даже сплёвывает.

…Я уже довольно пьян и как в зазеркалье вижу, как он демонстрирует то деньги («Сечас возьмём ещё», — теребит их и убирает обратно в карман), то телефон («Сечас выщемим», — что-то нажимает, потом сбрасывает, отбрасывает), то пустую пачку «Парламента» — спрашивает закурить, кто-то даёт ему сигарету, он говорит: «Я вообще-то не курю» и начинает её с некоей особой пренебрежительностью мять, а после так же курить… Всё-это свидетельствует, как вы поняли, о том, что человек забыл, где находится, что в свою очередь может служить эмблемой одной из трёх до неприличия расхожих вещей: а) он в дуплет, б) он пидорас и в) всё вместе — что, конечно же, хуже. Однако Григорий не был в дуплет — может он был чем-то обдолблен или просто у него такая манера… (Он ещё пару раз спросил закурить и, обращаясь к собеседнику, забыл его имя.)

А вот Кочан молодец. Поборник христианской нравственности в искусстве уже обращался не к нему, а к Кротковичу: «Типа, скажи своему другу», Кочан начал привставать с места, а Псих, усаживая его за плечо сзади, приговаривал: «Зубилыч, ну хватит, хватит, ну всё нормально, гнилой базар». Подключились и девочки, особенно Зельцер.

— Григорий так интересно рассказывает, — верещала она, — с ним так интересно общаться… Давайте лучше ещё выпьем!

Меня чуть не вырвало!

— Давай тогда выйдем, — конкретно изъяснился Кочан.

— Один на один. Хошь на кулаках, хошь на палках, на ножах, до первой крови, до последней — выбирай сам. Мой секундант Кроткович, а Лёха может согласится быть твоим. (Я, конечно же, тут же отказался). Я его прошу. Согласен. Никто не полезет — этого не боись. Выпиваем короче и идём.

Конечно же, влезла блядская Креветка и всё расстроилось.

— Пьяный — ладно, тогда давай завтра. Во сколько и где?

Григорий попытался свериться со своим ежедневником в телефоне и записать туда координаты… Однако было очевидно, что он ломает комедию, валяет дурака, содержит и прокатывает нас за пидоров и всё такое прочее… В этот момент я как бы очнулся: вспомнил, что сам дал ему сигарету, на что он сказал: «Не курите это дерьмо («LD» наверное) — я вот не курю», после чего он, спросив-узнав о роде моей деятельности (ещё пару раз запамятовав, как меня зовут), что-то промямлил мне — с почти по-ментовски менторскими интонациями! — о зашибании бабла и потерял ко мне интерес (я к нему тоже). А вот Кочан молодец!

В тот миг единственный мой порыв был — схватить стоявшую на полу гитару и разнести об его головешку! Вышибить душонку — вот вам и весь спор!

Я сдержался и не сделал этого — о чём сожалею и по сей день.

Тогда Кочан с Психом ушли. Мне стало совсем мерзко. Благо эти тоже кое-как убрались. «Качан молодец…» — сказал я Эльмире, но она не поняла.

27.

Утром я проснулся будто с саднящей занозой в душе и решил выразиться более конкретно — сообщил о своём вчерашнем мимолётном намерении и очень попросил её больше этого человека у себя не принимать. Она недоумевала, вопрошая: «Да что такого он сделал? Вы что с Кочаном — белены объелись?!», но под моим давлением пообещать пообещала.

И тут же — звонок, звонит Креветка. Всё ясно. Лё-ша, они сейчас придут в гости — вопрос или перед фактом? — они уже идут. Всё понятно.

…И вот они, гости — две бутылки шампанского, которое он величает «шэ» (меня всего сводит и мутит), бутылка вермута, торт… Пальтишко, костюмчик-галстук, сменные панельки, пачка денег, пачка «Парламента», полусвязная чванливая речь, потухшие угольки глаз и души… Когда мне кто-нибудь заводил речь о том, что некоторые людишки уже мертвы, но сами не знают об этом, я только усмехался и говорил, что поменьше надо читать книжки; теперь же я это чувствовал — нутром, кожей — физиологическая реакция на труп…

…Поздно, темно, холодно, ветер, мокрый снег. Захожу в «Старый Тамбов» — любимый бар Зельцера — бетонный подвал что твои «ОГИ» и «ПирОГИ», только без намёка на лит-ру (если не считать меня и что один раз тут заседали «Ногу свело!» — надеюсь, им тоже понравилось) — веселье в самом разгаре: сидят в зале, где еда и музон-шансон, Креветка танцует, Зельцер пьяная в дюпель всё теребит о чём-то интересном, а её спутник и спонсор сидит уже совсем угасший, в остекленевших глазах едва-едва что-то брезжит — как притаённая до последнего керосиновая лампа — больше копоти, зловония… Меня он, кажется, вообще не узнал — посмотрел тупо и злобно. Зельцер узнала — разлыбилась, дрянь, усадила, пододвинула тарелку с едва начатой отбивной и, проливая на скатерть, набодяжила огромный стакан красного вина.

— Пойдём домой, — сказал я, поднимаясь.

— Ну, посиди с нами, посиди, — заверещала она, — ну, подожди, я в сортир…

Она поднялась, показалось, кое-как, едва владея собой подмигнула Г., и пошла — пошатываясь, повиливая бёдрами и улыбаясь — вполне однозначная ассоциация — как последняя проблядь!

Он тут же вскочил и последовал за ней.

Ни жив ни мёртв, я опустился на стул, поставив пакет на пол. Креветка, очень довольная, отплясывала, извиваясь вокруг какого-то младо-быковатого кекса. На меня она не обращала никакого внимания (чего не скажешь обо всех прочих, особенно официантах). Тут меня пронзила догадка: поссорилась с Г. — и ясно из-за чего, из-за кого!! И они пошли вместе!! Я уже чуть не наяву видел, как они целуются и зажимаются в сортире. Я двинулся туда.

— Ну можешь ты подождать — нам надо поговорить! — Они стояли в предбанничке у сортира, очень близко друг к другу, курили, о чём-то говорили (о чём, о чём можно?!).

Она приблизилась ко мне и начала стаскивать с меня куртку. Я сопротивлялся, что-то говорил…

— Иди сядь, поешь пока — ты же любишь жрать. Мы сейчас придём. — Она взяла жетон, вытолкнула меня, раздетого, вон.

О Кочан, ты нам помоги!

Через пару минут я вернулся и стал пытаться выволочь её оттуда поговорить, домой в конце концов. Она сказала, что домой пока не собирается — хочешь ехай один. Я чуть не силой взял у неё жетон, взял в раздевалке куртку, оделся и чуть не силой отдал ей ключи. Со словами: «Я ухожу, понимаешь?» И ушёл.

На улице. Тут, конечно, ясно, что не могу без неё. Ну как же так-то?! Вот так просто — на эту дрянь ничего не действует. Не могу вообще. Чудовищное напряжение — ещё мгновенье, и слёзы хлынут из глаз моих. Как же можно до такого докатиться!

Постоял-покурил, и обратно: всё-таки пьяная… надо её… в последний раз… Захожу опять — куртка, шапка, пакет… Сидит весёлая, никакая, покачивая головкой в такт музычке (играет то шансончик, то «эх-блять-чешуя» — что само по себе отвратительно, а в исполнении кабацких музыкантов омерзительно — людей, которые могут под это поглощать пищу, надо расстреливать!)

— Эля, Элечка, в последний раз…

Выхожу. Не могу выйти, заворачиваю в бар. У стойки сидит Кроткович. Оба удивлены. А ты что не с ними? — спрашиваем одновременно. Он видит, что на мне лица нет, и явно доволен. Я заказываю чашку чая — оттянуть время — весь трясусь, дрожащими руками еле-еле умудряюсь поднести её ко рту. Он издевательски предлагает пиво. Я говорю, что мне пора. Он удивляется, что я ухожу без неё. Запнувшись в пороге, я решаюсь на ещё один последний раз…

Какая гадость, дети мои! О горе мне, будь проклят тот день!…. Я иду домой, в мультимедиа — и - такого не бывало за всю не с того начатую жизть мою! — трезвый, но шатаясь да ещё ругаясь — матерно, совсем неоригинально и вслух! Вообразите себе самое ужасное (самое хуёвое, хуй вам в рот!), что можно представить, а теперь откройте глаза и осознайте, что оно перед вами! Кьеркегор был импотентом, Ницше девственником, Достославный эпилептиком, Григорьев алкоголиком… Гаршин летит с лестницы… Кольцов дохнет в своей одинокой глубинке — Ленин в Горках в период последних песен! Ай-со-лей-ша-а-ан! Продажность — одно слово, определяющее всё.

Женщина должна быть предана, как собака, шепчет мне барандель, а я ему вторю вслух, а не гулять, как кошка, сама по себе и не быть проституткой, как самка человеческого детёныша! — и вместе удыхаем над тем, что сморозили…

Мне было очень плохо, очень-очень. Хотелось заплакать (заебал ты своим «заплакать»!), но как-то это непривычно, слишком уж откровенно… Вокруг привычная картина — соседи за фанеркой, их склоки и телевизоры, высохшая вода в питьевом ведре и сгустившаяся-протухшая в помойном…

Хоть за что-нибудь зацепиться… Клянусь, шепчу я, что когда стану насосом (а ведь стану очень скоро — я верю, я чувствую, я…), в моём поведении не будет ничего от продажности! Да, золотые мои, после такого — если у меня даже будут миллионы денег, это меня уже не изменит ни на йоту. Что б я когда-нибудь… нет, никогда!

22.

«Я по тебе соскучилась!..» — пропищала, почти пропела она в трубку…

Чтобы сразу с порога броситься заниматься любовью — да в абсолютно трезвом виде! — такое я только в кино видел. Мы столкнулись в тесноте кухни — я обхватил её за талию, сначала игриво, а потом с неистовством целуя, прижимал её к себе, отрывая от пола, словно хотел всё её тело втянуть в своё; руки мои ощупывали её под майкой, под трико, как бы проверяя, каков объём и консистенция этого объекта, который вскоре станет мной… Прижав её всю к себе, я вдруг повалился вместе с ней на пол. Конечно, она поняла и конечно, сказала: «Лёшь, погоди — сходи в магазин за чаем…» Покрывая её лицо и шею поцелуями-укусами, я в безумной страстной возне раскантовал её на полу — так, что она оказалась ничком подо мной в недвусмысленно раздвинутой позе со стянутыми с задницы трико… За чаем? — зачем? С величайшей похотью я ворвался в ее плоть и начал конвульсивно пронзать ее сверху вниз, будто стараясь пригвоздить ее к полу…

Через несколько минут, поднявшись с тела измятого, истерзанного, чуть не изнасилованного Зельцера, нелепо возлежащего посреди кухни с натёртыми, разваленными половинками, с клокочущей между ними спермой, я, конечно же, взял авоську и отправился в магазин.

Но обычно я проникал в её глубины сбоку и делал всё как мог осторожно в так называемой в позе ложки — лишь иногда, распалившись, переваливал ее на живот и показывал ей максимум своей мужской сути — чтобы она, сучка, почувствовала и «компонент унижения» — конечно же, рудиментарный и игровой, но всё-таки не лишённый некоего ритуального смысла…

Когда он упирается — такой большой, что невозможно поверить, что войдёт туда — тем более весь… Не какая-то там обычная интромиссия-пенитрация, а настоящее таинство проникновения — как будто магические действия любовников и их кощунственные желания делают возможным невозможное. Ощущаешь, что пользуешься особой привилегией, что она открывает тебе самый потаённый уголок своего нутра — и она сама наслаждается этим своим откровением — ведь даже и теперь сохраняется некое связанное с анальным сексом табу — если я кому-то скажу: «Я с ней спал», то она оно ничего, а если я скажу: «Я трахал её в попу»… Войдя, вдруг рывком очутившись в ней, останавливаешься, замираешь на миг, чтобы «осмотреться», просмаковать момент — ну вот, она на крючке, она максимально близка мне, наиболее моя… Но в отличие от влагалища там не горячо и от движения и смазки вся прелесть узости довольно быстро исчезает и хочется большего — «А ведь там внутри, дальше есть и ещё одна ещё более узкая кишка…» — увы, возможности человека ограничены, но кое-что сделать можно… Я выхожу из неё, переворачиваю и делаю её любимую классику, переходящую в её любимую офицерскую, а потом, в этом непристойнейшем телоположении теряя всё последнее человеческое обличье-приличье, начинаю бездумно чередовать ее алтари, пока они уже не различаются «на ощупь»… Иногда, когда я отхожу «погреться» и начинаю настолько яростно и долго обрабатывать ее сочную киску, она начинает недоумевать и шепчет: «Ну Лёшь, ты куда хотел?..» Однако я своё дело знаю точно — выстирав ее настолько, что она сама уже молится, чтобы всё-это прекратилось (мне кажется, что женская мультиненасытимость, так сказать, несколько преувеличена), а ее уже вроде как тоже холодеет, расслабившись и не реагируя ни на что — я сходу въезжаю в другую субстанцию, которая от неожиданности ещё сжимается — и вскоре от смены ощущений кончаю — да, маи златые, главное попасть в вену и вовремя впрыснуть то, что надо!..

Моим ноу-хау явилось то, что я убедил её, что анальным надо не заканчивать, как это обычно бывает (и она всё надеялась, что «до этого» не дойдёт), а с него начинать. Я, в лучших традициях безмозглых америкашек, вынужден был остановить безумное поцелуйное начало и всё словесно ей объяснить. «Так вот, дочечка, из-за того, что мы встречаемся редко — раз в две недели (это уже, конечно, в Эпоху 3D), у меня собирается прямо-таки очень много спермы, и не успею я в тебя войти, как сама знаешь что… Во-первых, потому что очень легко, во-вторых, там очень горячо… А если часть энергии я переведу на игру проникновения, тебе и самой будет приятней… Тебе и самой будет лучше, если я сразу и быстро покончу там, а потом, уже разрядившись, начну очень долго и тщательно заделывать твои любимые обывательские палочки…» Короче, убедил. Можно сказать, победил. Как приятно, когда на пике нашего ставшего уже традиционным (сам поражаюсь!) поцелуйного безумия она сама вдруг поворачивалась на бок, выставляя попу… Однако я, несмотря на действительную эффективность данного метода, конечно, и здесь немного схитрил — потому что в пылу страсти никто уже не считает, что, куда и сколько (а я ведь не премину!), а начиная каждый акт с анала (хорошо что не просвещена, что гигиена считает сие неприемлемым!), вкладывая в него всё своё первоначальное желание, всё эмоциональное ожидание, она научилась чувствовать его — и я по-настоящему приучил её к нему — вива аналис!

Главное — я показал, что такое пламя, доказал его существование. В священном пламени страсти сгорели, скрючились все затрапезные женские штучки, мешающие мужчине делать своё дело — не успеешь распалиться, тебя прерывают и заставляют напяливать гондон или у неё там — там, куда ты должен совать свой бесценный фаллос — растворяется, мерзко воняет и пенится какой-то «нафталиновый шарик», а не успеешь оросить ее живот (вообще-то кончать куда как приятнее внутрь — это тоже дискриминация муж. пола), как она срывается в душ подмываться и ещё тебя заставляет! И всегда спешит и чем-то недовольна. Я сделал так, что мне совсем наплевать на тебя — я буду к тебе приставать, буду кантовать, загинать, бить, кусать — но ты почувствуешь, что аз есмь, что ничего нет — меня и, главное, тебя нет — есть только миг забытья, за-бытия…

Окончание 27.

На следующий день к вечеру не выдержал, отправился в «Ст. Т.» — в надежде встретить её. Уточнял у официанта (тоже известная публика — у челяди развивается служебный навык продать за полтинник всё и вся, даже ничего!), что она делала, когда и как она ушла.

— Ну, Эльвира была вообще. Она вскакивала из-за стола, что-то кричала, подбегала к музыкантам, мешала им… вроде как требовала какой-то марш… Пришлось её оттаскивать, успокаивать…

28.

Пришло время я решился на совсем для меня нехарактерное. Впрочем, мне посоветовали — не барандель, конечно, а другой мой supervisor — на кафедре уже привыкли, что я не очень жизнерадостен, а тут уж вообще… Лена Часовских, сидящая на компе и терпеливо отправляющая мои бесконечные е-мейлы, чуткая душа, заметила это ещё утром: «Кто тебя обидел, отец? — она сама додумалась до такого обращения ко мне, хотя её-то я как раз не величал доченькой (честно говоря, я это делаю на том простом основании, что все мои знакомые девушки младше меня). — Скажи, и я убью его» — «Её, дочь моя, её». Я должен был выступить с докладом по своей работе, но пока, слушая других, дожидался своей очереди, так разволновался, что мне казалось, что стоит мне произнести лишь одно слово, как я разрыдаюсь — спасло чудо — очередь так и не дошла… Зато я узнал, где находится университетская поликлиника…

Моложавая женщина терапевт — на что жалуетесь, отче? У меня, говорю, температура 37 и 2 тире 37 и 8 ежедневно — уже два месяца. Хорошо, кивает она и записывает мои слова в свежезаведённую карточку. Ещё довольно часто болит сердце — щемит или как-то так… даже всё левое плечо ломит иногда. Ещё стало болеть в правом подреберье (это уж точно гепатит С — хотя иногда и в левом…), и вообще каждое утро (ну, то есть полдень) я еле встаю — всё ломит, как у нарика. И самое главное — я не могу — очень сильно принимаю всё к сердцу — страдаю, ревную, раздражаюсь до бешенства, мне постоянно страшно — страшно быть одному, страшно умереть… (слежу за её размашистым росчерком — стр… рев… раз… стр… — неужели так и пишет?! — едва сдерживаюсь от смеха).

Её явно это не впечатлило. И ещё, добавляю я, у меня искривлённая спина и я постоянно отхаркиваю что-то из глотки, особенно по утрам и когда холодно — это уж года четыре. А какого цвета вы отхаркиваете? Ну, вроде прозрачного. Так, хорошо. Всё?

— И ещё я довольно часто употребляю внутрь так называемый спиртуоз.

— Я тоже. И насколько часто?

— Практически каждый день — так получается…

— И много ли вы принимаете?

— Ну в принципе принимаю помалу — редко больше бутылки, но у меня же темпера…

— Так, ладно. К невропатологу, кардиограмму, а завтра анализы.

От себя я ещё прошёлся по другим кабинетам — все мне кивали и записывали корявым почерком то же самое (я почему-то ожидал чего-то большего). Узнав, что я аспирант и в некотором роде писатель, поднимают на меня глаза в очках, смотрят пристально и странно (как будто я сказал: «Я, дорогие, с планеты Скин-джа-джа. Меня воспитали жуки-хрущаки»!), качают головою и говорят: «Понятно». Бабушке-вирусологу я с порога объявил, что спал с девушкой, у которой гепатит С и настоятельно потребовал направления на этот анализ.

На другой день я как дурак спозаранку и натощак с двумя майонезными баночками в пакете (моча и «то, что отхаркиваем») мёрз на остановке, лез в переполненный троллейбус, подпирал стенки в провонявших лекарствами и бабками коридорах…

Дня через четыре приехал наконец узнать вердикт — мужайся, Алёша! — с утра даже кружечку хряснул. Кардиограмма вроде как хорошая, только несколько странная (может у вас сердце такое); гепатита С у вас вроде как нет («А может на В сделать?» — «Не стоит — билирубин у вас нормальный, и у нас, сами понимаете, не очень хорошие реактивы»); то-что-вы-отхаркиваете — прозрачное, это хорошо; температура у вас, конечно, держится, но может она у вас сама по себе повышенная — скорее всего; невропатолог пишет «абсолютно здоров» — вам просто не надо волноваться, переутомляться. В общем, всё.

— Что всё?

— Идите.

— Да у меня опять сердце клинит и бок колет — прямо сейчас!

— Ах да — возьмите рецепт: глицин, витамины, гематоген.

Гематоген! — в рот накомпотить! в попку откомбатить!

«Вчера ебал конюха. Не понравилось» — Анжелика Москвина (о ней см. далее) утверждает, что её какой-то прапрадед был знаком с Л. Н. Толстым, и у него даже были (пока не продали) от него всякие сувениры, в том числе отрывочек из дневника, где матёрый шизо-ВРП записал это самое!

Как гора с плеч — гепатиту — нет!

Звоню Эльвире с рынка: «Хочешь гематоген?» Хочет, дрянь. Приглашает меня в гости — как ни в чём не бывало.

Еду к ней, простив-позабыв всё. По пути мне пришло озарение соответствующей тематики. Едва войдя, схватил какую-то бумажечку и записал — она вырвала-таки её из рук моих и, конечно, оценила: «Рановато тебя выпустили». Вот и я о чём. А она, конечно, не преминула поднять насмех мою «задолбавшую уже всех болезнь», между делом сообщила, что Толя сообщил ей, что недавно ездил сдавать анализы в специализированный центр в Москве (за 300 баксов там хорошие реактивы), и у него выявлен гепатит В (какая разница — В, С!..), и предложила «немножечко» выпить. Я чувствовал себя действительно не очень (сердце, бок, плюс 37 и 6), но так как медицина бессильна, остаётся только самолечение.

Вот и я о чём:

врачеватель исцели меня

выключатель

(а также аптечка, огнетушитель и молоток)

находится у тебя

конечно метрдотель может не пустить к тебе меня.

30.

И вот они меня провожают — тревожно поджидают на перроне, в темноте и холоде, а я бегу к ним, мёртвой хваткой вцепившись в ледяную бутылку, на ходу закуривая. Смотрим друг на друга, глотаем пиво, курим последние мои, дышим… Чувствуешь себя всегда как сорвавшийся с дерева лист — пришла пора, и он не может не лететь и не кружиться — и вот он летит, листок этот, или кленовый самолётик — чтобы упасть где-то далеко и дать побег новой жизни… Ну вот всё, ну вот ещё миг и всё — я схватил Зельцера и впился в её крашенный правильной помадой рот. Поцелуй был крепким и выразительным — Алёша наверняка удивился, подумал я, а потом подумал, что они будут делать дальше: самое время выпить…

Не могу спать в поездах, причём по причине не внешней, а внутренней: предвкушаю и тревожусь: что ждёт меня там, на большой далёкой и мёрзлой земле, покрытой асфальтом, златом и наледью. К тому же, верхняя полка с её третьей полкой-доской над тобой — весьма похоже на гроб…

Чтобы не умереть прямо сейчас, надо… гм-гм… этого тут нельзя… — надобно подумать о чём-нибудь жизненном… Иногда можно видеть в окно звёзды — лежать и, зысыпая, рассматривать их… — когда унасошусь, думал я, сделаю в своём пентхаузе прозрачный потолок…

Вернулся замёрзший, сел в вестибюле. Консьержки не было до половины девятого… Что зависит от человека, думал я, а что нет? Мне всё больше начинает казаться, что в этом вопросе свободы воли существует жёсткое распределение: нас подводят впритык (к пропасти, например, — один шаг — и всё!), создают ситуацию, из которой есть два определённых выхода: да или нет. Крошечный, мгновенный, ежесекундный выбор (или «выбор» в кавычках?!) — ты отлично понимаешь, что надо сделать, так сказать, «по совести», по завету Господа Нашего, а что уступка природе животного «я». Хотя очевидно, что вариации действий иногда могут быть многообразны, всё равно они распределяются по двум векторам…

В лифте золочёная табличка, с именами тех именитых, кто «здесь были» — я осознал одного Горбачёва, принявшись напевать: «Дядя Миша, дядя Миша, ты мой дядя дорогой, неужели ты не слышишь, как ругают нас с тобой?» — кстати, Летов считает, что сия блатная перестроечная песенка по метафизическому пафосу не уступает его лучшим вещам, а моя бабушка тоже ей удивлялась…

Например, ты поднимаешься в лифте в гостиничный номер, где вы со своей молодой женой проводите медовый месяц. Заходишь в лифт и тут — чисто случайно (!якобы!) — она — секс-бом — двшка, которую ты всегда хотел — Уть-уть… Ты видел её столько раз, но… И ты смирился — твоя хоть и не красавица, но… я ведь тоже люблю её, и никакого безумия… А тут — ! В одном лифте, вдвоём — запах её духов, её аромат, магнитная близость… и этот вырез… — и… - бац! — лифт застрял! Хоп! — и свет погас! Доля секунды, толчок — когда она нечаянно (!якобы!) торкнулась в тебя! Обнять (да!) её за талию — ещё секунда, и твои руки уже на ее ягодицах, задрав юбку, слущивают трусики, ты задыхаешься, и во рту у тебя кровь от её дерзкого прикуса… Или (нет!) легонько оттолкнуть её, отстраниться — не исключено, что через мгновенье вспыхнет свет, и она влепит тебе пощёчину… но — от этого мгновенного выбора может зависеть очень многое: через два месяца ты бросишь жену и покончишь с собой, когда она тебя бросит, или, наоборот, не покончишь, а приползёшь на коленях к своей благоверной и будешь ей так верен, так благодарен, так благодарен, что… будешь впредь ходить пешком на любой этаж!..

Наконец-то в номерах. Распаковав-разбросав вещи, брыкнулся на кроватку, врубил ящичек — может, порноканальчик какой-нибудь… Эти события как будто уже подготовлены, вся их последовательность, цепь — одно звено за другое — но спаиваешь их, мне кажется, всё-таки ты сам — доля секунды — вспышка сварки — и всё, готово! Это, дорогие, и есть человек. Члк члку влк, посему молись Бгу, дчнка тчк — интересно, сколько стоит телеграммку отсюда отбить?

И тут стук в дверь — «Здравствуйте, я ваш сосед — Павел Колпаков, поэт». Какой сосед?! — я думал, я тут один буду?! Питерский поэт, а выглядит, как тамбовский пэтэушник — как же это заебло! Дай, говорю, закурить. Я, говорит (покосившись на пачку «Блада» на тумбочке), конечно, такого не курю… А потом, сев и полистав «Ультрас»: я, конечно, такого и не пишу…

Внизу мы как раз встретили Личагину, и я сразу очень невежливо стал возмущаться по поводу еды. После этого я пошёл к ресепшену выяснить, где живёт Романова, но она, видите ли, прибудет только завтра (наверно тусуется у Данилы, с которым у них роман).

Пошли на добычу. Мороз, пустынно. Две вывески: направо пойдёшь — «РУССКАЯ КУХНЯ. УХА, ЩИ, КВАС», налево — «Макдональдс». Что такое, уха, щи и квас я себе отлично представляю, всё-это очень поощряю, но хочется, однако, чего-то твёрдого, ощутимого, мясного.

Грязные гриндера по только что вымытому бежевому полу — улыбчивые лица девочек-официанток и прочих деточек — «У вас пиво, водка есть?!» — вся очередь ржёт, поэт, кажется, краснеет — «Или мясо какое-нибудь?» Дают мне два горячих пакета с булками и «с мясом», и в нагрузку пакет картошки и большой стакан кока-колы со льдом (стоит сие недёшево).

Итак, Паша уминает, но, впрочем, проклинает. Кругом крайне довольные лица шершней, которые уминают самозабвенно и не очень довольные — шершней, которые просто сидят. Я попытался откусить гамбургер, но из него посыпалась свежая капуста, много капусты. «Я что вам заяц, что ли?! Или заец? или заиц?..», — громко выражал недовольствие я, расковыривая бутер. Внутри был брикетик чего-то серого — на вкус и запах оно было хуже мяса из привокзальных беляшей. Я, корча рожи, прожевал кусочек и вопросительно кивнул Паше на группу шершней, так и смотревших мне в рот. «Они ждут, может чего останется», — пояснил житель мегаполиса. Оставив булку и капусту (нелепое сочетание, не находите?), я решил отведать картошечки с колой — вытащив одну резанку, я чуть не подавился: что это за картофелина-мутант длиной 30 см?! «Я в это не верю, это всё Матрица!» — провозгласил я и отхлебнул из гиперстакана — сплошной лёд, сосульки какие-то!

Этого и следовало ожидать, но я вышел оттудова крайне недовольный. Второй бургер я запихнул в карман куртки — неизвестно ещё, чем придётся ужинать. Не думаю, что это антиреклама, может кому и нравится, но уха в миллион раз лучше, к тому же в ней фосфор, который полезен для мозга. Водка тоже, но Паша отказался.

Вечером я засобирался на концерт. Попытку моего муз-словоблудия барабанщик брит-поп группы «Вингед лайонз» пресёк весьма оригинально и кардинально: «Тише, про Маликова говорят!» На экране красовалось умильное лицо Димы, которое сообщало, что розовые щёчки оно наело исключительно мясцом молодых телят, которых, в свою очередь, не кормят, а токмо опаивают пивом — куда, интересно, смотрит «Репо-Гринпис»? Городские наши жители, я вижу, вообще уже не представляют, почём жизнь — они как те ленивые два генерала в щедринской сказке, думают, что булки на ёлках растут! Всё обезличено до неприличия. Это проявляется даже в языке: они говорят просто «хлеб» (не «буханка хлеба» и никак не уточняя, какой именно — а на самом деле это чаще всего батон) или «мясо» — «грамм двести мяса» — и им отрезают квадратный, вроде масла, брикет какой-то копчёной мягкой постной субстанции. И настоль всё разнообразно, и настоль бескомпромиссно упаковано, что весь мир кажется гипермаркет-суперпарадизом! На этикетке свиной тушенки нарисован поросёнок в тельняшке, который как бы предлагая неким широким жестом изделие из себя, улыбается! Люди, ёб вашу муть и масть! — их убивают!

Я разодрал упаковку чудо-продукта, извлёк сердцевину. В холодном виде оно оказалось ещё омерзительнее — какой-то сгусток спрессованных волос «с итимных мест» плюс всякие мелкие волоски домашней пыли… Вот сельпоман О. Фролов — он берёт в руки свои жилистые свинокол и бросается на здорового хряка, которого за конечности держат мужики, и режет ему шею… Сам я этого никогда не делал, но, близко наблюдая, понял, что перерезать глотку не так-то просто… Животное ужасно вижжит и ужасно бьётся, из него хлещет кровь; иногда вырывается, беснуется или даже нападает на своих палачей… Конечно, в основном это для нормального мужика занятие вполне привычное — в смысле лишить жизни животину живую — а вот свершивший сие «тонкоструйный» ОФ описал свои противоречивые ощущения в поэме «v-1» — «Крях мой первый…» — так она начинается, и далее такой же почти есенинский «дождь»… А чем хряк от борова отличен, знаете? А свиноматка? А ремонтная, блять её, свинка?! Или вот ещё картинка — прирезали заболевшую матку, вскрыли ей матку — а она разложилась — вонь ни с чем не сравнимая! — мужик, который сделал это, сразу весь облевался как суслик — потом кое-как вырезал, промыли и сдали ничего не ведающим перекупщикам. В каждом куске вашего «хлеба», «мяса», «колбасы» — сотни таких историй, пот и кровь людей и животных, последняя песнь жертвы и первая песнь убийцы.

31.

Нас пересчитали и повезли на автобусе «Мерс» 70 км лесом — в пансионат «Липки». Липки эти, дорогие мои молодые писатели-авторы, большинству из вас знакомы не понаслышке (хотя весьма многим, надо сказать, что называется незаслуженно) — так вот, был там и я…

Здание это выстроено в виде паука или, скорее даже, спрута — в центре ротонда, в которой бар, бассейн, спортзал и проч., а в одну сторону от неё ветвятся отростки-коридоры с номерами, где мы и жили. Впечатление сразу однозначное — космическая станция, вроде «Соляриса». За несколько дней нахождения здесь эффект КС становится тотальным: микросоциум, всё здесь, никуда не выходишь, весь мир как будто исчез, а из окон-иллюминаторов — да, они тут именно такие — круглые! — только чёрный лес, покрытый клочками белого снега — всё равно что звёздное небо. Купол в центре зала-бара — огромный, как шатёр цирка, сделанный из больших изогнутых деревянных пластин — смотришь на него и кажется, что он вращается, что ты внутри настоящей летающей тарелки — если ещё подвыпить… Иногда утром просыпаешься с ощущением, как будто за деяния свои литературные ты попал в особый отсек чистилища или даже рая, населённый в основном тебе подобными…

Как только приехали, я в составе делегации из особо приближённых, но не очень адекватных людей (Д. Давыдов, В. Iванив) совершил обход. Возглавлял его, конечно же, С. Соколовский, известный, помимо прочего, ещё и как «друг У. Берроуза» Он был в длинном плаще, в почти лётчиковской шапочке, в одной руке — странноватый баул черепаховой отделки, во второй — странное приспособление, посредством коего, собственно, и производился осмотр — какой-то фонарик с мигалкой — он прикладывал его к разным объектам внутри станции, и тогда либо загорался свет, либо включался «проблесковый маячок», а мы с умным видом «фиксировали соответствие». Когда же он поднёс чудо-прибор к самому что ни на есть центру — металлической оси, на которой держится купол, до кучи к световым эффектам врубилась сирена! Комиссия постановила, что станция пригодна для временного проживания, если, опять же, «поддерживать нормальный химический состав крови»

Завтрак был в девять — и это главное. Затем семинары, на которых сидели все 17 нас (плюс организаторы: Славникова, Пуханов, Личагина, плюс жюри, плюс Данила с Соколом) и обсуждали творчество друг друга. На семинаре первом выяснилось, что «о(б)суждение тв-ва О. Шепелёва» откладывается до самого последнего семинара, и что в кулуарах пипол наиболее бурно обсудил и активно продолжает обсуждать именно его скромную персоналию. Причём чуть ли не с каждой минутой выяснялись вопиющие несоответствия меня «как реальной личности» сложившемуся при прочтении образу автора — и это было заметно. Света Эст, восемнадцатилетняя фитнессовая натур-блондинка, попавшая сюда из-за рассказа о балерине с двусмысленным названием «I позиция», сформулировала это так: «Я думала, это такой очкарик крючковатый и прыщавый — сидит себе, зажавшись, дома в углу, мастурбирует и пишет поклёп на женский пол… А тут подходит чувак в камуфляжных штанах и мартинсах с причесоном а-ля Бекхэм и называет фамилию Шепелёв!» Ещё на выходе из автобуса ко мне подошли знакомится Николай Кононов (член жюри) и Саша Кирильченко (собрат по «крупной прозе»), но я по своему обычаю не придал им значения. Когда на второй день наконец-то прибыл Александр Кабаков (председатель жюри), то он, войдя и усаживаясь за стол, сразу спросил шёпотом: «А где Шепелёв?» — что и естественно, сами понимаете: после того, что прочитано, хочется посмотреть в глаза человеку, которым это написано! Открыв веки, взглянув из-под очков, он успокоился — Кононов сформулировал это так: «Вы не маньяк, вы нормальный писатель и вполне адекватный молодой человек, у вас светлый взгляд, красивые голубые глаза…» Ну да — очень красивые!

В девять часов вечера всё заканчивается — и это главное: ты сыт, напичкан информацией, весь возбуждён и находишься в замкнутом пространстве станции… Вполне естественно в таких условиях потянуться к нему, родному. Пошли с Толей Рясовым (моим соседом по номеру, вторым и последним собратом по редкому в нашем возрасте ремеслу романиста — ещё в автобусе я испытывал чуть ли не ненависть, презрение и омерзение, рассуждая в духе Св. Эст, подумав, что «вот он, Рясов» на другого чувака!) в бар: самое дешёвое пиво — 60 р., сигареты — 50 р. Вытянули по бутилочке и, как лошки, разошлись. Я подошёл к Соколовскому и намекнул на их с Данилою известность как людей вполне себе литературных. На что он ответствовал, что в первый день они не могут себе позволить так резко и низко пасть в глазах жюри, поскольку, сам понимаешь, впереди целая неделя, в течение которой они будут заниматься тем же, а под конец ещё ожидается файнел фуршет. Хочешь, говорит, приходи курить ганджу. На что я тяжело плюнул, вздохнув. «Ну если уж совсем будет невмоготу, — сделал оговорку добрый Сокол, — у нас есть одна четвёрочка водки, но это, так сказать, НЗ».

Я крепился около часа. Когда зашёл к ним в номер, на тумбочке в клубах табачного и конопляного дыма стояла она заветная, наполовину уже ополовиненная. И полбанана. Я незамедлительно вылил её в рот и закусил чем Бог послал. Публику, видимо, это не очень порадовало, но что я могу поделать?.. Мне тоже не стало особенно лучше, и я приуныл — целая неделя впереди!

Второй день, однако, я уже завершил блеванием в сортире — как вы знаете, мне, дабы опуститься до такого, требуется довольно изрядное количество стронг-дринка.

Самостоятельно ходить я уже не мог, и Таня любезно вызвалась меня сопроводить до номера. Мы вынуждены были обняться — конечно-конечно, медсестра тащит раненого бойца (кстати, фантазия из её стихов). Потом я как-то немного отстранился, перехватился — помню её горячую мягкую ладонь, острые ноготки. Она открыла № моим ключом (долбаные магнитные карточки, которые постоянно размагничиваются — ещё один элемент кондового космофутуризма!), сгрузила меня на постель, хотела, по-моему, даже разуть… На соседней кровати в полутьме посапывал Рясов. Она села на стул возле меня и чего-то ждала — даже знаю чего. У меня был отвратительнейший «вертолёт» — всё было какое-то зелёное, в том числе наверное и я сам. Если уж продолжать тему взгляда со стороны, то Таня потом рассказывала мне, что я лежал, сжавшись комочком, тяжело дышал и стонал, и ей было очень меня жалко. Я ей верю, она очень добрая. Как только она вышла, я пополз в сортир.

32.

На другой день она читала на семинаре. Я, конечно, не люблю поэзию, тем более женскую, поэтому очень странно, что стихи её мне очень понравились — просто понравились как тексты нормальные — я сразу понял, что пишет она именно то, что и надо писать, ни больше, ни меньше — то что и должна писать такая вот дочка в идеале, в моём идеале. Она вышла — тёртые джинсы, вязаный свитерок с широкими рукавами, соломенные волосы в косе, а на них ещё какая-то вязаная сеточка — ну прям Красная Шапочка иль Белоснежка какая-то! Большие, как у куклы, глаза, милая, добрая улыбочка, и такой же «политкорректный» голос. «Это было так давно, — сказала она, как бы стесняясь и извиняясь, — что для меня это как бы тексты другого человека» и начала: «Я УБЬЮ ТЕБЯ!» да «Я УБЬЮ ТЕБЯ!»!! — где здесь поэзия?! — но как пробивает! Надо ли уточнять, что дальше было больше, поэтичней и всё-это было вполне убедительно: война, революция, уличные бои, кровавые разборки, смерть на баррикадах, в окопах, в партизанских землянках, секс в сортирах, лифтах и тамбурах поездов, раскалённая лава чувств — будто это на ней мои камуфляжные штаны, бутсы и красная майка с Че! Все, конечно, были потрясены услышанным, говорили, что жестоко. Я же при обсуждении заявил, что всё-это и есть камуфляж, обусловленный пресловутой «модой на милитаризм» (её строчка), то бишь сублимация простых и незатейливых женских чувств — горестей или радостей: «был бы милый рядом», а он, козёл, «пьёт других девчонок сок».

Таня даже не противуречила, такая вся паинька — типа всё оно так и есть, только любимый её, которого она не может забыть — «твоё имя во мне, как осиновый кол» (по-моему, супер, дети мои!!) — и потому так хочет убить, не совсем девчонок пьёт сок — он стал геем. Впоследствии я узнал другие факты её во многом, как мне показалось, примечательной для активистов «поколения Х» биографии. Как и все умные детки, Танечка была полной паинькой. Росла без папы, любила маму, читать книжки и всё такое (несколько лет они жили во Франции). В пятнадцать лет всё изменилось. Она сразу попробовала всё: из напитков предпочитала коньяк, из наркотиков — винт, вышла за муж в семнадцать, через месяц развелись, потом поженились вновь, и вскоре они уже жили вчетвером: Таня, её тот самый парень-пидор, его парень-пидор и деваха лесби-би — «…Вечером приходили с работы, с учёбы, сразу закрывались в его крошечной комнатке с большой кроватью, включали видак с единственной кассетой «Чёрная кошка, белый кот», врубали на всю громкость, чтобы родителям не было слышно… Причём не было никакого отвращения, о котором говорят в таких случаях, никакого неприятного чувства — наоборот…» Она, видите ли, дочь моя, их любила, особенно его. Когда она рассказывала мне об этом, в какую-то долю мгновения меня начинало мутить как от перебора алкоголя, как от толпы в метро — я ей завидовал, я её жалел, презирал, ценил…

Однако и это изменилось. Когда она была на «Дебюте», она была замужем уже за другим, и её «заколбасит», если теперь показать ей этот фильм. Закончив четыре курса филфака, она работала главным редактором новостей главной телекомпании НН. Пить она стала в основном «в свободное время» — во время своих безумных путешествий по Руси — стопом, на поездах и электричках — всё равно куда, лишь бы ехать («Самый сильный наркотик из того, что я пробовала, — дорога» — её девиз). Винт и герыч давно сменили грибы и ганджа — расширение сознания, метафизический опыт и т. п. Раньше она ещё была медиумом (её мать была в своё время довольно известной колдуньей), общалась с духами, мечтала и пыталась лечить людей, но «потом поняла, что это бессмысленно — болезни посылаются человеку в гладком и самодовольном течении его жизни, чтобы он как бы остановился и осознал, что он что-то делает не так, живёт не так». И вообще она вся такая талантливая и мистическая — может быть, это и есть пресловутый «О. Шепелёв в юбке» — мечта моего под-и-над-сознания, но тогда я ничего такого не почувствовал. Я подумал, что она чем-то похожа на Зельцер, только «более продвинутая, добрая». Потом я подумал, что она пресная (не знал ведь биографии), что если например жить с ней, то она всегда будет такой милой и доброй, и станет скучно — ага, ещё бы написал верной!..

А пока это была просто «поэт Таня Романова», майн либен анфант терриболь, анфоргетибол герилья, добрая и пьяная…

Между тем линия алкоголизма продолжалась и развивалась, причём, как это ни странно, лидировала в ней номинация «детская литература». Две девушки, жившие в одном номере, заводили всех — водили в магазин — полтора км лесом за бухлом по привычным ценам — приглашали к себе пить. Отказаться было трудно — на красивом-смазливом личике Анжелики Москвиной взгляд останавливался сам собой: большие и что называется лучистые глаза, востренький нос, полные, сочные, блестящие губы, пышные мелкозавитые волосы (далее я осмотрел: фигурка оть-ать-уть, жумпелочек уть-уть-ать — ни убавить, ни прибавить! — и тут же сама собой тоже явилась мысль: с такой уж тебе, Олёша, не удастся близко познакомиться!); Оля — в очках, обычная, странноватая, одежда на ней стремноватая — обычные допотопные какие-то джинсы, но из этих джинсов такие ляжки выпирают, что я просто не мог спокойно смотреть, как она во время пьянки сидит на полу, расставив ноги, закатив мутные глаза — ни дать, ни взять дива из порновидео — хотелось тут же затащить её в сортир… или хотя бы уединиться там… — благо, народу всегда было много, и я постеснялся сие воплотить (потом Анжелика сказала мне, что она призналась ей, что ей «Шепелёв нравится» — а чего же ты молчала-то, дщерь моя пышнолягая?!).

Однако вскоре ситуация несколько переменилась: красавица Анжелика, как ей и подобает, нашла себе более приятное времяпрепровожденье — пить шампанское в бассейне с драматургом Калужановым — большим, ровным, как будто лом проглотил, сильным, смазливым, умным, успешным (уникум — третий раз на «Дебюте»!) и, как говорят, байсэкшуал… — в общем, как пишет ОФ, полная моя противоположность… У нас же сложился тесный коллектив нормальных алкоголиков, которым бассейн, сауна, бильярд и пинг-понг оказались откровенно до лампочки — забиться в номер и насвинячиться — вот, как поётся, и вся любовь.

Надо ли уточнять, дорогие, что душой компании был уже начинающий походить на молодого Буковски Данила Давыдов и что неизменно тут присутствовали Сокол и Таня. Всегда было сильно накурено, все сидели на кроватях, постоянно кто-то приходил и выходил. Неизменно приходила Дина, ей неизменно предлагали выпить, а она с завидным в таких условиях постоянством отказывалась, мотивируя тем, что «Мне надо идти писать Речь» (каждый должен был тезисно изложить своё творческое кредо и, если повезёт, обнародовать его при получении приза — я своё накатал ещё в «Юности» — особо не задумываясь, что называется между двумя гамбургерами — «писатель должен быть влиятельным» — нечто среднее между Достоевским и «Макдональдсом»!). Я пил много, без разбору и в основном не за свой счёт. Данило же Свет-Михалыч (как зовёт его Таня) выпивал как бы в автономном режиме: он садился на пол, выставлял перед собой две поллитры или 0,7 водочки, стакан и пакет томатного соку — иного он не признавал и не любил, когда у него заимствуют. Таким образом окончательно и бесповоротно опростившись, он степенно обращал речь к народу своему откуда-то снизу. Выкушав ровно половину своих запасов, он неизменно провозглашал, что он православный человек и начинал, по выражению Соколовского, учить жить. Разговор приобретал богоискательские обертоны, несколько двусмысленные… атмосфера становилась непонятной… Но тут, с какой-то алкоголической поспешностью докушав вторую, Данила Михайлович пьяно провозглашал: «Уноси!», делая выразительный театральный жест рукой и вовсе откидываясь на пол. Пока заботливый Сокол и ещё двое-трое ходячих его подымали, он успевал обратиться к нам с краткими моральными наставлениями и пожеланиями творческих побед. Кто-то из присутствующих или сам Даня напевал: «И уносят меня, и уносят меня!..», и его уносили почивать в соседний апартамент.

Обычно к этому моменту меня самого было хоть уноси — но занесло меня однако в другую степь — в другой соседний номер…

29.

Но не всё, золотые мои, как говорится в нашем народном «ОЗ», гладкому дубовому коту Маслена. Вот и пропущенная глава «У Зильцера» — суть которой, как вы знаете, «некрасивость убьёт». — А красота, вы полагаете, пощадила бы нас?

Я спросил поесть, и она сказала: есть жареная картошка — иди на кухню разогрей. А сама пошла в магазин. Я зашёл в туалет и несколько забыл о процессе разогревания. Только к концу я понял, что картошка (порезанная очень мелко) несколько подгорела. Я наложил себе и осознал, что в сковороде остались одни пригарки. Если я сейчас съем то, что наложил себе, она будет орать, что ей осталась одни пригарки. Если выложу обратно, она всё равно заподозрит неладное, возьмётся выяснять, почему я не поел, а главное я буду голоден, буду ныть, что приведёт ещё к большему скандалу…

Вернулась и всё было почти нормально, пока она не решилась отведать картошечки.

— Ну блять, ну что за хуйня! — вскрикнула она, зашвырнув вилкой. — Я же специально сказала: оставь мне и следи — а он сделал огонь на всю, а сам съебался. Главное я пожрал, а на остальных мне хуй завалять. Ну что за человек за такой, я не могу! — И с непередаваемым женским возгласом «блять!» (есть, конечно и М. вариант) она зашвырнула всю сковороду в раковину.

Закурила, переводя дух.

— Ты не то ль тарелку помыл?

Я молча указал ей на тарелку.

— Блять, ну что же за свинья! Ну я просто с тебя охуеваю, Лёшь. Ну что ж ты такой… Кто с тобой согласится жить вообще! Кому ты на хуй нужен вообще такой! — Всем нам знакомые женские интонации — такие непередаваемые, такие восхитительные!..

Я, дорогие, давно чувствую себя подставившим под её тираду уже обе щёки и всё остальное и пытаюсь произнести запоздалые и неуместные слова извинения.

— Мбы да мбы — тупая морда! Как будто специально — ну что ему не скажи — всё делает наоборот, чтобы всё испоганить.

— Ну Элечка…

— Бери вон ножик и чисть картошку!

Она достаёт из холодильника картофель, высыпает его в раковину, открывает воду. Я, пытаясь сдержаться, достаю сигарету, прикуриваю.

— Блять, ну что за дебил! — взвизгивает она, увидев это. Пытается вырвать у меня сигарету, но отрывает лишь её половинку. Швыряет её в раковину и вообще заходится в истерике, проклиная меня последними словами. Уходит.

Я, поразмыслив и покурив полсигареты без фильтра, начинаю мыть облепленные сухой грязью клубни, чистить. Выполняю очень старательно (грязь сразу смываю, крупные комки сразу в мусорку), чтобы не к чему было придраться, потом режу — очень мелко.

Зову её посмотреть картошку (сама обещалась жарить), приходит, беру с полки стакан, наливаю пиво и вдруг запинаюсь: предлагать ей или нет. Сейчас скажет, что занята (она стоит ко мне задом, передом к газу и пытается порезать ещё мельче мой картофель), или наоборот, что вообще-то она здесь живёт и т. д. и т. п. — и мало ли что ещё. Как только я делаю пару глотков, она разворачивается и говорит: мог бы и предложить. Глотки так и останавливаются в глотке… Она добавляет, что я свинья и эгоист, и начинает по-бабьи причитать, что же все мужики такие эгоисты и т. п. Это, дорогие мои, омерзительно — хочется ударить, врезать, избить. Однозначно.

Немного поколебавшись, я осторожно беру с полки стакан и тут же замираю: ополаскивать его под краном или нет? Вспоминаю, что свой ополоснул, и она вроде видела это и ничего не сказала.

Едва я успел это сделать, она заорала: «Нахуя ты намочил стакан?!»

Потом: не так налил и не столько… Короче, она даже пиво не хочет со мной пить и, наложив себе картошки, уходит.

Я сижу, боясь лишний раз пошевелиться, и планомерно уничтожаю доставшуюся мне одному баклажку.

Через десять минут приходит.

— Чё сидишь — пойдём туда.

— Я же тебе буду мешать смотреть телевизор.

— Блять, ну сиди! Только свет здесь жжёшь!

Она уходит, я встаю, выключаю свет и возвращаюсь к пиву (уж стакан-то я мимо рта не пронесу!)

Через десять минут.

— Ну блять, и долбоёб. Иди, блять, отсюда. Ну Лёшь, пойдём!

Волшебное слово действует и здесь.

В комнате: лежит, смотрит ТВ, попивает чай с вареньем (я ассистирую); я сижу, сгорбившись-притаившись на самом краешке второго дивана. Сова кружится у меня над головой, и я, стиснув зубы, думаю: сколько я, интересно, выдержу?..

— Ну приляг ты — хуль ты сидишь над душой — сову пугаешь!

Скромно отказываюсь, сижу молчу, воздерживаюсь от комментариев, какое бы говно она не смотрела — и это не поза, а настоящая боязнь, полное — хоть и скрепя сердце и скрипя зубами — смирение.

Через пятьдесят минут она оценила моё смирение и сама идёт на долгожданное примирение:

— Ну Лёшь, приляг что ль ко мне.

Я как могу осторожно пристраиваюсь ей под бочок.

— Только осторожно, и не вздумай шалить! — всё-таки чтоб жизнь не казалась мёдом, предупреждает она.

Лежу, почти не шевелясь, поглаживая её руку — всё уже затекло, но всё равно, только подаю ей сигареты, зажигалку и пепельницу. Она курит, оставляет мне — очень мало и просит убрать пепельницу. Я ставлю её на столик рядом с диваном и вновь благоговейно замираю…

Наконец-то решаюсь высказать своё сокровенное желание — может сходить взять ещё выпить? (сокровенное желание тут, конечно, спать с ней и не просто так — а сие может спасти только выпивка). Она, конечно, сразу объявляет, что не пойдёт и денег у неё нет. Я, конечно, беру всё на себя.

— Только быстрей, Лёшь, а то уж поздно!

Но только я делаю первое движение встать…

— Только не свали пепельницу!

… и всё содержимое банки уже на полу.

Она взрывается. Я иду за веником.

— Ты всё делаешь через жопу!

— Ну да.

— Хуль да?! Кобылия манда!

— Я больше не буду тебя целовать, доченька — тебе надо рот прополоскать стиральным порошком, — жалкая попытка пошутить всегда добивает её.

— Доченька — хуёченька! Хуй тебе в рот, идиот!

— Да ты поэт!

— Да пошёл ты на хуй вообще.

— Мне уйти?

— Пиздуй на хуй.

Первые разы я уходил. Потом нет — поздно, на чём ехать? И что делать одному в мультимедиа (тем более все харчи и деньги уже заложены здесь), и главное — я всё равно хочу её, хочу с ней, не могу без неё (не подкаблучник я, а тяжёлый случай).

— Любовная лодка разбилась о бык, — говорю я, вздыхая, садясь на корточки, опускаясь на колени около неё… — ради примирения (понятно, что оно невозможно сегодня 200 %) я готов на всё… — Эля, Элечка…

— Бык — это ты! (Она не раз говорила о моём бычьем эгоизме — но в чём он проявляется, так и не удосужилась объяснить.)

34.

Поутру Танечка вставать не собиралась, мне тоже было очень хорошо лежать на её мягкой груди, вдыхая её особый, уже такой привычный, аромат и гладя её жестковатые брови, и очень нехорошо вообще — куда там вставать! Но тут я вспомнил, что именно сегодня именно мне надо идти — обсуждают именно меня. Когда я шёл по коридору, никого не встретил — вообще была странная тишина — если не считать звуков мирного храпа, вяло сочившихся из-за каждой двери. Рясов сам еле встал, а я, присев на кровать, чтобы переобуться, чуть не уснул. Муторность и сушнячина были невыносимы — но — о чудо! — у меня на тумбочке стояла двухлитровая бутыль «Спрайта»! Факт её возникновения не установлен и по сей день, но без неё я бы точно сдох — вместе с ней, постоянно отглатывая и брутально вздыхая, я отправился в столовую (там никого не было), потом искать народ в бар — за столиком одиноко сидел Данила и хлебал чай — перед ним девять пустых чашек и кучка сахару — увидев меня, он отвернулся, но потом скрепился и послал меня в… аудиторию…

Кое-кто всё-таки припёрся. Начали нахваливать так, что мне, уже на уровне рефлекса привыкшему от людей «с приличными лицами» слышать исключительно опохабления, стало некомфортно, чуть ли не стыдно. Ну уж теперь точно я насос, я! — радовался я, каждую минуту всячески вздыхая и приглатывая из баттла, то снимая кофту и рубашку и отирая со лба пот майкой, то одевая всё-это, застёгивая на все пуговицы и явно сотрясаясь от озноба… Я едва мог сидеть и существовать, и ничего не мог сделать, чтобы скрыть своё агрегатное состояние. Когда Кабаков определил сюжетную линию девочек как «похмельные кошмары пьяного Шепелёва», все, будто того и ждавшие, удохли. Как ни странно, я поразился, что многие хорошо знают и понимают мой текст — Юля, Марьяна, Витя, Таня (пришла всё же). Как и подобает, небольшая пикировочка с основным своим конкурентом — подчёркнуто безыскусный, устало-равнодушный, лишённый всякой афористичности и артистичности Рясов (длинные волосы в хвостик, очки), и публичная скотина ОШ, знающая кроме двух вышеупомянутых, ещё букву Я. «Сначала про девочек, и потом опять про девочек — это уже как-то неинтересно…» — вяло резюмировал автор романа «Три ада», на что я резво ответил ему, что ензык его вражеский какой-то, как плохой перевод всей этой дребедени, что и так задолбала своими злыми цветами-цитатами. А вот Кирильченко высказал совсем ни для кого не очевидную (даже для меня!) мысль, что «Echo» не в последнюю очередь роман о мужской дружбе — в отличие от тотального большинства авторов, выдвигающих из серости мёртво-картонного мира напитанного ядом героя-индивидуалиста, у меня «сообщество живых персонажей, причём довольно гуманистических» — вот вам!

Кульминация, иллюминация — церемония вручения в Музее Пушкина. Радзинский не приехал, Швыдкой тоже (говорят, в том году его расцеловал Данила), остальные на месте, в том числе и наши телевизионщики, устроившие в ночи такой «беспредел» с гашишем и коньяком, что у наших юных талантов, особенно девушек, не хватает таланту его мне описать. И вот — ату его! — рожа Долгова за стеклом стен и дверей, где холодно и невзрачно. Я его впускаю, Таня выходит его обнимать, даже целует…

Приезд Алёши связал всё воедино — я сразу вспомнил, кто такой я, кто такая Таня и что она с Даней, с Алёшей, с Серёжей, etc., а меня завтра ждёт Тамбов, где ждёт меня не громкая слава и верная подруга, а лишь только сегрегат Санич со своим (моим) самогоном да непутёвый Зельцер, которая, очень возможно, меня не ждёт. Плащаничка была уже навеселе и, несмотря на то, что по рядам как раз начали разносить шампанское, протягивала откупоренную бутыль очень хуёвого тамбовского портвейна — при том он весело поведал, что в поезде обожрался с какими-то удодами и даже зачем-то стырил у них бутылку пива, а я ему неправильно указал метро, и он пошёл пешком, но очень его припёрло в уборную — и он, изнемогая и всё проклиная, вдруг увидел Прям Напротив Храма Христа Спасителя (эту деталь он особенно форсированно подчёркивал) какой-то детский теремок, в оный и навалил (благо туалетная бумага завсегда с собой) и на радостях решил даже выпить по пути — а вообще у него ещё с собой бутылка, яйцо и два мандарина! Я пригубил шампанского, но мне оно показалось как раз портвейном за 28 рэ. Алёша, видно заметив это, сказал, чтобы я не отчаивался, ведь дома меня ждёт встреча с Бетиным (я договорился) и вообще широкая рекламная кампания (судя по всему) и Зельцер тоже передаёт свой пламенный (извини, лучше передам его Тане)…

«Ассак, тифуб…» — слаженно бормоча это, роимся с Алёшей по залу, будто показывая своего рода домашнее задание, веселя народ — многие стали догонять, кому мы подражаем (Абырвалг!) и что нас интересует, грубо говоря, не какая-то там лит-ра, а касса и буфет.

Я и не думал особо отчаиваться. Повстречал я наконец своего издателя Базарова. Он опять развернул свои сухофрукты (Завязи Наших Барышей) — в виде контракта. Читай, говорит. Я принял руками дрожащими ангажемент сей и кое-как различил на нем только выделенные чёрным вожделенные числительные — 10. 000 и 1.000. Я очень хотел есть (целый день нежрамши), выпить (сушняк) и Таню к себе в номер — но понимал уже, что всё-это стремительно уплывает в известную сторону (не мальчик уже и не хочу в ваш сраный волчачий Тамбов!)… Я риторически напомнил, что мне было обещано две тыщи, а не одна, на что Базаров сказал, что всё воздастся тиражами, а возникшие, как улыбка кота, улыбки Кононова и Шаргунова подтвердили, что «все так получают». «Но если уж Вы настаиваете… — глубоко вздохнув, сказал издатель, убирая договор, и добавляя жалобно: — Я же специально из-за Вас ехал…» И как бы невзначай извлёк из кармана аванс и чуть-чуть похрустел им…

Но чу! — и мечта моя, неоформленная в своей хрупкой девственности, подёрнулась блядской (по др. — русски «бляцкий» — «прекрасный»!) хюйнёй реальности — всего-то семь зелёных бумажек со странной надписью (более подошло бы «GOD HATES US ALL») затмили собой всё. «Скорее уж Зильцер сменит свои иголку и сову на любовь к О. Шепелёву, нежели телонес мои (по др. — гречески «мытарь», а по-нашему — телёнчик ебано-ебучий, слюнявый!) насоберёт своей свинкой-котокопилкою на хлеб свой верблюжий» — это да, но всё-таки деньги — единственно доступная нам форма волшебства. В Питер что-то уже не приглашали, премию не дали… — и возвращение моё, мягко говоря, порожняком, будет, не к ночи помянуть, ахуительным пуще прежнего гхавном. Ещё почему-то задело меня — хоть как и многих, но всё таки меня лично! — то, что премию лучшего поэта получил не Витя, а Павел Колпаков (слушая диалоги Данилы с Кононовым, я узнал, что противостояние двух столиц still exists, но опрометчиво решил, что это всё-это туфта). Тыща и две — для меня было всё равно, как будто мне предлагали руболь и два…

В это время Виктор Iванив решил отметить свой проигрыш единолично (ну, или, вернее, тет-а-тет со своим баранделем), а не с этим пиздобольско-и-хуйским фуфлом. Он зашёл в какое-то кафе, разделся, бросив свою дублёнку на лавке у входа, и пошёл поназаказывать себе всяческих насосов — да пропадите пропадом последние две тысячи, из тех что он позанимал под премию! — и они, конечно же, не успел он обернуться, пропали вместе с дублёнкой и документами. Тогда он вышел и пошёл по улице дальше. Зашёл в автомат, снял с себя всё остальное (всё), вышел и пошёл по улице дальше, оповещая прохожих, что грядёт оно — мировое мравительство — он, конечно, и без этого весьма напоминает Хлебникова…

Алёша обратился ко мне с просьбою устроить его на ночлег, и хотя, сами понимаете, во мне всё ещё теплились кое-какие другие планы (по странному стечению пространства-времени именно в моём двухместном № оказалась свободная койка, а № Романовой оказался через стенку), я адресовался к г-же Личагиной. Она сказала, что особо ничем помочь не может — без пропуска его просто не пустят в гостиницу. Алёша, выслушав сие, послал меня подальше, а девушки (Таня и Света) взяли его под руки и потащили — на входе он так непосредственно орал «Бывали дни весёлые!..», что охранники ни на копейку не усомнились, что всё уплочено, человек получил премию и следует куда надо.

На двери у меня была записка «МЫ В 336 — ПРИХОДИ!». Я зашёл, покидал вещи, залез в ботинках на постель, сожрал штук десять таблеток глицина и понял, что меня всего трясёт, кровь прилила к голове, лицо горит, глаза слезятся и вылезают из орбит и вообще мне хуёво как никогда — как тогда. Но почему?

Вскоре пришёл Алёша — он был не в пример мне радостен и сказал, что они пьют вино, есть и закусь, и что Таня уже расстелила ему постельку, но сразу не дала, на вопрос «Почему?» ответив: «Я кричу» — короче, все они ждут и жаждут лишь только меня. Я сказал, что плоховато себя ощущаю, ничего не могу и не хочу, поэтому пусть уж и допьётся сие без меня.

Вскоре Алёша ушёл, а мне стало ещё хуже — настолько тряслись руки, что я даже не смог прикурить! Вскоре пришла Таня — я не хотел её пускать, но она долго стучала. Она увещевала меня, гладила по голове. Я хотел её выкинуть в окно, но подумал, что не смогу, да и не имею полномочий — кто тогда будет писать «Я УБЬЮ ТЕБЯ» — никто больше не напишет это как стихотворение: «Я УБЬЮ ТЕБЯ»! Вскоре она ушла, а потом опять пришёл Долгов — уже в домашних трико, маечке и тапочках, и не в пример более пьяненький и панибратский — я послал его на хуй прямым текстом и он, обидевшись, ушёл. Тогда я подумал, что эту ночь уж точно не переживу, но тут заявился Данила — мало того, что он был при своём чемодане-ноутбуке и книжках, он ещё каким-то образом умудрился приволочь с банкета ящик вина (20 штук маде ин Чили!) и коробку с остатками былой роскоши (те самые канапе)! Зе трабл из, сказал он, что меня не пустят, если не вселиться — а у меня не хватает денег даже на половину №… Конечно, я сразу раскололся (совисть ведь) и выдал ему 700 р.

Вскоре все (кроме Эст) перекочевали ко мне. Данила по привычке обосновался на полу, поближе к вину, Алёша на свободной шконке, а Танечка, хотя её и никто не приглашал, даже уснула рядом со мною… Поутру нас разбудил стук в дверь — ну, думаем, выгоняют — влетевшая Эст произнесла сакраментальную фразу, которую все дружно проигнорировали: «Так с кем из них ты спишь?!» — несколько рук вяло потянулись к бутылкам…

35.

На этом наша алко-одиссея не закончилась. Подошли наши счастливые товарищи и мы последовали с ними в кассу, а потом — правильно — в средней руки буфет напротив Белого д. В заказах никто никого не ограничивал, но из-за врождённой скромности никто не нажрался. Таня с Алёшей постоянно отлучались в сортир целоваться (там он узнал, что у неё жирные бока — надо же, а я не замечал…) — Данила был этим не очень доволен, но ничего не мог сделать — я тоже и тоже ничего, если не считать, что когда Анжелика уходила (с Калужановым уходила), я прилюдно схватил ее за прелестные ноги.

В переходе, когда расстались с Данилой и Ирой, Алёша запнулся о женщину, играющую на скрипке — музыка действительно звучала пронзительно, неправдоподобно, невыносимо, и мы с Таней наоборот пытались поскорей её миновать и утащить Алёшу, но не тут-то было — «ВОТ ВСЯ ЖИЗНЬ МОЯ!» — провозгласил он и вцепился в какой-то поручень, от которого мы не могли его оторвать минут двадцать! (сознательно или бессознательно он способствовал тому, чтобы мы опоздали на поезд).

Началось, дорогие мои, радикальное бомжекоряжничество — мы втроём, уставшие, озябшие, голодные и спохмельные, слонялись из угла в угол, с вокзала на вокзал, в простой человеческой надежде просто присесть: без билета вход в зал с вожделенными пластиковыми креслами запрещён, а из других мест тут же прогоняют уборщицы и милиция! Ситуация становилась до смешного абсурдной — особенно для меня, имевшего в кармане совершенно заветные волшебные бумажки — но Таня (бедная Таня, связавшаяся с нами!) с Алёшей наотрез отказывались принять мой щедрый дар даже в качестве ночи в Зале Повышенной Комфортности (тоже тыщи две-три), и мы в очередной раз в ветреной ночной мгле обходили снаружи очередной вокзал, ища ларёк, где можно купить дешёвого пива…

Вернувшись, я позвонил Зельцеру и сказал, что у нас всё нормально и приеду в 22:12 — жди… В поезде, конечно же, тоже было как-то нехорошо. Вагон наш оказался самым последним, богом, проводниками и разносчиками продуктов и напитков забытый, и вообще там было удивительно грязно, холодно, сильно трясло и присутствовали только мы вдвоём, а потом подселился какой-то босой бомж в прогоревшем одеяле (он, конечно, напоминал не что иное, как труп). Сразу вспомнилось, что последний вагон обычно используется для перевозки зеков и прочего, а Алёша увидел у сортира табличку с надписью «Москва-Тамбов», тогда как поезд был проходящий, кажется, Астраханский… Короче, мы вообще подсели на измену, туда ли мы едем… а когда нас пару раз перецепили и поволокли вообще незнамо куда… А когда, мы собравшись и обрадовавшись, сверили на часах и билетах время прибытия (22:12, как вы помните) — а за окном было непонять что, и поезд не остановился… Не остановился он и в 22:30 и в 23:12… Измена достигла предела, но тут появился проводник и сказал нам, что время прибытия 02:10, а 22.12 — это число. Чудовищно хотелось есть, но он сказал нам, что из нашего вагона в ресторацию пройтить нельзя — скоро Мичуринск, купите пирожков.

Третий час! Мне ведь теперь больше и некуда, кроме как к ней — только она поди, прокляв самое имя моё, спит уже и может и не открыть. Взял такси за стольник (не насос ли я?) и вот уже у дверей ея…

Она ждала. Я, не зная с чего начать и как вообще это передать, обрисовал ей всю безнадёжность нашего с Алёшей положения, но она не поняла — ожидалось ведь чудесное возвращенье меня в облике квадронасоса, а прибыл я в виде самого обычного монозасифанского ишачка. Вместо ожидаемых призов и двух тысяч я выгрузил на стол две белых кучки: кубики сахара и плиточки мыла — всё-это я начал собирать ещё в гостинице, и теперь их было довольно-таки много — достаточно для того, чтобы подумать, что сие есть весь мой трофей… Одновременное угнетенье и возбужденье нервной системы не давало ни говорить, ни сидеть, ни говорить, ни обнимать — в то же время я делал всё это, не зная, что делать и как бы не осознавая, что я делаю и зачем — само существованье было проблемой… Единственное, что я знал точно — что не хочу выпить — и, какой бы нектар мне не предлагали, не захочу ни завтра, ни послезавтра, и, скорее всего, вообще никогда! Тут она, конечно, выпростала бутылку «Яблочки» — сказала, что очень ждала меня, и сама её купила, чтобы отметить мою победу… Я чуть не набросился на неё, чтобы удушить. Скрепившись, начал в очередной раз объяснять… Ну ладно, ладно, мы выпьем завтра… Ну Лёшь… «К-ка-акой й-а т-тебе «Лё-ша!?» — подсказывает баранчик с прибалтийским высокомерным акцентом, но пить всё же пришлось… И, как ни странно (фу, как грубо это «Яблочко»!), к лучшему…

«Ты не изменял мне там?» — неожиданно пропищала она, полушутливым или полупьяным тоном, и я, едва успев растерянно и профанистично ответить «Не-а», прыгнул — на неё — в неё, как в пучину вод…

33.

Анжелика, закинув в меня и в себя по парочке недамских порций, повиляв в моих отстроенных на неё опциях своей непростительной попкой в каких-то супертонюсеньких спортивных штанишках, взяла полотенце и исчезла. Остались Пахомова, Кирильченко, ещё кто-то. Поила теперь меня, удивляя своим примером, Таня. Я не мог ей отказывать… Мы сидели на кровати рядом… всё ближе и ближе… её рука касается моей, она потихоньку меня обнимает за талию, я вкрадчиво обвиваю рукой её талию, трогая за животик… Она даёт мне ещё что-то пить, потом укладывает на кровать… Я уже очень пьян и не могу ничего другого. Она ложится рядом, лицом ко мне, гладит мои волосы, лицо… её лицо всё ближе и ближе… Отвернувшись ото всех, прикрываясь ладонями, мы целуемся… Я понимаю, что это был её поцелуй, и улучив момент, когда, как мне казалось, на нас никто особо не смотрел, я атаковал её сам — губами, языком, зубами, а рука моя отточенным, нагло-уверенным движением сзади — где никто не видит — проникла к ней в штаны под трусы и мои пальцы уже ласкали обе ее «точки сборки» — наверно её это даже немного смутило, но и подлило масла в огонь… Она поняла и оценила мою игру — как только на нас не смотрели, я совал ей под одежду руку, лаская ее, а при малейшей опасности выдёргивал, напуская на себя «пристойный» вид, даже пытался что-то говорить… Бедные Кирильченко с Пахомовой, которым всё-это пришлось наблюдать — впрочем, думаю, обламывались они лишь в том, что не могли сами изобразить что-то подобное — а в остальном им было весело и удивительно смотреть на нас и пить вино. Однако природа вскоре всё больше брала своё, и конечно же, пришла мысль, что в таких условиях дело не удастся довести до предусмотренного ей, природой, конца.

«Пошли ко мне», — шепнула Таня. Однако мне, пьяно-совестливому, такое предложение показалось верхом неприличия — а как же её руммейт Светлана Эст, а как же Данила… Короче она взяла и резко срулила — может даже обиделась.

Я вышел в коридор и вроде как стал думать. Несмотря на позднее время в коридорчике на диванчике сидели Дина и Сокол. Я присмотрелся и понял, что Танина дверь не закрыта. Ну, подумал я, они-то уж точно доложат, и не сказав ни слова, шмыгнул в номер.

Она стояла у окна — она меня ждала! Я захлопнул дверь, кинулся к ней, присев, обхватив под колени, поднял её, целуя в живот… Взахлёб целовал ее, держа навесу — рука просунута под промежность — стаскивал одежду — вся такая податливая, горячая, мягкая, уже постанывает-скулит, трусики хоть выжимай…

Отпустил ее в постель, сбросил с себя одежду и к ней. Сплелись в яростной схватке, освобождая друг друга от трусов. Она там очень мокрая и волосатая — не сказать, чтоб мне это нравилось (извечные бэкграунд-мыслишки), но зато легко. Я на ней, она вся трепещет и со своим безумным ритмом распалённой природной похоти приподнимается мне навстречу, стонет — не сказать, чтобы мне понравилось такое рвение — ведь совсем уж привык к неподвижному Зельцеру. Кончил, конечно же, сразу же. Вот так дорогие, какой облом девушке — сколько всего, и тут тебе полторы минуты секса, и всё — мужской пресловутый храп. Что Данила, что я — одна (1-я) позиция. А ведь, милые дамы, это только самое начало… Она видно уж решила меня великодушно простить — всё-таки первый раз и я был действительно очень сильно пьян — ласково гладила по щекам, я чуть не плакал, чуть не шептал «мама»… Но нет — ты хотела не этого и я тебе хотел не это! — я вздрогнул как от разряда дефибриллятора и набросился на неё зверски. Она кусалась (прокусила мне губу), царапалась (длинные ногти), скулила (я затыкал ей рот), трепыхалась и металась (ортопедический матрасик — е!), ноги ее были задраны мне на плечи…

Тут послышался звук открывания двери и, включив свет в предбанничке, вошла Света Эст. Мы успели закрыться одеялом, принять благопристойную позу и притвориться спящими. Я на всякий случай уткнулся рожей в подушку (как сообщила потом Света, камуфляжные штаны на телевизоре говорили сами за себя).

Пришлось на время затаиться, а потом делать свои дела по-тихому. Второй заход ей понравился больше, но мне не хотелось останавливаться. «Повернись ко мне задом», — шепнул я, лаская ее пальчиком, давая понять недвусмысленность моих намерений (хотя сам понимал, что это в принципе большой риск). «Какой ты порочный», — только выдохнула она, с готовностью подставляя мне попку (будто решив убедиться, что автор литературный и автор реальный всё же одно и то же лицо) — это мне было очень приятно. Я вошёл в неё легко и просто, видно было, что ей это знакомо и нравится…

Потом ещё целовал и гладил её лицо — такие большие непонятного цвета в лунном свете глаза… длинные белые волосы… Белоснежка… только брови такие какие-то жёсткие…

Уже в полвосьмого я её покинул — пошёл к себе, прихватив кипятильничек. Согрел в двух найденных в шкафу стаканах воды, заварил, очефирел, согрел ещё два, заварил и быстрее пошёл отнёс приспособление обратно. Только я опять пришёл и приступил к чаю, раздался стук в дверь. Быстро спрятав стаканы в шкаф, сняв штаны и взъерошив волосы, я открыл. Это был, конечно, Данила Михайлович и спросил кипятильник (видно, ему опять сообщили, и он по косвенным уликам решил удостовериться). Уж чего у него не отнять — совершенно безумного рогожинского чёрного (утверждает, что наследник грузинского престола!) взгляда… Я лишь пожал плечами, добавив что «вчера вечером вроде был у Тани» (кипятильник то бишь, а не я!). Он извинился и ушёл. «Прикалываешься?» — сказал давно всё одним глазом наблюдавший с постели улыбающийся Рясов. Ну да, приходится.

Вечером Данила встретил нас в баре — мы шли с ней, взявшись за руки. «Вы не находите, что надо объясниться?» — риторически вопросил он. Мне стало как-то неудобно, и я чуть не отпустил её нежную руку — она крепко сжала мою и повела меня в сторону. «Будем считать, что я вас не знаю», — подвёл итог пьяный Рогожин-Давидофф.

В голове у меня, во всей этой пьяной цветистой мгле, всё вертелся его рассказ — он сам отвечал на вопрос о том, как ты, Д. Св.-М., докатился до жизни сей. Он ведь был интеллигентным, литературным и красивым мальчиком — ещё когда он получал «Дебют», мы могли видеть эдакого моложавенького Илью Лагутенко, явно не обделённого вниманьем юни-юниц и не чурающегося неких околопидорских сфер… Но вот пресловутый перелом сделал своё грязное дело — и чтобы возродиться к жизни новой, перед нами возникло то, что все приличные люди, в том числе и собратья по цеху, даже Кузьмин, именуют не иначе, как «грязный Давыдов». Ежели кому и полюбить меня, то уж никак не как «во всех отношениях милого мальчика», а как-то иначе — таков примерно его внутренний девиз. Подобные метаморфозы, по крайней мере две, как я подразумеваю, пережила Репинка — на 1-м курсе это был надменный в своей интеллектуальности, но хрупкий внутри и от этого крайне необщительный «подросток», потом, едва познав от нас основы «профанного» и спиртного, резко преобразился в самодовольную циничную Репу — такую всю картинно-информальскую и гиперобщительную, мгновенно завоевавшую титулы «стрэнжь» и «секс-символ филфака», а теперь вот всю такую до тошноты приличную, обычную, публичную, семейственную и деловую, но в некоторых моментах и с некоторыми людьми проявляющей суть свою — намного пуще прежней. Всё-это мне крайне интересно (неужели человек всё-таки меняется?!), но непонятно (хой там в рут!).

На радостях я (лично) купил пару бутылок нормального вина, но этого было мало. Делегация во главе с Анжеликой пошла разыскивать Г. Б. Остера (два дня тому он, увидев как девушки-красавицы сбираются в долгий пеший путь в магазин, предложил отвезти их на своей точиле да ещё и тыщонку пожертвовал от себя!) — на этот раз он несколько замялся, сказал, что машину долго выгонять, нехотя дал пятихатку, а потом ещё сам пришёл пить. Данило Михайлович похлопывал его по плечу, подливая водочки и называя Бенционычем, а потом, как водится, перешёл к проповеди своих простых, но вечных истин… Бенционыч сказал, что мы классные ребяты, и не просто классные, а ваще — а ему ещё предлагали вместо Липок на «Последнего героя» поехать! Он всем нам стал гадать по руке (сказал, что изучает древние книги). Рука Данилы была грязна, что вообще против всех хиромантических правил. Мне было сказано, что в моей жизни именно сейчас совершается глобальный переход в иное русло (ну, наконец-то я начал становиться насосом! — радостно думал я), но потом будет ещё один переход или даже перелом — какое-то событие изменит мою жизнь — и я стану чем-то иным, например, священником или монахом. На вопрос (его задавал даже не я, а вся наша дружно заинтригованная шаражка), что это за событие, Остер, несколько замявшись, ответил, что может быть, смерть жены, потеря мужской силы, вплоть до кастрации. Тане он сказал, что она никого не любит по-настоящему, но будет и в её жизти перелом. Соколу он показал, что его линии образуют букву «У», что значит, что вообще непонятно, как он с такой буквой существует (я почему-то подумал, что «всё смогу простить этому человеку» — и потом, как мне кажется, кое-что из этого оправдалось…). Надо ли говорить, что были, конечно, и другие руки и их рисунки, но именно эту четвёрку судеб я, по странному стечению баранделя, воспринял несколько обобщённо (?). Надо ли говорить, что тут же я приуныл — сел в углу с бутылкой и осунулся как в лучшие свои деньки. Вскоре меня уже утешали, а Бенционыч говорил, что «пиздобол он и хуй» (строчка из стиха Кононова, которая, запустив машину моего теребления, уже сделалась в кулуарах неприлично мохнато-крылатой).

Я опять оказался в постели и объятьях Тани Романовой. Нажрался я так (и так боялся прихода Св. Эст или почему-то Д.-Св. Мих.), что даже не стал (не смог?!) полностью снимать штаны, а действовал как шпана в подворотне… Вскоре Света всё же пришла — она начала стучать (я лихорадочно натягивал штаны!), а Таня невозмутимо сообщила, что карточка у неё и она её не пустит. Света начала стучать и скандировать: «Ты же здесь, я знаю!» «Трахай меня», — невозмутимо сообщила Таня. Я вроде делал это, но стал беспокоиться (больше за Свету, чем за себя), а Таня сказала, чтобы я не беспокоился и невозмутимо сообщила, что уже научила бедную девочку пить и курить, а в данный момент учит ещё кой-чему… Вскоре Света всё же пришла — да с дежурной по этажу, а потом с новой карточкой. Мы нагло сделали вид, что спим, а потом невозмутимо не давали «бедной девочке» (она же «дура малолетняя») спати…

Окончание 35.

Поистине как возвращение домой. Я понял, что она такая родная, моя, мною мне воссозданная… Столько трудов и эмоций вложил в эту дрянную принимающую плоть-и-кровь, что мы с ней, можно сказать, составляем уже некое единое существо. You are the perfect trakh! — никак не думал, что буду петь в её адрес такие дифирамбы! Сколько можно учить этих вечно-ювенильных блядей, пора и оценить притёртость отшлифовки! Такая победа особенно дорога — не сказать ведь, что я сам-то такой мастер и учитель, я ведь тоже учился уча — меня ведь никто не учил, никакой там «старшей женщины», да и вообще тренироваться-то катастрофически не на ком, книг я особо не читал, фильмов не смотрел…

36.

На Новый год мы наготовили всего (тут уж я себя показал!), притащили даже ёлку, пригласили Алёшу… но потом пошли в гости к Шреку… Они тут же все напились водки и накурились, и я умолял её поехать домой, и повинуясь посулам в стиле «Щас подойду», ждал минут двадцать на остановке, а потом ушёл.

И вот, после кошмарных событий новогодней ночи, которую я без преувеличения еле пережил (в обиде, ревности и раздражении, без неё, без спиртного, без отопления и сна — ждал, что может они всё же придут за мной!) и описал потом в рассказе «Мононовый год в мультимедийной квартире», она всё же позвонила мне, и я, конечно, примчался. Когда Алёша ушёл, мы долго убирали со стола, потом допили вторую бутылку «шэ» (от этого слова меня щас вырвет!). Ночью показывали «Матрицу» — она обосновалась полулёжа, изготовившись к просмотру — она, видите ли, не смотрела её — все смотрели, а она нет! Даже спросила у меня, хороший ли фильм и про что. Я ответил, что не смотрел, и робко прилёг рядышком ничком — как будто холоп, пав ниц, к панне своей подполза… Она, конечно, сразу предупредила, чтобы я её не отвлекал… А когда я, запинаясь и заикаясь, попытался что-то сказать, она сказала: «Но ты же ведь ушёл», — и ударение было и на «ты», и на «ушёл», и я понял, что не только сегодня ничего не будет и не только я всё проклял и зарёкся… Всё существо моё затрепетало в единственном порыве всё изменить, забыть, объяснить… Но только одно её слово заставило меня заткнуться. И я заплакал.

Тыкаясь, как щеночек (как говорила бабушка, кутёнок), куда-то ей в подмышку, я заплакал навзрыд, с всхлипами и подвывом, буквально заливая её слезами. С каждым новым порывом, сотрясавшим моё тело до судорог в животе, как будто я блевал, я сам поражался не меньше её — никогда в жизни я не делал такого и как-то не представлял, что буду… Тем более, что никто не умер — все живы, относительно здоровы, и смотрят «Матрицу»…

Когда её майка отсырела, а я, как будто затихнув и угомонившись, вдруг в десятый уже раз начинал всё снова… она обратила на меня внимание и сказала: «Ну хватит, Лёшь…» — даже с некоторой мягкостью (кажется, шла реклама). «Пожалей меня, дрянь!..» — наконец-то вербально простонал я и вновь залился слезами. «Но ты же ведь ушёл», — повторила она и далее посоветовала для того чтобы успокоиться пойти на кухню — там в шкафу есть ромашка медицинская в пачке — взять пару столовых ложек… Я… Когда она всё-таки дотронулась до моего лица («Если ты дотронешься до меня, я умру», — говорит Гумберт уже-не-его глупенькой Ло), я разрыдался с максимальной самоотдачей и в последний раз… Потом пошёл на кухню.

человек который не видел «Матрицу»

я лежу рыдаю пытаясь прижаться к твоему лицу

красную или синюю пилюлю я проглотил среди пачки глицина

больше всего я хочу чтоб ты сказала хау а ю или укусила

но ты лишь «тише!» (всхлипы) и отстраняешь шею (слёзы) и плакать некрасиво — увы…ы-ы…

куда мир посредством спецэффектов катится для тебя крайне важно

и чувствуешь уже щекой что я-то смотрел и говоришь отвари ромашки

ишь ты! — он может уклоняться от пуль!! — а она от слёз!!! — хау хэз ю??!!

Это я написал не в тот день — не подумайте. В тот день я готов был вырезать ремнями из кожи (но не вырезал даже царапинами — во-первых, ссыкло; во-вторых, взрослый ведь уже: не поможет, да ещё ведь и выставит из квартиры!) одно лишь слово — «ВСЁ».

37.

Теперь я сидел в основном в Пырловке, а звонил в основном Инне (Зельцер сразу сказала, что хочет навестить Толю — у него 28-го день рождения — и я сразу понял, для чего.) Однако выдержать целый месяц я никак не мог… И вот я, весь соматически трясясь и метафизически содрогаясь, звоню ей на сотовый — вообще-то не веря в сотовую связь, затаив дыхание — как будто ожидая вечный «Blocked»…

— Аллё. Ну что ты хотел? Говори громче — я в институте, перемена, тут все орут. Ну тише вы, блять! Ну я вот не могу. У меня теперь всё по-другому. Ты его не знаешь. Ну вот так вот… Ну ты же ушёл. Надо было не уходить. Ну вот так вот. Нет, не надо. Ну вот так… Ну что ты хотел?

Её дыхание. Моё дыхание. Удары сердца, звуки и крики, расстояние.

«Я тебя люблю», — кричу я в трубку.

«Да?!» — почему-то все современные девушки отвечают на данный призыв искренним и чуть ли не весёлым удивлением («Maybe ye, maybe no, maybe sex, i don't know…» — такая разболтанность давно стала нормой, заменив старомодные «дай ответ»). У неё в эфире всё замолкает — такое ощущение, что её шумные подружки услышали слова мои. Я и сам, услышав их, устрашился — ведь ничего подобного говорить не собирался, особенно по телефону, особенно после всего…

«Я люблю тебя», — повторяю я пространству, где есть только чьё-то дыхание и всхлипы, и больше нет ничего и никого.

На другой день я приехал вечером к ней. Она впустила меня, но сказала, что ей плохо и чтобы я говорил что надо и уезжал. Я, как всегда, опустился перед её ложем, и тянул к ней руки. Она вяло принимала (или отвергала) мои ласки и слова, а когда я пытался залезть к ней, чтобы быть ей равным, а то и взять верх, она отпихивала меня категорично и говорила что «всё, я теперь не могу» (я, зная о её странной «честности»: не может одновременно встречаться с двумя — подумал, что если она уже не спит с ним, то уже серьёзно настроена на это, и мне стало невыносимо горько). Вскоре я исчерпал все свои слова и поползновения и не солоно нахлебавшись готовился к выходу, переминаясь у двери, ожидая, что она выйдет меня проводить…

«Я хочу нарко-тиков!..» — простонала она, как будто напоследок доверяя мне свою самую сокровенную мысль. («Хачу касетку!» — говорит девочка, и она знает, что она сладкая и ей её дадут). Я удивился: ведь с ними давно и всерьёз было покончено — года два даже и речь не велась.

Такое ощущение, что мы оба сейчас разрыдаемся… Но нас ведь не злой рок разлучает, правда, маленькая моя? Это же ты сама?! Я притянул её к себе и поцеловал — в щёчку, как и тогда. Это единственное, чем я ей могу помочь, знак моей сопричастности, бескорыстный дар.

Через неделю уже она мне звонила и плаксиво сетовала на жизнь сию: её никто не любит, она никому не нужна, херово-невыносимо, повеситься что ли, убей меня, Лёшь…

И вот я уже нежно беру в руки её нежную шею… Ну что, была у Толи? Была, подарила ему подарок. Подарила ему подарок, а потом и ещё один? Ну нет, и отводит глаза. Ты выпила и осталась у него (кивает) и спала с ним (мотает головой), и шептала: «О Толечка, как я по тебе соскучилась!..» (бьёт меня по плечу, приговаривая «дурак»). Я хватаю её уже не нежно. Ну скажи мне, дрянь, ты с ним спала? что, не понравилось тебе? Ты же не можешь лгать про секс! Почему-то, двуличная дрянь, не можешь! Посмотри мне в глаза! Она вдруг кинулась на пол, обнимая меня за чресла и рыдая.

— Лёшечка, ты самый лучший!..

— Ясен пень, кто же ещё.

— Ты самый-самый лучший в постели и вообще…

Я принял её комплименты как должное — как мелочь сдачи со сделки, оплаченной чемоданом с бабками. Она тут же во всём призналась, как неудобно ей было с ним, как утром он сказал: «Ничего у нас не получится», и что видела у него татуировку: «LIFE IS SHIT» — во всю его широкую спину готическими буквами! Да, вот до чего, дрянь ты этакая, ты доводишь людей, равнодушно сказал я, кусая её и обнимая, чувствуя на вкус и ощупь, какая она уже далёкая, другая, не моя.

…И как к этой другой и не-моей, ставшей по своей воле другой и не-моей, зарождается, вскипает во мне новое чувство — как будто другое и не-моё. Как будто только теперь стало, за что её любить! Если я правильно выражаюсь по-русски, любовь — это синонимум жалости, только с оттенком ненависти. Неужели «красный паучок» Достоевского здесь оказывается не отравой, а необходимой ложкой дёгтя, или дрожжей, или прививкой для идиллии Леонтьева?! Трудно в это поверить, но факты. Супруги признаются, что после серьёзных ссор у них «бывает самый хороший секс» — что раскрывает и глубинный смысл пословицы «Милые бранятся — только тешатся». И дело тут, понятно, не в механике, но в её наполненности чувством — только каким? Ясное дело, смешанным — ведь чисто христианским не наполнишь — всё равно грех… Хочется и отмстить и пожалеть, сделать больно и наоборот…

38.

Начало Эпохи Закона Трёх Дней было ознаменовано концом Эпохи Совы и приходом ещё более несуразного тирана, имя которому Максимус.

Однако всё по-порядку.

Я же не могу без неё… И я понимаю, что я не прав. Надо день здесь, день там. Мол, дела, то-сё, отдохнуть друг от друга, побыть одному… Но я так не могу — мне надобно всё и сразу, навсегда и постоянно! А так как «секс, секс без перерыва» — это мило, конечно, но, так сказать, в собственно буквальном смысле недостижимо, то я просто хотел лежать целый день с ней, ничего не делая. Что мне ещё надо — остального у меня и так через край, а этого было крайне мало…

Смотрит на меня и улыбается. Женщина, она как собака — виляет хвостом, смотрит на тебя жалобными глазами, и думаешь, что всё понимает и вот-вот скажет — а стоит только ей открыть рот — тяв-тяв, гав-гав и всё, разнообразия ноль. Ты такой-то и такой, ты какой-то не такой, ты вот это делаешь, а этого — не делаешь, и вообще, сто раз тебе сказано: не плюй чаинки обратно в бокал!

Это, как вы не догадались, были день первый и день второй. Сначала она сама меня встречает ласково — сидим на кухне и она плачется мне как родному — «Я никому не нужна — все меня только используют», «Мать меня бросила, уехала», «Что же в жизни-то моей так всё по-блядски?!» и прочая философия — мне даже становится неудобно: «Ты что, дочка, мне всё о неудачах со своим Толей щебечешь — я же всё-таки тебе не мама, и даже не папа — а типа его конкурент», — говорю (обнимая, гладя по головке, вытирая, слизывая слёзы). «Но мне же некому больше сказать!.. — хнычет она, — только ты такой, Лёшечка». В такие минуты я сам бываю растроган до глубины души и готов сделать для неё всё… А что я могу для неё сделать?.. Только как следует трахнуть! И в первый день и это получается как-то органично — безо всяких рефлексий об эгоизме, альтруизме, мастерстве и скотстве — как будто она просто меня любит и ждёт — соскучилась маленькая доченька — и хочет, естественно, по заведению природы и человека, именно этого. На другой день прямо с утра, с постельных попыток повторить и закрепить наше счастье, начинается несколько другое. И весь день всё (вернее, жалкие остатки атавизмов подобий чего-то-кой-чего) держится на моём беспрекословном тише-воды-ниже-травизме. Случка случается в случае особой удачи, и она не всегда удачна. На третий день вообще невыносимо, и если я не могу собраться с волей и покинуть её (а я не могу!), то к вечеру она набрасывается на меня с такой злобой, что мне становится страшно — сам намёк на что-то интимное — «Элечка, ну иди ко мне (положен уже на своём диванчике), я тебя пожалею» — звучит кощунственно и абсурдно; из утра я обычно покидаю её сам, не разбудив или, если проснулась, бросив в дверях: «Всё, прощай». Я полон решимости (тем паче, что без копейки и иду пешком на вокзал, а потом ещё 9 км!), но через неделю её образ настолько засоряет собою все мои каналы связи с реальностью, что её полуночный звонок (да, обычно она звонит мне сама!) воспринимается как чудесное избавление от тромба — я чуть не пытаюсь сам влезть в трубку и перетечь к ней по проводам!.. А потом всё повторяется: взаимная инъекция, диффузия, конъюнкция, эксплозия, дизъюнкция, анемия, ампутация, мутация…

Но Я идеалист. Я русский. Я хочу абсолюта. Чтобы весь внешний мир для тебя был я, через меня. Чтобы ты была как бы в коконе (у меня, блин, хватит сил и фантазии на изощрённейший кокон!). Чтобы в сердце, в уме, на языке и во всех твоих других местах был только я. Я — твой бог, ты — мой человек. И наоборот. Но лучше всё же я — я ведь мужчина, мне сподручней — а ты, так сказать, можешь быть землёю плодородной — любовь настоящая: моногамная, агиографическая, географическая, иерогамная. И чтобы ты не говорила, доченька, это мой организм многоклеточный, а ты — всего лишь дочерняя клетка, дочернее предприятие — ребро, и не более того. И это у меня их штук двадцать (одно бугровато сросшееся после слома), а не у тебя (иными словами, это репродуктивный цикл мужчины оправдывает «наличие нескольких партнёров», а никак не «женская природа»!). А если уж Вы знакомы с термином «мужской шовинизм» и допускаете его применение (и особенно в данном случае), то Вы, дорогая моя, круглая дура — но пожалуйста, умоляю Вас, не бросайте читать — ведь сказано: не даёте, но всё равно обрящете — вот да и оформитесь в попку хотя бы виртуально!

(Да, Таня, трудно быть богом, ведь чтобы им быть — хоть кто-то должен в тебя верить. ЯТЛ. «/ // //».)

А вот самое интересное. Звоню я как-то Долгову, пока «глава семейства» смотрит телек, по-домохозяйски поболтать.

«Ты где, чё делаишь?» — спрашивает он. Да вот дома, у Зильцера, фасоль вот жарю, отвечаю так по-домашнему, а недавно вот ходил относить мусор. Короче, «у нас» теперь собака. Три недели назад — ну, типа как я «ушёл» — эта дура купила щенка стаффорда. Зовут Макс — в честь её бывшего любовничка. Ну, я тебе скажу, это и пидор шерстяной! Дуня по сравнению с ним просто стиральная-машинка-малютка-ацидофильная-полуавтомат-стационар! Он настолько нагл и валтузлив, что не токмо г-жа Шр’ек, хоть сама и вызвалась справить ему документы за 50 баксов, когда ознакомилась с ним лично — теребила его за все места и особенно даже за «письку» — а мы бы прямо сказали «пичужку»! — вынесла немногим больше часа, решила действовать заочно, поостереглась, а даже г-жа Сова, как только он первый раз влетел на кухню и начал на неё визгливо гавчеть, сразу приуныла до нехорошего. По словам хозяйки, она «как будто почувствовала что-то» и за считанные дни осунулась в самом буквальном смысле. Я видел её перед смертью (смешок Долгова) — забросила все свои козни, сидит в углу, бедная, молча смотрит на возню с собакой и отказывается от пищи. «Чё, сучара, и на тебя управа нашлась!» — сказал я ей, а она даже не ответила! На другой день, когда я уехал, она издохла. Эльмира её бросила на балкон, и две недели она провалялась там, а вчера вишь отдебель, оттепель… (Алёшины всхлипы в трубке.) Сегодня с утра меня Зельцер донимает: «Лё-ше-чка, совой воняет, ты бы отнёс её в мусор». Я так и сделал — положил её в пакет… засыпал сверху кожурой от картошки (Алёша уходит в радикальный покат), чтоб дорогой не воняло… (И всё бы ничего, дорогие вы мои, да фасоль сгорела).

А собачка энта, Максик, щенок ебучий ростом в пол Дуни и с хуем в пол моего, начал жить себе припеваючи. Кушает мясо, спит на постели с Зильцером, ссыт и какает где попало. В первый день, я, забираясь в тёплую постельку на своего-несвоего Зельцера, вижу и чувствую, что на нём вроде как кто-то уже есть… И она целует его. Я заявляю, что не буду целовать её, пока она не помоет рот. И не бери его за хуй — лучше меня! Потом, когда я всё-таки начинаю свою долгую «пейотную песнь», кто-то как-то, воняя козлятиной, совятиной и псиной, пристраивается чуть ли не ко мне самому! В первый день она бьёт его пяткой, спихивая, во второй — я бью его пяткой, а потом она меня пяткой… В третий — я сплю на зассанном коврике у двери.

Пудель Атма, королевский Артемоха, пёсик Антураж, Снупи, Макси-Снупи-Залупи! — пантеон человеческих покет-друзей, серия «сделай сам + сотвори себе» Но когда она срывается и начинает его лупить, мне становится его жалко! Лёшь, следи за Максом. Слежу. Это хуйло несмышлёное затискивается под тумбочку под телевизором и начинает шумно мочеиспускать на ковёр. Я трублю тревогу. Прибегает Эльмира и орёт на меня: «Блять, сказала же следи! — он ссыт, а он смотрит!» — «Ну я что ему хуй заткну что ли?!» — «Какая же ты рвань — бери вот теперь тряпку и вытирай. Пойдём, Максик» Или: «Опять ты наступил в гавно! Я же специально тебя предупреждала!!» (Алёша, я думаю, дохнет навзрыд, а я чуть не плачу, ей-богу, — каждый из вторых дней проходил теперь в бесконечных обвинениях меня в том, что я ненавижу Макса, не люблю животных, и вообще я бесчувственный эгоист и думаю только о себе и своей утробе — как бы пожрать и поспать за чужой счёт — и это в то время, когда бедному щеночку и так нечего есть… ты бы хоть раз бы… (всхлип, начинает хныкать) хоть косточку… ему принёс… если б ты любил меня, ты бы любил и его…). Что за хуйня! Бе-бе, «ему два месяца всего», а у него руки толще чем у меня — спрашивается: почему? — потому что он сжирает в два раза больше, чем я! Я питаюсь пельменями из незнамо чего, а это ходячее мясо с прожилками ест стейки! Нахуя он вообще нужен?! — я, я могу делать всё, что может и он — вилять хвостом, бегать, прыгать, рыгать, лаять, фыркать, лизаться, вонять хуйнёй, мочиться на ковёр — да я могу много большее! — да он в сравнении со мной — молокосос! Давай я сожру его долю и оттащу его в мусор. Или обджярю в духовке. (После таких слов меня начинают бить и выгонять из дому.)

…Она мне никогда не нравилась как женщина, не нравилась как личность, но благодаря многократности и единственности обращения именно к ней, я познал её именно как личность, как женщину.

Как один и тот же человек может быть и тем и этим? Зельцер дрянная и Зельцер хорошая. «Я хоро-ша-я…», — постанывает она как девочка, когда я в первый день, лёжа на ней, целую её и шепчу «дрян-ная…». Я и сам в этот момент не верю, что уже завтра она будет редкостной дрянью и стервой. Нет, говорю я себе, как человек, который видит призрака, и чтобы не потерять рассудок, отнекивается, ты дрянная, ты очень дрянная. Я хоро-ша-я, стонет она, и я не знаю, что сказать. Я шепчу: нет, Элечка моя, ты дрянная, ты очень дрянная. Ты меня даже ни капли не уважаешь — и это факт, и я смотрю ему в лицо и не могу оторваться. Но мне ничего и так, просто немножечко обидно. Не слушай меня, говорит она, не обращай внимания на то, что я дура на тебя несу.

Когда ты без косметики, без одежды лежишь передо мною в полутьме, ты совсем другая — хорошая, нежная и лишь немножко-немножечко дрянная. А утром ты встаёшь и словно надеваешь другую кожу — два часа, пока ты красишься и выщипываешь брови (я ещё, златые, про это вам не рассказывал, но помилуйте!) делают тебя на десять лет старше. И вот ты на улице с собакой — я, честно говоря, каждый раз так встречая тебя, чуть ли не боюсь тебя! — ты такая грубая, чёрствая, неприступная!..

«Что же, я такой уж монстр, что ли?» — кротким голоском говорит она, и мне становится на секунду стыдно, что я как-то смог что-то подобное допустить к мысли и обсуждению. Ещё через секунду я уже говорю: «Да, ты, во-первых, дрянная вся, а если заглянуть поглубже — ты монстер. Но это только я вижу. (Мне можно, потому что я врач — специальный Айболит для монстров, в глубине души тоже немножечко монструозный.) Я и с дрянью за один стол не сяду, и тем более не в моих принципах ложиться в одну постель с монстром, пригревая его на груди… Но тебе я почему-то прощаю всё. Наверно я тебя люблю. (Кто-то ведь должен любить и тебя!) Можешь считать меня распиздяем и эгоистом (наверное, я ими и являюсь), можешь презирать меня за это, за моё смирение, за всё что угодно — только люби меня, дрянь, хоть немного — немножечко!»

Не за что, не за что её любить, повторяю я про себя как мантру, хуже неё ведь нету дряни… но сбиваюсь: ведь должен и её кто-то любить?! Я её не осуждаю, даже и приемлю как факт — но любить-то за что?!

Конечно, я всё знаю, тоже составил дихотомию… Сама возможность того, что она может быть хорошей (и бывает, хотя и очень недолго!), выбивает меня из колеи. Я должен её любить только за то, что она хуже меня — что я могу спокойно заснуть с мыслью, что я лично знаю человека, который точно хуже меня…

39.

Правильно вы думаете, дражайшие мои, что и на животине сей она не остановилась. И вот я что называется не опять, а снова вижу, как она, сидя на кухне, положив ногу на ногу, вправляет себе в бугорок на кулачке иголку-инсулинку, ругается, выбивая об стол сгустки крови, облизывает руку… Показывает чудеса сосредоточенности, просит ей прикурить и показывает чудеса расслабления.

Несмотря на всю эту её обнажённую кровь, боль и т. д., всё равно это было зрелище неоднозначное, имеющее в себе нечто подкупающее, вызывающее одобрение — вам же нравится видеть лицо вашей девушки в момент оргазма — когда она закатывает глаза, пищит и задыхается, тащится — так и Зельцер начинает втыкать — это явно положительный эмоциональный пик… Но нет уже и речи о том, чтобы спеть «Ситтинг ин май рум…»

Вскоре я узнаю, что я являюсь единственным посвящённым в её маленькую тайну (звонок в дверь — «Шрек пришла! — раздражается она, прерываясь, — скажи, я сру», — и запирается с «приблудами» в сортире, а потом выходит, как ни в чём не бывало), и начинаю беспокоиться, что она угрожает большой бедой.

Я уже знаю, что авторитетом не обладаю. Авторитетом в её глазах не обладает никто. Но всё-таки я…

«Как ты думаешь, сколько за это дадут?» — и показывает мне потрёпанную книжку — «Закон Божий» издания начала прошлого века. Моя экспертиза заканчивается тем, что «я не знаю», но вдохновляет на проведение беседы, на которую уж давно вдохновлял барандель, но я всё не решался.

Сначала я читаю ей отрывок из самого начала — как Адам и Ева согрешили, вкусив от змия. Разъясняю ей, одурманенной, что такое «от змия» в широком и узком контексте, и что в любом контексте женская суть априори блядскыя. «И съ техъ поръ хлебъ свой въ поту добываютъ человеци» — эта тема нам с ней тоже особо знакома, поскольку оба мы не можем адаптироваться в мире социума, в центре которого ёбаная жаба, квакчущая адно лишь слова — «джаб» «Пропагандистская лабуда», — заявляет она, озвучивая мою мысль. «Без тебя знаю, сучара!» — я, уже слишком войдя в роль и переигрывая, пытаюсь влепить её пощёчину. В ответ она даёт мне кулаком в ухо. На несколько секунд я запинаюсь, колеблясь между тем, чтобы дать ей в обратную, осунуться, или даже рассмеяться, но вовремя беру себя в руки (не выпуская из них книги). «Любите друг друга и трудитесь — вот весь вам Мой Завет!» — наконец-то вырываю я фразу, на которой уместно и закончить цитирование, и перехожу к главному.

— Веруешь ли ты, дочь моя, в Господа Нашего? — с некоей торжественностью, но как-то без насмешки и фальши вопрошаю я, пытаясь заглянуть ей в блёкло-карие притворные очи.

Надо сказать, что её моё «поведение» ничуть не смущает. Надо сказать, что у меня всегда были некие позывы к подобным деяниям (ведь все эти «доченьки» не только эротические коннотации имеют!) — или уж Остер мозг мой и жизнь мою поколебал… Опять же, в И-нете живёт мой двойник — стоит набрать мою фамилию, как вам сразу представляется некто «преподобный Алексей Шепелёв»!..

— В каком смысле? — отвечает она глуповато, но без тени иронии.

— В обычном — веруешь ли ты, что Господь Наш Иисус Христос пришёл на Землю и умер за нас на кресте, а потом воскрес?

— Ну?

— Хуль ну! — я вскакиваю — чуть не в порыве ударить её, — я тебе задал конкретный вопрос, вернее три!

— Я не поняла. И вообще…

— Ну уж нет! — я хватаю её за запястья, разводя руки, наваливаясь на неё, пытаясь распять ее на диване.

— В кого ты веришь? Ни в кого?! Твой богъ героинъ, да?!

— Нет.

— А кто? Ты веришь в Иисуса Христа, да?

— Да.

— И что он умер за наши грехи.

— Ну да.

— А потом он воскрес — в это веришь?! — я бью её лбом в лоб.

— Верю! — визжит она, брыкаясь.

— Точно?

— Точно! Слез-зь!!

— А я что-то не очень… — отпускаю её, свалившись на пол, извиваясь, биясь лбом в пол. Она было хотела атаковать, но тут же передумала.

— Это же очень важно, — вещаю я с пола, — если Он воскрес, то и нам есть на что надеяться. Но ты вот — колешься, пьёшь, трахаешься (а ещё куришь, сквернословишь и лжёшь) — и этим только и живёшь как моментом кайфа — значит, ты живёшь моментом жизни сей, игнорируя возможность той. Пропащая, опомнись!

— А сам-то!

— Блять, я тебя щас растерзаю! Речь идёт не обо мне — я хочу узнать о тебе — как ты об этом думаешь… — тут я запнулся, словно увидев себя со стороны и опомнившись, — если, конечно, ещё можешь о чём-то думать…

— Я не знаю, Лёшь, но я думаю. И как ни странно, иногда именно об этом. — Ответила она просто, ответ меня потряс («Даже вот этот насквозь дрянной Зельцер зачем-то имеет в себе Его образ — невыносимо!»), и я попытался поцеловать ей ноги…

Сначала мне было невыносимо от того, что я считал её совсем никчёмным существом, а на самом деле она… Но через несколько минут я уже думал, что «невыносимо» — то, что она думает, что об этом думает, а сама просто держится, как всякая баба, за каркас культуры, и на самом деле таких надо линчевать!

После же этой ночью произошло ещё более существенное потрясение моего зарождающегося христианского мировосприятия. Пришёл некто Володя — довольно взрослый и нехилый мужик с русским именем и хачовской внешностью. Элька взяла ему грамм — ей за это было выделено «немножечко» — а остальное он, несмотря на увещевания Эльмиры, тут же, отвернувшись, вогнал себе куда-то в пах… Осел на стул, глаза закрылись…

Через минуту он одеревенел, перестал дышать и стал на глазах синеть. Она стала делать ему искусственное дыхание — набирала что есть мочи воздуха, прилипала к его неживому рту своим нежным-змеистым и вдыхала ему в лёгкие, так что из них даже иной раз раздавался какой-то храп. Я безвольно смотрел, не решаясь притронутся ни к телефону, ни тем более к чаю и сигарете и туповато осознавая, что через несколько минут человек умрёт, а я только вяло думаю об остывающем чае, куреве и её рте. (Да ещё как бы вот не разлыбиться от наглых «остроумных» подсказок баранделя: «Пентаграмму, блять, нарисуй ручкой (или на худой конец хуй) и в рот ему суй!») Наконец я, видя, что усилия её не дают никаких результатов («Ну, дыши, Володенька, дыши!» — причитает она в паузах, оторвавшись, приникает к его рту ухом и слушает), подошёл и взял его за запястье. Она заорала на меня, чтобы я бросил и отошёл и лучше бы намочил холодной водой полотенце. Я в страхе повиновался. И далее ситуация развивалась как бы под её контролем — это было минут наверно сорок — она делала это непрерывно: поддерживая ему голову, поддерживала его кислородный обмен своими силами. Конечно, она, бедная, мгновенно измоталась, капельки пота покрыли её лоб, начали катиться вниз, пока не повисли даже на кончике носа — я, как медсестра хирургу, промакивал ей лицо и она была молчаливо благодарна за это. Но главное — то, что она говорила между «засосами» — «Господи, помоги. Господи, спаси…» Главное — её интонация, её взгляд — более искреннего и смиренного обращения мне не доводилось слышать и видеть — если только в церкви обратить внимание на какую-нибудь потерпевшую настоящее горе женщину или просто богомольную бабу или бабку, отрешённо кладущую земные поклоны, всем своим видом как бы воплощающую непонятную и непривычную нам кротость и в то же время некую внутреннюю надежду и даже счастье — здесь говорят века православия, а не наша дрянная безмозглая джанки! А может, это действительно её душа — она у неё есть, и в отличие от многих прочих (кажется, и меня тоже) говорит к Господу Нашему непосредственно — «как так и надо»…

И услышана — всё же он вернулся: начал розоветь, потом приоткрыл глаза, и захватив своими граблями потную обнимающую его спасительницу, грубовато притянул её к себе, целуя в губы, изрёк: «Нравишься ты мне, Эльвира!..» Я же ничего не сказал.

…А я уже надеюсь на хорошую ночь… Но ночь выдаётся самая отвратная: «Блять, неужели меня тряхонёт?!» — нервно стонет она, раздражённо поясняя, что это такое, как это хуёво, а может быть и совсем — «А ты же ведь, блять, даже «скорую» не сможешь вызвать!» — и всю ночь она мечется по постели, вся невообразимо нервная и горячая, плачется, рвёт и мечет, проклиная ментов, меня и себя. Я пытаюсь её утешить — но она говорит, что каждое моё даже самое лёгкое прикосновение отдаётся у неё адской болью, и лежит, завернувшись в одеяло с головой, ноя, как от зубной боли…

40.

И вот 8-е. Полная пустота. Для тех, кто не работает, и праздники бессмысленны. К ней, конечно, к ней…

Для нормального мужика — то есть алкоголика или бабника — 8 Марта — лишь лишний повод капитально подпить или проявить свои внимание и заботу, и так избыточные. Вообще поражаешься структурированности (если не сказать: захламлённости) жизни всеми этими большими и мелкими праздниками, а в отсутствие оных — днями недели. Даже все разговоры начинаются с этого — как с главной темы каждого дня — приходит человек — какой-нибудь Башмачкин, Голядкин, О. Фролов или даже Чичиков — на работу, говорит: «Здравствуйте», крякает, вздыхает, подсаживается к сослуживцу и начинает: «Так, сёдня у нас, значит, вторник…», «Скоро, значит, Новый год…», «Пасха у нас, значит, в этом году поздняя…», «День молодёжи, значит, у нас будет 27-го…», или уж совсем — «А сёдня прикинь — тоже праздник — день химика!..» Как видно, здесь ярко проявляются чувство общности — «у нас», и логически-последовательная рассудительность «значит» — субъект и его предикат незаметно и сразу вырваны из хаоса.

Я проснулся у родственников, и время было полтретьего дня. Зашёл в сортир, закурил, и трясясь от холода и/или ещё отчего-то, стал набирать её номер…

Я никогда не работал «на работе», не работаю и наверно не буду. Почему? Не могу… Лучше уж бомжеваться — хотя насколько я уже постепенно вкусил от этого — хорошего, как видите, тоже мало… Работа давно перестала быть только средством обеспечить себе пропитание для дальнейшего существования, это средство отгораживания человека от человека и превращения его жизни, то есть мыслей и чувств в рутину, круговерть и паутину (да-да, висящую по углам той самой баньки!). Встречаются два человека — Как дела? — Да нормально, работаю, платят правда мало, отпуск не дают и т. п. У всех «дела» — звонит один другому и просит в чем-нибудь помочь или просто приглашает на рыбалку, по грибы или вообще в ресторанчик класса «Z&Down», или какой-нибудь «MiddleOPRST», а потом совокупляться в сортире, а он — я вот так и так, не могу: я работаю, мне завтра на Работу, я устал на Работе, у меня много Работы… Зайди к кому-нибудь на Рабочее Место — сначала будет воспроизведён вышеприведённый диалог, а потом он будет разговаривать с тобой с таким видом, будто ты его отвлекаешь от сиюминутного решения кардинальнейших вопросов бытия, упулившись в монитор — хотя там чаще всего не что иное, как всего лишь игрушки, специально изобретённые для безделья на работе.

Телефон её не отвечал, более того, говорили, что абонент отключен от сети. Ладно сотовый (который то же самое), но домашний?!

Может быть, это действительно решение. Если не работать, не думать о работе, не жить в ритме всей этой непрекращающейся дребедени, начнёшь думать о других вещах — жизни, там, смерти — сходить с ума, или писать гениальные вещи, или и то и другое — скорее всего, первое. Не знаю-не знаю, мне раньше казалось, что unimploiment Ницше, Достоевский, Толстой и Че Гевара гениальны, а даже хороший, талантливый человек становится на обиходной службе себе и обществу обыкновенной рухлядью. Вопрос не в том, что каждый из малых сих сможет стать подобен великим сим, или что все должны жить и писать хотя бы как Буковски и Вельш (я их мало поощряю), а в банальном банальном отношении к таинству наличия себя, другого и мира — хотя бы где-нибудь на горизонте видеть лёгкое облачко основного вопроса философии!

Я курил одну за одной, весь трясясь, в десятый раз набирая оба её номера…

Отрадно, что в России ещё остались кое-кто из тех, кто ещё не обряжен по новой всемирной моде в белые воротнички и не собирается вставлять белые зубы для пущей работоспособности — пожалуй, только у нас возможен такой вариант классического диалога «Хав-а-ю! — Файн-сэнкс!»: «Работаешь?» — «Да нет — вино жру» — то есть это «вино жру» воспринимается как своеобразный вид деятельности (притом одновременно и духовной, и физической), альтернатива официозной «работе»! Я не призываю, золотые, к пьянству, я призываю, так сказать, плюнуть в монитор и поцеловать того, кто рядом (или, если надо, дать ему в морду). Слушайте «Тату»! Читайте О. Шепелёва!

Плохие предчувствия, но эврика — нашёлся № Шрека. Она говорит: спасибо, спасибо, ты доехай до неё, звонить бесполезно. Почему?! Ну, доехай и узнаешь. Она хоть жива? Она дома — или её нет? Я тебе советую, Лёшь, как подруга — доехай…

Настоящий человек призван по-настоящему уметь делать три вещи: заниматься любовью, готовить и писать гениальные вещи, размышляя о вопросах бытия и первых двух занятиях — всё это нужно делать так, чтобы и тебя самого и того, кто потребляет тобою содеянное, душили эмоции — среди которых обязательно недоумение. Думается, я это могу или бесконечно стремлюсь осилить это. Ещё надо было бы назвать — особенно для мужчины — умение воевать и драться. Этого я лишён — не в том смысле, что жаль, что не побывал в нашей армии или в горячей точке — речь идёт тоже об искусстве — искусстве войны, борьбы (идеологическая борьба без рукопашной и стрельбы — это всё равно не то).

Доехал, звоню в дверь. Какой-то мужик не знал кода и зашёл за счёт меня — теперь тоже перед её дверью. «К Эльвирке?» — спросил он. Я ответил. Минут десять мы звонили, переглядываясь, волнуясь. Потом она открыла. «Вместе?!» — как-то передёрнулась она и сразу ушла. Мы разулись и прошли в зал. Она сидела на диване, поджав ноги, курила. Выглядела она неважно, дрожала. Было как-то холодно, вокруг был страшный беспорядок: скатанный палас, истоптанный пол, разбросанное шмотьё, мусор в пакетах, горы окурков и пустых пачек.

Дядя говорил о том, что не знает, жива ли она вообще и т. п., даже звонил соседям. Она пискляво-жалобно отвечала, что телефон её отключили за неуплату, сим-карту сотового она продала, ещё кое-что продала, и нет у неё вообще ни копейки денег — даже на сигареты и проезд и два дня уже ничего не ела. И никто к ней не придёт проведать — все такие скоты эгоистичные, разве только Лёшечка, да и то только сподобился, блин… Она чуть не плакала, бедняжка.

Я слушал, расхаживая по дому, тоже закурил. Дядя посмотрел на меня недобрым взглядом — как будто только что увидел — опухшая небритая рожа, рыжая борода, островерхая шапка, скам-штанцы… Кивнул на меня Эльмире: мол, наркоманская шваль пришла разводить — спустить её с лестницы? «Нет, нет, что ты?! Наоборот. Это же Лёша — ну, тот самый», — оперативно вступилась она, и он нехотя отступил.

Он прочитал ей нотацию, что-то пообещал, дал сто рублей и ушёл. Мы остались одни. Я присел около неё на край дивана, долго смотрел на неё, курящую, вздыхающую, трясущуюся, мою, мою!.. Обхватил ладонями её голые холодные ступни, растирал их, гладил икры, попытался её обнять, но она пресекла: «Ну хватит, Лёшь, мне не до этого — у меня каждая клеточка болит, а ты меня теребишь».

Я отступил, не зная, что делать, оставалось только смотреть на неё. А она ещё долго сидела, обхватив руками голову, раскачиваясь, шумно выпуская дым и причитая: «Блять, что же делать? Как же теперь быть-то? Всё, пиздец вообще…» — я как будто смотрел со стороны на себя! — какое невыразимое отчаяние! — сердце моё сжалось от боли и жалости и захотелось помочь ей, всё сделать для неё. Я сказал, что я здесь, с ней, и сделаю всё, чтобы чем-нибудь помочь. Она сказала, что это хорошо, что я здесь — ей надо перекумариться и несколько дней кто-то должен побыть с нею — иначе она сойдёт с ума.

Мы пошли на кухню пить чай, но никакого чаю не было, она всё мялась и теребилась, расхаживая вокруг меня, курила и причитала, сужая круги…

— Лё-ша, у тебя есть четыреста рублей? — мы можем взять по два на двоих, — наконец-то изрекла она.

— Наконец-то решилась нарушить мои!

— Чего?

— Да так. Ты же сама говорила, что если человек хоть один раз, то ты, то тебе…

— Ну ты же писатель, тебе же это надо…

— Надо же! — «надо»! Скажи ещё «немножечко»… В мозге мгновенно свершилась вся адская калькуляция: если не это, то тогда…

— Четыреста, говоришь?

Деньги на еду, на всякую фигню — это уже по-любому. Если я останусь, она всё равно выпросит деньги — вернее, я всё равно ей дам. Если нет — она мне не даст, весь вечер и всю ночь будет стонать и нервничать, а назавтра всё начнётся с нуля — хоть бы одна ночь, но моя!

— Лучше семьсот, Лёшь — возьмём половиночку, героин хороший, тебе понравится… и чтоб не пришлось два раза потом ездить.

Она всю жизнь ширяется, это её жизнь, и как я могу как-то понимать её, если не знаю, что творится у неё внутри — даже на химическом уровне!

— Ладно, только побыстрей, — я нащупал в кармане пятихатку и две сотки и выпростал их на стол.

— Я думала, ты будешь ломаться, а ты… — ухмыльнулась она.

— Тилько не вздумай, доченька ти моя гарна, кружить там да прясть, поняла меня? — я схватил её протянутую за деньгами руку, вперив острый взгляд исподлобья в её повеселевшие больные глазки.

— Ну Лёшь, — даже погладила меня по затылку.

Про себя, конечно, ничего не придумал подумать оригинальнее, чем «мне это не грозит». Ещё почему-то подумал, что как раз к файв-о’клок-ти она и вернётся. Хотел пока позвонить Инне, но ведь ещё рано. Встал на колени в зале — «и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого» хоть не перед телевизором — перед пустой стеной над диваном — почему-то было совсем несмешно…

Наконец-то возвращается, довольная. Не разуваясь, не раздеваясь на кухню — за ложку и к газу! Вот это твой баян, познакомьтесь. Садится, зажав ногой кисть, вся мучась и потея, вгоняет себе в вену на кулачке. Откидывается, пытаясь закурить — я ей прикуриваю. Ну, думаю, сделай паузу — без двух ведь пять — так нет, она вскакивает, просит закатать рукав, и неумолимо надвигается — оживший мутноватый взор, сигарета в зубах, шприц в руках… Я говорю, что у меня колет сердце и болит левая рука. Не мог же я сказать, что боюсь — «Сейчас всё пройдёт», — говорит она, принимая мою оголённую, вытянутую руку, потирая и постукивая пальцами её на сгибе… и в тот момент, когда стрелки встретились, мою кожу пронзила игла… Поршень вдавил в меня — совсем немного, немножечко и уть-уть мутноватой водички, да смешанной ещё с завитками, чуть не сгустками моей собственной сопротивляющейся кровушки — рраз — и ничего… ещё несколько секунд/тиков-скоков стрелки/раз-два-три — и как будто большой поршень выдавил всю мою кровь, грязную и старую, и меня, всего меня, изливаясь сверху, из мозга, заполняет новая, младенчески-свежая, детски-игривая, божественно-совершенная… Впрочем, подумал я, чуть не смеясь от непонятного прилива радости и лёгкости, держа кожу на ранке, они же на пять минут вперёд… или назад?!

— Ну как? — спрашивает она лукаво, чуть не подмигивая.

…Пустая стена над диваном — интересно, что сюда она в мае повесит (освещая уже не наше ложе) иконку… интересны в данном контексте сами слова «введи» и «избави» — несмотря на автоматически промелькнувшую ехидную усмешку почему-то было совсем несмешно…

— Как первый стакан водки натощак — даже круче. И всё прошло — даже душа! Я чувствую циркуляцию крови, чувствую соки души!

— Покури.

Я закуриваю, непроизвольно откидываясь на стуле назад — прямо как она. Начинаю втыкать — незаметно забываться, почти засыпать, забывая курить и стряхивать пепел. Блять, сколько раз я наблюдал за ней в таком состоянии — серьёзное выражение лица, засыпает, не реагирует — думал, ей плохо, а ей оказывается настолько охуительно, что в лом даже улыбаться и говорить! А тут ещё какой-то пидор лезет с какой-то хуйнёй — типа с любовью, плотскою и грязной!.. Абсурдно чего-то хотеть, когда есть героин.

— Ну как?

— Давай ещё.

Она крутилась у зеркала, примеряя мою обновку — снятую для процедуры куртку.

— Это на потом, назавтра.

Оказывается, дорогие, всё так просто: рай на земле существует, хотя он, видимо, от лукаваго — вкусив от древа сего (мака, а не яблыка), начнёшь на Бга роптать, то есть страдать, поскольку перечеркнул надежду на рай обетованный… Если же его, т. е. бога, нет, то и тогда законы биологии не дадут себя опровергнуть. Это, как вы поняли, душа и разум, а есть ещё само сома, которое за весьма скромную плату приносит себя в жертву — чтоб душа и разум на мгновенье отдохнули…

— Какой хуй завтра — давай!

Тут же она обнаружила в кармане пачку. Ровно двенадцать штук, сказала она. Для меня это звучало как приговор. Я поспешил заверить её, что деньги не мои, но уже за только что заявленной мною дозой пришлось кое-что выдернуть.

41.

Впечатления меня переполняли, но единственное что я написал: «heroin — ya, poesia — no!» и понял, что поэтическое моё творчество (и мышление) на этом закончилось.

— Теперь, — сказал я ей многозначительно, — я понимаю, почему ты ничего не пишешь.

Она не поняла, о чём речь.

— Всё, что хотелось описать, чувствуешь непосредственно.

— Бред, — сказала она, и это и был, конечно, бред, но с виршеслагательством было действительно покончено.

12 числа я подумал, что всё, хватит. Надо срочно сваливать, иначе… Осталась последняя зелёная бумажка (то есть считай, 300 р. от неё), есть я тоже пять дней ничего не ел, кроме того, сегодня в пять часов в б-ке меня будут награждать Международной Отметиной имени отца русского футуризма Д. Бурлюка, и главное — туда должна прийти Инна.

Не скрою, что хотелось в основном одного — именно этого и продления именно такого нашего совместного прожитья. Наконец-то, со злой иронией думал я, нашли на чём обосновать отношения — общие интересы, взаимопонимание — всё налицо! Была даже мыслишка съездить забрать оставшиеся деньги и поступить с ними точно так же, но это уж совсем.

Она вызвала своего знакомого таксиста, съездила, мы изрядно подкрепились, и я безаппеляционно объявил, что должен уехать по делам. Она сказала, что сейчас как раз поедет в банк получать перевод, и всё будет (хотя наверняка именно поэтому меня не так сильно удерживала). Они довезли меня почти до библиотеки.

Я всё-ещё чувствовал себя великолепно. Бирюков, поприветствовав меня, попросил, чтобы я вёл себя прилично и как-нибудь заменял бы чем-нибудь особо непристойные слова. Все были тут и весьма чем-то довольные, ТВ и т. п., однако Инночки не наблюдалось. Я спросил телефон, набрал её и она сказала, что не придёт.

И вот я уже получаю Отметину Бурлюка из рук Бирюка (учреждена Академией Зауми, коей Сергей Евгеньевич Бирюков, основатель и руководитель — прежде чем свалить в Германию, он был всем нам — даже мне и прочим профанам «ОЗ»! — наглядный Нагваль-учитель: просто своим существованием здесь, рядом с нами — и теперь иногда навещает…). «За творческие достиги» — с такой же формулировкой, объявляет С. Е., награду получает и поэт Виктор Iванiв!

Начинаю читать.

Я хочу та-та-та, но с хорошим телом —

надо что б девчонки занимались делом!

…Намокнув, следы инъекций превращаются в синяки, руки немного болят и вообще как-то скучно-муторно. Рубашку не снимаю; лежу, даже не ем…

…13-го марта. Инна.

— Куда же ты исчез на целую неделю?

— Ды я что-то приболел…

Видит, что я бледен, знает, что я голоден, приглашает меня к себе домой.

Вот её спальня, кроватка. «Лёх, а давай…», — полудетское, почти картаво-скомканное произношение — в уши мне так и стучится кровью обычное начало её многих обращённых ко мне фраз — а далее она тем же вокалом и тоном — о, это нестерпимо, други! — начинает пояснять такое, такое… как она встанет, и что я должен делать и как!.. И я… С постера на меня лыбятся участники группы «BELLBOY» — четыре рослых загорелых нордическо-арийских красавца и одна красавица — все как на подбор со свастикоподобными тату! — Толя даже подмигивает… «А, Лалита-то, из их группы? — говорит голос Зельцера, усмехаясь, — винтовая, мы с ней одно время вместе ширялись. Теперь вот она замужем и ребёнок у неё…» Ярко-алым Наполеоновским вензелем пылает перечёркнутое начальное «Н»… В глазах, в голове у меня темнеет и я чуть не падаю.

…Через неделю я «приболел» ещё на неделю.

42.

Поездка в СПб. по приглашению изд-ва всё как-то откладывалась и в конце концов была под большим вопросом. У меня был своеобразный (вполне тривиальный) план: я отписал Базарову, что поеду купейным и приеду не один, а с девушкой, и, соответственно, пригласил с собой Инночку — бабло на проезд, номер в гостинице — всё от них, как и подобает насосу. Моё дело — проверить корректуру да достойно повести себя в знаменитой щекотливой ситуации Гумберта с его падчерицей — дабы «некоторое кровосмешение» произошло (как бы) само собой… (Тем паче, что она пару раз там бывала — всем продвинутым (безмозглым) малолеткам «безумно нравится» сей град Ивана, Лермонтова, Тургенева, Толстого, Булгакова, тёмных ночей и подземных ходов.) Он ответил: «…некоторые сложности… но Вы можете себе позволить», однако срок с конца февраля передвинулся в совсем уже абстрактное будущее, в наступлении коего я стал совсем нервозно сомневаться (к тому же некрасиво: всем уж разрекламировал поездку). Я стал форсировать события. Получив наконец окончательный ответ от Инны (вернее, её родителей — «Какой такой А. Шепелёв?!»), купил билет, позвонил Базарову и сказал: «Завтра буду, один» (позвонил Зельцеру — думал, может всё же её взять, но она была совсем — вокал её звучал, как искорёженная пластинка, политая маслом, с записью словаря русского мата).

Инночка, прямо из своего колледжа, примчалась меня провожать. Сказала, что через недельку как раз поедет в Москву, и если я всё-таки решусь тоже поехать туда (чтобы 23-го выступить на фестивале звучащей поэзии), то давай тогда там и встретимся — у памятника Грибоедову (хорошая, кстати, фамилия). Я нарисовал ей схему, сказал: «До встречи» (в которую верилось совсем с трудом) и, не выдержав, привлёк одной рукой (свободной) за талию и попытался поцеловать — она отвернулась, и получилось почти в щёчку, но вполне смачно…

43.

После всех приключений долгожданная встреча с Базаровым всё же состоялась; потом знакомство с Крусановым, а потом от него поступило предложение, закончив ещё кое-какие дела (у Крусанова — служба, у меня тоже — уже в первый день я начал клянчить у Оли Чумичёвой книжки, и теперь подрядился «в счёт оплаты» таскать по этажам упаковки) пойти куда-нибудь и выпить водочки. И пошли. Пил я мало и неохотно — вчерашний стресс, боязнь повторения чего-нибудь подобного, (а то и более нехорошего!), и опять чувствовал себя плохо физически — и Крусанов шутил: «А я-то почитал-почитал и подумал: вот ведь дают ребяты!» Он ещё много расспрашивал о Тамбове, о героях, обо мне. Мне было нечего спросить, поэтому я попросил его подарить мне свои книжки.

На другой день повторилось всё то же. Павел Васильевич повёл меня в свой любимый «Борей» (по пути зашли к нему домой за книжками и деньгами — я от своих намеренно взял мало), но тот был закрыт. Хотел показать мне центр — но показал только через дорогу дом-музей Ф. М. (да подле своего дома: «А во-он в том розовом доме жил Розанов»), а потом мы зашли в ближайшее питейное да там и осели.

На четвёртый — что и в первый. После второй он сказал, что сейчас пойдёт пить водку к своему другу писателю Василию Аксёнову (ох уж это мне противостояние — у питерцев, блин, даже свой Аксёнов!), там ещё наверно будет В. Л. Топоров, директор изд-ва «Лимбус-Пресс», так что если есть эмоция…

Павел Васильевич купил водки, а я — как всегда хочу есть! — кило сосисок и банку квашеной капусты, оказавшейся маринованной. Оказалось, что питерский Аксёнов, бывший сибиряк, живёт в что ни на есть кондовейшей коммуналке, на кухне которой таким продуктам и посиделкам самое место. Мы распивали водочку, закусывая капусткой и предоставленной хозяином черемшой, варили сосиски и беседовали, как водится, о лит-ре. Аксёнов говорил, что ничего современного не читает из принципа — неинтересно, вообще мало читает, только перечитывает иногда несколько книг, которые считает гениальными. Крусанов же говорил, что он читает очень много и читать ему, даже по долгу службы, интересно — иной раз диву даёшься — «например, пятнадцатилетняя юница лишает себя девственности деревянным молотком!» (ну это уж ты загнул!) — что для писателя весьма пользительно (ну да). Спор был весьма жарким. Я пытался их примирить, развивая свою теорию о том, что есть два вида насоса — тот, кто в идеале читает всё, и тот, кто не читает ничего — гении к этим полюсам приближаются, а остальные барахтаются посередине. Алкоголь амортизировал идеализм, и они понимающе закивали и откупорили ещё одну. Я меж тем уже клевал и стал отказываться от чарки… Потом пришёл В. Л. Топоров с литровкой, и опять понеслось…

Крусанову, однако ж, надо было куда-то уходить, и я, несмотря на настоятельные приглашения остаться, боясь что не найду дороги, пошёл с ним. «Хотел в клуб поехать, послушать брутальненькой музычки, — сказал я, вздыхая, в метро, — а теперь вот уж и не знаю…» — «А что так?» — «Что — видите, в каком я виде…» — «Поехай, Алёша, ну что же ты?..» И я поехал.

«Ну что?» — сросил «питерский фундаменталист» на другой день. «Ды вот, едва могу говорить…» — выговорил «тамбовский подонок», болезненно сглатывая, демонстрируя ссадину и синяк на лбу, слипшиеся волосы, засохшую кровь на воротнике и даже пострадавший язык. — «Ну вот, другое дело», — похвалил наставник.

Скоростной экспресс — всю дорогу читал лимоновскую книжку «Дисциплинарный санаторий».

45.

Приезд в Тамбов — как другая реальность, серая, привычная, неторопливая, недлинная в длину и неширокая в ширину, и всё, что с тобой произошло «там», в мире потенциальных красок, надо срочно проявить и закрепить. Уже в 12-м часу мы с Алёшей сидели в «Ст. Т.» — не очень стеснённый в средствах, я сразу взял две бутылки водки (хоть и самой дешёвой — «наши люди до обеда в ресторанах водку не пьют!» — официантик, какой-то его одноклассник или однокурсник, сделал вид, что не узнал его), шашлыку, салатиков и принялся пересказывать ему свои приключения — причём сначала (бут. № 1) замалчивая всё участие Инночки, а после (бут. № 2) — всё эксплицитно.

Под вечер, когда мы уже перешли на пиво, Алёша приметил за соседним столиком какую-то свою одноклассницу или однокурсницу и, за ещё одной водкой вкратце пересказав ей мою биографию, потащил её с известными намерениями к себе домой. Я же, надо ли уточнять, сорвался, хоть меня и не приглашали, к Зельцеру.

Она отворила мне не сразу и я почти не узнал её. Она выглядела как живой мертвец из дешёвого ужастика. Я довольно долго ждал, что она что-нибудь скажет, но, столкнувшись с её отсутствующим взглядом и с совсем уж какой-то нечеловеческой улыбочкой, я рефлекторно хотел было уйти. Она сказала несколько слов, и я ужаснулся ещё более — это был не её голос — в нём не было ни тени былого дебилизма — серьёзный, обречённый, сломанный, как будто она целый день плакала навзрыд, в нём чувствовалось что-то нездешнее, замогильное, слова она произносила медленно и кое-как, как пьяная или беззубая. Я прошёл на кухню, сел, закурив, и с непонятным выражением на лице уставился на неё. Вся какая-то распухшая, словно вынутый из воды труп; особенно неприятно и страшно было смотреть на её лицо — оно казалось неестественно жёлтым и блестело от чрезмерно нанесённого тонального крема — моё воображение преображало её в восковую фигуру с оплывающим с лица слоем восковой кожи…

«А я вот, Лёшь, жру колёса…» — заторможено произнёс голосок безутешной вдовы, и она всё же попыталась изобразить свою улыбочку и даже некую иронию, но получилось что-то другое. Сердце моё защемило, я не мог ничего сказать и лишь смотрел на неё как на неизлечимого больного в лепрозории, полуразложившегося антачибла, получеловека, тянущего к нам свои руки, к которым уже нельзя прикоснуться, не в силах поверить, что это она, её плоть, до боли и галлюцинаций знакомая мне, столь чудовищно преобразилась.

Одно уж точно, подумал я, трахнуть её, его я не смогу — сам. Говорить вроде тоже не о чем… Здесь-то наша любимая гуманистическая психология, полагающая главной ценностью человеческую личность, зажмуряет глазищи, дабы не видеть очевидного факта: «личность» — всего лишь капля некоей субстанции, свойство и цель которой — как капелек воды на ровной поверхности — слиться, соединиться в единое целое, имя которому Самоустранение Личности, или одуплечивание. И наркотики — просто жупел, увеличительное стекло других составляющих личности — нетерпения пищи, желания, славы, их — получается, в каком-то смысле благородный даже! — заместитель.

Тут раздался телефонный звонок, она взяла трубку: «Всё, я готова, давай» Ладно, Лёшь, обратилась она ко мне, одевайся — я сейчас уезжаю. Оказалось, что пока я, литературный швырок и совиный таксидермист, отсутствовал, её дорогой таксист, такой всегда заботливый, стал ещё более заботлив, персонифицировался в Игорёчка и стал вообще незаменим и намбер ван. У него свои ключи. Ну и что — он так ухаживал за мной — возил в больницу, к врачу, ночевал со мной… Ну тебя же не было! Ну я же не могла спать — мне так херово, а эти (она ткнула большим пальцем на потолок) всю ночь трахаются — мы с Игорьком угорели — там ведь сын-алкаш и его старая мамаша — ваще! — кто кого ебёт?!. Я захотел заплакать, ударить её, плюнуть, хлопнуть дверью — ну всё как обычно, только теперь это ещё более невыполнимо.

Заявился Игорёк. Столкнувшись со мной в дверях, он лишь бросил на меня пренебрежительный взгляд («Ещё один нарк!»). Он вывел её к машине, распахивая двери и дверцы. «Позвони мне сначала», — выкрикнула (если это можно так назвать) она мне в спину, и я, сгорбившись в свете фар, пошёл прочь.

Могли бы хоть до центра подбросить! — злился я (Отгадайте, куда и зачем они направлялись? — он вывозил её развеяться — в шашлычку на трассе, где развлекаются все их таксисты — чуть подальше той окраины, где я гостевал! — «Водку надо пить, а я что-то не могу…» — сказало зомбие, жирно обмусоливая помадой губы — перед зеркалом, в которое я боялся посмотреть!) Вот вам и оборотная сторона наркомании! — злорадствовал я, но тут же вступала саморефлексия с «оборотной стороной горемычной «звёздности»… Но вдруг — СТОП! Бля-а-а, я забыл рюкзак!! Кирильченко подарил мне свой старый — уж не Репо-Еребус, но всё же… И отвык-то с ним ходить — как кинул его в пороге, так и забыл. А в нём вся пачка моих драгоценных банкнот!..

Надо ли говорить, как я провёл ночь. С большим нетерпением дождавшись восьми часов, начал названивать ей — как будто это проблема мирового масштаба. Каковы шутки Отца Неба! Деньги, любовь — что-то из них ненастоящее. Вот он, заветный — вернее, они. «Скоро, через неделю-другую, я выздоровею — позвони мне, ладно?» Ага, выздоровеешь — мерзкие клочки отставшей резиновой кожи приклеят и пришьют к осклизлой разбухшей мякоти трупа!

44.

Кирильченко меня встретил, мы поехали к нему на квартирку в Медведково и немного выпили. Он поехал домой к родителям, а я отправился на стрелку. Стоило на «Кировской» выйти не из того входа, как я потерялся в пространстве и времени (!). Сначала я не мог найти памятник, потом, с полчаса поошивавшись у него, отправился в «Проект», но никак не мог найти Потаповский, у всех спрашивал, и таким образом, посылаемый то туда, то обратно, за час обошёл (постоянно чуть ли не бежал, безумно нервничая) все близлежащие переулки…

Наконец я совсем промок, выдохся, отчаялся и протрезвел и решил поехать домой. Подходя к метро, я увидел памятник и едва-едва различил во тьме тёмный силуэт — это она! «Ты издеваешься, да? Я здесь уже целый час и вспомнила все плохие слова!» Мне действительно было неудобно — извинился, пообещал тепло, еду и выпивку (на вечер мы уже опаздывали на час). Пошли — пошли — а куда? Началось опять почти тоже самое, только с остроумной, замёрзшей и голодной Инночкой. Как назло никто вообще не знал, где Потаповский! Наконец мы забрели вообще в какой-то глухой дворик (весьма похожий на тамбовский — я уже все «Матрицы» перебрал!), который кончился тупиком, и тут какая-то бабка чуть ли не сама сказала куда нам надо и проводила почти до дверей клуба!

Тут явилась Анжелика — блистательная — я даже растерялся, а она уже присаживалась за другой столик…

«Вот что значит двойное свидание назначать!» — смеялась она. Я сказал, что это «просто девушка из Тамбова» и пригласил её к нам. Представил дам друг другу (блять, я сам в этой роли!); Инна, эта моя маленькая смышлёная дочка, не ударила в грязь лицом — стала рассказывать, какие кретинки живут у них в гостинице и в шесть утра приходят спрашивать иголку и нитки — всё-это было весело, без напряжённости. О, это было великолепно — две такие стройные, белокожие, большеглазые, пухлогубые, белозубые… Но в то же время невооружённым глазом видно, что красота их совсем разная — дело даже не в том, что на по-детски детском личике Инночки нет ни капли косметики — она всё же ещё девочка, Анжелика же что ни на есть женщина. «Очень красивая твоя подруга, но мне она не понравилась, — призналась Инка, когда Анжелика ушла в уборную, — самовлюблённая хищница». Откуда ты, дочерняя, такие слова-то знаешь?!

Моя старшая умненькая дочка, чтобы меня ненароком не потерять, решила пойти вместе со мной провожать младшую! На улице было темно и шёл снег и мы, все трое, долго кружили, не зная, куда идти к метро! Младшенькая понимала, конечно, что к чему, и я специально решил её такой наглядностью проучить — посмотри вот пока, как это делают взрослые тёти, года на три тебя постарше…

На обратном пути — уже соединившись, запустив руки друг другу в карманы и то и дело останавливаясь, чтобы радостно выяснять всякие мелочи («Ведь ты меня уже хватал за руки — я помню!» — «Не за руки, дочка, а за ноги — это разные всё-таки вещи»), мы опять сбились и совершенно не знали куда идти! Однако вскоре мы определили, где арка, по вышедшей оттуда парочке — на мгновенье мы столкнулись в кружащихся в неестественном свете хлопьях снега — это оказалась Романова, и сердце моё ёкнуло… уходят…

Взяли пиво и стали болтать. Данила, Дина, ещё кто-то подсаживались к нам, начиная всякие беседы, но Анжелика откровенно, тоже с какой-то девчачьей капризностью провозглашала: «Я хочу с Шепелёвым» и подвигала свой стул всё ближе к моему… Я пригласил её к себе. «А ты будешь ко мне приставать?» — «Что за вопросы?» — «Тогда поехали».

Выпив по дороге коктейлей, мы ещё зашли в супермаркет и я купил две бутылки вина. Мы стояли у двери подъезда, валил снег. «Я же наверно не так поняла, в какую сторону разрешился мой вопрос, когда ты сказал: «Что за вопросы?» — лепетала великолепная Анжелика, — сейчас я напьюсь, а ты этим воспользуешься» — «Именно это я и имел в виду. Ты же сама говорила: «Хочу Шепелёва» — «Не правда — я не говорила!» — «Не хочешь?» — «Очень хочу!» А кодовый-то замочек был закрыт, а код-то Саша мне и забыл сообщить! Щить!

Не выпуская из руки бутылок, я ударил костяшками в замок — дверь щёлкнула (гениальный код — две последних цифры!), и мы смогли войти. Какое блаженство.

Я всё не знал, как к ней приступить. Всё не решался — но теперь, когда всё исчерпано — разговор, вино, даже сигареты! — надо сделать это. Но как? Резкий бросок после такого разговора неуместен, а сказать что-то о любви или о физической любви я в таком состоянии без ехидной ухмылки не смогу, извините. Однако, есть же проверенный способ — опуститься на нижний ярус — на корточки или на колени у её стула, взять её за руки, потом за ноги… Но даже этого не понадобилось — пока пили, я подставлял свой стул всё ближе к ней, и с последним стаканом оказался сидящим прямо около неё — она, откинувшись на стуле, сама положила свои прелестные ноги мне на колени — я тут же проник руками в её джинсики снизу, гладя идеально-гладкие, идеально-тёплые и вообще идеально-идеальные наощупь икры. Я так увлёкся, что добрался таким образом чуть не до ягодиц! Она смотрела на меня, такая красивая, сильная и свежая, поглаживая меня по голове и начала даже пьяно шептать: «Если ты сделаешь это, я же такая… Я же тебя замучаю потом… Может я…»

Я быстро опустился, схватил её под колени и посадил к себе, крепко сжимая и всячески целуя. Она всячески вертела головой, не давая мне губы (сразу вспомнилась ночь № 1!) — но я не отступился, а наоборот стал с безумием целовать её прекрасные щёки, шею, уши, волосы… Когда я устал и, отчаявшись и задыхаясь, перестал, откинув её голову за намотанные на руку волосы, посмотрел ей в лукавые бесподобные глаза, она вдруг поцеловала меня сама. Губы её были настолько вкусными, мягкими и сочными, что я чуть не лишился рассудка. Так вот как целуются большеротые пухлогубые модели! — наконец-то я это познал!

Я тоже на радостях принялся целовать её — яростно, и вскоре она сказала, что у неё болит рот, и не умею я что ли целоваться расслабленно. Продолжая целовать её расслабленно, я, подхватив ее под великолепные ягодицы, понёс свою добычу на диван.

Едва я почувствовал её прелестный, большой, мягкий, сочный и бляцкий рот изнутри, как воспрял телом и духом, перековырнул ее в исходную и по полной программе сделал ее сзади, сбоку, спереди, опять сзади.

Мы сильно вспотели, она была довольна, одела мою рубашечку и пошла писать. Тут только я осознал, что диванчик наш находится у окна, горит, хоть и неярко, лампа, а окно расшторено. Ну и ладно теперь.

Вернулась и мы опять за своё. «Тебя не смущает, что я в твоей рубашке? — промурлыкала она, ёрзая в моих объятиях. — Как будто ты сам себя трахаешь?» — «Какая глупенькая», — я даже остановился, тем более что опять не очень-то и получалось. Мы как-то сели, сплетясь ногами, крепко обнявшись, прижавшись друг к другу телами и лицами, и сидели довольно долго, слушая неестественную тишину в мире и гулкий разнобой наших сердец. «Мне так хорошо вот так с тобой сидеть, — сказала она нежно. — Мне даже не хочется ничего с тобой… Очень-очень хорошо, да?» — «Да», — отозвался я, но лучше б молчал. «Ты недоволен — почему?» — «Потому что я скотина», — пояснила скотина и опять решила уйти подальше от людей возделывать свой сраный аленький цветочек. «Ну, я так не могу, — ласкалась она, — я хочу, чтобы человек, который занимается со мной сексом, был доволен и счастлив. Чего ты хочешь, мой дорогой?» — «Ты знаешь» — железным тоном ответила скотина и даже член её встал. — «Ну тогда… тогда попробуй, только…» Только того и ждавшая, набросилась на девушку, раздирая ее и кусая, намереваясь растерзать свою жертву — пусть она делает, что хочет: орёт, как резаная, плачет, брыкается — а я-то как раз своё-то и сделаю — о, как сладко будет, други!..

Слава богу, сразу опомнился. Отвалился в сторону, как в бездонную пропасть отчаяния. «Это похоже на изнасилование», — сказал я. «Да, это похоже на изнасилование», — согласилась она. Мы лежали, не зная, что делать, легко поглаживая друг друга руками и ступнями — щекотки никто не боялся. Её сотовый на тумбочке — красенький («со сменными панельками!») — «Я сразу отключила его. Но мне надо домой сегодня. Смешно — у нас с тобой даже не может быть ночи…» — красненькие стринги на полу — «Такие же, как у Юлечки (плакатик «Тату» на стенке) — специально для тебя, нимфеточник!»… Наконец-то выключил торшер — в Москве и так всегда неестественный свет и цвет неба.

Да, доченька, если мы будем просто сидеть за столиком — «общаться» — болтать, смеяться, пить вино, то откровения не будет — откровение — это кровный интерес, который нам даёт только секс, пересечение наших разных дорог, короткое замыкание полов и голов. «Я даже про курение забыла» — «Ни хуя себе — я хуею ваще!» — «Забыла, что ты лирик…» И ещё коробит меня от выражения «человек, который занимается со мной сексом» — ничего не могу с собой поделать, друзья и подруги…

между анальным и нормальным

между тоналем и нагвалем

есть бог самый обычный которого не ждут не ищут

тут — уть-уть-уть!

Она вдруг спросила, нет ли какой смазки. Умная доченька. Я сказал, что если делать всё постепенно, не торопясь, то будет естественная смазка и не будет больно (однако сам я уже отлично понимал, что всё названное физиологически уже невозможно). Было только растительное масло, и она согласилась. Смазав пальчиком её дырочку — действительно очень узенькую — я прилёг сбоку и начал свои неторопливые попытки… Я умолял ее расслабиться и сдаться мне, возбуждение от самой мысли о том, что я должен был сделать, было чудовищным, и в какой-то момент я не выдержал и ворвался в неё. Это было как переход в другое измерение. Она тихо вскрикнула, а потом стала всячески стонать и извиваться. Я распластал ее на животе, навалившись сверху, раздвигая ее совершенные ноги и божественные ягодицы, с каждым движением наслаждаясь каждой долей секунды своей непристойнейшей тотальной власти, пока не выстрелил неожиданно обильной спермой глубоко в её горячее, тайное нутро. Теперь она моя.

— Это даже что-то не совсем сексуальное… — комментировала она, одеваясь. — Но мне понравилось. Прям такое ощущение, что ты меня девственности лишил.

— Я же говорил. Теперь смотри — не пустись во все тяжкие.

— Это я сохраню как память о тебе, — она вдуг запнулась, весёлый голосок её дрогнул, — а ты умный — мол, я завтра уезжаю…

И я вдруг понял, почему уезжаю завтра.

Я всячески поцеловал её и пошёл провожать — что ж поделаешь…

46.

Осталось сдать последний кандидатский экзамен — то есть родную литературу. Поскольку вопрос давался по сути «на выбор», то я решил поступить совсем простецки: отсканировал статью из учебника Скоропановой, ужал её до двух страниц, осталось только запомнить дословно и пересказать. Однако, когда я приехал, оказалось, что дискету с этим файлом я забыл дома! Пришлось идти в аспирантуру заново сканировать полный текст.

Позвонил с кафедры Эльке, но она наверняка сейчас на учёбе. Не выдержал и поехал её искать в институт.

Голод, жара, толпы народу в коридоре. Когда-то я тут также «отлавливал» Уть-уть — безуспешно, конечно… Волнение-ожидание до боли во всех членах. Какие тут наркотики! — сама она для меня как наркота — ломка, синдром отнятия… Такими невыносимыми кажутся условия, такое подступает одиночество — я не могу без неё ни дня! Понимаю, что это дрянь, что надо бросить, но не могу. И не хочу!

Спросил на вахте, но ведь не знаю ни номера её группы, ни даже точное название факультета! Полтора часа маячил в холле, ходил по этажам, разбирался в расписаниях, курил у входа, провожая взглядом каждого выходящего… Три звонка — народ утекает домой, а её всё нет. Выпросил телефон на вахте, позвонил ей на мобильник. Сказала, что спустится через полчаса и сразу прервала связь.

И вот она — пышновласая, вся какая-то воздушная, наполненная жизнью и вроде — оказалось! — смыслом и какой-то чуть не строгой, какой-то нелетней красотой — спускается по ступеням, беседуя с сокурсницами…

Наконец-то идём вдвоём на остановку. Дочь моя, говорю, пойдём посидим где-нибудь здесь на лавочке, надо поговорить. Она категорически отказывается здесь и предлагает поехать в центр, то есть к мусорке.

Садимся в троллейбус, на одно сиденье, кругом бабки и убогия. Непонятные чувства меня переполняют. Мне хочется схватить её и влиться в неё — буквально — как жидкий киборг из «Терминатора-2» или агент Смит в очередного какого-нибудь вертолётчика. Толчок, остановка. За окнами пробка — на асфальте труп молодой женщины, только что сбитой машиной… Накрывают тряпкой… Наконец-то я решаюсь: «Я очень скучал по тебе, маленькая» — «Да-а? — протянула она в ответ кукольным тоном, от которого стынет и переворачивается нутро, и асфальт и воздух, земля и небо, весь свет (и ночь тоже, конечно). — А что же ты не звонишь? Я всё думала: что это Шепелёв не звонит?..»

Ах вон оно что! — «Шепелёв»! — приехали! Все мои предчувствия начинают оправдываться — страшно, други. Но может быть…

Покупаю в «Лиге» пиво себе и ей, идём к мусорке, садимся на лавочку… Она говорит, что пить-то не пьёт и рассказывает, что недавно они ездили «на природу», на шашлыки, и она «так ужралась, так ужралась» да «проебала все свои бабки» и «что делать теперь?» Вся вздыхает, бедняжка, глотает пиво. Я рассматриваю её в упор, пытаясь понять и почувствовать, с чем отсюда уйду. Губы хорошо накрашены чем-то нейтральным, светло-вишнёвым, в ушах колечки, фиолетовые штаны и приятный голубой шот…

Я вздыхаю, вдыхаю, отхлёбываю пива, выдыхаю и произношу:

— Так значит ты меня не любишь, Эля?

— Н-ну… — она пожимает плечами, отхлёбывает из банки, болтает ногами, — почему же… — и тяжело вздыхает.

— Кого ты любишь? Или ты не любишь никого?

Я придвигаюсь вплотную, беру её за плечо.

Молчит.

— Я, значит, О. Шепелёв, по-твоему, размазня, а надо быть реальным чуваком — так, да? — слова мои звучат отчётливо, серьёзно, жёстко, как приговор. Она удивляется, отворачивается. Я продолжаю: — Значит, Толя твой, твой Игорёчек, и даже Санич твой, Кроткович или кто там ещё — это реальные, а я, так сказать, сбоку припёку, замещаю их в эпизодах, чтобы тебе не скучно было? Так или нет? — скажи мне!

— Ну что ты, Лёшь!.. И вообще что ты завёл?..

— Завёл?! — я вскочил и прислонился к ней, упираясь своими коленями в ее — ей было всё равно, она было хотела отхлебнуть пиво и отвернуться, но я остановил её руку своей, а второй повернул её голову к себе. — Пиво, значит, ты пьёшь за мой счёт, сидишь рядом со мной, а говорить не хочешь?!

Она попыталась изобразить обидчивость и пробормотала что-то о том, что сейчас уйдёт домой, рыпнулась подняться.

— Никуда ты не уйдёшь! — я сейчас задушу тебя! запинаю, на хуй, здесь!

Я опустился перед ней на корточки, хватая ладони, пытаясь их поцеловать. Интонации тоже переменились:

— …Элечка, маленькая, ну скажи мне, ну пожалуйста, ну скажи…

- Что сказать?! Что за ерунду ты вообще городишь? У меня вон проблемы, а он «Элечка» да «Элечка»!.. Что «Элечка»… У меня — проблемы…

— Какие «проблемы»?!

— Какие? — такие.

— Ты с ним спала?

— С кем?

— С хуем моим, ёбаный твой рот!!

— Ты меня сюда привёл унижать — я…

— С Игорёчком своим драгоценным — если Вам так угодно его драгоценное имечко услышать.

— Да ну тебя… — вздохнула она, — если б в этом было всё дело…

Я сразу же достроил силлогизм: ну и что, нормальная 25-летняя деваха, если она с кем и переспит разок-другой — что тут такого? Тем более презерватив — даже физического соприкосновения нет — подумаешь там… Я готов был её убить. Любью, killove you. Ревность — это и есть любовь, не иначе. Любовь человеческая, та, которая нам доступна.

— А в чём дело?

— Ну там сложные такие проблемы… ваще…

— Ну, расскажи мне.

— Не могу… там всё очень сложно.

— Что сложно?! С чем проблемы?! С кем?!

— Ну, короче, можно так сказать: на бабки я попала…

— Пиздишь ты всё и спишь ты в будке!

— Ну… хгхы!

— Не, я лох, конечно — куда уж нам до нормальных пацанов! — но кое-что и я понимаю. Поясняю для особо тупых и стеснительных: ты, такая-то такая-то, вступила в связь со своим Игорёчком — как бы так невзначай — это ведь тебе не впервой — он тебе помогает, такой весь хороший, да ещё и с тачкой, на коей ты вместе с ним планируешь поехать в ОВИР в Саратов — на халяву, заметьте — вечные меркантильные интересы, по-другому — продажность. Но — не стоит меня перебивать! — это с одной стороны, а с другой — с другой есть я, некто О. Шепелёв, — и хоть он и трепло и помело, но даже ты понимаешь, что он круче, что за ним «любовь» (хоть и в кавычках, блять!), к тому же он охуенно ебётся, готовит, стебётся, да к тому же моложе чуть не на десяток лет!

Она аж ротик свой раскрыла, забыв про пиво.

— Ну, дорогая, отвечай не конфузься — так ли это?

— Ну Лёшь, ну что ты!.. Игорёк — он такой просто хороший человек, он мне очень помог… Тебя ведь не было…

— Меня, значит, не было, а он помог! А я где был, интересно?! Кто начал колоться, почему и зачем?! Чего тебе не хватало, Элечка моя?!

— Ну Лёшь, хватит. Теперь всё, я вылечусь… учусь вот… Игорь, он день и ночь со мной сидел, возил меня по врачам, покупал лекарства, продукты, давал деньги — денег не было вообще… Он такой просто человек — нормальный, бескорыстный.

Мне вдруг представилась такая картина: они подкатили на машине к её подъезду, он выключает зажигание, включает подсветку, делает потише музыку, она говорит «спасибо», собирает купленные пакеты, чтобы вылезти, но что-то путается и медлит, он ей помогает, наклоняясь, невзначай касаясь щекой её волос, её лба, а рукой ловит её руку и — они целуются, она неуклюже обнимает его, мурлыча, потом приглашает зайти к ней «в гости», «на чай» — я даже слышу эти слова!

— «Просто-человек»! Очаровательно! Мне не пять лет, не пятнадцать, а двадцать пять — когда мне говорят такие слова, я точно знаю, что он получил или получит — тем более, от тебя!.. Ты ещё с ним не переспала, но уже близка к этому, сомневаешься, терзаешься… А получится опять — куда вывезет.

Я сам ужаснулся слов своих (давно пора!), и она тоже как-то сникла, потом сразу заговорила на другую тему. Я сказал, что завтра у меня последний экзэм, она сказала, что сейчас пойдёт, ей надо идти, потому что у неё ещё и завал с сессией и вообще…

— Ты уж прости меня, Эля, что я с тобой так грубо. Ты же сама понимаешь. Не делай со мной этого — я этого не люблю. Скажи только да или нет. Я хочу быть с тобой — ты очень плохая, больная, циничная и, если честно, никому не нужная, бесполезная, но я не могу без тебя. Я всё для тебя делал… Я же всё тебе прощал, во всём потакал… Что, тебе было плохо со мной — вспомни? Скоро вот три года с того дня… Давай ещё раз попробуем — я на всё согласен, только не оставляй меня.

Мы уже идём к её остановке — она на полкорпуса впереди, размашисто, яростно, резко оглядывается, словно недоумевая: какой-то чувак левый пристрял и несёт какую-то чушь.

— Три года? — переспрашивает она по-кошачьи, по-детски, но я понимаю, что это не вопрос, и никому не нужен ответ. Её интересует другое: — А у нас будет машина, Лёшь? — я хочу на ней ездить — будет, да?

— Да нет, золотце, не будет. К тому же допустить тебя за руль…

Вот она остановилась. Ветер треплет её мелковьющиеся волосы, она, закрываясь рукой, поджигает сигарету.

— Ладно, Лёшь, дальше не ходи. Я тут сама.

В одно мгновенье я словно превратился в глыбу льда — адски жаркого льда! Я чувствовал, как на горячем лбу выступили капли холодного пота…

— Элечка… я не могу без тебя, я только о тебе и думаю… Как я… как я сейчас… приду… и что я буду делать… дома?.. Элечка, не уходи… скажи…

— Лёшь, я спешу, извини. Звони мне, не пропадай.

Я хотел хотя бы обнять, поцеловать её на прощанье, но она удачно отстранилась и отошла ещё на шаг назад. Я протянул руку.

— Руку пожму, — сказала она что-то совсем для неё несвойственное, «совсем из другой оперы», как будто перечёркивающее все мои представления о ней. — Пока, Лёшь. — И удалилась.

Я стоял, глотая пыль и ветер, благо не слёзы…

Вот и кончился Зельцер — это ясно, как белый день. Что же делать?! За что?! На что?! Всё.

И тут же прибежала-забрезжила извечная увечно-человечно-человеческая маленькая мультитраханная «Надя» — может, пройдёт какое-то время, и она опять, как в тот раз, как в те разы, на этой же лавочке, сама опять будет пересказывать мне эти же слова — ЭХО! И я, конечно, вновь… Может быть, она не к нему, не в него, не для него, а просто, как какая-нибудь призаблудшая Лидка Ланг наконец-то прозрела, что она-де не с кем-нибудь, не чья-нибудь, а этакая сучка-в-себе. Но я, конечно, вновь… Хотя нет, чувствую, други, четвёртому риму не бывать… а может, ещё вернётся, подумает и вернётся, сразу вернётся, завтра?! Но это — завтра!! А что делать сегодня, сейчас?!! Я этого не переживу. Как мне дойти, доехать до дома и как быть там?! О, горе мне, златыя моя, опять то же. Как же… как-нибудь…

У меня поднялась температура и вообще всё сильно болело, так что я даже с трудом мог сидеть. Я мало что понимал, особенно тяжело было держать в руке ручку и писать. На написание двух страниц ушло пять часов (!). На другой день я кое-как выступил по бумажке, и мне впервые за всю историю аспирантуры поставили по специальности не высший балл, а четвёрку. А следующие три недели проходили совсем неразнообразно: в универе, в Доме печати, в Интернет-кафе, на улице и в автобусе меня можно было заметить только с бутилочкой пива, но не без оной, а часа в четыре возвращаясь домой, я закупал четыре бутылки дешевейшего, но довольно крепкого «Купца Моршанского» (я бы предочёл водку, но на эти деньги можно купить только одну бутылку в день, что мало), выпивал их дома на диване и проваливался в забытие часа на два-три, потом просыпался и проводил всю ночь в мытарствах и страданиях. О благословенные времена, когда мне мерещилась и снилась Уть-уть!

47.

Надо ли уточнять, что я сделался всячески обрюзгш, и психика моя тоже изменилась…

Именно в таком состоянии меня как-то и застала Инночка: она как ни в чём не бывало заявилась ко мне с утра… вернее было около двенадцати, но для меня это было очень рано… Я вышел открывать — опухший и взъерошенный, в трико и без майки… открыв, вернулся на то место где я спал: на полу на кухне на покрывале с дивана… Везде стояли и валялись пивные бутылки. Она, вся такая энергичная и летняя, спрашивала что-то — ну типа как я живу, как продвигается диссер и т. п. Но я мало что понимал, не мог ничего ответить, только постанывал, теребил потный пупок и допивал вчерашнее пиво, после чего очень большого труда мне стоило не провалиться в сон… Она явно была удивлена и даже немного смущена. Но, конечно, опять подтрунивания: «Вставай, вставай! Ну ты уже буквально опустился!» Осмотр квартиры: «Ну у тебя опять те же голые стены — ни телевизора, ни магнитофона, даже ни одной книжки — чем же ты занимаешься?!» Осмотр холодильника: «Чеснок и стеклотара — неплохо!»

— Может, ты, доченька, сама… Вот деньги, и бутилочку «Ку…»

— Я сейчас уйду совсем! Я пришла к тебе в гости, я хочу есть!

Она, видишь ли, пока сварит рис. Я вежливо осведомился, умеет ли она делать это. Если не знаешь, я сказал, я сам отварю или спроси у меня как — я всё-таки постарьше буду… Она, конечно, не созналась и конечно, получилось несколько не то… Нынешние девицы не умеют и не любят готовить — нет, на тебя сие обобщенье не бросает тень, о Иннесса, огонь моих двух загаженных конфорок! — ты ведь и впрямь мала, упряма, но как старательна, смела!

Да, она была просто прелесть, эта маленькая Инна — её жизненной энергетикой, такой простой и светлой, совершенно безапелляционной и безальтернативной, можно было подпитать не одного, а десяток самых депрессивных О. Шепелёвых!..

Мы изготовили спагетти с салатиком, она поела, а я долбанул литрушечку пива — то есть и свою бутылку, и её. Она нашла веник и попыталась подметать, но я мягко намекнул ей, что она подслеповата и только пыль вздымает, тогда она вытрясла с балкона покрывало, застелила диван и улеглась на него на животик. Я, поколебавшись (кроме дивана ведь нет ничего), попросил ее подвинуться и прилёг рядом с ней.

Она что-то лепетала, уткнувшись в подушку. Я чувствовал себя как рыба на сковородке: боялся сам себя, боялся даже одного её взляда: у меня была сильная эрекция, очень хорошо заметная в трико. Наконец я легонько погладил её кудряшки, шею. «Не надо», — сказала она и повернулась ко мне. Я увидел очень близко её губы — и меня (наконец-то!) прошибло эротическим шоком: осознанием того, что всё отдам, только бы в них впиться. Потом я посмотрел на ее жопу и совсем чуть не скончался. «Ты что, Лёх?» — кажется, она даже хлестала меня по щекам и приносила водички, и прыскала ею из своего ротика мне в лицо…

Она встала и достала из рюкзачка рукопись «Эха», чтобы вернуть мне.

— Больше всего, — сказала она, вся так и лучась улыбкой, которую я отныне не мог переносить, — мне понравился вот этот момент: «Трахни меня в жопу… нет или да?..»

— Издеваешься? — выговорил я сквозь стиснутые в брутальном оскале челюсти, заломив руки. В ответ она опять улыбнулась и подала пачку листов мне. Я швырнул ею в стену.

Она сделала несколько упругих шагов от дивана, стараясь не наступать на бумажки, вытягивая ноги и руки, затем подвела рукой свою ступню к лону, потом вторую — растягивала мышцы, после чего последовали и более замысловатые вещи… Наконец, когда она, встав на кулачки и выставив свою попу, сделала несколько обычных отжиманий, да ещё с выдохами наподобие стонов, я не выдержал — бросился на неё, хватая за ягодицы, сдирая с неё штаны, кусая за спину и шею, пластая на полу…

Через несколько секунд я опомнился и ослабил хватку. Она вскочила, испуганная, вопя что я «правда маньяк»! Пока она возилась с рюкзачком, я вытянул из штанов ремень и заарканил её нежную шейку. «Отпусти!» — вскрикнула она в панике, больно лягаясь. Я повалил её на пол и протащил таким манером кружочек почёта. Когда я её отпустил, она была красная и чуть не плакала.

— Ты что, Лёх, совсем что ль? — тон её был серьёзен, и выглядела она прелестно — такая маленькая пухленькая разобиженная девочка.

— Ты думаешь, это фикшен?! Думаешь, я шутки шучу?! — небольшое превращенье: пред вами, уважаемые, сам О’Фролов Учитель «в лучшие свои годы»!

Я со свистом взмахнул ремнём, а потом громко щёлкнул им в руках.

— Давай-ка по попке, дочка, ты это заслужила, — я довольно мягко попытался свалить ее на диван для придания удобного положения, но она вырвалась и вскочила.

— Всё будет хорошо, поверь мне — по попке-то оно лучше — мягче, — вкрадчиво произнёс я, на вытянутой руке поднося ремень к её бедру, поднимая выше — к лицу — как бы прицеливаясь… — Тогда придётся ударить тебя сюда.

— Ты не сможешь меня ударить, — в ее голосе чувствовалась серьёзная уверенность в этом — конечно, кто же сможет ударить такую доченьку — железной бляхой в лицо — каким надо быть вырожденцем, да можно за такое серьёзно поплатиться потом.

— Я не играю, Инна. А бью я сильно. Да или нет?

— Нет! — я щёлкнул им в руках, быстро перехватившись за бляху, и в тот момент, когда она метнулась вниз, чтобы схватить с пола карандаш, ударил ее по бедру, и сразу — точным движением — хлестанул по щеке. Удары были сильные, но, так сказать, точечные — адреналин давно перебил весь алкоголь, и теперь я мог делать невероятные вещи.

Ремень упал к ее ногам. Карандаш был у неё в кулаке.

— Ну, ударь меня. Убей меня, давай.

Она положила карандаш в рюкзак, а из него достала ножик — самый дешёвый, с пластиковой ручкой, с зубчатой заточкой по краю узенького полотна и особенно узким кончиком — «Не резать, а только воткнуть как шило», — подумал я. Она слабо улыбнулась и протянула его мне рукоятью, опять нагнулась, застегивая рюкзак. Села на диван, странно посматривая на меня. Я не знал, что делать, вертел в руках нож, пробуя пальцами остроту лезвия; глаза мои заполнились слезами, но я себя пересилил и спросил тихо:

— Боишься меня?

— Нет — ты почти плачешь. Ещё тогда летом, когда мы ещё были мало знакомы, ты как-то наклонился, и у тебя за пазухой был пистолет — я тебя и так боялась, а тут вроде бы стала ещё больше, но я почувствовала… Ты не такой — ты интересный, ты — добрый.

Когда она была здесь в последний раз, у меня всё не было ножа, и ей пришлось идти спрашивать у соседей.

Говорят, есть добро творимое осознанно (купить шоколадку Инночке, чтобы потом за неё её трахнуть) и неосознанно (купить ей шоколадку и забыть, а потом она напросится сама) — и я не знаю, что я, типа, выбираю. Вот зло — понятно: оно глубоко внутри меня.

Она посмотрела на меня — пристально, с совсем мне незнакомым, непонятным выражением — мне почему-то пришёл в голову оборот из классической лит-ры: «с видом оскорблённой невинности».

Вот так — само разделение на добро и зло и дало нам страдание, дуализм Достоевского — ведь в природе и в природе человека они соединены. Кстати, — я нашарил в кармане штанов монету в два евро и бросил ей, — старинный русский обычай: за нож надо обязательно заплатить — хотя бы копейку. Так сказать на память — «железные» ведь не принимают.

Она приложила её к щеке. Я предложил ей зайти в ванну и намочить щёку. (Суть квартиры была в том, чтоб были ванна и ВК, но они-то как раз и не работали — это, дорогие, смешно до охуения — но я, можно сказать, ими не пользовался, а выгнали меня почитай за то, что я их «изломал» — вечный гилозоизм!).

Вернувшись, она надела рюкзачок и сказала небольшую прощальную речь: опять всё о том же, что «у тебя ничего нет» и заключила, помнится, тем, что ей нужен один мужчина. Я понял всё, по крайней мере, всю её логику и был одновременно сильно разочарован (первым из приведённых тезисов) и вдохновлён (вторым). Однако «разочарован», «вдохновлён» и «сильно» — это было не совсем про меня: я — что-то аморфное на полу на кухне с очередной бутилочкой в лапках (от первых же глотков охватила полная размягчённость опьянения!) — промямлило: «А мне ничего и не надо…» и «Мне тоже нужна одна, но, панимаишь, жызня…» Она ещё сказала что-то — кажется, довольно резкое, но я этого не запомнил, потому что в этот момент она повернулась своей плотнообтянутой бежевыми джинсами суперпопой, и я, увидев всё-это в непостижимом ракурсе с пола, чуть опять не лишился рассудка, который и так уже чуть брезжил. Она сильно хлопнула дверью и ушла.

48.

Тешил ли я себя «надеждой»?

Маленькая Инесса, которая родилась в Дрездене (опять же!) и что-то пыталась даже хлопотать о немецком гражданстве, свалила в Израиль, служит там по контракту в армии и теперь мне даже не пишет…

…Только я приехал, бросил вещички, пулей вниз — с бутылкой пива к автомату. Привет-привет. Надо поговорить. Она, видите ли, собирается на концерт в филармоху, там и встретимся. В пять. Гудки. Удары сердца. Глотки. Удары… Курвы, пидоры!

В пять, а сейчас полтретьего — я этого не выдержу. Набираю ещё раз. Можно я к тебе приеду? Надо поговорить… Или ты ко мне?..

Ещё баттл, прыгаю с ним в автобус. Нервная дрожь охватывает меня всего. Боль в затылке, в подкорке — как по обкурке. Составляем текст…Значится всё, приехали — вот оно, в нескольких мгновеньях от меня — в нескольких глотках, в нескольких толчках на кочках, в нескольких летящих навстречу прохожих и до тошноты знакомых рекламных надписях — осознание: я не могу без тебя — пусть ты трахалась с этим таксистом, и ещё с кем хошь, и относишься ко мне как… и вообще ты дрянь… Пожалуйста, выходи за меня замуж. Всё так убого и тривиально — просто Гумберт пред очками повзрослевшей, подурневшей и с чужим ребёнком под сердцем Доллинькой Ф. Скиллер! — Достославный со своим очередным смущающим «девочек из высшего общества», а также их родителей, предложением, начинающимся с зачина: «Один немолодой уже писатель…» — осталось только дать объяву в своём журнальчике! — но ничего другого я придумать не смог — хорошо, хоть цветочков купить не удалось!

Прохожу на кухню, закуриваю. Она недовольна, типа одевается.

До боли известная мне её мечта, но не заветная, сокровенно личная, а «по матрице» — социальной (и для неё, как мне кажется, гораздо в меньшей мере — сексуально-природной) — работа, семья, стать матерью…

— Что ты хотел, Лёшь? — спрашивает она в лоб, тоже закуривая, подчёркнуто суетясь и как бы сдавливая пружину раздражения…

— Тебя я хотел, — говорю я подчёркнуто небрежно и внятно.

И повторяю: работа нужна человеку, чтобы структурировать бытие и занять мозг, отвлечь его от голого оного, облечь трепыхающуюся на сквозняке Вечности спичечку жизни во сто одёжек (щит); ближний наш необходим нам для развлечения, отдохновения от рутины работы, как тыл и противовес ей (щит против щита); но самое главное оправдание своего бытия (к определённому возрасту особо насущно потребное) мы находим в потомстве — «Раз уж дети мои и внуки существуют как ни в чём ни бывало, то я-то и подавно на своём месте» Окопаться, укрепиться, от мира отгородиться, пока откуда-нибудь из тыла, исподтишка не ударит смерть — вот и всё.

— Ну, во-первых, — говорит она, с становящейся заметной блядской косоротостью выпуская клуб дыма, и у меня вновь колотится сердечко и всего охватывает дрожь: я знаю продолжение её фразы и что «во-вторых» у неё нет, да и не потребуется… — Во-первых, я с Игорьком…

Я, конечно, решаюсь поступить эффектно — тут же осовываюсь, тушу окурок и направляюсь к двери. Опять обувь, обуваюсь…

Но понимаю, что уйти не могу.

Осознав, что я замешкался в дверях, она выходит.

— Эля, Эльмира… — начинаю я.

— Всё, Лёшь, всё на хуй заебло. Тебе же, блять, двадцать пять лет — как ты вообще собираешься жить, я не знаю! Ты же, блять, вообще ни к чему не годен. Ни копейки денег — одни амбиции и эгоизм. Мне тоже двадцать пять лет, и пора задуматься. Поматросишь и бросишь — а мне потом глазами моргай. Гений, на хуй, пиздец, блять! Ёбля там, портвейн, Санич, приколы дебильные — это хорошо, конечно, но, на хуй, уже не из той серии. Пора ведь уже…

- Я ЖЕ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ДУРА!

Последний взгляд во взгляд этого существа. В затылке боль, в глазах резь. Её взляд не выражает ничего. Повернулся, и в дверь.

«Хочу жить нормальной жизнью!» — слышу я уже из-за двери — как будто я ей в этом помеха! — как какое-то заклинание золотой рыбки.

«…Вот женишься на мне, — мечтательно говорила она во времена златые, — родители нам поездку на Ибицу подарят…» Мне не Ибица нужна на неделю (или месяц?!), а ты и навсегда, романтически отвечал я. Дубина! дуб-жёлудь! дубак шакур! — хоть бы на Ибицу съездил — а теперь вот и на «полуостров Казебан» виза аннулирована!

В подъезде столкнулся с Креветкой и её новым хахалем-бычком.

— Привет! Ты что — уходишь?! — весело удивились они.

— Ну да, дела. Всего доброго, — так ответил я и подумал, что из-за своего постоянного лузерства, придуманного христианства или вообще непонять из-за чего стал совсем кукольно-добреньким. Почему бы мне не расшибить кого-нибудь — или что-нибудь — или себя?! Да нет…

Пошёл дождик, и слёзы не потекли. Иногда мне кажется, что это божественный предохранитель — что если б не тотал-лузерство, я бы был таким заносчивым и жестоким пидармотом, о проделках коего писать в три раза стыднее и в десять раз ужаснее, чем о моих убогих. Интересно, Достоевский — тоже божеский фейк?

Я знал, куда идти — к О’Фролову на работу, в сторожку, тут довольно близко. Хоть нажраться и пожаловаться…

Его не было. И вот я стою на остановке — мокрый в нитку, с налипшими на бутсы «лаптями» грязи… Надо ехать домой, но вроде бы и не надо… Инны тоже нет, никого нет… Единственный, кого могу предложить, некий О. Шепелёв, сойдёт? А больше совсем никого нет?! Нету, нету! — давайте уже! — не-хотите-не-берите! Не хочу!

Вдруг осознаю, что только что прошёл уже третий мой автобус; и тут же — что я-то даже махал им рукой, но они меня почему-то не брали; и тут же — переглючило, что у меня руки и лицо в крови!.. Потряс головой, побил по ней руками, подошёл к ларьку и купил пива. Потом пластиковый стаканчик и запивку, как говорит Репа, «Колоколец» (ненавижу её, в смысле запивку).

Потом знакомая (через дорогу) аптека и отвязно-весомое: «Четыре»…

Концерт, значит, в пять… И вот я уже у мусорки — только, кажется, не совсем у той… А вот — в фойе филармонии… Но чувствую я себя странно — как будто это не реальность, а голимая Матрица… Вскоре я понимаю, что не только она на меня не может воздействовать, как-то меня задеть и повредить, но и я ничего не могу сделать с ней и в ней — даже сказать какие-то вроде бы элементарные вещи… Я понимаю только, что Зельцер со своими ублюдскими спутниками вошла в гардероб и красуется у зеркала, а меня почему-то туда не пустили (благообразно-строгие привратники — женщина и позванный ею мужик в халате), и единственное, что отделяет меня от неё — стеклянные двери — большие и прозрачные… Я разбегаюсь — как раз до других дверей — и…

Это, видимо, была действительно сила. На мгновенье вроде бы всё пропало — как будто кто-то выключил свет — и ещё кто-то (а может, тот же, ха-ха) вроде бы сказал у меня в голове — довольно тихо и ласково — «Алёша»…

И вот уже я смеюсь, отплёвывая какую-то гадость, разминая в кровавых руках осколки, показывая их непонятно глазеющим на меня сверху — смеюсь навзрыд, непомерно довольный тем, что всё разрешилось так быстро и легко — не преграда, а так, иллюзия…

И вот меня тащат под руки двое серых — значит, дорогие, концерта не будет, а будет опять лекцыя, а потом будет время подумать — только курить, суки, не дадут… По икре сочится что-то горячее — даже вроде понятно что, только совсем нет боли — такое ощущение, что если отвернуть отяжелевшую брючину, из-под неё так и хлынет поток крови… Слышите, дорогие, они говорят: «Уважаемый», — это ничего, только вот башка болит ужасно и левый глаз как-то не видит… Штанина эта гущаная, а сам я и так весь мокрый — нестерпимо неприятное чувство дискомфорта…

Мне кажется, я её понимал и принимал, но трещина, отторжение всё равно делали свою губительную работу… И кажется, даже если бы вместо отторжения возобладало смирение, это было бы что-то неестественное, непереносимо уродливое, как крыса с выращенным на ней человеческим ухом…

Возлюбил ОШ Зельцера и понял, что это нехорошо. Возненавидел ОШ Зельцера и понял, что это не лучше. Полюбил ОШ Зельцера и понял, что это ещё хуже…

22.

…Да, я не могу лгать, притворяться и быть «как обычно», «как все», оценивать своё поведение, свои жесты — когда она близко-близко, когда смотрю ей в самые глаза, когда чувствую вкус у неё во рту, дышу её дыханием, чувствую своей кожей её кожу, всё её тело, самое его нутро… Тут, дети мои, не какое-то там физическое наслаждение, которое всегда имеют в виду в выражении «он её взял» (у неё его взял, хотя, клевещу, наверно, но мне всё кажется, что у доброй половины женщин «его» и нет — даже комфорта при «этом» ожидать не приходится!), а феномен восприятия: в такие моменты будто исчезает весь мир, с его заботами и противоречиями, и чувствуешь простое внутреннее счастье, что она сейчас со мной, что ей сейчас со мной хорошо… Что бы только я не сделал для этого! Чтобы почувствовать, что она чувствует это!.. Иногда я её обнимаю необычно: мои ладони у неё на горле — в самой что ни на есть однозначной хватке — довольно даже внятной, только какой-то нежной, хрупкой… — стоит мне сжать пальцы и зафиксировать хватку на несколько минут… — она прекрасно это понимает, но не делает ни движения, чтобы их отнять…

«Лёшечка, поводи мне», — лопочет она поутру, когда я, дождавшись, когда она проснётся, осторожно начинаю её ощупывать.

Одна из базовых потребностей человека — потребность в поглаживании, в телесной ласке, которая не так однозначно связана с сексом, как хотелось бы. (Вообще «секс» как таковой («сексуальность», «сексапильность», «с. просвещённость», «с. ориентация») как одна из первостатейных основ жизнедеятельности — это ещё один зловредный американский миф — согласно данным анонимных опросов, им занимаются менее 15 % населения, а в Союзе, например, прекрасно обходились и без него). Несовершенство и лицемерие нашей цивилизации (особенно вопиющее в среде так называемого «простого народа») проявляется, на мой взгляд, вот в чём: ребёнка с младенчества и лет до четырёх лелеют и ласкают — прижимают к себе, целуют во все места, всячески гладят (к тому же всё ему разрешают и прощают) — а потом следует чудовищный по времени провал, когда ребёнок, подросток лишён этой тактильной поддержки, сокровенного единения — физического, которое никак не может заменить эмоциональное, тем более что с этого возраста начинается тотальная моральная агрессия — «нельзя» и «надо» напрочь разъедают всё приятное, что было в детстве — и лишь немного окрепнув и осознав силу своего «я», способного разорвать путы социальности, младые человеци вновь стремятся к исконному удовольствию — которое теперь определяется как «запретное» «сексуальное» «наслаждение» (и конечно же, «взрослое») — так, в 15 или 18 они ищут того, что на целую дюжину лет потеряли и что найти им удастся не сразу, а тоже лет через пяток — когда едва «поймав» «это», они вынуждены отдать его уже своим чадам…

Кончиками пальцев я медленно вожу по её сонному телу — спине, шее, рукам… она тихо постанывает, закатывает глаза, иногда её пробивает дрожь наслаждения — кажется, от этого незатейливого действа она получает несравнимо большее наслажденье, чем от секса и даже от героина (!) и «терпеть» его может часами! «Уу, Лёшь, ну не останавливайся!!» — причём, ей абсолютно наплевать, что я не испытываю при этом никаких ощущений, а эмоции — не очень положительные! И грубую похоть, которая на фоне такой утончённой нежности мягко говоря неуместна! Я знаю все ее места и зоны — провожу, чуть впуская «когти», по изгибу спины, где она переходит в таз, по внешней стороне бедра, изловчаюсь достать икры и пятки. Она ёрзает и дёргается, и мне приходится даже держать ей конечности. Со спины моя рука так и ползёт к ягодицам, а вторая, кружа по бедру, так и норовит съехать куда-то туда. Она выражает неудовольствие — «запретная зона!» — боится, чтобы «водить» не перешло в половой акт. Но мне уже удаётся «резануть» по особым местам — это очень небольшие продольные области очень гладкой кожи на внутренней стороне бёдер и тоже, можно сказать, «на внутренней стороне» ягодиц — тут уж она кричит в голос, и даже начинает бить меня, чтобы я не останавливался! Между тем, я, часа за полтора неразнообразных занятий уже отлежавший себе бок и уже не в силах от нежного подъёма руки водить ей хоть кое-как, грубо нападаю на неё. Она обычно вырывается, мотивируя тем, что уже поздно, некогда, надо спешить и т. п. Я негодую, что на «водить» уходят немыслимые часы, а пяток минуток присунуть в попку… — вот она сегрегация! Ты бы мне поводила! Она однажды попыталась, но оказалось, что к этому тоже нужен особый талант и большое терпение. К тому же я сам никаких промедлений не выдерживаю — как вы знаете, из-за своего темперамента я даже не могу тушить, когда готовлю еду — мне надо жарить! на полном огне и даже больше!

Но огнь, как чисто физиологический, мерами угасает, и тогда хочется чуть не духовного его продолжения, продления страсти… Моя слабость, мой аналог «поводи мне» — «полежи на мне». Я ложусь на спину и втаскиваю её (в первые разы чуть не насильно, потому как не понимала и уговорам не поддавалась) на себя — чтобы она оказалась на мне ниц, во весь рост, прижавшись (приклеившись от пота) всем своим телом. Чрезвычайно важно тут найти ей удобное положение, чтобы она могла лежать долго — сначала я немного двигаю её туда-сюда по себе, пока наши выпуклости как бы не входят в пазы (иногда даже может и он в неё войти и быть там спокойно часами) — обычно, поскольку она короче по росту, голова её ложится мне на грудь или подбородок её упирается мне в ключицу — что долговременно неудобно — и мягко понукаемая мною, она чуть продвигается вверх, прилипая им мне к плечу… Вскоре она укореняется, успокаивается, расслабляется и лежит не шевелясь, только минут через сорок спрашивает не тяжело ли мне. «Нет, отвечаю я, довольный и счастливый, я тебя как бы совсем не чувствую — вернее, чувствую, но мне совсем не тяжело», — я и сам удивляюсь: ведь когда мне самому иной раз ненадолго приходилось налечь на неё всем телом, я всегда старался сделать всё побыстрей или хоть выставить руки, боясь её «раздавить» — а ведь весит она чуть немногим меньше меня… Суть в том (я ей пытаюсь объяснить, хотя и сам понимаю смутно), что чувствуя её вес, её тепло, как она дышит, как у неё бьётся сердце (эти процессы сразу надо синхронизировать, иначе долго не пролежишь!), я должен почувствовать, что она есть, что всё есть, что я не один, и мир не просто моя иллюзия… А главное руки — своими руками, как будто захотев сложить их на своём гениальном пупочке, я складываю их на ее ягодицы. Я берусь за них, вожу по ним — но без вожделения, а просто чтобы почувствовать — я вдруг начинаю их чувствовать как свои! Вдруг у кого-то урчит в животе — где-то там внутри струйка какой-то жидкости резко перебегает по трубочке из одной ёмкости в другую — и мы в один голос спрашиваем: «Это у тебя или у меня?» — как будто мы единое андрогинизированное существо! В лучшие (очень редкие, конечно) разы она лежала на мне часа по два, безмятежно, даже засыпала…

Маленький ребёнок, проснувшись, начинает реветь — он боится остаться один. «Мама!», говорит он, или просто «Аа!» — и его тут же обнимают, гладят, утешают, шепчут ласковые слова, убаюкивают и укачивают… Я хотел просто быть с ней, охранять покой её сна — чтобы она тут же забывала все кошмары, которые ей приснились («Иногда мне такое снится, Лёшь, что вообще…») и забыла все кошмары, случившиеся в её непутёвой жизни («Блять, я такой хуйни, бля, Лёшь, понавидалась, что вообще, бля…»)…

Таким образом мы общались — ненавижу это слово, но здесь оно подходит; обретали общее, обменивались — её принципы, мои принципы, вроде бы такие железобетонные, рушились, превращаясь в окрошку из гальки… Про цветы речь уже была, а однажды я даже сподобился купить ей — не поверите — долбанное «Рафаэлло»! Хорошо, однако, что скоро опомнился и в другой раз, когда я приехал к ней и уж почти что завалил проказницу на диван, ответствовал на оную её несуразную просьбу (реченную, конечно же, с заоблачно детским прононсом), а-ля кэвээновской шуточкой — «Я ха-чу Ра-фа-эл-ло!» — «Я здесь!» — быстро и бравурно выпростал эрегированный, тыча его ей в нос. Правда смешно? Я даже от смеха очень долго не мог попасть в её плюющийся недовольный рот! — «Вперёд продвигались отряды спартаковцев (спартанцев) верных бойцов»!..

Эпилог

1.

Я только приехал из Москвы, слез с поезда, добрался до дому в переполненном автобусе и очень хотел спать. Как всегда кстати позвонила хозяйка и сказала, чтоб я собирал манатки и съезжал, хотя и было уплочено вперёд. «Когда я была у тебя, звонила какая-то Эльвира», — тоном совковой официантки или продавщицы проинформировала она. «Это невозможно, я так и знал, что это когда-нибудь случится!» — я застыл перед зеркалом у стойки с телефоном, размышляя, звонить ей или нет. Нет, решил я, хотя и хотелось — время-то ещё совсем рано. Тут раздался звонок, я взял трубку.

— Алё, здравствуйте, а Алексея можно?

— Это я, Эльмир.

— Я тебе звонила несколько раз, и Саничу звонила, а тебя не было.

— Ну да.

— Вот… Как дела?

— Как всегда, ты ж меня знаешь.

— А я вот… плохо что-то… вспомнила о тебе… во-от…

— Так и знал я, что это когда-нибудь случится. Чего тебе надобно, старче, рыбка моя?

— Не хочешь… чем-нибудь занятья?..

— Заняться? — занятное предложение!..

— Ну, чего-нибудь взять…

— Да у меня денег нет — две недели в столице — презентация книжки — ну, девочки, вино, гашиш и ганджа — сама понимаешь… Да нет, герыча не было, он там дорогой. Обещались, правда, спид-больчику доставить на халявку, но вот не вышло…

— Ну найди хоть сколько-нибудь!

— Ты уже начинаешь мной управлять!

Я уже обыскивал все свои карманы, в том числе и карманы рюкзака. Как же мной легко управлять! Как я доступен для масс! Как я беден и ничем не интересуюсь в жизни!

— Чем ты там шелестишь?

— Не купюрами, не бойся — теперича у меня таких пачек нету, живу я бедно!..

— Короче, если найдёшь семьсот рублей, звони.

Что и требовалось доказать. Я для неё ноль, лох (чем по сути и являюсь — давно уже согласен), что наверно к ней и привлекает (тоже уже согласен). Это, по своей природе, друзья, привлекает к героину или черняшке (другое, я думаю, здесь не подходит). Белый прямоугольник, заштрихованный прямоугольник…

Я обзвонил знакомых и сдал им по крайне демпинговым ценам оставшиеся два авторских экземпляра (всего дали семь: успел подарить Диночке и Лимонову и отложил «святое»: ОФ и Саше), а также книжки и диски, которые купил в Москве. В том числе свиделся и с Репою.

С утра я случайно услышал по радио, что такие-то такие-то (Лошадиный Нос и Репа) находятся под следствием — заставляли школьников подделывать подписные листы, а потом кто-то — явно голосом Репы! — добавил, что её Пидорепину, скоро оправдают, а вот её «баська» вряд ли — у него на квартире произведён обыск, в результате чего изъяты три миллиона. ру. наличными и пистолет «Беретта». Неужели ж Репа сама про себя передачи клепает — на это, ей-ей, способна только она!

У неё оказался тот же сотовый, сама она такая же розовая, а в остальном всё изменилось — она встретила меня у дома Инны и сказала, что живёт с девушкой в соседнем, снимает — от жинки и дочки она ушла, работает на радио, делает передачу про криминал «Ночной дозор»! Я удох. Потом сказал, что хочу подарить ей книжку, но мне вот очень нужны деньги — двести рублей. «Что, наркобараны?» — сказала она, разлыбившись, выхватывая книжку (я вздрогнул: она-то откуда может знать?!), бросая мне стольник…

Грязные деньги на чистые помыслы.

2.

Вечером я был у неё.

Код не забыл, забыл какой её звонок. Она открыла дверь, дебильно улыбаясь. Как я соскучился по этой улыбке!

На полу был новый раздражающий узором взор линолеум, на стенах в коридоре новые модные тёмные обои. Когда я снимал свою (вернее не свою, а братцеву) дорогую кожанку, и она предложила её сдать, я уже без визуализации понял, что телевизора, центра, дисков, мобилы и многих шмоток здесь уже нет. В зале было пусто без него, и я, усмехнувшись, сказал, что пожалуй это единственно правильное решение, которое, ты, дчнка, приняла в жизни — сдать телевизор! Прошли на кухню, закуривая мои сигареты. Начала по-деловому, без предисловий:

— Сейчас всё принесут, надо только за машинками, сходишь?

Всё было как в старые добрые времена: я обувался у порога, а она стояла, облокотившись, в дверном проёме. Сердце моё сжалось.

— Ты с ним живёшь, с таксистом? — голос мой звучал совсем отрешённо.

— Нет…

— А с кем? — вопрос оказался точным.

— Ну… — на мгновенье на её лице скользнула её улыбочка, — так… с молодым человеком…

— Дрянь… — шёпотом сказал я, уже выходя.

У подъезда я встретил Кротковича — «Как только ты её бросил, она совсем сторчалась» — «Я?! С кем она живёт?» — «С Пашей» — «Кто это?» — «Нарик вон из того дома» — «Это он может сейчас заявиться?» — «Не бойся: его сажают в кутузку — лет на пять» — «За наркоту?» — «Не только — он угонял тачки». Такая вот информация…

Вскоре появился и он сам — приземистый, стриженый бобриком, весь такой обычный и примирённый — сразу видно, что человек сидел или нарик, или, как это чаще всего бывает, и то и другое. С ним пришли ещё три чувачка, мы зачем-то познакомились, отварили на кухне и вмазались. Они, видите ли, сдали очередную куртку, «угостили» Пашу с Зельцером, а мне, соответственно, досталось совсем мало, чем я был не очень доволен. И вообще возник очень нехороший казус с баяном — вернее, не возник — она сказала: «Моим вмажешься, не выёбывайся!» — я дрожащим полушёпотом (с боязнью, что сейчас она вспылит, разозлится и откажет мне вообще) попытался — чистая формальность — вот тебе, Алёша, и миг собственного выбора, ха-ха! — осведомить её (и себя) о том, что гепатит С наиболее опасен, неизлечим и против него даже сыворотки нет. Зато всем им было объявлено о моей «профессии» и о том, что я «пишу про наркотики» — сие почему-то вызвало живой отклик. Оказалось, что они не только подобно мне не читали Берроуза, Вельша и Ширянова, но даже и не слышали их фамилий. Самый матёрый чувачино (тоже отсидевший лет пяток), вдруг принялся очень экспрессивно и сбивчиво доводить до полуотсутствующего меня содержание какой-то «бля-такой-книги» — признаться, я даже заинтересовался, подумав, что вот они нарики тоже на нарах «набираются мудрости» — только через пятнадцать минут я понял, что он пересказывает говённый детективчик вполне авторитетного автора.

Больше меня конечно интересовало другое. Или то, что он касался её талии, ее жопы, а она кроме прочего лепетала как молитву «…ты же тут хозяин…», «…скоро поженимся» и «…хоть бы год дали…»!! Блять, схватить нож и выпустить ей кишки, раскромсать ее недовольную довольную рожицу!.. И этому убогому всодить по самую рукоять! — Я могу, я не должен это терпеть! Нахуя это мне?!!

Потом они взяли ещё, долго варили и распределяли — я очень ждал, надеялся и верил, но мне не причиталось вообще. Гости резко срулили, я тоже засобирался, тем более, что времени было уже около одиннадцати (!) — а в такой час не вот отсюда уедешь.

Надевая рюкзачок, я всё-таки запнулся — достал из него книжку и принёс на кухню показать ей. Что-то вроде удивления и возмущения попыталась изобразить она, когда увидела на задней стороне обложки сделанные ею — здесь же, на этой кухне! — фотки, в том числе свою. Позвала Пашу, сказала, что «вот Лёша написал». Они раскрыли книжку в начале и с большой сосредоточенностью и азартом прочли несколько слов — вслух, вместе, чуть ли не наперебой, но… по слогам. «А про меня здесь есть рассказ?» — детским голоском пропищала Зельцер, дрожащими лапками листая оглавление. «Вот, это рассказ про меня», — похвалилась она своему полусуженому (я даже на полсекунды испугался, что «он сейчас прочтёт и всё узнает»!), но он уже потерял интерес, а через секунду и она и уже протягивала мне книжку — ненужный, бесполезный, беспонтовый предмет.

Единственный, кто не прочитал мой уж давно надоевший всем роман, это она, Элька. Вот она какая — сидит, смотрит, и взгляд её затуманен. «Я и так всё знаю, хуль мне читать!» — говорит она с бахвальством, явно намекая, что это для вас О. Шепелёв автор и всё такое, а для меня — что-то вроде собаки. В отличие от интеллектуальненьких моих девочек она без очков. Все они читают много, что-то пишут и вообще. Даже 16-летняя Инночка! Зельцеру наплевать на книжки, её интересуют только её утроба и наркота. Кажется, меня ту.

Они пошли в магазин, а заодно и меня проводить. Было темно и холодно, мы стояли на остановке, а автобус не ехал. Меня всего ломало — мне представлялось, что вот сейчас, меньше чем через полчаса, зайдя с мороза и мерзкого ощущения чужого города, я нырну к ней под одеяло и окунусь в её ядовитое тепло… Я долго не мог решиться и улучить момент, но всё же сделал: дрожащим голосом обратился к ней: «Может, я у тебя останусь?» Она не удивилась — я чувствовал, что она думает о том же и хочет того же — хотя зачем?! — не буду же я, пока он спит, трахать её в сортире — да и она никогда в жизни не позволит себе такого… На всякий случай я сказал, что у меня осталось 60 р. — как раз на бутылку водки. Она переадресовала вопрос своему мужчине, и они отошли в сторону. «Может он и спать с нами ляжет?!» — услышал я его возглас, и не успел подумать, что всё пропало, как подошла она (явно довольная) и сказала: «Давай деньги».

И вот мы уже сидели в тепле, в тесноте и не в обиде, пили водочку и разговаривали о жизни в местах не столь отдалённых. Зельцер только хряпала водочку да себе под нос причитала: «Ну хоть бы год дали, хоть бы…», Паша относился ко всему без энтузиазма, с каким-то равнодушием смирения — даже терпел меня. И я его! Год, думал я, хотя бы и год, как говорят в народе нашем грубом, год не трахаться — она ведь будет, а кого ей пригласить, как не старого своего знакомого (и лучшего любовника!) — меня коленопреклонённого гения… Казалось (да и наверняка) он думал в точности о том же. Казалось, что вот только сейчас Зельцер выйдет, как мы схватимся за ножи.

Они, не стесняясь, попытались обняться и продемонстрировать публике ещё кое-что из своих отвратительных телячьих нежностей, но я подумал, что если бы сейчас у меня и была возможность, я бы не смог проявить к ней никакой нежности, а поступил бы с ней максимально грубо и грязно, и они прекратили.

Сколь мы не растягивали водочку, но она закончилась и пришла пора ложиться спать. Мне они притащили выдвижную штуковину от моего дивана, Зельцер принесла постельные принадлежности и очень долго, аккуратно и заботливо застилала мне ложе, потом сказала: «Пожалуйста», потом: «Дверь можешь закрыть», потом: «Спокойной ночи», потом: «Если в туалет, свет там знаешь где включается, да?» — схватить нож, ей в горло, повалить на пол, припасть губами и жадно глотать её горячую нехорошую кровь!.. О Господи, прости, пощади мя!

Несмотря на то, что постелька и действительно оказалась удобной («Ты мягко стелешь, / да жёстко мне спать — / ты так красиво умеешь лгать…» — я всё же по-прежнему долбопоклонник «Беллбоя»!), я долго не мог заснуть. Хотел было подрочить, но было явно не до этого. Ничего не было слышно, но я знал точно, что в последний день они должны хорошо закрепить свои отношения. Просто в первой позиции, подумал я, он ведь нормальный чувак — сделал своё дело пару раз и на боковую. Через час он зашёл в сортир и очень мощно поссал, следом за ним она — физиология, что вы хотите! У неё гепатит, а у него?.. Я ещё раз помечтал, не прирезать ли их, но тут же усмехнулся: кого там резать, кому мстить?! — две тупых полуразвалившихся от наркоты хуёвины, одну из которых завтра посадят в петушатничек, а вторая останется, сиротинушка, моя кровинушка, без института, бабок и всего на хуй никому не впёртая! Хи-ха-ха!! О возлюбленные! да-да, вы правы: он, он — кто же ещё?! — долбак О. Шепелёв будет скейпготствовать — расхлёбывать всю эту смывочную сифозную бодягу! Будет умиляться, молиться и давать деньги. Нет уж! — я, конечно, опустился, но не настолько — год почти что не бывал, не звонил, и ещё жив! — завтра же пораньше сваливаю и больше сюда ни ногой!

3.

Два дня я не находил себе места, выполняя свой зарок. Но вот она позвонила опять… Плакала, говорила, что очень по мне соскучилась и очень меня любит! Я тоже весь расслюнявился, мурлыкал, мычал и почти плакал, то и дело сбиваясь, однако, на истеричный злобный хохоток… Я был уже в деревне, но сказал, что приеду завтра, часа в четыре, жди, дорогая.

Лил дождь, и автобус сильно опоздал. Я вышел на рынке и попал в самый водопад, промок как пастушок. Звоню ей из автомата. Мужской голос, весёлый и пьяный: «А кто спрашивает Эльмиру?» Бью трубкой по автомату, пинаю стену. Вот оно, Алёша, вото — но это ещё не всё… Набираю её сотовый, сердце готово выпрыгнуть из груди — в эту грязь и мутные потоки воды!

— Ало, ты где?

— В пизде! — пьяный вокал и смех.

Хули тут непонятного, ишачок ты мой хроменький! — иди, пупочек, домой! Так нет же:

— Ну вот я приехал.

— Иди пока к Саничу — я занята!

— Ну я же к тебе…

— Часов в восемь позвони. Всё.

Отбил всю ногу об угол, купил две баклажки, и к Саше. Футбол, пиво, пельмени, всё хорошо. К одиннадцати всё равно к ней засобирался.

— Ты в своём уме, мать, вообще?!

— Я не могу.

Иду звонить.

— Привет, это я. Ну что?

— Что-о-о?! — очень пьяный вокал, — чё там твой Санич тебя отъебал?!

— Что ты несёшь?! Ты пьяная!

— Ну и хули?!

— Я же к тебе хотел, дрянь.

— Ну и хули — приезжай!..

— Ты одна?

— Адна! Всё!

Все кишки как-то свело, к горлу подкатил комок, и чуть не вырвало.

— Ладно, я поеду, Саша…

— Ну ты вообще! Я с тобой.

Выходит Сашина мать и резонно замечает, что на улице льёт как из ведра, время 12-й час и уехать отсюда невозможно — «короче, Саша никуда не пойдёт». Я хватаю рюкзачок и в путь.

Бегу по воде, ловлю мотор. Звоню в дверь, ещё, ещё, так минут двадцать… Никакого ответа. Обегаю, смотрю в окно — свет горит… Опять звоню и долблю. Проклинаю всё и вся… кто-то вышел… Она! — открывает — голая, закрываясь какой-то тряпкой, очень пьяная — увидела меня и хлобыстнула дверью около самого моего носа — очень сильно! — и ушла… Ещё звоню. Открывается дверь и появляется сосед — в трусах и с заявлением, что сейчас прибудет милиция. Дверь закрывается… Дверь открывается… Взгляд её отсутствующий, как у О. Фролова, я вхожу, она тут же куда-то уходит, полуголая… Я разуваюсь, прохожу на кухню — никого, только немыслимый срач — остатки нехилой пьяночки. Появляется она — как призрак в простыне, непонятно смотрит на меня, ехидно улыбается — «Сослу… живец… блять, нажралси!» и уходит. Я за ней, предчувствуя худшее.

В зале горит свет, страшный беспорядок, под ногами шмотки — майки, трусики, лифчики, полотенца… Она, запахнувшись простынёй, садится на диван рядом с тем, кто уже сидел там, тоже голый и полуприкрытый какой-то простыней или полотенцем, далеко назад запрокинув голову, вытянув очень длинные и массивные ножки… Рядом было глобально наблёвано.

Меня опять скрутило и затошнило. Я не находил плохих слов, подходящих для того, чтобы выразить то, что я ощущал и что я думаю об Эльмире и о себе. Кроме того, меня охватил панический ужас: а вдруг сейчас он проснётся — я не видел его лица, видел лишь его конечности и 45-го размера кроссовки в коридоре — и с пьяных глаз даст мне… или прирежет вообще.

Сел, как парализованный, на стул на кухне. Залпом допил любезно оставленное мне угощенье — граммов 150 водки. Отломил клапан у флакона духов, вылил его содержимое в «Каприкорн», развёл водой и выжрал. Затем ещё один. Потом искурил одну за одной семь сигарет — всё, что было в пачке. «Сука, ёбаная проститутка», — наконец-то сказал я и решил прирезать их, пока они в пьяном угаре…

Он зашевелился, бормоча что-то нечленораздельное. Мне захотелось немедленно свалить отсюда — но куда?! — вернуться к Саничу?! — стыдно и неприлично, товарищ! к тому же уже ничего не ходит, а на мотор бабок нет…

Делать нечего — я лёг у стола на пол и затаился. Ни о каком сне не могло быть и речи — хотя я только и думал, как бы заснуть, чтобы всё-это пропало — расстроенные чувства и плохие мысли терзали меня. Время шло крайне медленно, даже тиканье часов раздражало — казалось, вот ещё минута-другая, и я не выдержу — расшибу всё и всех — и это, единственное и неминуемое, что принесёт облегчение. Время от времени я вскакивал, со сжатыми кулаками и до боли наряжёнными мышцами рук, но тут же понимал, что «это ещё не всё», что смогу вытерпеть ещё. Необходимо было хоть чего-нибудь выпить и покурить, но ничего не было. Я ложился, замирал, «приготовляясь ко сну», но в то же время осознавал, что необходимо быть во всеоружии — в любой момент «этот пидор» может зайти на кухню, споткнуться о мои ноги… и как только он хотя бы и легонько пнёт их и вякнет что-то типа: «Э, хули за дела?!», как я молниеносно воспряну и выбью из него душу, какое бы мощное телосложенье её не защищало. Вопрос лишь в том, когда это случится…

Так я провёл несколько отвратительнейших часов — напряжение, страх, ревность, обида и ярость терзали меня нещадно — я сразу вспомнил все свои лучшие ночки, и вновь стал клясться и божиться, что больше этого не повторится. Вдобавок ко всему, я был в одной рубашке, и хотя вроде бы и было тепло, у меня сильно замёрзла спина, носки были мокрыми и холодными, да и похмелье уже подступало резкими болями в голове…

Он зашевелился и подал голос. «Ну что ты, Лёша, лежи, спи», — муторно-молитвенно пропищала Зельцер, видимо, его удерживая и укладывая. Мне стало страшно, а от этого «Лёша» я чуть не заплакал. Я вскочил — с целью положить им конец, через мгновенье опомнился и решил тут же свалить. Но он сказал: мне надо домой; я пойду; сколько времени? Я лёг на место, притаился (было слышно, что на улице всё ещё хлещет дождь). Ну куда ты, Лёшь, лежи. Время три ночи. — Надо идти. — Во сколько тебе надо встать? — В шесть. — Ладно, я тебя разбужу, ложись.

— Я позвоню тогда.

Как его встретить — типа сплю, или сидя… или сразу? Я лёг прямо, положив ногу на ногу, чтобы хоть отчасти прикрыть самое уязвимое, а руку локтем положил на глаза, оставив маленькую щель для обзора — вроде бы и сплю, а всё вижу. И вот — шаги… Без света скрипнула дверь и ввалился он, споткнувшись о мои ноги. Несколько мгновений он присматривался в темноте, а я весь сжался, ожидая удара и своего броска. Наконец он двинулся вперёд, наклоняясь, протягивая руку — я чуть не сработал вхолостую — он взял со шкафа телефонный аппарат. Набрал номер, очень долго ждал… «Ма, это я», сказал он, и там повесили трубку. Он сделал то же, ещё раз помедлил надо мною (я видел только его ноги и по-обезьяньи опущенные здоровенные кулаки) и удалился.

Я слышал, как он спросил: кто это. Зельцер что-то ответила. Он спросил ещё что-то. «Ну и что тут такого?! — ответила она, — спи вон». До боли знакомый её тон и этот пресловутый «Лёшечка»… — а я вроде бы здесь, а там не-я… — короче, я чувствовал, что схожу с ума… Мне нужнаона, наегоместе долженбылбытья…

4.

Он свалил часов в семь, я так его и не увидел. Я вытянул всё содержимое чайника и тоже решительно направился к двери.

— Ты куда, Лёшь?

— Домой.

— Не уходи, дурак, подожди! — она преградила мне путь, вцепилась в рюкзак. Из едва запахнутого коротенького халатика павлиньей расцветки мелькнуло её голое тело.

— Ты отвратительна. Это уж, извини меня, совсем… — я вырвал рюкзак, она вцепилась в ботинок, присев на корточки…

— Что же я такого сделала, Лёша-а?

Она объяснила мне, что «это Лёша, мой сослуживец» (она типа работала с месяц — распостранялараспространяла Oriflame!), что ему 16 лет (я хмыкнул, предчувствуя истерику), и что «и вообще он такой прикольный, тоже музыкант, тоже пишет стихи… мы с ним бесились, играли на пиано — так прикольно… ну и выпили немножечко… ну что ты, ну?» — я вдруг закатился, корчась от хохота, упал на пол, повалив Зельцера, по привычке удушая её.

— А нахуя ж для этого раздеваться донага?! — кое-как подавляя безудержный ехидный смех, выдавил я, нанося удар ей по ляжке, но промазал.

— Мм-не знаю… — простодушно-дебильно хмыкнула она, улыбаясь столь милой моему сердцу улыбочкой. — Дай лучше на пиво.

— На хуй, дорогая. Уйди с ботинка, а то щас…

— Лё-ша-а, не уходи, у меня есть героин.

В конце концов я, конечно, всё-таки отдал ей последние деньги, она — как была, в халатике — отправлялась «нам за пивом и тебе за шприцом», запнулась в дверях:

— Не мог бы ты, Лёшечка, пока что убрать блевотину?

Стоит ли утомлять читателей стопроцентно точным предположением относительно того, что бы с ней сделал некто Санич, если бы с подобным предложением, не дай бог, обратились к нему?.. Я же сказал, что даже готов как собака её, блевотину, съесть, если б только она, дщерь моя, изменилась и стала как та же собака преданной и ласковой.

— Тогда сваришь пельмени, — приказала она.

— Ага, дорогая, и котлеток щас налеплю.

Вернувшись, она, не обращая внимания на мои презрительные взгляды, выхлебала почти всю литровку пива, отварила маленький комочек, сделала его себе, а потом объявила, что «на самом деле больше и нету».

— Я вот всё думал, дрянь, когда же я тебя убью? И всё мне было в последний момент жаль тебя — что-то человеческое ведь в тебе оставалось… Да… Ну так как? — нож в сердце, в горло, удушить, или как? Или может ну её на хуй? Хотя — чего ждать, сейчас самое оно. Зря-зря я выкинул пистолет!.. Решай сама, ты же всё понимаешь.

Она сидит на стуле, положив свои голые ноги — все в синяках — на край стола, жадно курит. Сквозь треугольник кружевных трусиков я вижу ее побритую щель, и мне непонятно: неужели всё так просто?

— Лёшечка, — говорит она, вздыхая, выпуская клуб дешёвого дыма, — у меня СПИД.

Сказала она это очень просто — и я чувствую насколько это просто.

Я смотрю на неё, на ее ноги, на треугольник, на тёмную непристойную щель, на дым. Внутри что-то ёкнуло, оторвалось… а может и нет — скорее нет. Да, думаю, я ведь знал, что чем-то подобным всё и закончится — а ты что думал?! Вдыхаю, дрожащей рукой затягиваюсь, молчу. Пауза длинная, никакой реакции. Она опять:

— У меня, Лёшечка, СПИД, — она серьёзна, подавлена и всхлипывает: полная обречённость, DA END AND AD.

Я молча курю. Думаю: смогу ли я сейчас, как бывало, присесть возле неё на корточки, обхватить руками её ноги, гладить и целовать их, поднимаясь вверх. Треугольник и избитые ноги выглядят отталкивающе — будто показывают по ТВ очередную опустившуюся женщину-алкоголичку или проститутку. Пауза долгая, она ёрзает на стуле, шумно выдыхает дым, выпячивая нижнюю губу. Тихо тикают часы, за окном по-прежнему резвятся детишки, шумят, качаются на ржавых качелях.

— Значит, и у меня, — произношу я ровно, совсем без эмоций и вздохов.

Она выдерживает такую же долгую паузу, а после начинает дёргаться, подёрнувшись кривой ухмылкой и гусиной кожей.

— Ты чё поверил? — дурак! — «дурак» звучит ласково так…

Я приближаюсь к ней, наклоняюсь, начинаю гладить-обнимать её спину, шею, лицо, руки, ноги. Она тоже так же меня обнимает. Сомкнутыми губами я касаюсь её горячего лица, губ, пытаюсь поцеловать, но совсем не настойчиво. Она не разжимает губ, я тоже — мы только еле-еле касаемся и легонько трёмся ими — «как будто боясь заразиться».

— Не целуй меня, — говорит она, — я три дня не чистила зубы.

Тогда я опускаюсь вниз, разводя ее ноги. Чувствую запах мочи, запах тела, даже запах материи, из которой сшиты трусики… Провожу по ним языком, чувствуя едкий вкус, отвожу ткань вбок, провожу языком по ее плоти, чувствуя то же самое, но живое, горячее, гладкое, солёно-сладкое, нехорошее-е…

— Я три дня не мылась, не надо, — говорит она, стесняясь.

Я говорю о Наполеоне, который за несколько дней до своего возвращения из похода посылал к своей дорогой Жозефине гонца — упредить, чтобы она не мылась.

Неужели, нервничаю я, я бы стал с ней делать это — после всего этого, после него?!

— Пойдём поваляемся, — чуть не с нежностью приглашает она, беря меня за руку.

Мы переходим на её новый широчайший диванчик и долго занимаемся на нём — средь бела дня, в самых различных позах, и она покладиста и технична — такого ведь не было никогда! — но совсем без поцелуев. Как с проституткой, думаю я, но тут же почему-то кажется, что это наступает другая форма близости, более близкой — как будто, прости господи, с родной сестрой или дочерью.

Всё-это ей нравится, и даже мне, но оба мы отлично понимаем, что я хочу не этого. Наконец-то я пытаюсь…

— Нет, — протестует она, — только не туда, туда сейчас нельзя.

— Ты три дня не какала?

— Дурак, ваще!

— А нет презерватива? — я почему-то хочу тебя туда с ним.

— Есть только с усиками.

— Ну и отлично! — я думаю, затолкать тебе в жопу будет отлично!

— Нет, Лёша, нет!

— Хули «нет»?! Я всё равно это сделаю, понимаешь? Свяжу, изобью, изнасилую, убью, но сделаю — так что давай лучше сама…

— Какая же ты скотина… — говорит она, с неожиданной готовность выгнув спину, разводя ягодицы и подавая мне назад кондомчик.

— А ты, дрянь, — как будто ты сама не хочешь? Поди никто не наведывался к тебе туда — а тебе ведь это нравится, да?

— Да-а, — пропищала маленькая девочка с некоторым блядовато-брутальным придыханием, — только ос-тоо-роож-нней…а-ай!..

Не успел я её как следует напялить, как она сорвалась, вырвалась и побежала в сортир, где её очень долго и мучительно рвало…

5.

На той самой лавочке, у той самой мусорки — я и миниатюрная, хрупкая Варечка — тоже уже тотально потерянная — и пригласил я её, оторвав от работы в Доме печати, чтобы «поговорить», а на самом деле занять хоть сколько-нибудь денег. Здравствуй, Настёна, я Лёвушка, я Максимка, вах!

— Мне сказали, что ты… что вы с… этой…

— Кто сказал? что?

— Что ты её любишь — эту паршивую Зельцер, что хочешь на ней жениться!

— Ну, я вижу, ваши долгие рандеву с Плащ-Палаткой прошли плодотворно! Ещё — подробности, адреса, фамилии!

— Инна! Таня Романова!

— Анжелика?

— А ещё мне сказали… такое про тебя… что эта…

Долгову я благо ни о чём «таком» не докладывал — он узнает об этом со страниц этого романа — остаётся О. Фролов — причём, думаю, я сам ему бессознательно поручил роль «медиума», «вестника».

— …что эта тварь…

— Не надо, доченька, прошу. Я сам сделал это.

Я, дорогие, давно с гордостью и ужасом заметил, что от одного соприкосновенья с моей «черноплодной личностью» её миниатюрное хрупкое православное мировоззрение дало трещинку, а такого уж оно явно не выдержит — must crash it fast!

— Да, это был не сказать, что сознательный, но мой выбор. Да, я с ней спал, с ней жил — вернее, пытался… — но всё-это было давно и я… и я её не люблю…

— Неправда!! — вдруг пронзительно закричала она, и я даже вздрогнул. — Когда ты произносишь её имя, на мгновенье, на долю секунды твои глаза загораются — я это давно заметила, вот! Я убью эту дрянь! Только б её увидеть!

Я почувствовал, что мой рот растягивается в невольной странной улыбочке, которую я подавляю, даже потупив взор…

— Вот! — вновь вскрикнула она, — вот так ты изменяешься, ухмыляешься, когда говоришь о ней! Но уже не миг, а долго — о Боже!! Неужели она…

— Ладно. Я её вчера видел. И сейчас тоже к ней. Можешь поехать со мной, познакомиться, — выпалил я равнодушной скороговоркой, сотрясаясь от озноба и возбужденья предвкушения.

Лицо её вспыхнуло краской, исказилось гримасой, но она не заплакала. Саданул гром, налетел шквальный порыв ветра, над рынком в свинцовом небе кружилось что-то чёрное — кажется, столб пыли.

— Неправда… — слёзы, крупные капли дождя, икринки льда, снежинки…

— Правда-истина. Я её не видел сама знаешь сколько, а вчера… Короче, всё то же. Она плотно торчит и выглядит плохо. С ней живёт чувак — полнейшее мачо — его должны посадить — надеюсь, что сегодня, когда я приеду, его уж не будет. Как ты поняла, стольник мне нужен именно для этого — дай мне его…

— Ты не сделаешь этого, Алёша! я в тебя верю!

— Верую, как в белый божий день: сейчас ты дашь мне стольник, я подойду к вон тому автомату, наберу её номер, спрошу, можно ли приехать, и поеду.

— Издеваешься надо мной… Ты же не сделаешь этого, правда? Ты не такой…

— Могу поспорить, что через полчаса она будет курить сигареты, которые ты только что для меня купила, столь благородно пожертвовав своей поездкой на автотранспорте… Теперь — издеваюсь, извини.

— Ты не получишь деньги! И вообще — уёбывай! Не звони мне.

Она резко отвернулась и медленно пошла от меня.

— Варечка, маленькая, ну пожалуйста, ну дай стольник… — забежал я ей наперёд, пытаясь поймать её за руку, за куртку.

Она заплакала. Пошёл снег с градом, потом сразу дождь, потом налетел ураган с тучей пыли и грязи — просто светопреставление какое-то, никогда не видел ничего подобного!

Она успела-таки скрыться за углом здания, а я рванулся навстречу порыву — и он ударил в меня с такой силой, что я еле устоя на ногах. Я обернулся, отплёвываясь и произнёс ещё раз:

— Ну пожалуйста, Варя, я же всё равно найду! Я ж отдам…

Вряд ли она расслышала, но остановилась, словно не веря своим ушам и глазам.

— Ты же весь в нитку! — она уже тянула ко мне ручку, — вернись, Алёша, ты же…

С новым порывом ветра и дождя я двинулся к автомату. Обернувшись, я увидел, как её коротенькая зелёная курточка скрылась в чреве подоспевшего троллейбуса.

6.

Сидит в полумраке, совсем невесёлая, вся чёрная…

Вздохи, молчание, долгие минуты, искурили всю пачку.

Мне стало очень жаль её — я вдруг вскочил и ни с того, ни с сего начал очень экспрессивно и красочно рассказывать столь привычные ей ранее «истории из жизни нашей» — минут через десять она уже осторожно, напряжённо смеялась. Я был тоже рад.

Следующие полчаса она «уламывала» меня сдать мою кожаную куртку. — «За тыщу уйдёт». Я вяло возражал, что вообще-то она не моя, а братцева (я просто ездил в ней в Москву), и стоит она дорого, тысяч под девять, и вообще — в чём я тогда буду ходить?

— Не ссы, — подбадривала она каким-то ментовским тоном, — найдёшь вон у меня какую-нибудь хуйню. Зато нормально будет.

— Хватит, Эля, прошу тебя… Ты ведь знаешь, как ты на меня действуешь — я же в колодец прыгну по твоим дрянным наветам…

Тут она притащила какой-то несвежего вида плеер-волкмэн и стала мне его «втюхивать» за стольник. Мне стало совсем дурно. Ты что, говорю, тронулась умишком совсем? — мы же всё равно с тобой вместе, дрянь, зачем же мне его покупать? Однако этот приёмчик психоатаки подействовал: я решил пойти на компромисс и сдать не куртку, а бывший на мне найковский шот, довольно новый и купленный за 1200.

Она куда-то звякнула, потом, накинув мою куртку нараспашку (я, естественно, с замиранием сердца уже ждал её возвращения без оной), выскочила куда-то… Через десять минут она явилась с 400 рублями и оценочной ценой куртки в 700 рэ. — «что очень мало, если на крайняк — как раз полтина»

Далее всё дело как-то замялось. Она долго сидела на кухне, отвернувшись от меня в окно, покуривая настрелянные сигареты и что-то мурлыча. Я с большим внутренним нетерпением ждал… Наконец она тяжело вздохнула и, бросив на меня странный тяжёлый взгляд, произнесла:

— Ты б, Лёшь, поехал туда сам, взял полграмма, я сейчас позвоню и всё скажу…

— Но я ж никогда не ездил.

— Не бойся — тебя как раз никто не знает. Я вот не могу…

— Денег мало, надо ведь мотор брать…

— Ты ехай на автобусе — там от остановки недалеко…

— Но ты ж говорила, что если пешком, то 99 процентов — поймают!

— Не бойся, не поймают.

— Это же идиотизм!

— Ну Лёшь, — она приторно улыбнулась, попытавшись дотронуться до меня, но я рефлекторно отшатнулся.

— Ладно, — вздохнул я, — звони.

Я обернулся быстро, зарядив герыча на все, потом ещё купив демида на точке по пять рублей колесо и две «двушки» по 85 копеек в аптеке (это было почему-то стыдно, как покупать гондоны).

…Вот она ложится на пол на кухне, я склоняюсь над ней, такой знакомой и чуждой, такой любимой и ненавистной… «Ну, давай, Лёшь, быстрей», — нетерпеливо стонет она. Я очень хочу себе, но делаю ей — в вену на шее. «Ай, дует!», — нервно-капризно стонет она, а я только ухмыляюсь: I Do It! Она тихо постанывает и тоже теперь ухмыляется… Нет, этого я не мог представить!..

— О, хоть раскумарило… — она встаёт, потягиваясь, словно после сна и затягиваясь подкуренной мной сигаретой. — Чай будешь?

— Нет.

— Нет?! ты что, Лёшь?

— Не хочу.

Я нервничаю. Она — нет, и это чудесно — она чудесно, как всегда (тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить!) делает (не вынимая изо рта сигареты, блять!) мне инъекцию, и мне становится чудесно: я улыбаюсь-курю-втыкаю-засыпаю — пепел в полсигареты падает на дерьмово-картинный пол, а она ругается, дрянная пропащая крошка, наркоманская блядь ебучая, Зельцер-любовь-моя…

Хотел, дорогие, воздержаться от описания её внешности, которая меня сильно смущала… Волосы её выкрашены в радикально чёрный цвет, обрезаны почти под каре, и уже какие-то совсем не вьющиеся, а как искусственные. Лицо бледное, как восковое, волосы чёрные, глаза уже не лукавые, а высохшие, тоже как бы чёрные… Она всё теребит руку — я сразу обратил внимание: два пальца — опухшие красные с едва подсохшими ужасными гнойными ранками почти до кости — «с передозы упала с сигаретой на кухне и так и не встала»…

— Лёшь, есть ещё двести рублей? — Поехай на Н-скую, возьми ещё ханочки парочку, а?

— На Н-скую?! Да ты что — там же точно засада! Каждый день в новостях показывают!

— Да нет там никакой засады!

— Вот дрянная…

— Ну Лёшь, ведь мало… — она опять изображала маленькую капризную девочку. — Щас возьмём немножечко, и будет нормально… Баяны есть, кислый есть…

— Мало! Ясен пень мало, а завтра что?! Немножечко! Хуёжечко! У меня всего на полгода жизни осталось полторы тыщи и пиздец! И выгляжу я между прочем не как школьник-мажор, а как бородатая недобрая наркотическая скотина! (под машинку, выбриты виски, а сзади косичка).

— Ну Лёшь.

— Ладно, оу’кей, ай ду ит! — лихорадочно тушу сигарету и иду, едва не бегу одеваться. — Это, дорогая моя, называется «под каблуком»…

— «На игле»! — остро сострила она, а потом ещё: — Лёшечка, и мусор захвати выбрось. И это… сигарет нет… — и улыбается почти невинно…

Лишь поднявшись и выйдя на воздух, я ощутил как меня прекрасно забрало. Покупая сигареты, поразился, каким еле-еле дрожаще-существующим стал мой голос. Вернулся, принеся ведро и курение. Она уже нетерпеливо нервничала, уже ждала.

— Ну побыстрей, Лёшь, ладно?

7.

В автобусе я клевал носом и только начал засыпать, слышу: «Не спи, — вставай!»

Продираю глаза — Фельетон — всеобщий факультетский кореш и бесшабашнейший алкаш!

— Здорово-здорово, туда-сюда, где-работаешь…

— Госнаркоконтроль.

— Чё, серьёзно?

— Ну. Новое ведомство.

На мгновенье я запнулся — больно дикой показалась мелькнувшая мысль — но это же наш Фельетон — завсегдатай списков на отчисление и филфаковского сортира, а также общаги и рыгаловок, участник всех драк, чемпион области по дзюдо, а главное особа, особо приближённая к группе «Большие Надежды», где играли младо-попсовые О’Фролов и Коробковец, — короче, чуть ли не более знаменитый чем ОФ алкоголик и ёбаный придурок.

— А взять через тебя нельзя? — Я был в довольно хорошем тонусе, чуть ли не в эйфории, и ничего не боялся (что, как вы заметили, для меня кра-айняя ре-едкость!..).

Он пристально посмотрел на меня, прямо в глаза.

Я невольно улыбнулся и сделал движение выходить, поднимая воротник, отводя взгляд. Эта остановка особенная.

— А куда это мы, молодой человек, едем так поздно и с сужеными зрачками?

— I see… I see… Блять, not a blind!

— Да так, — вышел вместе с ним, и оказалось, что нам по пути, но я пошёл в другую сторону. Как же быть? To be or continued?

Походил чуть-чуть по подворотням, помочился, покурил и решил пойти туда. Она ведь ждёт. И сам я жду только одного.

Спокойно, руки из карманов не вынимаем, слышу я с двух сторон, уголовный розыск и наркоконтроль (а причём тут угро?!). Коннект гаддамт датс, унд ихь бин глюклихь, бэйб! (Не стихи, так проза?!)

Ну вот, мои золотые, мы и подошли к финалу… Как прекрасен героин, я вам не смогу объяснить на пальцах, как ужасна любовь — извольте: возьмите четыри ручки или карандаша, зажмите их между пальцами левой руки, а теперь правой что есть мочи сдавите пальцы!

* * *

…Ради таких моментов и стоит жить. Но совершенство, как заметил м-р Дёрден, не может длиться вечно — особенно с Максом!..

«Эля, Элечка, — шепчу я в постели, навалившись на неё сверху, прижимаясь лицом к её нежному лицу, — все эти две недели я пытался не думать о тебе, проклинать тебя… А вчера проснулся ночью и понял, что крыша моя едет… я проснулся в жутком страхе от того, что мне ясно представилось, что вот я лежу и я навсегда потерял тебя — что больше никогда, никогда не буду я лежать рядом с тобой! Я чувствую, что я тебя теряю. Ты ведь уходишь, бросаешь меня… Как там твой Игорёчек? В последний раз решила со мной, да?»

Она притягивает и целует меня.

Content

Алексей А. Шепелёв
Maxximum Exxtremum

Предисловие автора

Часть первая

Часть вторая

Эпилог