Чешко Фёдор

Приговор

Шел двадцать второй час с тех пор, как умолк рев тормозных двигателей. Двадцать второй час инерционного полета — полета в пределах солнечной системы. А впереди было еще четыре тысячи сто семьдесят семь часов до самого главного — до возвращения. Еще четыре тысячи сто семьдесят семь часов нашему кораблю предстояло ползти с молчащими двигателями по параболической траектории. Не было на борту человека, которому этот срок не казался бы непомерным, хотя он был ничтожен по сравнению с тем, что отделяло нас от начала пути. И, не смотря на это, никто не сказал «нет», когда на экраны локаторов дальнего обзора наползло отражение огромной металлической конструкции, которую не могли создать на Земле, когда капитан принял решение. Ни один из нас не сказал «нет», когда проснулись маршевые двигатели и корабль, изменив курс, пошел на сближение. Поймите, что означало это несказанное слово для людей, два десятилетия бредивших возвращением; для нас, обгонявших свет, чье терпение и рассудок теперь, в двух шагах от дома, были отданы на растерзание черепашьей скорости инерционного полета…

Он подавлял, он угнетал сознание своими размерами — цилиндр пятидесятикилометровой длины, колоссальный космический корабль неведомой расы гигантов. Нам не пришлось искать люки, не пришлось ломать головы над тем, как вступить в контакт с экипажем.

Люки были открыты.

Экипаж был мертв.

Мы бродили по необъятным залам и переходам, мы потерялись, растворились в беспредельности этого склепа, этой громадной могилы нарушители покоя умерших, шарахающиеся от собственных теней, оглушенные грохотом собственных сердец. А в огромные иллюминаторы смотрел на нас космос — черный траурный креп и застывшие слезы звезд…

Жизнь была милостива к этим гигантам — она ушла мгновенно. Они до конца остались сильными, гордыми, уверенными в себе.

Все.

Кроме одного.

В центральном посту мы нашли полотнище тонкого полупрозрачного пластика. Письмо.

Те, кто создавали наш корабль, предусмотрели возможность встречи с иным разумом. Электронный мозг сумел расшифровать найденное нами.

«Я, сердце и воля корабля, говорю для вас, те, кто поймет. Я знал лишь цель и задачу; и те, кто вверил судьбы мне и моему кораблю, поклялись знать ту же цель и задачу. Но мы нарушили клятву, и это наш первый грех.

На бесконечном пути к единственной цели мы встретили мир, исполненный непостижимой и невозможной жизни; жизни, существующей вопреки логике и опровергающей истину нашего знания. Эту жизнь породили кислород, белок и холодный свет дряхлой звезды, чего не могло быть, но что было. И жажда нового знания отвратила нас от истинной мудрости — мы отвергли разум ради чувств, и это наш второй грех.

Мы поняли, что открытый нами мир источает разум, что каждый из видов живущих в нем существ разумен в меру необходимости; причем ничтожный разум каждого слагается в могучий разум всех, чего не может быть, но что есть. И еще мы поняли, что разум этого мира обречен; а поняв, попытались вмешаться в его судьбу — это наш третий грех.

Познаваемый нами мир замирал и чах, угнетенный уродливо развившимся паразитарным видом, вездесущим и не имеющим цели. Этот вид изнурял и отравлял своими нечистотами планету — вместилище жизни; он высасывал соки из самой жизни. Агрессивная и бессмысленная в своей первобытной примитивности, психика этого вида, лишенная логики и гармонии, разъедала разум мира, подобно отвратительной болезни. И разум мира был не в силах отторгнуть ее. Мир умирал.

Мы стремились спасти разум от агрессивной бессмысленности, спасти очаг неповторимой в своей невозможности жизни, и мы преуспели в своем стремлении: паразиты гибли, а мы гордились собой.

Но теперь мой дух растворяется во мраке ненависти к себе при воспоминании об этой гордости. Ибо теперь я знаю больше, чем знал тогда.

Я завершил исследования образцов продуктов жизнедеятельности паразитов, взятых в развалинах их омерзительных скопищ.

Я нашел среди этих образцов произведения искусства, не имеющие равных по смелости фантазии, их породившей.

Это означает что мы, в гнусной самонадеянности возомнившие себя охранителями первозданной гармонии, уничтожили расу носителей разума.

Это наш неискупимый грех.

Разум не может только разрушать. Разум еще и созидает — на то но и разум. И никто не смеет соизмерять ценность созидаемого и разрушаемого разумом, кроме него самого. Сколько бы зла не принес разум, никто не вправе обречь его на гибель. Никто, кроме него самого и мира, его породившего.

Я, сердце и воля этого корабля, именем и властью Знающих и Непогрешимых исследовал преступление, соотнес степень вины к тяжести наказания, вынес приговор и привожу его в исполнение.

Да будем мы прокляты всеми, кто сумеет понять!»

И снова молчат двигатели, снова инерционный полет выматывает нам душу своей черепашьей скоростью и гробовым безмолвием двигательных отсеков. Навигатор рассчитал траекторию мертвого корабля, и клянется, что он пролетал близ Земли.

Наверное, он не ошибся.

Но мы поверим в это только через четыре тысячи сто семьдесят шесть часов.

Когда своими глазами увидим Землю.

Землю людей.

Господи, только бы навигатор не ошибся!!!

Content

Чешко Фёдор
Приговор