Роберт Гулрик

Верная жена

С вечной любовью и благодарностью

посвящаю Джин Вольц,

которая относилась ко мне лучше,

чем я к самому себе,

а также моим дорогим брату и сестре,

Би и Линдли

Не унывай! Дружба приведет нас к свободе.

Те, кто любит друг друга, будут неодолимы.

Уолт Уитмен

Над бойней вознесся пророческий голос

Часть первая

ВИСКОНСИН ОСЕНЬ 1907 ГОДА

Глава 1

Стоял пронизывающий холод, воздух был полон тем, что еще не случилось. За секунду до четырех часов мир замер. Никто не шевелился — ни человек, ни птица. На долю мгновения наступила тишина и полная неподвижность. Застывшие люди на застывшей земле — мужчины, женщины, дети.

Если б вы там были, то ничего не заметили бы, не ощутили бы оцепенения. Но если вдруг непостижимым образом обратили бы внимание на ту неподвижность, мысленно сняли бы ее на фотографическую пленку, а потом посмотрели на негатив, то решили бы, что в этот момент все и началось. Стрелки щелкнули. Часы пробили. Все снова пришло в движение. Поезд опаздывал.

Стихия вот-вот должна была разыграться. Чувствовалось, что будет метель. Утоптанный снег, лежащий повсюду, уходил к темному горизонту; глазу не за что было уцепиться. Из-под снега торчала стерня, острая как бритва. Вороны клевали пустоту. Река чернела, точно замерзшая нефть.

«Кто сказал, что ад — непременно огонь? — подумал Ральф Труит, стоя посреди толпы на платформе крошечной железнодорожной станции, в сердцевине замороженного пространства. — Что, если ад как раз такой? С каждым мгновением он темнеет, и от холода кожа сходит пластами».

Труит ощущал страшное одиночество. Всю жизнь он словно находился в огромной ледяной глыбе, отовсюду к нему тянулись жадные руки, каждое сердце чего-то от него хотело. Труиту казалось, что у всех есть причина для существования и свое предназначение на земле. У всех, кроме него. У него не было ничего. В промозглом и жестоком мире для него не нашлось места.

Он взглянул на свои серебряные часы: да, поезд задерживается. А он рассчитывал, что поезд сегодня придет вовремя. Минута в минуту. Он заказал себе пунктуальность, как другой в ресторане спрашивает стейк по своему вкусу. Все молча смотрели на Ральфа. Должно быть, знали. И он стоял перед всеми как дурак. Да он и в самом деле дурак. Даже такая мелочь ему не удалась. Растаяла последняя искорка надежды.

Ральф был человеком, привыкшим получать желаемое. После того как двадцать лет назад на него свалились страшные потери — жена, дети, крушение планов и мечтаний, — в качестве щита против ужасов жизни он придумал цель: исполнять поставленные перед собой задачи. И это помогло. Он был непреклонен. Горожане его за это уважали и даже побаивались. Ну а теперь поезд опаздывал.

Люди мерили шагами платформу, делали вид, будто ничего не происходит, будто сюда они явились не затем, чтобы поглазеть на Труита, ожидающего поезда. Шутили, смеялись. Тихо разговаривали из сочувствия к промашке Ральфа. Поезда не было. В воздухе ощущалось приближение снега, приближение метели. Случается весной такой день, когда все женщины города, словно после секретного сигнала, выходят на улицу в летних платьях, уловив приближение жары. Вот так же и осенью: в какой-то день из-за угла с острым ножом выскакивает зима, готовясь нанести удар. В этом сезоне таким днем стало 17 октября 1907 года. Четыре часа дня, а уже темнеет.

Все без исключения одним глазом следили за погодой, а другим — за Ральфом. Ожидали и переглядывались всякий раз, как Ральф вытаскивал серебряные часы. Поезд опаздывал.

«Так ему и надо», — злорадствовали окружающие, по большей части мужчины. У некоторых — в основном у женщин — в голове бродили более добрые мысли. «Может быть, — думали они, — после всех этих лет…»

Ральф понимал, что его обсуждают, и представлял, какие чувства он вызывает. Сложные чувства. Он проходил мимо людей, вежливо приподнимая шляпу. Ему тяжко давалась эта вынужденная любезность. Он угадывал настроение по глазам. Каждый день своей жизни он видел это: уважительное обращение, а за спиной смешки, относящиеся к его прошлому. Иногда это были поддерживающие слова, произнесенные шепотом, ведь в Ральфе было что-то, даже сейчас, способное тронуть сопереживающее сердце.

Он считал, что главное — не сдаваться. Не горбить озябшие плечи, не притопывать ногами, не дуть на замерзшие ладони. Не расслабляться на холоде, принять его как неизбежность, смириться с тем, что он останется надолго. Приветствовать его, как приветствуют теплый весенний ветерок. Главное — слиться с ним, стать его частью, а не закончить этот день в ознобе с окоченевшими и красными руками.

Размышлял он о том, что от некоторых вещей можно отстраниться, а от большей части — нельзя, во всяком случае, от мороза. Нельзя отстраниться от плохих событий, которые с тобой происходят. От потери любви. От разочарования. От трагедии, бьющей наотмашь.

Ральф стоял с видом уверенного в себе человека. Грудь вперед, плечи расправлены. Ему и дела нет до погоды, до сплетен. Он смотрел на рельсы, уходящие вдаль. Надеялся и сам удивлялся, что надеется, дивился тому, что выглядит неплохо — не слишком стар, не глуп и не беспощаден. Ральф мечтал о снеге, что скроет его душевные терзания и безнадежное одиночество.

Он пытался быть хорошим человеком, хотя плохим никогда не был. После первых желаний и потерь он отучился хотеть. Однако сейчас ему чего-то хотелось, и это пугало и сердило его.

Перед выходом из дома Ральф оделся, застегнул пуговицу на воротнике рубашки, поправил узел галстука. Все это он проделывал каждое утро — тщательно, как и полагается аккуратному человеку. Но затем он заметил в одном из зеркал свое отражение. Зрелище его ужаснуло. Он вдруг увидел, что сделали с ним горе и высокомерие. Долгие годы прошли в ненависти, гневе и сожалениях.

Глядя на тревожную надежду на своем лице, он понял: на всех фазах своего глупого предприятия он не верил, что этот момент настанет, а ему будет трудно его перенести. Но именно так и произошло, судя по выражению лица в зеркале. Он не мог перенести болезненного возвращения к жизни. Все эти годы он справлялся со смертью и ужасным стыдом. Шел вперед вопреки всему. Ежедневно просыпался, ехал в город, ел, вел отцовский бизнес и неотвратимо оказывал влияние на жизни людей, как бы ни старался этого избежать. Он привык к тому, что его лицо посылает сигнал: все хорошо, все нормально, все в порядке.

Сегодня утром в зеркале Ральф увидел, что в дураках остался именно он. Подобное открытие задело его.

Эти люди, их часто болеющие дети… Мужья и жены, не любившие друг друга или любившие, — Ральфа терзала их сексуальная жизнь, скрытая под одеждой. Похоть людей. Контакты и прикосновения. Их дети умирали, иногда все сразу. За месяц. От дифтерии, тифа или гриппа. Мужчины и женщины за ночь сходили с ума, по неизвестной причине устраивали пожар в своем доме или же расстреливали родственников, даже собственных детей. Публично оголялись, мочились на улицах, испражнялись в церквях. Забивали здоровых животных, сжигали их в хлеву. Об этом каждую неделю писали газеты. Каждый день происходила новая трагедия, новое необъяснимое сумасшествие.

Они поливали свою одежду керосином, слишком близко становились к огню и вспыхивали как свечки. Пили отраву. Подмешивали яд друг другу. Рождали дочерей от собственных дочерей. Ложились спать психически здоровыми, а просыпались безумцами. Сбегали. Вешались. Такое случалось.

Ральф полагал, что его лицо и тело нейтральны, но на самом деле с сочувствием относился к людям и их горестям. Ложась спать, он старался выкинуть мрачные мысли из головы, однако сегодня утром понял, что прошлое наложило на него отпечаток.

Серая кожа, безжизненные волосы, и их меньше, чем он помнил. Углы губ и глаз опустились. На лице страдальческое выражение. Голова откинута назад, поскольку люди часто подходили слишком близко и разговаривали слишком громко. Все это стало заметно. Все видели это. Оказывается, он ничего от них не скрыл. Каким же он был идиотом!

А когда-то он увлекался на каждом шагу. Несся за очаровательной лентой на шляпке. Легкая походка, задевший его подол юбки, рука в перчатке, согнавшая муху с веснушчатого носа, — этого было достаточно, этого хватало, чтобы сердце учащенно забилось. Он радостно семенил следом с чувством трепетного ожидания. Он так сильно влюблялся, что болело все тело. Однако сейчас он утратил эту способность и, взглянув в зеркало, с ревностью вспомнил себя молодого.

Вспомнил, как впервые увидел обнаженную руку взрослой женщины, как впервые женщина распустила для него волосы. И они заструились потрясающим каскадом с запахом лавандового мыла Он помнил каждый предмет мебели в комнате. Свой первый поцелуй. Как он это любил! Это было для него всем. Желания тела были главными в его жизни.

С безнадежностью можно смириться, пока ты сам небезнадежен. Ральфу исполнилось пятьдесят четыре, и отчаяние накрыло его как инфекция, он даже не успел этого осознать. Он не заметил того момента, когда надежда испарилась из его сердца.

Горожане почтительно ему кланялись.

— Добрый вечер, мистер Труит.

Они не могли удержаться и добавляли:

— Поезд немного запаздывает, мистер Труит?

Ему хотелось их ударить, крикнуть, чтобы оставили его в покое. Потому что они, конечно же, знали. Были телеграммы, банковские переводы, билет.

Они знали всю историю его жизни, начиная с младенчества. Многие, большинство, работали на него — на чугунолитейной фабрике, на заготовке и транспортировке леса, в шахте. Кто-то торговал, кто-то подсчитывал доходы от продаж или ренты. Он им недоплачивал, а сам ежечасно становился богаче. Те, кто на него не работал, вообще ничего не делали, если не считать малопроизводительного жалкого труда, поддерживавшего безмозглых и ленивых людей в суровом климате.

Ему было известно, что некоторые из них действительно ленились. Были и те, кто жестоко относился к женам и детям, были жены, изменявшие своим тупым надежным мужьям. Суровые зимы тянулись здесь долго, никто не был уверен, что дождется весны.

Существование некоторых превратилось в кошмар. В ужасные морозы люди медленно умирали от голода. Они отделялись от общества и селились одни, в лесу, в полуразвалившихся хибарах. Их находили голыми,' пускающими слюни, и отправляли в Мендоту, в сумасшедший дом. Там их заворачивали в ледяные простыни и били электрическим током, пока они не приходили в себя и не успокаивались. Такое случалось.

Тем не менее каждый день все больше людей трудилось, все меньше сбегало в лес. Те же, кто оставался — нормальные или сумасшедшие, — рано или поздно нанимались к Ральфу Труиту. Ему тоже было несладко, его мучило ужасное одиночество.

— Снег будет сильный, — говорили ему.

— Уже темно, — говорили ему.

И в самом деле, четыре часа, и уже темно.

— Добрый вечер, мистер Труит. Судя по всему, будет нешуточная метель. Так и в прогнозе написано.

Их мысли были примитивны, эти люди озвучивали их, чтобы убить время и, осмелев, попытаться установить с ним человеческий контакт. Каждое обращение к нему заранее обдумывалось. Они складывали в уме слова так и этак, прежде чем произнести их вслух, а его ответ запоминали и передавали знакомым, когда он уходил.

Возможно, они скажут своим женам: «Видел сегодня мистера Труита». Вряд ли кто осмеливался называть его иначе. «Он был любезен, спрашивал о тебе и о детях. Помнит все их имена».

На слова мужей жены заявят, что Труит скупердяй, мерзавец и наглый сукин сын.

«Ну, ты же знаешь, — станут урезонивать мужья, — у него были неприятности».

Конечно, они знали. Им все было известно.

Они ненавидели его, они нуждались в нем, они же его извиняли.

Он спал один. Лежал в темноте и рисовал себе этих людей, воображал их жизни.

Мужья поворачивались, смотрели на жен, и, точно взрыв, в них вспыхивало желание. Ральф представлял это желание, подогретое лишь муслиновой ночной сорочкой. Одиннадцать детей, у некоторых и тринадцать; девять умерло, четверо живы, или шесть живы, а семь скончались.

Смерти и рождения в голове Ральфа Труита переплетались в безумную ткань, накрывшую город. Яростные половые сношения и их плоды. Голые тела, слившиеся в темноте воедино, и эти же тела днем под тяжестью толстой неудобной одежды. Труиту казалось, что мужья спешат на прогретые простыни и снова хоть на пятнадцать минут становятся молодыми и влюбленными, а их измученные работой жены в эти же несколько минут чувствуют себя юными, красивыми и веселыми девушками с блестящими косами. В темноте Ральф думал только о сексе.

В основном он терпел. Но иногда терпение его оставляло. В такие ночи он задыхался под грузом похотливых картин. Вспоминал удовлетворенное желание, безмолвную физическую щедрость. В темноте это может случиться даже между теми, кому днем смотреть друг на друга тошно.

Ральфа увлекали мысли о том, что в каждом доме свой уклад. В каждой кровати — свой секс. Идя по улицам города, он отмечал на лицах следы милости, полученной в темноте. Ральф убеждал себя, что среди всех он один не нуждается в этом.

Он посещал их свадьбы и похороны. Разбирал их ссоры, сносил их длинные монологи. Нанимал и увольнял их. Не выпускал из вида, когда они, пробираясь во мраке, охотились и находили запретную любовь, чтобы с восходом солнца продолжать жить.

В то утро в зеркале он смотрел на свое лицо. Он не хотел, чтобы кто-то видел такое лицо. Оказывается, в одиночестве его хищный голод не исчез. А окружавшие его люди не были слепыми. Наверное, все эти годы они испытывали такой же ужас, какой сегодня испытал он.

В его кармане лежал конверт с письмом и фотографией некрасивой женщины, с которой он не был знаком. В этом снимке заключалось будущее Ральфа, и остальное не имело значения; даже его стыд, когда в ожидании поезда он стоял среди глазевшей на него толпы, отошел на второй план. Ральф все сердце вложил в выбранный им курс, прежде чем просчитал, что этот курс ему принесет. Под людскими взглядами он не мог отвернуться или отказаться от своего намерения, поскольку, не раздумывая, отдался ему всей душой.

Поезд придет, так или иначе, и все, что случилось до его прибытия, останется позади, за поворотом. Отступать слишком поздно. Его прошлое станет лишь чередой событий, толкнувших его к этому отчаянному шагу, исполненному надежд.

Ему было пятьдесят четыре года, собственное лицо его потрясло, но через несколько минут и это выражение сотрется. Ральф верил, что так и будет.

Он размышлял о том, что все мы хотим самых простых вещей. Несмотря на наличие или отсутствие детей, которые к тому же иногда умирают, мы жаждем простой любви. Это не слишком много, и об этом стоит просить. Он, как и другие, имел право на любовь.

Вот уже двадцать лет ни один человек не говорил ему «спокойной ночи», когда, выключив свет, он ложился в кровать. Ни один человек не желал ему доброго утра, когда он открывал глаза. Двадцать лет никто не целовал его, и даже сейчас, когда начался легкий снег, он вспомнил свои ощущения — мягкое движение губ, сладкое томление.

Горожане поглядывали на него. Ну и ладно! «Мы были там, — передадут они своим детям и соседям, — Мы были там. Видели, как она сходила с поезда. Мы были там. Видели, как он на нее смотрел».

Ральф сунул руку в карман и сжал письмо. Он помнил его наизусть.

Дорогой мистер Труит!

Я простая честная женщина. Я часто путешествовала со своим отцом и была во многих странах. Благодаря миссионерской деятельности я знаю жизнь без прикрас, и у меня нет иллюзий. Я встречала бедных и богатых и не верю, что между ними есть хоть какая-то разница, потому что богатые голодны не меньше бедных. Всем нужен Бог.

Мне попадались болезни, которые и вообразить невозможно. Мне сложно находиться в мире, таком, каким его сделали люди. И я не могу с этим справиться. Даже Бог с этим ничего не может сделать.

Конечно, я не школьница. Я всегда была дочерью и давно утратила надежду стать женой. То, что вы предлагаете, не любовь, но я не ищу любви. Мне нужен дом, и я приму то, что вы даете, потому как лишь в этом нуждаюсь. Мне нужна самая малость: доброта, а она — все по сравнению с миром, который я видела. Если вы примете меня, я приеду.

С этим письмом она прислала свою фотографию. Ральф прикасался большим пальцем к потрепанному краю снимка, когда приподнимал шляпу, здороваясь с очередным человеком. Одновременно он отмечал, как этот человек оценивает его дорогой черный костюм, крепкие ботинки и пальто с меховым воротником. Ральф гладил пальцем лицо на фотографии. Оно не было ни красивым, ни робким. Большие ясные глаза смотрели в нацеленный фотоаппарат. На ней было простое платье с простым воротником. Обыкновенная женщина, которой так необходим муж, что она готова выйти за незнакомца на двадцать лет ее старше.

В ответ Труит отправил ей письмо без фотографии, да она и не спрашивала ее, зато вложил в конверт билет. Она остановилась в отвратительном огромном Чикаго, в христианском пансионе.

В 1907 году, в крошечном холодном городке штата Висконсин, на пороге зимы он, Ральф Труит, богатый человек, ждал поезда, который доставит ему Кэтрин Лэнд.

Он ждал ее долго и мог подождать еще немного.

Глава 2

Кэтрин Лэнд смотрелась в зеркало, бесстрастно показывающее женщину, которой она стала. Годы ожесточили ее.

«Я из тех, кто заранее заглядывает в конец книги, — размышляла она, изучая собственное отражение. — Хочу знать, как закончится история, прежде чем она началась».

Ей очень нравилось начало. Чисто-белая возможность пустой комнаты, первый украденный поцелуй. И окончание, окончания она тоже любила. Драма разбитого стекла, мертвая птица, слезливое прощание, последнее ужасное слово, которое нельзя не произнести и невозможно забыть.

А вот с серединой все было не так просто. Начало было приятным, окончание обычно горьким, а середина напоминала натянутый канат, по которому идешь от начала и до конца.

Плоская, покрытая снегом земля убегала от окна. Поезд дергался, и хотя Кэтрин старалась держать голову прямо, сережки качались и сверкали под лампой.

Он прислал ей билет на проезд в отдельном вагоне. В ее распоряжении была гостиная, спальня и электрическое освещение. Она не видела остальных пассажиров, хотя, естественно, в поезде находились и другие люди. Кэтрин представляла, как они скучают на сиденьях, обтянутых бледной кожей и набитых конским волосом. В ее вагоне мебель была из красного бархата, с фестонами и оборками. «Словно бордель, — подумала она, — Бордель на колесах».

Состав тронулся, когда уже стемнело, и всю ночь постоянно останавливался: с путей убирали снежные заносы. Официант принес тяжелую «блестящую» еду: несколько кусков ростбифа, креветки на льду, красивые глазированные пирожные. Кэтрин поела, поставив тарелки на складной столик. Вина не предложили, а она не стала спрашивать. Серебряные приборы были тяжелыми, гладкими, приятными на ощупь, и она проглотила все без остатка.

Утром подали яичницу с ветчиной, черный кофе, такой горячий, что она обожгла язык. Все это принес молчаливый чернокожий официант; он обслуживал так, словно совершал некое магическое действие. Кэтрин снова все съела. Делать было особенно нечего, движение поезда гипнотизировало, приводило в восторг и повышало аппетит. Каждая секунда приближала ее к осуществлению долгого запутанного плана.

Когда она не ела и не спала, вытянувшись на безупречном накрахмаленном белье, то смотрела на свое лицо в зеркале над туалетным столиком. Лицо было ее единственной собственностью, тем, на что она могла рассчитывать, что никогда не подводило. Кэтрин было приятно, что за тридцать четыре года оно осталось практически неизменным, сохранило красоту — все та же бледная безупречная кожа, свежая, без морщин. Жизнь, как бы ни измывалась над ней, лица не коснулась.

Тем не менее Кэтрин испытывала беспокойство; мысли неслись галопом. Она снова и снова перебирала детали, вспоминала бурное прошлое, удивлялась тому, что судьба забросила ее сюда, в эту шикарную комнату на колесах. Сейчас Кэтрин была на перепутье, посредине.

А посредине многое могло случиться. Как бы часто она ни прокручивала возможные варианты в голове, но середине не доверяла. Можно споткнуться, потерять равновесие, спутать направление, тебя могут разоблачить. Посредине случаются события, которых ты не планировал. Ее тревожила сама возможность таких событий, и сейчас она увидела это в тенях, залегших под ее миндалевидными глазами.

Любовь и деньги. Она отказывалась думать, что ее жизнь, такая пустая и бесцельная, завершится без любви и без денег. Не могла принять это как факт, который означал бы, что наступил конец всему.

Кэтрин была настроена решительно и холодна как сталь. Она не могла жить без двух вещей, которые считала необходимыми для полноценного существования и в которые верила долгие годы. Верила в ангела, который спустится с небес и одарит ее богатством, соответствующим ее красоте. Верила в чудеса. Во всяком случае, пока не поняла, что ее жизнь — это невероятно пластичная субстанция. Затем эта субстанция сформировалась, затвердела и более не изменялась, превратилась в раковину, в которой теперь и обитала Кэтрин. Ее это ужаснуло. Ужасало и сейчас, словно внезапная пощечина.

Она помнила момент из детства, пронизывающий момент прошлого. На ней было простое белое платье, она ехала в повозке с матерью. Там, в ее родном штате Виргиния, она чувствовала себя в безопасности.

Вспомнила золотистые волосы матери, изящное шелковое платье цвета лаванды, пышные юбки, экстравагантные украшения. Мать управляла большой простой повозкой, а Кэтрин сидела впереди между матерью и мужчиной в военной форме. Он не был ее отцом; его лицо она забыла. За ними, прямые как штыки, находились молодые люди, кадеты, в ладно подогнанной шерстяной форме, с эполетами, галунами и шевронами.

Крыша повозки была натянута; шел дождь, вернее, ливень. Однако солнце продолжало светить. За пеленой воды угадывались дымящиеся крупы лошадей. Затем чудесным образом дождь прекратился. Один из кадетов раздвинул крышу, и все утонули в благоуханном прохладном воздухе. С крыши на материнские волосы упали крошечные капли. Мать звонко засмеялась. Этот смех так и остался в памяти Кэтрин. Все было прекрасно — погода, ливень. Прекрасно и так далеко.

Молодой кадет прошептал ей что-то на ухо и показал на появившуюся радугу. Спустя столько лет она ощущала приятный запах пота его молодого тела, затянутого в безупречную форму. Этот момент ей запомнился больше, чем все детство, чем горы Виргинии, над которыми выгнулась радуга. Его голос вибрировал возле ее тонких ключиц, так что коже было щекотно. Он прошептал что-то о горшке с золотом, поджидающем ее на хвосте радуги.[1]

Какое чудо! Солнце ни разу не спряталось, дождь прекратился, и начался великолепный закат. Лучи заходящего солнца украсили каждое лицо, а сладость и свежесть воздуха успокоили каждое сердце. Кэтрин сидела между матерью — тогда еще живой — и военным, не являвшимся ее отцом. Местечко, в котором это происходило, она не могла вспомнить, забыла и дорогу, по которой ехали. Но именно тогда она подумала: «Я совершенно счастлива».

Больше такая мысль ее не посещала. Она понятия не имела, кем были эти мужчины, куда они все направлялись, как оказались вместе и что было по прибытии. Наверное, что-то праздновали. Окончилась Гражданская война, над землей проплывали призраки юношей и мужчин. Кэтрин вспомнила мемориал, подъем флагов, пение труб, продолжительный и медленный бой барабанов. Она не знала, где в тот день был ее отец, почему он оставил ее и мать, почему им пришлось ехать по дождю с четырьмя красивыми солдатами и смотреть на радугу и закат.

Ее мать была красивой и умерла при родах, когда Кэтрин исполнилось семь. На свет явилась сестренка Алиса. Кэтрин запомнила мужчин: как от них пахло, как рукава мундиров плотно облегали молодые руки, а белые накрахмаленные воротники царапали бритые шеи. Но особенно их мужественность, ставшую началом, началом всего, что пришло позже.

Ставшую началом ее желания. Была слава, свет и алые облака. Было лицо Христа. И все это — любовь. Любовь без конца. Желание без объекта. Никогда больше Кэтрин не испытывала подобного чувства.

А далее она шла и шла вперед, пока не устали ноги, пока не умерла мама, пока не разбилось сердце. Она упрямо шла и шла от одного момента к другому, без любви, без денег, при этом неизменно мечтая о великолепном конце, соответствующем столь прекрасному началу.

Ворошить прошлое она перестала. У нее не было дорогих воспоминаний, за исключением той единственной радуги с горшком золота на хвосте. В жизни она действовала напролом, яростно сражаясь за счастливое мгновение, которое пока так и не случилось. Сейчас, осознав, что это и есть ее жизнь, она задумалась: чем она занималась, какие события заполняли часы между грезами и снами? И в момент исключительной тишины, когда ощущалось даже дрожание сережек, она вдруг с ужасом ответила на этот вопрос: ничего у нее не было, попросту ничего.

Она не может и не станет жить без любви или без денег.

Те солдаты, лица которых не запечатлелись в мозгу, навсегда останутся для нее молодыми. Она будет дорожить этим моментом: великолепным солнцем, пронизывавшим тучи, и роскошной радугой. Никогда не забудет красоту своей матери. Но что хорошего это принесло? Зачем она вспоминает об этом сейчас, сидя против зеркала в поезде, идущем посредине? Балансируя на канате, протянутом между началом и концом.

В дверь тихо постучали. Служащий, который приносил еду и стелил постель, просунул в дверь симпатичное темное лицо.

— Станция через полчаса, мисс.

— Благодарю, — произнесла Кэтрин тихо, не отводя глаз от завораживающего зеркала.

Дверь закрылась, и она снова осталась одна.

Полгода назад она увидела объявление Ральфа Труита. Тогда она с кофе и с воскресной газетой сидела за столиком.

Бизнесмен из провинции ищет верную жену.

Это желание вызвано не романтическими, а практическими причинами.

Жду от вас письмо.

Ральф Труит. Висконсин.

Без посредников.

«Верная жена» — это что-то новенькое. Кэтрин улыбнулась. За свою жизнь она видела тысячи таких объявлений. Для нее это сделалось чем-то вроде хобби. Как вязание. Чтение ее увлекало: одинокие мужчины, взывающие из глухих закоулков страны. Иногда в газетах помещали объявления от женщин. Им хотелось силы, или постоянства, или доброты, или просто уважения.

Кэтрин смеялась над их историями, над их жалким безрассудством. Они просили и, возможно, находили кого-то такого же одинокого и отчаявшегося, как они сами. Разве могли они рассчитывать на большее? Убогие и хромые, призывающие слепых и безнадежных. Кэтрин это казалось забавным.

Она допускала, что в результате подобных обращении мужчины и женщины обретали друг друга. Обретали если не любовь и деньги, то, по крайней мере, какие-то перемены. Такие объявления печатались раз в неделю. Этим людям не нравилось собственное одиночество. Наверняка у кого-то из них получалось улучшить свою жизнь.

Накануне, перед тем как уснуть, Кэтрин вдруг взглянула на себя словно сверху. Вот она лежит в кровати. Вокруг нее — холод одиночества и смерти. Она вообразила себя зависшей в воздухе и наблюдающей за собой же. Почувствовала, что умрет, если кто-то не притронется к ней с нежностью, не явится и не защитит ее от ужасов существования.

В конце концов она ответила на лаконичное объявление Ральфа Труита. Это было обещание, пусть и не блестящего, но начала. «Я простая честная женщина» — написала Кэтрин, и он ей ответил. Все жаркое лето они переписывались, осторожно рассказывая друг другу о своей жизни. Его почерк был резким и напористым, ее — опытным, элегантным и, как она надеялась, обольстительным. Потом она отправила фотографию и получила следом пространное письмо, словно между ними все было решено. Она делала вид, что колеблется. Он настаивал, просил стать его женой и прислал ей билет на поезд.

Тот кадет, что сидел с ней когда-то в повозке, сейчас, наверное, состарился. Она до сих пор видела его ладонь с отставленным большим пальцем и ощущала прикосновение его бедра к своей ноге, когда он к ней наклонился. Возможно, сейчас у него жена и дети, он любит их и окружил теплом и заботой. Такой сценарий — скорее исключение, но на душе делалось легче, когда она думала, что в мире есть люди, судьба которых получилась не такой несчастливой, как у нее.

Она надеялась, что Ральф Труит из их числа, что жизнь, которую он ей предлагает, сложится удачно.

Солнце заходит каждый день. Не может быть, что тот великолепный закат так и остался единственным.

Полчаса. Кэтрин встала из-за туалетного столика, сняла красные шелковые туфли и поставила их рядом. Затем быстро расстегнула вышитый жакет дорожного костюма и бросила его на пол позади себя. Стянула шелковую блузу и тяжелую юбку из красного бархата. Расшнуровала и сняла вышитый корсет. Неожиданно она почувствовала себя легкой. Казалось, она вот-вот оторвется от пола и поднимется в воздух над лужицей из алого бархата, растекшейся возле ног.

Все это время Кэтрин не отрывала глаз от зеркала, глядя на безголовое отражение собственного тела. Зрелище было приятным. Ей нравилось ее тело. Она изучала его, как это иногда бывает у женщин, бесстрастным взглядом, словно магазинную витрину, ясно понимая, из какого материала она создана. Каждый день она заглаживала и холила этот материал, украшала его, чтобы он привлекал внимание.

Ничего больше.

Наклонившись, она подняла одежду и шелковые туфли и связала все в аккуратный узел. Быстро подошла к окну, открыла его и под стук колес выбросила в темноту свои дорогие вещи. Падал снег. Весна придет нескоро. Ее красивая одежда к тому времени почернеет и истлеет.

Сняв с верхней полки маленький потертый серый чемодан, она расстегнула застежки и вынула простое черное платье. В чемодане осталось два таких же платья. Кэтрин снова уселась у туалетного столика, отпорола часть подола, после чего сняла с себя украшения — гранатовый браслет и сережки — и завернула их в тонкий носовой платок, до сих пор пахнувший терпким мужским одеколоном. Туда же она положила изящное бриллиантовое кольцо и засунула маленький сверток в отпоротый подол.

Ловко продев нитку в иголку, она быстро зашила драгоценности. Эти украшения, хоть и незначительные, напоминали ей о прежней жизни, спрятанной сейчас в подол простого платья. Эти маленькие побрякушки были ее гарантией, билетом из темноты в свет, если темнота настанет. Это была ее независимость. Ее прошлое.

Ну вот. Кэтрин быстро облачилась в платье и застегнула тринадцать пуговиц. Три платья, вот и все, что у нее осталось. Она сшила их сама — так, как научила мать. Без корсета она ощущала себя удивительно легкой.

Подробности выдуманной истории не казались для нее проблемой; она репетировала их месяцами. Фразы. Фальшивые воспоминания. Музыка. У нее было так мало собственной жизни, так мало себя, что ей легко было перенять манеры другого человека. Ее новая суть становилась реальностью.

Она распустила темные кудри, обрамлявшие лицо, и затянула их так, что глазам стало больно, после чего уложила в аккуратную кичку.

Снова нахлынули воспоминания. Кадет в повозке. Мать, умершая в тот момент, когда на свет явилась Алиса. Радуга. Кэтрин собрала эти воспоминания и зашила так же аккуратно, как драгоценности в подол юбки. Ей надо было убрать все сложности прошлого и сделаться простой и ясной.

Простая честная женщина, неожиданно оказавшаяся в роскошном частном железнодорожном вагоне. Ребенок в белом платье, сидевший между матерью и неизвестным мужчиной.

Кэтрин Лэнд не вставала с места до последнего, балансируя между началом и концом. Поезд замедлил ход и остановился. Подоспевший проводник снял с полки ее чемодан. Она дала ему на чай, слишком много, и он улыбнулся.

Она все еще разглядывала свое лицо. Она не могла, не желала жить без денег или любви. В последнем письме Ральф Труит застенчиво предложил ей взять все, что у него есть. Она знала о том, что должно случиться, в отличие от него.

Наконец Кэтрин поднялась, надела тяжелое черное миссионерское пальто и покинула купе, тихо закрыв за собой дверь. Она не нервничала. Миновала коридор, спустилась по металлическим ступеням, держась за руку проводника, и застенчиво и грациозно шагнула на платформу к Ральфу Труиту.

Глава 3

Ее ослепила снежная круговерть. Платформа была погружена в ауру движущегося света. Окружающие бегали взад и вперед, приветствовали друг друга, целовались, вскидывали на плечо чемоданы и сумки, укрывали младенцев от колючего снега, который летел по горизонтали, вскидывался, окружал торопившихся людей, быстро поднимался и исчезал в черной пустоте. Казалось, ему нет конца.

Кэтрин думала, что не узнает Ральфа до тех пор, пока он не останется один на платформе, но конечно же, она его узнала. У него было лицо человека, никак не связанного с остальной толпой. Она тотчас его вычислила. Ральф выглядел богатым и одиноким.

Неожиданно она испугалась. Ей как-то не приходило в голову, что им придется общаться. Разумеется, поздороваться-то они должны, но дальше приветствия она не смотрела. Будущее представилось ей вечностью. Кэтрин вообразила бесконечные мелкие разговоры, какие бывают в жизни женатых пар, словесную дуэль, притирание друг к другу, исполнение семейных обязанностей.

Конечно же она выйдет за него. Раз обещала, значит, сделает. Но что потом? Как заполнить дни, бесконечные трапезы, рутину, нескончаемые часы в звенящей пустоте, которая, наверное, высосет из нее способность к нормальной речи.

Начала обычно очаровательны, но сейчас ее охватил ледяной страх при мысли о пошлых удовольствиях поджидающих ее в середине. Если она заболеет, он наверняка станет за ней ухаживать. Они будут следить за ценами. Скорее всего, он человек прижимистый, хотя и дорого одет. Она будет просить у него денег, и он будет их выдавать. Он будет платить за вещи, которые им понадобятся, а она — держать перед ним отчет: на что потратилась. За обедом будут обсуждать еду, которую она ему приготовит. Болтать о погоде, отмечать любую перемену за окном, вместе читать у камина или у плиты долгими зимними вечерами. Кэтрин пыталась вообразить, что они будут делать и о чем беседовать. Она стала размышлять, как обычно ведут себя люди в такой ситуации, и вдруг осознала, что понятия об этом не имеет.

В поезде, медленно следовавшем из Чикаго, все мелькавшие за окном предметы имели четкие границы. Здесь, под колючим снегом, в темноте, все расплывалось, очертаний не было, смутно виднелись лишь неопределенные формы. И Кэтрин стало страшно.

Им двоим ничего более не оставалось, как прижаться друг к другу, идти вперед и ждать весны. Она будет делать то, что должна.

Кэтрин шагнула Труиту навстречу. Он стоял, засунув руки в карманы длинного черного пальто. На меховом воротнике сверкал снег. Она едва могла разглядеть его лицо, когда он к ней повернулся. Ральф казался… каким? Печальным? Симпатичным? Скорее, одиноким.

Самой себе она представлялась нелепой — в дешевой черной шерстяной одежде, с дешевым серым картонным чемоданом. «Просто начни, — сказала она себе. — Подойди, поздоровайся, а дальше потечет само собой».

— Мистер Труит? Я Кэтрин Лэнд.

— Не может быть. У меня есть фотография.

— Это снимок моей кузины Индии.

Он чувствовал на себе взгляды горожан. Все видели и заметили подлог, и это было невыносимо.

— Вам нужно нормальное пальто, по сезону.

— Это все, что у меня есть. Прошу извинить за фотографию, но я могу объяснить.

Его обманули на глазах у всего города, выставили дураком. Сердце сильно заколотилось, ноги сделались ватными.

— Мы не можем стоять здесь весь вечер. Кем бы вы ни были, дайте мне ваш чемодан.

Кэтрин протянула чемодан, и Ральф вынул руку из кармана. На мгновение она ощутила тепло этой руки.

— Это все вещи?

— Я могу объяснить. У меня мало что есть. Я думала…

— Мы не можем стоять под снегом, когда все… короче, не стоит здесь стоять, — Ральф холодно на нее взглянул, — Ложь с самого начала. Не стану скрывать, я смотрю на это крайне отрицательно.

Он вынул из кармана фотографию и показал ей, но хотел, чтобы она превратилась в застенчивую скромную женщину со снимка. Кэтрин взглянула на фото.

— Кем бы вы ни были, но вы не эта женщина.

— Выслушайте, мистер Труит. Я здесь не для того, чтобы посмеяться над вами.

— У вас это и не выйдет. Я уже понял, что вы лгунья.

Ральф повернулся, и она последовала за ним по опустевшей платформе к повозке. Нервные лошади топали ногами, из их ноздрей вырывались струи пара. Ральф Труит поставил в повозку чемодан и пристегнул его толстыми кожаными ремнями. Он без слов подал Кэтрин руку, и она устроилась на сиденье.

Затем он исчез в снегу, снова появился и забрался с ней рядом. Впервые он прямо взглянул ей в лицо.

— Возможно, вы решили, что я дурак? Вы ошиблись.

Лошади красивой рысцой устремились в белую пустоту. Кэтрин и Ральф молчали. Из окон домов, словно издалека, струился приглушенный свет. Она не могла определить, близко или далеко от домов находится их повозка. Не могла рассмотреть, много ли в домах этажей. Повороты замечала, только когда сворачивали. Ральф знал. Лошади знали. Она здесь впервые.

Снег приглушал стук колес. Разговора не было. Кэтрин плыла в беззвучном мире, в незнакомой середине.

— Людей много?

— Где?

— В городе.

— Две тысячи. Приблизительно. То больше, то меньше. В зависимости…

— В зависимости от чего?

— От того, сколько за год смертей и рождений.

Больше они ничего не сказали. Пробирались сквозь снег, сквозь свечение далеких огней, за каждым из которых была семья, несколько связанных друг с другом людей, в то время как они были сами по себе. Два одиночества.

Ральф не имел желания говорить. Он представлял, каким будет ее приезд, но вышло иначе. В каждом доме скрывались жизни, о которых ему все было известно. Но и его хорошо знали. Он держал на руках их младенцев, гулял на их свадьбах, приходил в замешательство от их внезапных вспышек гнева. Он был и в то же время не был частью их жизни. Он делал то, что от него требовалось, чего от него хотели.

В здешнем холоде многие сходили с ума, погружались с головой в свою религию и превращались в фанатиков. Но даже это стало обыденным. Тем, кто не утратил здравого смысла, хотелось, чтобы их детей взял на руки и побаюкал Ральф Труит. Ему нетрудно было притворяться, что такие вещи имеют для него значение. И все же их жизни, их семьи были переплетены друг с другом так сильно, что он и представить себе не мог.

Его гостья оказалась не той, кого он ожидал. Поэтому он был зол. Растерян. Он столько раз читал ее письмо, что оно истерлось. Тысячу раз смотрел на ее фотографию. Теперь же рядом была не женщина со снимка; он вообще не представлял, кем она может оказаться. Его отношения с каждым горожанином основывались на том, что он имел полное представление о каждом человеке. А теперь вышла нелепица. И поезд опоздал. И метель началась. И эта женщина…

Она была ошибкой. Ральф чувствовал нутром, что все не так — и письмо, и фотография. Не нужно было испытывать судьбу. Но он хотел, жаждал чего-то для себя Теперь объект его желания здесь, и выясняется, что хотел он не этого.

Ему нужна простая честная женщина. Спокойный быт. Жизнь, где все под защитой, где никто не сходит сума.

Эту женщину невозможно сразу отправить назад, нельзя оставить в метели, на виду у всех. Пойдут сплетни. Люди решат, что он жесток. Так что он даст ей приют максимум на одну-две ночи. Больше всего Ральфа беспокоила ее красота, нежный голос, хрупкие кости ладони, когда он помог ей взобраться в повозку. Кто же тогда особа на фотографии? Происходящее так его тревожило, что он резко обращался с лошадьми и не смотрел гостье в лицо.

— У меня есть автомобиль, — сказал он зачем-то, — Единственный в городе. В метель на нем лучше не ездить.

Кэтрин не знала, что на это ответить, лишь подумала: «Медвежий угол! Я попала к варварам».

Наконец они выехали из города. Лошади вели себя норовисто. Ральф никогда не бывал с ними груб, и сейчас они нервничали, спешили попасть туда, куда их гонят.

Сквозь снежную пелену Кэтрин видела бесконечные плоские поля по обе стороны от дороги, широкую замерзшую реку. Все так мрачно и одиноко.

Она думала о городских огнях, о бесконечном движении, о пивных барах, окна которых ярко светят в ночи, о музыке и смехе, о девушках, приделывающих шляпки к волосам и гуляющих по улицам в поисках приключений. Они смеются у пылающих каминов вместе с мужчинами, пославшими им любовные письма. Едят ростбиф и пьют шампанское, торопятся куда-то; при беге по снегу их платья задираются до колен. Этих девушек манят игорные столы, камины, танцы и веселая компания.

Здесь, за городом, царило безмолвие. Не было ничего, кроме их повозки. Дорогу освещали фонари.

Река казалась твердой, как железо.

Кэтрин представляла томную сладость воздуха опиумных притонов, уютное тепло помещений в холодные вечера, когда на улицу лучше не выходить. Ее воображение рисовало девушек из ночного клуба, мужчин с колодами карт в карманах и револьверами за голенищами сапог. Китайца, будящего их и подающего чай после того, как буря утихнет, или когда рассветет, или когда закончатся деньги. Улицы проснутся, транспорт повезет людей — нормальных людей — на работу. А девушки будут хохотать, понимая, как низко они пали.

Миллион миль отсюда. Другая жизнь, другая ночь, миллион миль по черной реке к яркому и шумному городу. Ее друзья уже приготовились к ночи, потянулись к теплу, к музыке. Подруги надели красивые платья и сейчас потешаются над ее безрассудством. Она стала для них деталью прошлого. У них нет памяти.

Вдруг, откуда ни возьмись, выскочил олень и через мгновение исчез. На долю секунды мелькнули его испуганные глаза. Рогами он задел лошадей, и мир обрушься в белый хаос.

Лошади в испуге отшатнулись и подскочили. Повозка накренилась и едва не перевернулась. Кэтрин слышала хриплое ржание, напоминающее стон; лошади понесли, закусив удила, с грив полетели льдинки. Ральф поднялся и изо всех сил натянул поводья. Кэтрин застыла от страха, какого еще не испытывала.

Лошади свернули с дороги, колеса выехали в целину. Послышался такой звук, будто кость пилили ножом. Повозка врезалась в тонкий забор, все обратилось в шум и хаос. Труит, выставив вперед ногу, выкрикивал клички лошадей, тянул назад и ругался. Мороз становился все ощутимее. Помертвевшая от ужаса Кэтрин почувствовала, как повозка угодила в выбоину, в высохшее русло осеннего ручья. Ральфа подбросило, он потерял поводья. Железный обод колеса ударил его по голове, и он упал на дорогу. Обезумевшие лошади устремились к черной реке.

Кэтрин слепо зашарила руками. Поводья взлетали, однако ей удалось их схватить. Повозку подбрасывало на ухабистом поле, но Кэтрин держалась. Ее душила дурацкая накидка, которую трепал ветер. Она расстегнула накидку, и теперь та развевалась за спиной в снежном вихре, словно призрак.

Нельзя было позволить лошадям бежать. Кэтрин надеялась на их природные инстинкты. Ей было не под силу справиться с ужасом, охватившим животных. Она делала только то, что могла.

И лошади мчались как бешеные. Они слетели галопом с невысокого берега и соскользнули на замерзшую реку. Повозка опасно развернулась, животных закрутило. На льду остались сумасшедшие черные следы. Лошади испугались по-настоящему, поняв, что им угрожает нешуточная опасность. Одна из них поскользнулась, потеряла равновесие и упала на лед. Тот затрещал, но не провалился. Кэтрин была в шоке, представляя смерть в ледяной воде вместе с животными.

Река выдержала — и то хорошо. Пока лошади пытались встать, Кэтрин забралась по постромкам и улеглась на потные шеи. Черный мерин поднялся, и она стала нашептывать ему в ухо какие-то слова. Ветер уносил звуки прочь, но она все бормотала и ласково гладила коня.

Лошади успокоились под ее руками, паника миновала. Внимая ее голосу, едва различимому в воющем ветре, они послушно застыли, пока она осторожно отползала назад, не отпуская при этом рук с их тел, чтобы они не забыли: она здесь и поможет им спастись.

Она снова взяла в руки поводья, и лошади тронулись. Все были измождены. Кэтрин вглядывалась в темноту в поисках следов, по которым можно понять, куда двигаться. Наконец они добрались до места, где повстречался злосчастный олень.

Теперь лошади, жалкие и покорные, тащили повозку в белую слепоту. Мерин едва не падал, но держался. Фонари чудесным образом не погасли, и Кэтрин немного различала дорогу.

В завершение они едва не наехали на Ральфа. Он стоял, пошатываясь, посреди дороги. Кровь текла по его лицу. Рана на лбу была глубокой, до кости.

Кэтрин спрыгнула с повозки. Не для того она явилась в такую даль, чтобы увидеть его смерть. Не сейчас. Подол ее юбки зацепился за край сиденья, раздался треск дешевого материала, и она едва не свалилась на руки Ральфу. Кровь залила его лицо, смешалась со снегом, застыла на меховом воротнике его черного пальто. Кэтрин взяла Ральфа за локоть. Он оттолкнул ее и покачнулся. Она повторила свою попытку, и на этот раз он не оттолкнул ее, а оперся на протянутую руку. Кэтрин ощутила его немалый вес, ширину груди и жар тела, даже сквозь тяжелое пальто. Она помогла ему забраться на сиденье. Кровь по-прежнему хлестала из раны. Кэтрин взяла накидку, свою глупую тонкую накидку, и накрыла его дрожащие ноги.

— С лошадьми все в порядке? — спросил Ральф напряженным голосом.

— Они смогут нас довезти. — Кэтрин села в повозку, — Куда ехать, мистер Труит?

— Они знают. Дайте им волю.

Лошади пошли вперед, одна хромала и хрипло дышала. Обе ничего не видели, но двигались уверенно.

Ральф держался прямо, стараясь не поддаваться режущей боли, но терпеть было тяжело, боль вгибала его пополам. Кэтрин обхватила его рукой и прислонила его голову к своей груди, к своему учащенно бьющемуся сердцу.

Глава 4

Кровь была повсюду: на его голове, лице, на одежде и под ее ногтями. Замерзшие почерневшие катышки застряли в ткани ее платья. Тем не менее Кэтрин была спокойна и уверена в том, что он выживет. И тут она заметила дом и лицо за окном.

Время словно остановилось. Кэтрин впитывала все подробности: тяжесть Ральфа у себя на руках, дом, искаженное от ужаса лицо в окне, лошадь со сломанной ногой. Вдруг она поняла, что на реке трещал не лед, а нога. Кэтрин словно увидела себя со стороны: свои беспорядочно рассыпавшиеся волосы, замерзшие красные руки, юбку, из подола которой высыпались в снег украшения. Увидела сугроб, в котором увязло железное колесо, лошадей, в изнеможении опустивших головы. Дом.

«Он напоминает чистую белую рубашку, — подумала Кэтрин. — Чистую белую рубашку, повешенную на дверь».

Аккуратное крыльцо с колоннами, теплый свет за зашторенным окном, стул, выставленный на улицу. Детали. Она не могла охватить взглядом все, не могла разглядеть конек крыши. Но дом казался теплым. Хорошим.

Лошади остановились, каурая кобыла притопывала ногами, черный мерин не мог сделать ни шага. Его левая передняя нога не доставала до земли, копыто висело Под светом с крыльца видны были потные вздымающиеся лошадиные бока; дыхание из широких ноздрей превращалось в яркие легкие перья.

Дом был аккуратный, простой, но не аскетический. И яркий, поскольку в окнах горел свет. Она совсем иначе его представляла. Здание стояло посреди аккуратной лужайки. К широкому крыльцу вели ступени. Кэтрин рисовалось нечто неопрятное и запущенное, одинокое нелюбимое строение в мрачной местности. Это был сюрприз, подарок, упакованный в белую бумагу и перевязанный голубой лентой.

Момент неподвижности закончился, время помчалось. Лицо за окном исказилось и исчезло. Дверь распахнулась. На пороге возникла ошарашенная женщина.

Ральф Труит тяжело опирался на Кэтрин. Дыхание его было свободным, глаза открыты, но не сфокусированы. Ему казалось, что крыльцо, дверь и безопасность находятся в милях от него.

— Мистер Труит? — Женщина вытянула седую голову, вглядываясь в снежную бурю — Это вы, мистер Труит?

— Помогите! Мы здесь! — закричала Кэтрин; ее внезапно накрыла истерика — Пожалуйста, идите сюда. Нам нужна помощь.

Из дома за женщиной выскочил мужчина. Ветер подхватил их одежду и волосы и разметал по сторонам.

Мужчина тотчас подбежал к стонущему мерину, посмотрел на его увечье, тихо сказал ему что-то и, положив руку на лошадиный бок, покачал головой. Кэтрин видела сломанную кость и по тому, как болезненно вздымалась и опадала грудь животного, поняла, что лошадь признала свое бессилие.

Женщина подошла к Труиту.

— Господи Иисусе, — запричитала она. — Что случилось? Что вы сделали?

Яркие колючие глаза осуждающе смотрели на Кэтрин, и та пояснила:

— Лошади понесли. Олень… Лошади испугались и сбросили его. Кажется, колесо ударило его по голове. Я не виновата. Это олень. Все случилось так быстро!

— В дом, Ларсен! — скомандовала женщина, — Мистер Труит тяжело ранен. Внесем его в дом.

Мужчина, мистер Ларсен, отвернулся от животного, и лошадь медленно опустилась на землю. Они втроем подхватили Ральфа. Тот оглядывался по сторонам и был вне себя от боли и потери крови. Им пришлось напрячь все силы, чтобы поднять его по ступеням и втащить в дом. Они уложили его на бархатный диван и подсунули под голову подушку.

— Он истечет кровью, — сказала женщина, по-видимому, миссис Ларсен.

— Ему обязательно нужен врач.

Миссис Ларсен посмотрела на Кэтрин.

— В такую погоду никто не поедет даже к Ральфу Труиту. До врача несколько миль — хоть в одну, хоть в другую сторону. Да и слишком поздний час. К тому же вряд ли его отыщешь. Пьянствует, скорее всего. Что с пьяного толку?

— Принесите, пожалуйста, мой чемодан, — попросила Кэтрин; она уже совершенно успокоилась — Из  повозки. Серый чемодан. Согрейте воду и дайте полотенца и йод, если он у вас есть.

Ларсены неуверенно замялись. Труит лежал на диване, закрыв глаза.

— Принеси ее чемодан, — наконец распорядилась миссис Ларсен — И возьми ружье. Для мерина.

Ее муж дернулся и покинул комнату. Миссис Ларсен захлопотала вокруг раненого. Труит неожиданно пришел в себя. Его глаза покраснели от боли. Кэтрин и Ральф уставились друг на друга.

— Вы не умрете, — заверила она.

— Надеюсь.

В комнату ворвался ветер: это слуга Ларсен вышел во двор. Кэтрин и Труит ждали. Она хотела взять его за руку, но не решилась.

Со двора послышался выстрел. Кэтрин подскочила к окну. Она отодвинула тяжелую бархатную занавеску и увидела на снегу огромную лошадь, под головой которой растеклась лужа крови.

Ларсен вернулся нескоро. В одной руке он держал чемодан, в другой — револьвер. Поставив чемодан к ногам Кэтрин, он с ненавистью взглянул на нее, словно все случившееся — ее вина, которую невозможно простить.

Она же расстегнула ржавые дешевые застежки, открыла чемодан, пошарила под черной одеждой и под простым бельем и нашла коробку с нитками и иголками. Повернувшись, она нечаянно наступила на подол своей юбки, раздался треск. «Господи, украшения!» —

подумала Кэтрин. Быстро нагнувшись, она ощупада подол. И правда потеряла. Черт возьми!

Миссис Ларсен, вернувшаяся с миской горячей воды и полотенцами, переброшенными на руки, взглянула на гостью и ее юбку.

— Ничего страшного, — заверила Кэтрин, выпрямляясь, — Порвалась. Посеяла кое-что, когда произошло это несчастье.

— Что ж. Теперь уже до весны.

— Неважно.

«Все пропало, — пронеслось в голове у Кэтрин, — Пропали мои драгоценности, теперь мне отсюда не выбраться». Она взглянула на Труита.

— Будет больно.

— Уже болит, — отозвался он, выдавив слабую улыбку.

— Есть что-нибудь выпить?

— Я не притрагиваюсь к спиртному.

— Тогда крепитесь. Можете сесть? Приподняться?

Ральф стонал, пока все они поднимали его с дивана.

Кэтрин опустилась на диван и положила его голову себе на колени. Кровь капала ей на юбку. Ее ноги почти мгновенно промокли.

Миссис Ларсен держала тазик. Кэтрин опустила полотенце в горячую воду и начала осторожно промывать рану. Она знала, что Ральфу больно, но под ее рукой лицо его успокоилось, дыхание замедлилось. Он не закрыл глаза, не проронил ни звука, хотя слезы текли по его щекам.

— Я плачу как ребенок, — заметил он.

— Сейчас можно. Мадам? Йод.

Из кармана передника миссис Ларсен вынула флакон Кэтрин потрясла его и наклонила так, чтобы на рану, идущую от брови до линии волос, полилась тонкая струйка. Затем пальцами распределила йод. Труит закрыл глаза и сморщился от острой боли. По комнате распространился резкий запах.

«Та бедная лошадь, — подумала Кэтрин, — Тащила нас всю дорогу, а теперь лежит в снегу. Завтра Ларсен на оставшейся лошади отвезет беднягу подальше от глаз».

— Подайте мою коробку. Мне понадобится ваша помощь, миссис…

— Ларсен, мисс.

— Миссис Ларсен. Попрошу вас очень осторожно соединить края. Вот так.

И Кэтрин продемонстрировала, как соединить края раны. Процедура напоминала защипывание теста. Она разгладила пальцами кожу, и порванные края сошлись. Рана была неровной. Останется шрам, ничего не поделаешь.

Найдя самую крепкую нитку, гостья опустила иголку в йод, затем осторожно дунула на иглу и на рану, которая сейчас кровоточила сильнее.

Вставила нитку. А когда сделала первый стежок, мистер Ларсен отвернулся и пробормотал:

— Пойду уберу повозку. Если только…

— Пожалуйста. Мы справимся.

Иголка вошла и вышла из кожи. Рука Кэтрин была твердой и спокойной. Дверь снова открылась и, когда Ларсен вышел, закрылась.

Рана медленно затягивалась, поток крови ослабел.

— Вы медсестра, мисс?

— Мой отец был врачом. Я наблюдала за его работой.

Это была ложь, как бы непринужденно она ни звучала. Ее отец, пьяница и врун, не имел профессии. Кэтрин знала только одно: она приехала в такую даль не для того, чтобы Ральф Труит сразу умер.

— Значит, вы никогда…

— Никогда. Но я много раз видела, как это делается. Иного способа нет.

В какой-то момент она почувствовала, что Труит ускользнул от нее — потерял сознание. Его голубые глаза, побелевшие от боли, закрылись, и Кэтрин, отвлекшись от раны, впервые разглядела его кожу так близко, словно смотрела сквозь увеличительное стекло. Его борода походила на черную стерню на высохшем поле. Кожа была светлой; на расстоянии она казалась моложе, вблизи Кэтрин заметила тысячи мелких морщин. Перед ней предстало будущее собственного лица и кое-что еще: когда его мышцы ослабли, на сильных крупных костях кожа обвисла. Она поняла, как сложно ему держаться, и заметила в нем недостаток жизни и печаль под маской стального спокойствия.

Ее тонкие пальцы работали быстро, следуя за руками миссис Ларсен. Наконец дело было сделано. Что ж, неплохо.

Ральф открыл глаза; его голова покоилась на коленях у Кэтрин.

— Вот и все, — улыбнулась она.

— Благодарю.

— Необходимо положить вас в постель. Вы не могли бы?.. Постарайтесь какое-то время не спать. Так долго, как сможете.

Она застенчиво притронулась к его лицу. Тут появился Ларсен.

— Мы заберем его отсюда, мисс. Отведем наверх. Я побуду с ним, а вы с миссис Ларсен поужинаете. Я справлюсь.

Слуга подсунул руки под хозяина и поставил на ноги Тот покачнулся, но устоял. Кэтрин наблюдала, как они поднимаются по лестнице. Миссис Ларсен суетливо семенила за ними.

Когда они ушли, Кэтрин впервые огляделась по сторонам. И удивилась. Перед поездкой она представляла себе простые безупречно чистые помещения. Сейчас перед ней была обыкновенная квадратная комната, но некоторые предметы мебели — их, правда, было немного — странно не соответствовали обстановке, словно явились из другого мира и другого места. Яркие цвета. Дорогие материалы. Изящная и красивая мебель рядом с приземленными фермерскими предметами: буфетом, простыми напольными часами из сосны.

Диван под ней относился к редким предмётам — с позолоченными подлокотниками, резными лебедями. Дамаст цвета заката был теперь запачкан кровью Труита. Казалось, в такой комнате человек не знает, куда можно сесть: помещение было в таком ослепительном порядке, словно им вообще не пользовались.

Был здесь, правда, крепкий дубовый стул. Кэтрин решила, что вечерами хозяин курит на нем сигару. На низком простом столике имелись пепельница и коробка для хранения сигар. Там же лежали фермерские журналы, альманахи и гроссбухи. Рядом с ними стояла лампа; она ярко светила из-под абажура из цветного стекла с изображением осенних листьев и птичек в полете. Эти лампы Кэтрин видела только в отелях. Она никогда бы не подумала, что такой приземленный человек, как Ральф Труит, купит себе подобную вещь

«Судя по всему, он очень богат», — сделала вывод Кэтрин. Эта мысль согрела ее и вызвала улыбку. «0н не умрет. Что ж, это начало». Ее сердце сильно забилось, словно она собиралась украсть из магазина лайковые перчатки.

Сверху раздались тяжелые шаги. Один ботинок ступил на пол, другой. «А, это его раздевают, — поняла Кэтрин, — А меня не пустили, чтобы я не видела его слабость». В этом она была неправа — они не желали показывать его тело.

Часы мерно тикали. Ветер завывал и явно не собирался стихать. Кэтрин погрузилась в себя. Интересно, знает ли хоть одна душа на земле, где она сейчас? Может ли представить, как она сидит, сложив руки на коленях? Пальцы перепачканы кровью, подол порван, драгоценности потеряны.

Ей хотелось сигарету. Сигарету в маленьком серебряном мундштуке. И бокал виски, всего один бокал — унять дрожь. Но на новом месте другая жизнь. Сейчас она в доме Ральфа Труита. И поэтому просто сидит, сложив руки на коленях.

Здесь их четверо, каждый перемещается по комнатам этого дома. Она держала на коленях его голову, ее одежда промокла от его крови, тем не менее она одна. Всю жизнь одна.

Бывали моменты, когда она выбрасывала все из головы и смотрела на круговорот пылинок перед зрачками. В детстве это ее забавляло. Сейчас она видела эти пылинки как отражение собственных бесцельных движений по миру. Временами она так же сталкивается с другим человеком и плывет дальше, свободная и одинокая.

Кэтрин не знала, может ли быть иначе. Вдруг ей показалось, что ее планы — лишь пустые фантазии, неясно представленные, дурно воплощенные и, как всегда, обреченные на провал.

Она поднялась и пошла по комнатам. Их было немного, но все они были похожи: безупречно чистые, обставленные той же смесью деревенской и модной мебели. Столовая была крошечной, а стол накрыт на двоих. Она взяла со стола нарядную вилку, очень длинную и страшно тяжелую. Вилка сверкнула под светом лампы, когда Кэтрин перевернула ее, чтобы прочитать название фирмы-изготовителя: «Тиффани и K°, Нью- Йорк». Никогда еще она не видела такой красоты. Вдруг раздался голос миссис Ларсен:

— С ним мой муж.

От неожиданности Кэтрин уронила вилку. Стоявшая на пороге миссис Ларсен продолжала:

— Я приготовила ужин. Надеюсь, он еще не остыл, и вы можете поесть.

Служанка подобрала вилку, выпавшую из рук гостьи, и положила рядом с другими такими же массивными приборами.

— Я просто…

— Рассматривали. Я поняла. Садитесь. Через минуту я все подам. Полагаю, вы проголодались.

Кэтрин заняла место за столом. Она чуть не плакала. Потому что ей придется долго ехать назад, и потому что она одна.

Прозрачный горячий суп, ягненок, приготовленный во вкуснейшем экзотическом соусе — такой едой восхитились бы в любом ресторане любого города, где ей довелось побывать. Миссис Ларсен подала все с простотой и изяществом, которые удивили и порадовали Кэтрин. До сих пор она думала, что у нее нет аппетита, но проглотила все, включая десерт — меренги в блестящем шелковистом заварном креме.

Когда с едой было покончено, миссис Ларсен встала на пороге кухни. Сверху доносился топот ботинок Ларсена. Труит и слуга ходили туда-сюда, взад и вперед по спальне. По ковру, по полу, снова по ковру.

— Ужин был прекрасен.

— Я надеялась, что он будет праздничным, но… Но ведь будут и другие вечера, мисс?

Однако Кэтрин молчала.

— Надеюсь, вы будете здесь счастливы, — добавила миссис Ларсен, — В самом деле, надеюсь. Прием получился не таким, как хотелось, но мы приветствуем вас в нашем доме.

Гостья смутилась и покраснела.

— Вы великолепный повар.

— У каждого человека свой талант, — промолвила служанка. — У меня всегда были проблемы с иголкой. В кухне — другое дело. Даже после долгого перерыва я помню, что делать.

Кэтрин поднялась, и обе женщины смущенно посмотрели друг на друга. Вдруг Кэтрин почувствовала усталость. Она взглянула на потолок, на запачканные ботинки.

— Они справятся?

— Они знакомы с детства. Труит в надежных руках.

Миссис Ларсен начала убирать посуду.

— Я вам помогу. Я привыкла себя обслуживать.

— Вам лучше отдохнуть. Можете пойти спать, если хотите.

— Куда мне…

— Где спать? Я вам покажу.

Вытерев руки о посудное полотенце, миссис Ларсен лизнула пальцы и погасила свечи. Серебро перестало сверкать. Затем она вывела гостью из столовой, подхватила ее чемодан и стана подниматься по лестнице.

— Комната удобная. Оттуда видна река и домик, где живем мы с мужем.

Она отворила дверь в красивую спальню. Простая кровать с качественным бельем. Кружевной полог на четырех столбиках.

Чемодан миссис Ларсен опустила на кровать, после чего подошла к туалетному столику и наполнила фарфоровую чашу водой из кувшина, затем принесла из ванной красивый хрустальный стакан с холодной водой и поставила возле кровати. ,

— Удобства внизу, в коридоре. В помещении. Это впервые в наших местах. Я постаралась, чтобы все было хорошо. Вы, я слышала, из города.

— Но я вовсе не избалована.

— Вы удивитесь, сколько людей понятия не имеют, как пользоваться столовыми приборами. По тому, как человек ест, сразу можно сказать, откуда он. Вы бывали в цивилизованных местах.

Служанка удалилась. Кэтрин распаковала вещи, повесила в маленький шкаф свои жалкие уродливые платья, убрала белье в комод. «Это будет мой дом, — подумала она, — Это мои вещи, и я раскладываю их в своем новом доме». Последним предметом в ее чемодане был маленький голубой аптечный флакон. Она долго смотрела на него, сидя на стуле у окна, потом вернула в шелковый карман внутри чемодана, а сам чемодан задвинула под кровать.

Она отдернула тяжелые занавески и сразу почувствовала холодный воздух. Ее тело ныло от приятной усталости. Огни в доме освещали снег за окном. Кэтрин устроилась в маленьком кресле, обитом голубым бархатом, и задремала. В соседней комнате слышался топот ботинок Ларсена. Собственная жизнь казалась ей чужой и незнакомой.

Наконец шаги прекратились. Кэтрин подождала, пока в доме стало совсем тихо, поднялась, сняла испорченную юбку и расстегнула тринадцать пуговиц ужасного платья. Ее одежда и кожа излучали тяжелый металлический запах крови Труита. Кэтрин взяла льняную тряпку, намочила в теплой воде и умылась, как могла.

Затем надела простую ночную рубашку, которую сшила всего два дня назад, и встала перед овальным зеркалом.

Это не иллюзия. Она в новом доме, в метель. Это не игра. Все по-настоящему. Ее сердце сжалось, на глаза навернулись слезы.

«Все могло сложиться иначе», — подумала Кэтрин. Она могла быть женщиной с ребенком на руках. Помогала бы погорельцам или людям, потерявшим близкого человека. Могла носить еду заболевшей соседке, шить платья ее дочерям, читать им перед сном книжку в такой вечер, как этот. Чего только не случается темными ненастными ночами. Ей сложно было вообразить обстоятельства, при которых произошло бы нечто подобное, но в саму роль она вжилась бы без особого труда. Кэтрин жалела, что здесь на ее долю не выпадет такой изящной интересной роли.

Подлинная ее душа была глубоко запрятана под толстым одеялом из лжи, уловок и капризов. Как и драгоценности, укрытые снегом, душа ее ждала оттепели. Разумеется, она не знала, является ли настоящей та душа, которую она себе нарисовала, или напоминает отрезанную руку солдата, которая мучает фантомными болями, или сломанную кость, ноющую с приближением ненастья. Может, этой воображаемой души у нее никогда и не было. А как это было у них — женщин, которых она встречала на улице, либо тех, которые смеялись со своими очаровательными или плохо воспитанными детьми в ресторанах, на вокзалах, повсюду вокруг нее? Почему каждый день жизни проходит мимо?

Ей хотелось хотя бы раз оказаться на сцене. Ставки в игре с Ральфом Труитом оказались выше, чем она ожидала. И вот она перед зеркалом в фермерском доме. Кто она?

Одинокая женщина, ответившая на объявление в городской газете, приехавшая издалека ради чьих-то денег. Она не была ни милой, ни сентиментальной, ни простой, ни честной. Отчаяние в ней боролось с надеждой. Она оказалась такой же, как те простушки, глупые мечты которых вызывали насмешки у нее и ее друзей. И что же? Сейчас она видела в зеркале именно такую женщину, и это ничуть не казалось забавным.

Кэтрин выключила верхний свет, и комната за танцевала в свете единственной свечи на тумбочке. Задернула тяжелые занавески, спряталась от бури погрузилась в мягкую женскую постель.

Только она задула свечу, как в дверь громко постучали. Кэтрин поспешно встала на холодный пол в кромешной темноте добралась до двери и увидела бледное, встревоженное лицо миссис Ларсен, которая сообщила:

— У него сильный жар.

Глава 5

Они обе пошли к Ральфу. Сняли со сбившихся простыней его дрожащее тело и прямо в ночной рубашке опустили в теплую ванну. Глаза Труита дико вращались, изо рта вырывалось прерывистое дыхание. Он сильно трясся, и они крепко его держали.

Через какое-то время его снова подняли; вода потекла ручьями, рубашка прилипла к телу, словно вторая кожа. Они раздели его, растерли полотенцами обнаженное тело, снова одели и уложили в кровать на свежие простыни. То есть они видели его тело, которое почти двадцать лет не видела ни одна женщину.

Они хлопотали над ним, их ладони не оставляли раненого, покоясь либо на его руке, либо на щеке, либо на вздымавшейся груди. Женщины скатывали снежки и клали ему на голову, ожидая, когда жар спадет.

Придерживая ему затылок и подбородок, они пытались влить в безвольный рот темный бульон. Ральф слышал их спокойные голоса, звучавшие для него будто издалека. Он был болен, немолод, утратил прежнюю красоту. Женщины дотрагивались до него. Видели его тело. Они исчезали и снова появлялись, но ни разу не оставляли его. Всегда возле него была одна из них, он чувствовал на себе женскую руку.

Он не думал. Нет, не то. За прошедшие годы он вообще не думал об этом, его тяжелые интенсивные мысли изгнали все надежды, что когда-нибудь такое случится — эти прикосновения, женский шепот. Они были настоящими. Одну он знал, другую — нет, и они были с ним каждую минуту. В темноте. В полутьме. Каждую секунду.

Миссис Ларсен молилась над ним. Кэтрин — нет

К нему прикасались их пальцы. Пальцы отводили волосы с его глаз, держали его за спину, когда он кашлял в платок, который они подносили ко рту.

Женщины слышали его стоны. Прикладывали лед к его голове и к шее под затылком. Укутывали его длинные ноги в тяжелые шерстяные одеяла, заворачивали его тело так туго, что он не мог пошевелиться.

В этом доме он так долго, и сейчас, когда он в лихорадке, столько жизней вокруг него. Мать и отец. Брат. Его жена, которая так ненавидела этот дом, что даже ее дух отказывался витать здесь. Его дети… Они сгинули в пропасти, более глубокой, чем эта метель.

В пору его детства дом был темным. Со своим ныне покойным братом Ральф играл на чердаке. Ему было двенадцать лет, когда он узнал, что его отец богат. И шестнадцать, когда понял, как велико это богатство, как много людей зависит от отцовских денег.

Тем не менее его семья обитала на ферме, с которой все начиналось. Родители не поменяли ни одной вещи на более дорогую, ничего не красили, не посадили ни одной розы. Жили как бедняки. В стране иммигрантов они и вели себя как иммигранты.

В доме ни разу не упоминали о деньгах. Был только Бог, суровый и ужасный Бог, о котором днем и ночью твердила мать. Бог сжигал и клеймил. Все мысли матери были только о Боге, даже когда она спала подле мужа, которому относилась не лучше, чем к демону. Тот думал о сексе, прикасался к ней, входил в нее и болтался там, словно лодка на мелководье. Также он размышлял, как приумножить свой капитал.

Утром и вечером они посещали собрания. В разных церквях, по воскресеньям. Служба длилась часами. Отец начинал дремать, и мать вспыхивала как свечка. Говорила, что душа мужа погибла.

Они молились за завтраком и перед каждой трапезой. Молились и в другое время, когда дети совершали неблаговидные поступки, грубили или гордились. Молились, словно ад находился за дверью, а не глубоко под землей.

Отец был неверующим. Подмигивал. Он был проклят, хотя как будто не догадывался об этом или просто делал вид, что ему все равно. Мать осуждала его на людях и еще больше — дома. С первой минуты она решила, что он проклят.

Как-то мать сидела за кухонным столом и шила.

— На что похож ад? — спросил Ральф.

— Дай свою руку, — велела она, помолчав.

Тот послушался. Он чувствовал жар от кухонной плиты; видел глубокие выбоины на кухонном столе, с которого мать каждый день соскребала все следы пищи. Рука Ральфа была спокойной и доверчивой. Ему было шесть лет.

— На что похож ад?

Он уставился в пронзительные глаза своей матери. Ее рука рассекла душный воздух кухни и глубоко всадила иглу в мягкую часть его руки, у основания большого пальца. Боль пронзила его насквозь, добралась до мозга, однако он не пошевельнулся, а по-прежнему смотрел в яростные неподвижные глаза матери

Она повернула иглу. Он почувствовал, как металл дошел до кости. Кровь загорелась в венах, словно их окунули в заросли крапивы, боль достала до сердца.

Ее голос был спокойным, любящим, ничуть не разгневанным.

— Вот на что похож ад, сынок. И так будет всегда Вечно.

Глядя ему в глаза, она выдернула иглу из его кисти и вытерла о передник, который снимала, только когда отправлялась в церковь. Ральф не заплакал, и они никогда больше об этом не говорили. Он не рассказывал об этом случае ни отцу, ни брату, никому. Но не забыл и не простил.

— Боль в аду никогда не проходит. Даже на секунду. Она длится вечно.

Он не забыл, потому что знал: мать права. Неизвестно, что случилось с его верой после того вечера, но в тело попала инфекция. Рука распухла, и только когда из раны вышел желтый гной, стало легче. Сначала шрам сделался фиолетовым, потом посветлел, и осталось крошечное пятнышко, которое мог разглядеть только он. Ральф знал: мать права, но с того вечера он никогда, ни на одну секунду не переставал ее ненавидеть.

Спустя годы, когда он покидал дом и уезжал в колледж, она сказала ему:

— Ты родился нехорошим ребенком, таким нехорошим, что я целый год не брала тебя на руки. Из тебя выйдет ужасный взрослый. Таким ты родился, таким умрешь.

Она развернулась и захлопнула дверь, бросив его Он стоял с новым кожаным портфелем и удивлялся: откуда ей все о нем известно, ведь ее слова — правда.

На улице он видел женщин, они не походили на его мать. Из высоких воротников платьев, как сливочные фонтаны, поднимались грациозные шеи. Их юбки пахли железом, гарным маслом и тальком. Когда со своим отцом он шел по городу и эти женщины брали его за руку или подбородок, его пронзало электрическим током, напоминавшим, но и сильно отличавшимся от боли, доставленной материнской иглой. В этой боли была странная сладость, и, хотя ему было только семь или восемь лет, его обдавало жаром, он чувствовал себя беспомощным перед любой женщиной. Он не понимал, откуда эти эмоции и что с ними делать, но страстно желал их.

Знакомые девочки, с которыми ему позволяли поболтать, отличались от тех женщин. Однажды он притронулся к пальцу дочки соседа. Она была старше его, и вдруг что-то защекотало у него в паху, Он быстро отдернул руку. У девочек его возраста кожа была не цвета сливок, а цвета молока, и аромат от них исходил цветочный, без металлического оттенка. Их близость делала сладкие ощущения более острыми. Пряная сладость сжигала сердце. По ночам в постели он целовал собственные предплечья, представляя, что целует одну из женщин, с которыми общался отец.

Во сне, как и сейчас во время лихорадки, женщины заключали его в свои объятия. Он никогда с ними не разлучался. Сидел ли в церкви, бежал ли по школьному двору с другими мальчиками — каждое мгновение осознавал, где они стоят, чувствовал, смотрят ли в его сторону.

Он никогда это не обсуждал. Ни с братом, ни с отцом. Но ему казалось, что они тоже посвящены. Даже когда мать читала длинные пассажи из Библии, которые им приходилось терпеть каждое утро и вечер, он знал, что его отец и брат понимают, как и он, о чем на самом деле идет речь в Писании.

Там говорится, как зародился мир, о желании мужчины, о том, что в крови каждого мужчины бежит змеиный яд, и он не может забыться ни на работе, ни во сне, а только в объятиях женщины.

Похоть. Эта похоть — его грех, так что ад навечно станет его единственным домом. Он будет кричать о своей приглушенной похоти, пока не заболит горло. Он устал по десять раз на дню обнаруживать свои руки в штанах. После этого он испытывал острую боль материнской иглы. Такую жестокую, что пот выступал на лбу, ладони становились липкими, а поясница — мокрой. Боль от паха поднималась и бежала по венам, как в тот первый раз. И чем чаще это случалось, тем больше он ненавидел Бога.

После того случая с соседкой он не прикасался ни к одной девочке. Ему казалось, что ярость его желания, безобразие похоти уничтожат любую женщину, к которой он притронется. Он был прочно в этом уверен. Думал, что погибает от неведомой болезни, симптомы которой не может назвать, и эта болезнь убьет других, как и его, словно тиф, словно нож в сердце.

Он родился испорченным. Испорченным и умрет. Когда какая-нибудь женщина случайно прикасалась к нему, например задевала бедром, садясь рядом, он знал, что эта женщина умрет, и отодвигал свою ногу, уходил прочь. Оказываясь один в комнате, он спускал штаны, а за удовольствием следовала ядовитая боль.

Его отец был мужчиной. Отец дотрагивался до матери, но та жила.

Тем не менее куда бы Ральф ни поворачивался, он находил доказательства своей правоте, слухи убеждали: его ждет то же, что и других. Мужчины плевали в яйцо женам и падали замертво от сердечного приступа. Люди фотографировали своих мертвых младенцев в крошечных гробах. Черные шелковые платья были застывшими, словно мертвая плоть. Похоть была грехом, грех — смертью, и в этом Ральф не был одинок, однако испытывал боль, постоянную боль, и этим не с кем было поделиться.

Конечно, он ошибался, но выяснилось это только спустя годы. Почти каждый мог бы развеять его заблуждения, если бы Ральф сумел описать свой ужас. Если бы нашел человека, которому смог бы раскрыться. Но в то время у него не хватало слов, а потому он и мучился от смертельного змеиного укуса.

Вырос он высоким и красивым. Его отец был богат, о чем он узнал не от матери или отца, а от мальчишек в школьном дворе, которые язвили на эту тему. Оказалось, их отцы работали на его отца. Любая женщина в городе могла бы за доллары отдать свою дочь Ральфу Труиту.

Его мать молилась за него. Отец читал ему отрывки из книги «Смерть Артура» — старинные истории о доблестных рыцарях Круглого стола, о чаше Грааля. Он мечтал сделать из сына образованного человека. У нежного брата Ральфа не имелось ни мозгов, ни темперамента для бизнеса, а отец требовал, чтобы империя, которую он строил каждый день, жила после его смерти. Ральф понял: его назначили наследником

Ему же было неинтересно идти по стопам отца. Он хотел стать Ланселотом Озерным, который при пробуждении видел подле себя четырех королев под шелковыми зонтиками. Мать Ланселота, объяснив сыну разницу между душевными и телесными добродетелями, отпустила его в мир, позволила стать рыцарем, хотя любила его и боялась за его душу. Телесные добродетели принадлежат тем, кто хорош лицом и силен телом, а душевные — доброта и сочувствие — доступны любому.

Ральф поверил этим словам всем сердцем, хотя и подозревал, что в душевных добродетелях ему отказано и он никогда не станет высоким, красивым и любимым. Он чувствовал себя не в своем теле, душа его была бездомной.

Итак, Ланселот оставил мать и отправился в мир. Он показал себя ловким и храбрым, но совершенно беспомощным перед женщинами. Его чистота, мощь, красота и отвага были обречены на неудачу. Ему не суждено было увидеть чашу Грааля. Беспомощная похоть Ланселота разрушила мир, но не его силу. Так Ральф понял то, что прочитал отец, и на глаза навернулись горячие слезы.

Похоть и роскошь. Природа не обидела Ральфа телесными добродетелями. Он был высок, красив, силен и богат. Душевные добродетели были ему неведомы; глядя, как мать постоянно молится за него, он думал, что этих добродетелей у него не будет. Мать сидела в бедной церкви на простой деревянной скамье и видела Небеса. Находясь рядом с ней, он грезил обнаженными женщинами, роскошной обстановкой, шелковыми зонтиками, красивыми экипажами и бесконечными наслаждениями.

Его любовь к женщинам и страх перед ними, перед смертью и перед наследниками переросли в ненависть. Все светлое, что было в нем, испарилось. Отрочество прошло под знаком неутоленного желания. Его мучили ночные кошмары.

Он отправился в Чикаго, в университет. Вырвавшись из-под материнского гнета, дни и ночи он проводил в поисках утех. И быстро обучился. Ральф пользовался популярностью. В одиночестве он презирал себя, а поэтому избегал одиночества. Он пристрастился к шампанскому и к обнаженным женщинам в номерах отелей. С каждой из них он встречался только однажды: боялся заразиться. Они бы наградили его циничным музыкальным смехом, если б узнали. Он организовывал обеды в ресторанах. Покупал бархатные диваны и старинные картины с изображением святых, пронзенных стрелами. Завел себе портного.

Ральф был одним из тех молодых людей, которые не догадываются о собственной привлекательности. Он был застенчив. Сексом занимался как человек, избегающий смотреть на себя в зеркало. Это были руки и губы, но не глаза. Женщины находили такую манеру очаровательной. Его страсть была неутолима, он напоминал умирающего от жажды в пустыне.

Мать ни разу не написала ему, а он ни разу не навестил семью. Играл в карты. Изучал философские произведения. Читал недоумевающим шлюхам французскую поэзию. Просматривал гороскопы, советовавшие, как приумножить богатство, изучал тотализаторы на скачках, доказывавшие, что родословная влияет на результат.

Отец слал ему деньги из неиссякаемого источника. Ральф перестал отправлять письма отцу, месяцами пропускал занятия, пока однажды не проснулся со вкусом шампанского во рту и желанием пойти в пыльную библиотеку или послушать монотонные голоса профессоров в аудитории. Несмотря на долгое молчание, каждый месяц на его счет поступали огромные суммы. Банкиры щелкали языком и поглядывали на Ральфа с завистью и ненавистью. Отец никогда не отказывал ему ни в едином пенни, мстя таким образом своей кислой и суровой жене. Ральф стал испорченным и опрометчивым, но отцу было все равно, даже если он и слышал об этом.

Эндрю, брат Ральфа, вырос тупым и набожным. Он работал в отцовском бизнесе, не давал себе отдыху, никогда не жаловался, но не проявлял ни малейших способностей. В церкви он сидел подле матери, и глаза его блестели так же, как у нее. Женился он в восемнадцать лет, а на следующую зиму умер от инфлюэнцы. Мать его жены чуть с ума не сошла. Ее дочь так приблизилась к горшку с золотом, и все пропало: ни наследника, ни денег, ничего, лишь неприятная компания свекрови. Мать Ральфа, конечно, быстро прогнала невестку. Впрочем, той лучше было жить с собственной разочарованной семьей, чем с матерью покойного мужа, присутствие которой было неприятным и удушающим.

Отец Ральфа остался вдвоем с женой. Неудивительно, что он все реже бывал дома и все чаще выезжал на свои шахты и обширные пастбища, отсутствуя по два месяца. Он обсуждал с партнерами планы строительства железной дороги, становился все богаче. Ему везде сопутствовал успех. Дом становился все темнее и дряхлее, жена ходила в том же невозможном платье.  Он так и не написал своему любимому старшему сыну то, что хотел: «Приезжай домой».

Ральфа не было дома пять лет. Он обожал и ненавидел секс. Любил плохих женщин, с которыми мог не беспокоиться о том, что портит им жизнь. Его похоть была окрашена ненавистью, она кололась как иголка, но он не мог остановиться. Он снимал комнату в отеле, роскошно обставленную, с кроватью, украшенной гирляндами и позолотой. Официанты молчаливо приносили шампанское мистеру Труиту и мисс Маккензи, или мисс Айронс, или мисс Кенни, или танцовщицам, или шлюхам и моделям художников.

Он думал о своем покойном брате, лежащем в могиле, и завидовал его спокойствию. Смерть, по крайней мере, положит конец ужасному желанию.

Затем Ральф отправился в Европу. Отец называл это «Wanderjahr»[2] — обычное явление для молодых людей его поколения. В Европе он вел вызывающую жизнь искушенного утонченного человека. Главными его козырями были умение говорить по-французски и способность поселиться в гостинице с женщиной, не являвшейся его женой. Он путешествовал по туманному Лондону и яркому Парижу, по картинным галереям, по скачкам и гостиным бедных аристократов. Те сводничали, предлагали ему своих напуганных дочерей, словно бронзовые часы, и смеялись над ним, стоило ему повернуться спиной. Ральфу было все равно Он мог пообедать в любом ресторане и спокойно оплатить счет.

Во Флоренции он столкнулся с Эдвардом, приятелем из Чикаго, мечтавшим стать художником. Эдвард проводил время в Уффици и в Питт,[3] делал похмельные зарисовки и предавался такому распутству, что даже Ральф был шокирован. Ральф снимал большую виллу, куда и пригласил друга. Там они пили холодное шампанское и хохотали, когда свечи роняли воск на мраморные полы. По ночам устраивали вечеринки с карточными играми и музыкой. Все участники были полностью обнажены.

Каждое утро молодые служанки на коленках соскребали с полов воск, а Эдвард и Ральф спали со шлюхами в роскошных постелях. Жизнь была бесконечным декадансом.

Иногда почти случайно Ральф заходил в церкви, щедро украшенные фресками. Он бросал взгляд на Бога, который был если не менее суровым, то куда более богатым, чем Бог его детства.

Ральф держал повара и двух садовников. У него было шесть павлинов и красивый экипаж с возницей в ливрее. На запятках его экипажа ехал еще один слуга в ливрее, обязанности которого были никому не ясны.

Эдвард знал аптеки, где суетливые люди продавали особенные таблетки, позволявшие спать сорок восемь часов кряду, так что за это время солнце дважды поднималось над куполом базилики. Друзья доставали порошки, с которыми эрекция длилась четыре часа, покупали яды в темно-синих бутылочках. Их надо было принимать в крошечных дозах. Эти средства пробуждали эйфорию, которой Ральф не ведал прежде. Каждая пора его кожи ощущала экстаз, подобный оргазму.

Деньги по-прежнему поступали без единого упрека со стороны отца. Ужас, который испытывал Ральф при наплыве желания, так и не исчез. Сердце не привыкло к боли, ненависть подстегивала его безжалостное биение. И тут он встретил прекрасную незнакомку.

Она пронеслась мимо в блестящем экипаже. Утонченная шестнадцатилетняя девушка в платье из белого муслина, с глицинией, изысканно вплетенной в черные волосы. Ральф перестал посещать аптеку. Забросил карты, переселил Эдварда со шлюхами и алкоголем в большие темные комнаты, выходившие на другую сторону реки. Он влюбился.

Его поражало то, что каждое утро он просыпался с ясной головой. Комнаты были такими же аккуратными, какими он оставлял их накануне. Ральф ел прекрасную тосканскую еду, которую приносили спокойные темноглазые слуги. Учился. Брал уроки бокса. Нанял студента из университета и каждый день по несколько часов зубрил итальянский язык, чтобы говорить с той девушкой. Он скакал верхом и охотился. Ральф решил покорить сердце прекрасной незнакомки. Выяснил ее имя — Эмилия.

Одежда его была великолепной, превосходные манеры не позволяли догадаться о его американском происхождении. Он смазывал волосы бриллиантином и пользовался одеколоном из аптеки при монастыре Санта-Мария Новелла.[4] Все это он делал на деньги которые получал из дома.

Его представили отцу Эмилии, потом ее матери Каждый предмет в гостиной говорил о старинной роскоши и культуре. Наконец ему позволили пообщаться с Эмилией. В свои двадцать пять лет Ральф был наивнее, чем эти люди в младенчестве.

Они были заурядными, безденежными, претенциозными и амбициозными в отношении своей дочери. Ральф принял их не за тех; он не знал, что многие итальянцы присваивают себе аристократические титулы. Не замечал, что у них нет денег, что своим слугам они недоплачивают. Когда он вошел в переднюю дверь, с заднего хода выбежала рассерженная портниха. Ральф не понимал, что дочь — их единственный товар, который они хотят продать подороже.

Видя перед собой изумительную красавицу, он упивался ее музыкальным голосом и чудесными манерами. После всех уроков по-итальянски он изъяснялся не лучше ребенка. Эмилия щебетала на приятном французском и комичном английском. Краснела как заря, когда он пытался заглянуть ей в глаза. Несколько месяцев она была мила, очаровательна и недоступна, словно персик на верхушке дерева.

Труит шептал ее имя, когда гулял по набережной Арно. Ему было физически больно, когда ее не было рядом, словно горели нервы. Только с ней он не был противен самому себе. Он зажигал свечи и молился о чуде — ее любви. Наконец Ральфу намекнули, что Эмилия выставлена на торги.

0на 5ыла с ним мила и бесконечно очаровательна. Ральф, так плохо разбиравшийся в чувствах, думал, что видит на ее лице свет взаимности, и поверил, что она любит его. Ее отец будет опечален разлукой с ней, но ему придется смириться, потому что она любит Ральфа, и, в конце концов, ему компенсируют эту потерю.

Ральф запросто совершал покупки. Три года он провел в серебряных подвалах и картинных галереях Европы и знал, что аристократия нелегко расстается со своим богатством. Знал также, что, в конце концов, уступает — вопрос заключается в цене.

И тогда он попросил отца прислать крупную сумму. Тот ответил, что исполнит просьбу, если сын вернется домой и займется бизнесом. Сделка состоялась. Ральф может жениться, если возьмет на себя ответственность, от которой так долго уклонялся. Для Ральфа это было счастливое решение. Он понимал: как ни длинна веревка, на которой его выпустили погулять, рано или поздно он ощутит во рту крючок, и его притащат домой.

Всю жизнь он надеялся, что ему повезет любить кого-то, с кем он поговорит о своих страхах, кто поможет от них избавиться. Эмилии он поведал свои ужасные тайны. В его венах горел огонь, сердце жег гнев, но девушка тотчас излечила его смехом и поцелуем.

«Ты увидишь, как это глупо, — успокоила она, — Никто от этого не умер».

Эмилия легко отнеслась к его словам. Ее английский состоял из поэзии и света, у нее не хватало словарного запаса для понимания такой темноты. Она знала только, что ее растили для продажи, а быть проданной Ральфу — не самый плохой вариант.

Началось ожидание ее изысканного приданого. Его прислали из Парижа, придирчиво осмотрели, несколько раз поменяли. Отец Эмилии жестко торговался буквально по каждому пустяку, не упуская ни одной мелочи. Труит получил несколько телеграмм. В первой было сказано, что его отец болен и необходимо срочно отправляться в дорогу, однако Ральф не смог. Во второй сообщалось, что отец умирает, но Ральф все ждал, когда будет готова его невеста.

«Твой отец умер», — гласила третья телеграмма. Труит второпях женился на Эмилии, сел на поезд, потом на корабль, снова на поезд, пока не явился с молодой женой на ферму. Состоялось возвращение блудного сына.

Эмилия забеременела еще до приезда в Висконсин. Ральф радовался и одновременно боялся рождения ребенка. Позже он вспоминал, как стоял на коленях возле могилы отца, рядом — Эмилия. Ее пышная жемчужно-серая парижская юбка мерцала на солнце. Лицо, такое ангельское во Флоренции, казалось слишком экзотичным на фоне плоского пейзажа.

Это было так давно. Все умерли: его отец, Эмилия, маленькая девочка, которую она родила в ту первую весну в Висконсине, его брат. Умерла даже его безжалостная мать. Она так и не простила его.

Ральф надеялся, что время излечит, но этого не случилось Двадцать лет ни одна душа не прикасалась к нему с любовью или страстью. Он полагал, его желание тоже исчезнет, и с каждым годом удивлялся, что похоть пожиравшая его в молодости, никуда не делась. Она бушевала с тем же яростным пылом, охватила его сердце и с каждым годом сжимала все крепче.

Тем не менее он устранялся от мягких голосов нескольких женщин, которые с ним заговаривали. Он мог взять любую из них, но выбрал одиночество. Вернее, это одиночество, ужасное и нерушимое, выбрало его. Однако и ночью, и днем его плоть терзало желание, ум постоянно обращался к сексуальной жизни мужчин и женщин; в равной мере он ненавидел окружающих и заботился о них. Его любовь умерла вместе с Эмилией и ребенком, но страсть процветала в выжженной пустыне его сердца, тихий ее шепот не умолкал в ушах.

Кэтрин и миссис Ларсен пришли, когда он впал в горячку. Они притронулись к нему. Эти касания были одновременно обжигающими и холодными.

Глава 6

Три дня валил снег. Кэтрин это так наскучило, что временами она боялась сойти с ума или забыть, зачем приехала. Она должна была помнить о своем плане. Каждую ночь она вертела в руках голубую бутылочку и через ее стекло глядела на метель, словно на шар со снегом.[5] Каждую ночь она молилась, чтобы Ральф не умер.

Если она не ухаживала за Труитом, то бродила по комнатам, все изучала, трогала каждую вещицу, каждый предмет мебели. Переворачивала каждую тарелку, брала в руки каждый серебряный предмет, смотрела фирму-производителя. «Лимож, Франция». «Тиффани и K°, Нью-Йорк». «Веджвуд». Прикидывала цену каждого предмета и определяла общую стоимость.

Короткие беседы с миссис Ларсен были посвящены уходу за Ральфом и казались Кэтрин кусками, выхваченными из экзотического иностранного языка.

— Его ботинки никогда не стоят возле двери. Они стоят возле комода. Он купил их в Нью-Йорке.

— Сейчас уберу.

— Нет, я сама. Я знаю, как ему нравится.

Ночью они дежурили подле постели Ральфа.

—Уснул как ребенок. У него большая голова, точно арбуз. Он не умрет.

Кэтрин не могла найти, что на это ответить. Она плохо представляла, как следует общаться с людьми не ее круга.

В кресле в комнате Ральфа она засыпала. На ней было простое черное платье. За окном выл ветер. Она ухаживала за Труитом нежно и умело. Трижды в день за блестящим столом она поглощала изысканную пищу, которую приносила миссис Ларсен. Прозрачный суп цвета рубина. Меренги с каштанами. Утка в горчичном соусе. Блюда пугали ее своей красотой. Она спросила служанку, почему она и ее муж никогда не едят вместе с ней и почему бы им всем не поесть в кухне. Выяснилось, что у них так заведено, и Кэтрин продолжала сидеть одна за огромным столом.

Ела она с аппетитом, которому сама удивлялась. Такая пища не сочеталась с унылой местностью за окном. Скука и беспокойство подстегивали голод. Поскольку ни то ни другое не исчезало, она питалась все плотнее.

Ночью Кэтрин часами стояла возле окна, глядела на падающий снег и тосковала по прошлому. Днем белизна была такой яркой, что она прикрывала глаза от сияния и не распахивала занавески более чем на несколько минут.

Она думала о людях, обыкновенных людях, гуляющих по улицам городов, и поражалась бесцветности их жизни.

Думала о комнатах, в которых когда-то просыпалась, в которых дышала. Вспоминала обстановку, голоса, доносившиеся в открытые окна. Вспоминала, как ходила по тем комнатам и плакала. Она смотрела на глупых и вялых людей, которые без всяких усилий достигли того, что от нее ускользало. У всех были тарелки или, к примеру, носки. Мир был полон людей.

Она с насмешкой размышляла о судьбах нескольких знакомых. Но как бы она ни иронизировала по поводу их глупости, пустоты и скуки их жизней, сама она докатилась до этого дома в снегу. Сейчас она с радостью поменялась бы с любым из тех людей.

В прошлом она курила сигареты, пила спиртное, употребляла наркотики и брала все, что могла, у окружающих. Мужчины слали ей записки. Разглядывали ее, когда она сидела в театральной ложе. Ей писали, она отвечала. Кэтрин могла забыться на час, или на лето, или на ночь с любым из тех, чье письмо ее заинтересовало. Голубоглазый, зеленоглазый или кареглазый мужчина смотрел на нее с мольбой, желал чего-то, чего она не могла себе представить. Очарование и красота момента исчезали, оставляя лишь глупость, дурной запах и ненависть в собственном сердце. Эта ненависть шептала ей каждую минуту, что ей отказано в удовольствии, которое находили эти люди. И тогда она просто шла дальше.

Ей хотелось сигарету. Хотелось забыться в опиуме или морфии. Но сейчас она была далека от всего этого. И даже хересу не могла выпить. Необходимо следовать плану; план сработает, если, конечно, Труит не умрет.

— Как он, мисс?

— Мечется. Жар не спадает.

Он крепкий орешек. Не беспокойтесь, выдержит.

«Когда у меня будут его деньги, — думала Кэтрин, — я уеду далеко отсюда, в страну, где меня никто не знает, с чужим для меня языком. Там я не смогу ни с кем говорить». Но пока у нее другой план, и она должна его помнить. Когда у нее будут его деньги, она выйдет замуж за своего никчемного красивого любовника, и их жизнь превратится в сплошной восторг. Да, так и будет.

В каждом городе, когда на Кэтрин накатывало беспокойство и разочарование, она находила муниципальную библиотеку и проводила там часы за чтением путеводителей по местам, в которые с удовольствием бы отправилась. Она изучила расположение улиц Буэнос-Айреса, Сент-Луиса и Лондона. В мельчайших подробностях исследовала города, в которых никогда не была. Как прилежная школьница, она сидела в тусклом свете городской библиотеки и штудировала книги.

Кэтрин мечтала о Венеции. Фантазировала, как она и ее инфантильный любовник спят до полудня в номере «Даниели».[6] В комнате на столе стоят наполовину съеденные десерты и пустые бутылки из-под шампанского, на стульях небрежно брошено изысканное белье. Она учила итальянский язык в библиотеке при свете, струившемся из высоких окон.

Она представляла, как они лениво поднимаются с постели. Его черные глаза затуманены морфием. Они курят и пьют кьянти в гондоле, плывущей по черной воде к острову Лидо; гондольер поет о любви. Перед ними открывается каждая дверь; они входят в старинные роскошные залы, общаются с аристократами принцессами, графами и королями, те целуют их в щеки. А сами они никогда не состарятся и не умрут. И она никогда не будет одна. Она сохранит красоту возлюбленного и свою собственную и получит деньги Ральфа. Им вдвоем будет достаточно этих средств. Таков ее план.

Надо всего лишь выйти замуж за Ральфа Труита а потом он почти незаметно начнет стареть и умрет. Она

же получит все.

— Миссис Ларсен?

— Да, мисс.

— Откуда приходит эта еда?

Служанка рассмеялась и полила соусом утиную грудку.

— Откуда приходит? Я готовлю.

—Но…

— Вы думали, мы едим вяленое мясо? Солонину и капусту? Ветчину с октября по май? Словно деревенщины? Некоторые так и делают. Мы — нет. У нас есть ледник, в котором мы храним провизию. За некоторыми продуктами хозяин посылает в Чикаго. Часть из них едет в том же поезде, на котором вы сюда прибыли.

— Вы готовите божественно.

— Я научилась этому давно, еще девочкой. Тогда я работала в большом доме. Давно. И мне приятно снова этим заниматься. Делать все как положено.

— В большом доме?

— Да. Много лет назад.

— Что это был за дом?

— Он и сейчас есть.

— Где?

— Неподалеку. Меньше мили отсюда. Мы туда никогда не ходим.

— И что он собой представляет?

Может, из большого дома и перекочевали сюда красивые вещи известных фирм-производителей?

— Неважно. Мы там не бываем. Снег не прекращается, так что скоро вкусной еде придет конец.

Миссис Ларсен оставила ее одну за длинным столом со сверкающим серебром.

Кэтрин разбиралась в блюдах. Во французской кухне, с которой знакомилась в библиотеке. Сама она никогда не готовила, но помнила наизусть рецепты соусов. Она старалась не быть чересчур любопытной, потому что ее расспросы явно заставляли миссис Ларсен нервничать.

Чему только не научишься в библиотеке! Например, изготовлению ядов. Страница за страницей — все о ядах. Просто, словно кулинарная книга. Если умеешь читать, можешь отравить кого угодно, и никто ничего не заподозрит.

В доме Ральфа Труита книги отсутствовали. Зато было старое пианино, накрытое вышитой испанской шалью. В перерывах между уходом за больным Кэтрин играла маленькие пьесы. Она не знала, на каком положении здесь находится, а подсказать было некому. Во всяком случае, не миссис Ларсен. Та была честной женщиной и считала таковой свою гостью. Наверное, полагала, что простые спокойные люди умеют себя занять. Она была очень добрая, эта миссис Ларсен, в отличие от ее низенького худого мужа. Тот смотрел на Кэтрин подозрительно и обращался к ней с плохо скрываемым презрением.

— Да брось, Ларсен, — как-то прошептала служанка мужу, — Перестань. Дай бедной девушке шанс.

«Шанс на что? Если бы только они знали!» — подумала Кэтрин. Она чувствовала себя скованно, не понимала, как себя вести. Смотрела в окно на замерзший пейзаж и вспоминала о драгоценностях под снегом. Беспричинно плакала.

Как-то они перекладывали тяжелое тело Труита на чистые белые простыни.

— Я не переживу этого, мисс, — вдруг произнесла миссис Ларсен, — Не переживу, если его опять обидят.

— Его кто-то обидел?

— Все. Довольно давно. Но такие вещи не проходят. Это разрушило его жизнь.

— Вы очень его любите.

— Точнее, уважаю. Такое горе нельзя не уважать. Я взяла бы в руки ружье. Если б вы обидели его, я бы вас застрелила.

— Я не обижу его.

— Вам я верю.

Кэтрин обманывала, хотя сейчас она точно не обидела бы Ральфа. Сначала он должен поправиться. Он не умрет, оставив ее без любви или без денег. После столь долгого путешествия на поезде она не может уехать с пустыми руками.

Она кормила Труита с ложки. Осторожно стирала пот со лба. Снимала рубашку, когда у него начинался сильный жар. Как-то Кэтрин попросила Ларсена привезти  врача, который жил в нескольких милях в занесенном снегом городе. Но слуга видел, что Кэтрин ухаживает за больным не хуже доктора, да и сугробы с каждым днем становились все глубже. Не было смысла никуда ехать.

Также Кэтрин поила Ральфа горячим чаем. Закутывала ноги тяжелым шерстяным одеялом. Дежурила подле него. Вместе с миссис Ларсен вынимала его обнаженное тело из ванны.

Пробуждалась ночью и стояла над ним, трясшимся от лихорадки. Ложилась рядом, прижималась к нему. Тепло ее тела проникало в него, и озноб проходил. Ее соски приподнимались и передавали тепло в дрожащую спину Труита.

Ей казалось, что это — эротическое обаяние человеческой нежности. Комфорт доброты.

Руки Кэтрин двигались по его телу, как и многие руки, ласкавшие ее. Когда озноб проходил и он снова спокойно засыпал, она опускалась в кресло и ждала рассвета. Ее саму колотило. Она дрожала, молча уставившись в темноту.

На четвертую ночь жар спал. Снег закончился. Труит будет жить. Она спасла его.

Часами Кэтрин сидела в темноте у окна своей спальни с голубым флаконом на подоконнике. Снег блестел в лунном свете. Казалось, она попала в волшебное королевство, о котором мечтают маленькие девочки.

Снег был вечным, бескрайним. Он лежал во дворе, На крыше сарая, на гладком круглом пруду возле далекого поля. На нем не было ни следа, ни отметины. Непроходимая серебряная снежная пелена. Совершенство.

«Вот увидишь, — думала Кэтрин, — рано или поздно все придет в движение». Она начнет все сначала. Это не просто грезы. Это возможно.

Так она и провела всю ночь. Ей было тепло и удобно в простом платье. Утром она собиралась поговорить с Ральфом Труитом.

Глава 7

Поднялось солнце, и снег приобрел цвет меди, как у новой крыши, затем стал розоветь, неожиданно побелел и засверкал. Сарай и другие постройки плавали в дымке ослепительного света, и Кэтрин прикрыла глаза рукой.

Она тщательно оделась и спустилась по лестнице спящего дома. Уселась на табурет и тихо, чтобы никого не разбудить, заиграла прелюдию Шопена, не самую трудную. Она чувствовала, что Ральф на пороге, у нее за спиной, однако же вздрогнула, когда он подал голос.

— Это было любимое произведение моей жены. Она часто его играла.

Больной был слаб, он сгорбился, словно пришел, опираясь на палку.

— Извините. Я не буду больше играть.

— Нет, нет. Мне хочется послушать. Пожалуйста.

Кэтрин не пропускала ни ноты. Играла, как она надеялась, просто и красиво, скрывая за отсутствием бойкости недостаток мастерства. Затем она поднялась села напротив Ральфа возле камина. Он был ужасно бледен и печален. Возможно, мелодия разбудила в нем тоску по покойной жене.

— Мой отец верил, что музыка — голос Бога, — произнесла Кэтрин спокойно, словно усмиряла испуганную собаку. — Он был миссионером. Мы путешествовали по миру, были в Африке, Индии, Китае. Там, куда его призывали нести глас Божий. Умер он в Китае оставив сиротами нас с сестрой. Он использовал музыку для сближения с людьми в странах, где не понимают английского. Отец считал музыку универсальным языком и верил, что Бог общается с людьми посредством музыки. Ему казалось, что я хорошо играю

И Кэтрин поведала о народах Африки и Китая о том, что людей трогали ее неуклюжее исполнение и проповеди отца. В конце концов они принимали христианство. Их души были спасены от ада.

Все это она, конечно, выдумала, взяла из библиотечных книг, из которых почерпнула сведения об обычаях африканских племен, о яркой и строгой одежде женщин при китайском императорском дворе, об их крошечных ногах и голосах, напоминающих пение птиц. Она описывала подробности, а Труит внимательно слушал.

Когда она закончила, слишком быстро, на ее взгляд, выложив свои скудные познания, он выдержал паузу и спросил:

— Кто вы?

— Я Кэтрин Лэнд. Та особа, которая посылала вам письма. Я не женщина с фотографии, но письма мои.

Ральф поправил брюки, судя по всему, раздумывая над своим ответом.

— Мы с вами поженимся. Но у меня есть своя история. Кем бы вы ни были, кем бы ни оказались, вы должны ее знать.

— Имеете в виду… Вы как будто не уверены. Подозреваете меня? До сих пор?

— Вы спасли мне жизнь. Этого достаточно. Я оценил, что вы для меня сделали. — Ральф посмотрел на нее. — Абсолютно все. Я был болен, почти мертв, но все чувствовал.

Кэтрин сидела неподвижно, со сложенными на коленях руками. Она заглянула в его светлые глаза.

— Вы не тот человек, о котором рассказывали, — заметил Ральф.

— Отец утверждал, что мое лицо… от дьявола. Что человек с таким лицом творит зло. Я отправила вам снимок другой женщины, некрасивой кузины Индии. Вы не хотели, вы так боялись… мой отец…

— Достаточно, — прервал Труит, — Этого достаточно. Я же обещал: мы поженимся. Вы здесь. Мы поженимся.

Они смотрели друг на друга, смотрели на пламя в камине.

— А теперь послушайте, — продолжал Ральф, — Послушайте историю моей жизни.

Какое-то время он молчал, глядя в огонь.

— Слушайте.

Труит открылся ей. Он говорил несколько часов. О своем суровом и горьком детстве. О матери, об иголке, о том, как терзалась его душа во время воскресных проповедей, какими суровыми были глаза матери, неустанно за ним следившие. Он верил матери, как все верят людям, которых любят. Когда они критикуют нас, мы верим им, поскольку слова любимых являются для нас истиной. Поведал он и о своих темных мучительных желаниях. Мать почувствовала эти желания прежде, чем он сам осознал их. Она уловила их, когда он был еще младенцем, а потому даже тогда не брала его на руки.

Он рассказал о смерти своего брата, о его теле в гробу. Они поставили гроб в ледник: ждали, когда земля оттает и можно будет его похоронить. Рассказал ей о женщинах и о Европе, об оргиях во дворцах и в публичных домах.

Ральф не извинял себя. Ни разу не опустился до сентиментальности, не ждал одобрения или сочувствия. Она же не отвернулась от его лица, не встала не прошла по комнате, не пошевелила ногой, не попросила стакан воды. Просто слушала. Его жизнь была изуродована самоистязанием и потаканием собственным прихотям, но вместе с тем казалась ей мужественной.

Да, он причинял боль. Но кто не причинял? Однако и сам страдал. И это все уравнивало.

Также он поделился воспоминаниями об Эмилии, о любви, ставшей для него наваждением. У нее была белая кожа, цветы дрожали в ее волосах, а жемчуг придавал коже розовый блеск. Еще она краснела, когда он заговаривал с ней на своем плохом итальянском языке. Он обожал Эмилию и из-за этого не отвечал на письма отца и на телеграммы. Он пропустил смерть отца, а вернувшись домой, стоял у его могилы рядом с беременной женой.

До сих пор ни одному человеку Ральф не говорил о своем прошлом, но Кэтрин как будущая супруга должна была знать все детали. Он очень старался не жалеть себя, не возлагал ни на кого вину и не отказывался от ответственности. Он упомянул о запахе жасмина, о шелесте шелка во флорентийском палаццо, о пыли, поднимавшейся со старинных полуистлевших гардин, — без поэзии, просто впечатления. А Кэтрин восприняла эту информацию, как если бы прочла о ней в библиотеке.

— Я не был хорошим сыном. Я был беспечным и распутным. Сейчас мне трудно это представить. И я не был хорошим мужем и отцом, хотя старался.

От такого целомудрия Кэтрин вдруг захотелось вскочить и убежать. Она не желала знать его историю с печальным концом. Все это делало Ральфа слишком реальным. Она отказывалась думать о нем как о человеке. Отказывалась слышать биение его сердца.

— Моя жена ненавидела этот дом. Что ж, вы можете понять… Это было не то, к чему она привыкла. И она ненавидела мою мать, а мать ненавидела ее. Жена была беременна, и я построил новый дом.

Кэтрин, чье внимание уже ослабло, снова заинтересовалась.

— Он находится недалеко отсюда. Строительство заняло долгое время. Я пригласил архитектора из Италии. Тот не понимал ни слова по-английски. Следом за ним прибыл корабль с итальянскими рабочими. Родился ребенок. Франни.

Руки Труита нервно зашевелились. Голос дрогнул, но он продолжал:

— Франческа. Так назвала ее моя жена. Она была прекрасна, как… как вода. Как все, созданное природой. Дети всегда хороши. Дочурка была прелестной и крошечной. Жена каждый день возила ее в коляске туда, где возводился наш дворец. Все они болтали по-итальянски до темноты. После Эмилия возвращалась и какое-то время казалась довольной. Я выписывал чеки. На строительство я потратил такие средства… просто ужас! Мраморные лестницы, дорогой фарфор — вы, должно быть, кое-что здесь видели. Деньги на столовое серебро, на кровати из Италии, некогда принадлежавшие папе или королю, на шторы и картины. Эмилия была счастлива. Счастлива, словно собачка с большой костью. А потом мы переселились в новый дом. Я чувствовал себя неуютно, не знал, куда сесть. После переезда я редко спал с Эмилией. У нее были собственные комнаты. Так минуло два года.

Ральф снова сделал паузу, собираясь с мыслями

— Франни заболела скарлатиной. С детьми такое бывает. Многие малыши в ту зиму заразились скарлатиной. Ей было два года. Болезнь длилась пять дней, а когда ушла, с ней ушла и Франни. Вернее, ее покинул разум. Тело поправилось, а мозг умер. И я понял: боялся я не напрасно. Желание — яд. Похоть — это болезнь, и она убила мое дитя. Франни была нежной, прекрасной и пустой, как дистиллированная вода. Она любила витражи в окнах. Ей нравилось, что служанки хлопочут вокруг нее и одевают в изумительные наряды. Из Франции мы выписали портниху. Она жила у нас и шила платья для Эмилии и моей маленькой дочки. В доме всегда было полно иностранцев. Это делало Эмилию счастливой. Они сбегались отовсюду. Жена ни одной минуты не уделяла дочери. Иногда приводила ее вниз, одетую, точно принцесса из сказки, и демонстрировала, словно обезьянку.

Воображение рисовало Кэтрин коридоры, которые он описывал. Его супруга улыбалась гостям. Те кланялись при ее появлении. Герцоги, герцогини, богатые люди, актрисы, владельцы железных дорог и арабских скакунов. Эмилия касалась каждого предмета на каждом столе с осознанием того, что все это принадлежит ей.

В темноте тупой ребенок, а на свету — фортепьяно.

— Жена привезла из Италии учителя музыки. Я даже не уточнил его имя. Я находился в неведении, пока не стало слишком поздно. У нас родился еще один ребенок, мальчик. Антонио. Жена звала его Энди. Он был темным, как и она. Они там все такие. Малыш напоминал редкую птицу с Амазонки. Мальчик не должен быть таким красивым. Столько черных волос. Такой красивый уже в четыре года. Мы прожили в том доме восемь лет. Конечно, Эмилия была с ним. С учителем игры на фортепьяно. Мне бы догадаться. Я и не думал, что вокруг есть секреты. Потом узнал. Шепот и болтовня, прогулки по саду, разговоры только на итальянском. Этот человек каждый вечер сидел с нами за ужином. Каждую неделю я выписывал ему чек. И не замечал очевидного. Она же графиня. Я видел, что она счастлива, и ничего не жалел для нее. Моя маленькая Франни, очаровательное создание, с каждым днем подрастала, ее руки тянулись к свету, как у слепого, нащупывающего дорогу. А после Антонио… ведь он родился, когда жена со мной почти не спала. Она жила в собственных покоях. Ко мне не приходила. И я к ней редко притрагивался. По ночам она играла в карты со шлюхами и дураками и смеялась надо мной. Бывало, я сталкивался с ней, когда спускался вниз к завтраку. Она поднималась наверх с бокалом шампанского. И с сигаретой.

Труит вздохнул; казалось, воспоминания до сих пор причиняют ему боль.

— Шесть лет я не обращал на это внимания. Не прикасался к ней. Затем я застал их. Мою жену и учителя музыки. Явился на ее половину, в спальню Просто хотел задать вопрос. Они даже не особенно удивились. Оказалось, они занимались этим несколько лет. Еще перед тем, как родился мальчик, понимаете? У них это стало привычкой. Ее любовник чувствовал себя как дома. Словно я осмелился войти, куда меня не приглашали, а он был на своем месте, между обнаженных ног моей супруги. И все знали. Все, кроме меня! Я избил жену и почти убил ее любовника. Потом вышвырнул их вон. Выгнал из дома. Моя маленькая дочка широко раскинула руки и смотрела вслед матери. Я уволил слуг, служанок, садовников и возниц в золоченых ливреях. Оставил миссис Ларсен, тогда она была юной девушкой. Она не так стара, как кажется. Правда, это было давно. В доме я ничего не поменял, чтобы Франни было привычно и комфортно, но гостей больше не звал. А потому никто не приходил. Я не мог терпеть Антонио. Не хотел приближаться к собственному сыну. Он любил мать. Я невольно видел ее лицо, ее кожу и глаза, видел в Антонио лживое воплощение своей жены. Знаю, это несправедливо. Я бил его и кричал на него, а он глядел на меня с ненавистью. И я не виню его за это. Спустя время моя маленькая девочка умерла. Заразилась инфлюэнцей. Я держал ее на руках, когда она погибала. В день ее смерти я вышел из того дома и запер его на замок. Бросил там все великолепное барахло, которое привез с разных концов земли только ради улыбки жены. В шкафах так и висят ее платья. Правда, я взял сюда часть посуды. Вы видели. Серебро. Небольшие предметы. Дорогие, хотя и немного. И еще диван. К нему я просто привык. Мне некуда было податься, и я перебрался сюда. Мать посмотрела на меня и отправилась к своей сестре в Канзас. Больше мы с матерью не встречались. Я жил в этом доме, бил сына до крови Как только он подрос, тут же сбежал. Ему тогда исполнилось четырнадцать. Красивый мальчик. Он исполнял на старом фортепьяно итальянские пьесы, чем сводил меня с ума. Как-то я сообщил ему, что его мать умерла, сгорела в Чикаго во время пожара, хотя это неправда. Сказал, что новость о ее смерти позволила мне за последние семь лет свободно вздохнуть. А на следующий день Энди исчез.

Ральф взглянул на Кэтрин, будто только сейчас заметил ее присутствие. Словно не сразу понял, кто она такая.

— Извините. У меня не было более деликатного способа поделиться с вами историей, которая всем известна, хоть и не от меня. Я больше не стану никому говорить.

Кэтрин все так же смотрела Ральфу в глаза. Руки ее по-прежнему лежали на коленях. Она сидела ровно, поскольку велела себе держать осанку, пока он не закончит рассказ. И тогда она решит. У нее сильно билось сердце. Она чувствовала, как пульсирует запястье.

Труит почти дошел до финала.

— Я искал сына двенадцать лет. Носил цветы на могилу моей маленькой девочки и искал мальчика. Недавно я его нашел.

Несмотря на желание казаться беспристрастной, Кэтрин подпрыгнула.

— Где? Он жив?

— Жив. В Сент-Луисе. Играет на фортепьяно в каком-то притоне. Детективы уверяют, что это он.

Сначала они принимали за него других молодых людей. Скорее всего, на этот раз они не ошибаются. И я намерен вернуть его.

— Зачем?

— Это мой сын. Единственное, что у меня осталось

— Но почему вы думаете, что это он?

— Я слышал, как вы исполняете пьесу. Музыку его матери. Я всегда знал, что что-то произойдет. Что-то заставит меня открыться другому человеку, и мой рассказ вернет Энди. Я не суеверный, но в это верю

В холодных глазах Ральфа заблестели слезы. Он не вытер их. Судя по всему, не заметил. Пальцы затеребили черные брюки, задрожали, поднялись в попытке схватить пылинку. Он выглядел таким больным.

— Я пытался вести хорошую жизнь, быть добрым, вне зависимости от того, что испытывал. Как бы трудно ни было. И я делал деньги. Ему понадобятся деньги. У моего сына… любовь к роскоши. Ведь он сын своей матери.

Кэтрин хранила неподвижность. Она смотрела на Ральфа. Нет, она не чувствовала к нему любви, которая была ей неведома. Но ее поглотило столь же странное ощущение — концентрированное желание. Возможно, вызванное его страданиями. Слезы мужчины. Ему трудно дался рассказ, и его замешательство наполнило ее грудь и тело страстью.

— Вы, наверное, устали.

— Не настолько, чтобы закончить говорить. Вы ведь собираетесь за меня замуж. Вы спасли мне жизнь. Исполняли музыку, которую обожала моя жена, которую играл мой сын.

— Это простая пьеса, известная каждой школьнице.

— Это была настоящая музыка. Я не наивен. Я не слишком хороший человек. Если одна ложь делает тебя лжецом, то я лжец. Ведь я соврал Энди, что Эмилия погибла при пожаре, а она не погибла, хотя несколько лет спустя умерла. Вы выйдете за меня. Вернее, я надеюсь, что выйдете, и мы откроем тот дом и переедем. Все засверкает, мой сын вернется к своему отцу. И к матери, которая во всех отношениях лучше его биологической матери, хотя о той он не имеет ни малейшего представления.

Тут Кэтрин не сдержалась.

— Мне следует быть честной: я не люблю вас.

— Этого я и не ожидал.

— Более того, мистер Труит, я не смогу вас полюбить.

— Так я и не требую.

— Хорошо. Если тот молодой человек — ваш сын, то как его зовут?

— Энди. Антонио.

— Почему вы уверены, что он приедет?

Ральф долго смотрел на свою гостью. Свет из окон резал глаза. Судя по запаху, ланч был почти готов. Мерно тикали часы. Ральф казался Кэтрин фигуркой, заключенной в блестящий стеклянный шар.

— Потому что вы сядете в поезд, отправитесь в Сент-Луис и привезете его.

Свет из окон был очень белым. Почти слепил.

Глава 8

Ему хотелось прикоснуться к ней, увидеть изнеможенной от секса. Хотелось в теплой комнате распустить ее волосы, снять через голову ее скромную ночную рубашку, впервые прикоснуться к гладкой коже.

Но он ничего не сказал. Ничего не сделал.

— Снег здесь когда-нибудь прекращается? Кажется, он будет вечно.

— Да, снег у нас — привычное явление. Мы же почти в Канаде. И, конечно, вода… падая на воду, снег набирает силу.

— А потом несколько дней лежит и не тает.

Кэтрин отвернулась от обеденного стола. На фоне

слепящей белизны ее розовая кожа побледнела. Она снова взглянула на Ральфа.

— Иногда кажется: все, больше не будет, а он опять валит.

— Вас это удивляет? Это же север. На другом берегу озера — Канада.

— Нет, не удивляет. Все правильно.

Каждая фраза заставляла его чувствовать себя идиотом. Ральф выпрямлял спину, приглаживал волосы, но желал лишь одного: увидеть ее на полу обнаженной.

Только без грубости, с восторгом. Он мечтал влюбиться, но знал, что любовь случается только с другими.

— И когда он тает?

— В апреле. В апреле или в мае.

Дурак! Идиот! И самое ужасное, что он производит впечатление холодного человека. Он понимал, что Кэтрин находит  его бесполым, замороженным, как пейзаж за окном; ему бы воскликнуть: «Это неправда! Я дам тебе все. Хочу видеть тебя извивающейся на этом полу Прямо сейчас». Но он молчал. Он не сделал ни единого жеста, который можно расценить как хоть какую-то заинтересованность.

Он мог бы сказать что угодно. Например, что горе сожгло его и обратило все его грехи в пепел. Это мать и имела в виду, когда всадила до кости иглу в его руку: путь к добродетели — через боль и страдания. Он мог бы сказать, что горе сделало его добродетельным. Но какое ей дело до его горя и грехов? Она объездила мир. С миссионерами. И не было причин сомневаться в этом, глядя на нее, сидящую так спокойно, так неподвижно. Она путешествовала и достаточно слышала о грехах.

— Здесь так мало занятий. Мне не хватает активности. Когда вы болели, у меня был повод здесь находиться. Я старалась вас поддержать. Делала то, что умею, и была рада принести пользу.

Ральф притронулся к пурпурному шраму на лбу.

— Теперь мне лучше. Вы можете заняться чем угодно.

— Я могла бы помогать миссис Ларсен, но она отказывается. Могла бы делать уборку. Посещать больных в семьях, которые на вас работают. Или поехать в город и помогать вам. В вашем офисе.

— У меня для этого есть люди. Просто отдыхайте Наслаждайтесь уютом. Читайте.

— Я действительно люблю читать.

— Тогда читайте. Я закажу все, что пожелаете Романы, газеты — они будут здесь через два дня. Все что прикажете.

— Я составлю список. Можно?

— Ну конечно.

Труит почувствовал удушье, сердце заколотилось

— Я пригласил вас сюда не для того, чтобы вы скучали. Я надеялся и надеюсь, что вы будете счастливы. По крайней мере, спокойны.

— Вы пригласили меня по своим причинам.

— Но вы же приехали.

— И не жалею об этом. И не буду жалеть.

Ему хотелось услышать ее прерывистое дыхание, дыхание женщины, охваченной страстью. Хотелось обладать ею так, как не позволяла в молодости бывшая жена — искренне и с полной отдачей. И тогда Кэтрин вошла бы в его вены как наркотик, а потом он бы сидел в офисе, зарабатывал деньги и ощущал, как кровь бурлит от восторга.

Он хотел открыться ей, поговорить о том, как он жаждет обладать ею, как от желания у него перехватывает горло. Ему хотелось встать перед ней обнаженным.

Ральф редко общался со своей гостьей. Ни разу не прикасался, даже проходя мимо. Он не был дураком и понимал: Кэтрин не та, за кого себя выдает, она живой человек под своей полумонашеской одеждой.

Его одиночество было таким глубоким. Иногда ему казалось, что кто-то злобный сознательно и безжалостно дергает его за волосы. Он хотел дотронуться до Кэтрин, но не делал этого, от чего испытывал боль, как в лихорадке.

При каждой встрече Труит мечтал раздеть ее. Расстегнуть пуговицы на суровом черном платье, спустить его и оголить белые плечи. Скинуть платье на пол, чтобы оно легло возле ног, словно лужа черной нефти. И чтобы Кэтрин переступила через него и вытянулась перед Ральфом. Стройная женщина в тонкой хлопчатобумажной рубашке и черных чулках. Эти чулки он спускал бы дюйм за дюймом, пока его взору не открылись бы ее изящные обнаженные ноги. У рубашки, наверное, пуговицы сзади. Он повернул бы Кэтрин спиной и стал расстегивать все эти жемчужные пуговицы, пока не слетела бы ее тонкая рубашка и, скользнув по бедрам, не упала бы в темноту. Тогда он впервые увидел бы ее обнаженное тело со спины. Ее волосы в свете свечей в холодной темной комнате загорелись бы, точно пламя. Труит мечтал провести языком по ее белой спине. Тело ее блестело бы под луной, просвечивавшей сквозь занавески. Она бы не шелохнулась, не двинулась по собственной воле, и он взял бы ее за плечи, повернул к себе и поцеловал бы. Сладость кожи. Мягкое прикосновение губ к губам. Момент перед тем, как все начнется. Чистое и светлое желание.

Он поцеловал бы ее очень легко, ее соски задели бы его грудь, губы прижались бы к губам. Ральфа не целовали столько лет, что он сбился со счета. Его язык притронулся бы к ее языку. Он взял бы в ладони лицо Кэтрин и нежно поцеловал.

Как мог он так долго без этого обходиться? К нему так давно не прикасались, не восхищались им, не любили. Прошла молодость, постарело тело, начало увядать, оно не станет прежним. Через десять лет он  будет стариком.

И он сам довел до этого, ничего не пытаясь изменить.

Однажды вечером, через неделю после того как Ральф поведал историю своей жизни, он сказал за обедом:

— Думаю, мы поженимся в День благодарения. Если не возражаете.

— Хорошо, — согласилась Кэтрин. — Кого вы пригласите?

— А что, нужно?

— Не знаю. Обычно приглашают гостей. У вас наверняка есть друзья. Люди, с которыми вы общаетесь.

Я пока ни с кем не знакома.

— Мне кажется неправильным, если вы будете ездить в город. Люди начнут болтать. И погода…

— Но гости должны прийти.

— Несколько человек.

— Да, позовем их сюда. Будет угощение, ужин. Свадьба.

Женщина, которую Труит мечтал раздеть, увидеть обнаженной, была незнакомой. Ее слова, ее просьбы казались ему странными. Его так давно ни о чем не просили.

— Я не… Я не невинна. Вам следует знать. Он молча глядел на нее.

— Я была ребенком. Друг моего отца… миссионер в Африке. Однажды ночью он забрался ко мне и… Я не невинна. У меня случилась внебрачная связь. Отец убил его. Мне важно, чтобы вы знали.

Ральфа сочувственно дрогнуло. Он взял Кэтрин за руку. На мгновение. Впервые.

— Это в прошлом и было давно. Не думайте больше об этом.

Кэтрин смотрела в сторону.

— Для меня это ничего не значит, — добавил Ральф — Невинных нет. Моя дочь, Франческа, была невинна, и больше никто.

Он вышел в холл. Кэтрин казалась ему красивой и непостижимой. Ему хотелось отвести ее в свою спальню и уложить на огромную отцовскую кровать с массивным резным изголовьем из вишневого дерева. Кровать была заправлена прекрасным свежим бельем. Он откинул бы покрывало и уложил бы ее на прохладные белоснежные льняные простыни. Этот материал ткали на станках его фабрики. Он встал бы перед ней и мгновенно расстегнул все пуговицы на своей одежде. Оставил бы на тумбочке тяжелые серебряные отцовские часы. Опустился бы подле нее в белье, выстиранном миссис Ларсен, которое он менял ежедневно. Белье, всегда безупречно чистое, застегивалось на пуговицы от паха до шеи.

Каждое утро, еще до рассвета, Ральф мылся горячей водой. Комната напоминала турецкую баню, воздух поднимался ароматными струями. Он встанет перед Кэтрин, не думая о том, каким сильным и крепким было когда-то его тело. Не вспоминая о том, как истратил себя на шлюх.

Те задыхались от восторга, когда видели его голым, поражались силе и грациозности его тела. Он и сам удивлялся своему обнаженному отражению в большом зеркале. Шлюхи радостно хихикали и щебетали по-итальянски что-то для него непонятное что-то непонятное, это было так давно.

Он смотрел на Кэтрин. И представлял ее в постели. В своей постели.

Ему хотелось взять в ладони ее лицо, чтобы она подняла наконец на него глаза. Он бы по глазам прочел кто она. Узнал спрятанную от него душу. Ральф хотел поцеловать ее, держа за щеки, и получить в ответ страстный поцелуй. Хотел, чтобы ее рука проникла ему под рубашку и впервые дотронулась до волос на его груди до его кожи. И чтобы она тоже желала всего этого и одновременно этого боялась. Хотел, чтобы она подчинилась.

Иногда Труит ощущал свое одиночество, как пожар внутри. И казалось выходом взять бритву, полоснуть себя, отодрать кожу и прекратить этот пожар.

И понятно было, что этого не случится, этого с ним

никогда не произойдет.

— Хочу кое о чем попросить, — сообщила Кэтрин, глядя в огонь.

Впервые она выразила какое-то желание.

— Да, я слушаю.

— Я говорю о свадебном наряде. Было бы неплохо заказать в Чикаго ткань и сшить платье. Все девушки о нем мечтают. И еще кольцо, небольшое и не шикарное. Отец твердил, что кольца у меня не будет. По этой причине оно мне необходимо. Не для того, чтобы задним числом досадить отцу, а просто доказать себе, что маленькие мечты сбываются, и неважно, что тебе внушают люди.

— Я дам вам все, что угодно. Я ведь обещал.

— Не стоит слишком беспокоиться. Я не жду многого. У нас с вами договор, верно? Не детский каприз. У нас обоих есть причины для брака.

Кэтрин улыбнулась ему. Впервые он увидел ее улыбку, вызвавшую в нем тоску, наверное, по прошлому. И едва удержался от слез.

— Полагаю, серый шелк. Тогда потом можно будет его носить. После свадьбы. Я подарю его дочери, если у нас родятся дети.

— Заказывайте все, что пожелаете. Подготовьте список, завтра я отправлю телеграмму.

Ральф представил Кэтрин в свадебном платье, сшитом ее руками. Подумал о смертных грехах, бушевавших у него в крови. Возможно, его проклятие закончилось. Он боялся, что его желания его же убьют. И если у них родится ребенок, то появится еще один монстр.

Он не хотел женщину, чья фотография лежала у него в ящике вместе с письмом, которое написала Кэтрин, хотя могла и не написать. Он хотел ту, мимо которой проходил ежедневно, ту, что сидела напротив за обедом, ту, что ела так деликатно и очаровательно. Ее маленькие зубки сверкали. Она никогда не забывала расспросить миссис Ларсен о каком-нибудь соусе или ингредиентах, которых он даже не пробовал.

Труит мечтал, чтобы эти зубки его укусили. Оставили метки на его спине и ногах. Чтобы ее волосы душили его. Он желал услышать слова, что его прикосновения ее не убьют.

Желал вспороть ее и улечься в теплой крови ее тела,

Ральф полностью отказался от алкоголя. Не курил. Не ездил в Чикаго за сексом, как многие другие. Долгое время он этого не делал, ведь все это ничего не значил. И ничего хорошего ему бы не принесло.

Он ждал момента, когда наконец уляжется на Кэтрин. Обнаженная грудь на грудь. Ее руки полетят над его плечами, словно белые птицы в прохладную ночь, ее безумные пальцы будут вдевать нити в невидимые иглы. Ему было важно знать, что его страсть — это жизнь, светлая и цельная. Тоже хорошая, как у любого другого. Невероятно чистая жизнь. И абсолютно здоровая.

Такая простая вещь на закате.

В его фантазиях утро не наступало никогда. Они не просыпались в слепящем свете дня и не смотрели друг на друга смущенными или разочарованными глазами. Завтра не существовало. Была только ее рука, впервые пробравшаяся под его рубашку. Его естество, скользнувшее в самые потаенные места — не только ее тела, но и жизни. Их свяжет не просто страсть, но жгучая, неискоренимая память настоящего вкуса и запаха плоти.

Труит помнил каждую женщину, которой когда-либо касался. Он забывал имена людей, отметки, которые получал в университете, лица тех, с кем напивался и которым доверял свои секреты. Но сцены сексуальной жизни за годы добровольной ссылки приходили к нему все чаще. Он помнил, как звали партнерш, видел шелковые платья и бриллианты в ушах. Помнил фамилии ювелиров, которым заказывал побрякушки для своих любовниц.

Ночью в постели он видел себя словно со стороны. Видел, как занимается любовью с англичанкой леди Люси, а его друг и сосед по комнате наблюдает за ними из другого угла, слишком пьяный и не имеющий сил шевелиться. Видел метки, оставленные на нем ногтями Люси. Чувствовал на своих ногах ласки ее языка. Видел обвод рта, поглощавшего его плоть.

Помнил, как стоял позади рыжеволосой Сары в гостиничном номере в Чикаго. Она у раковины протирала тряпкой подмышки и между ног, а он поцелуями покрывал ее худые усталые лопатки.

Думал Ральф о вдове из соседнего штата. Он часто бывал там по делам. Эта некрасивая женщина затащила его в постель и отдалась, не проронив ни звука. Она изгибала спину, расставляла ноги и открывала для него все тайны своего тела. Она засовывала язык ему в рот, сосала его член, а потом лежала, обвившись вокруг него. Они оба, дрожащие в темноте, оплакивали то, что отдали и что потеряли.

Он покинул Сару, даже не пожелав спокойной ночи. Она не подняла головы. От ее слез вымокли сбившаяся подушка и ее спутанные волосы. Он забыл красный шарф, и тот остался на спинке зеленого стула.

К ее дому он больше не приближался. За шарфом так и не вернулся, да она и не предполагала, что вернется. Любовь не стоила даже шарфа.

Были и безумные вылазки в Чикаго после того, как он выгнал Эмилию. Ральф пытался найти ее и ее любовника. Конечно, он разыскивал не Эмилию: он не вернул бы ее, даже если бы она ползла к нему по улице голая и умоляла простить. Он искал это — трещину между ее ног и соски, черные в темноте. Ее кожу, напоминающую маслянистую землю.

Ральф проходил мимо Кэтрин в холле. Следил за ней из окна верхнего этажа. Гуляя по дорожке, ведущей от дома, она тыкала палкой в грязный снег — то сердито, то с беспомощностью ребенка.

— Что вы делаете?

— Просто смотрю.

— Вы что-то потеряли?

— Неважно. Просто смотрю.

Кто она? О чем размышляет весь день, пока он сидит в офисе в своем темном кабинете на чугунолитейной фабрике или разъезжает по штату и вытягивает из недр богатства? Куда она отправляется после ланча? Об этом ему докладывала миссис Ларсен.

Ему хотелось схватить Кэтрин, порвать на ней одежду, однако он себе такого не позволял. Вместо этого привозил ей вещи и розы из чикагской оранжереи; эти кроваво-красные цветы стояли в вазах. У них были старинные названия — им давали имена французских поэтов и английских герцогов. Эти розы росли под стеклом и ничем не пахли.

Он покупал шоколад, марципаны в форме животных и цветов, конфеты, к которым она была равнодушна и которые миссис Ларсен потихоньку скармливала сладкоежке мужу. Заказывал шляпы, в которых Кэтрин было некуда ходить, музыкальные шкатулки, блестящие серьги, которые она не надевала. Выписывал романы, и она читала о приключениях распутников вдвое младше его, об отчаянии английских девушек, блуждающих по болотам в поисках мертвых возлюбленных. Он добыл птичку, которая пела для нее перед сном. Кэтрин позволяла ей летать по комнате, по той, где он спал ребенком.

Но Труит не разрешал Кэтрин покидать поместье. Ни разу она не посетила город. Вместо этого он дарил ей разные пустяки.

У него имелся давно подавляемый вкус к роскоши и изыскам. Он умел выбрать вино, брошь или отрез шелка. Эта черта засела в нем. Любовь к роскоши. Каждый день он возвращался домой с маленькими дорогими безделушками. Кэтрин застенчиво, с легким удивлением их принимала. Он знал, что ей некуда в них ходить и негде хранить.

На эти цветы, ленты и прочие пустяки Ральф смотрел как на средство приручить свою гостью. Эти вещи, доступные немногим, богатым и испорченным, каждый день попадали к ней из его рук.

— Ох, — вздыхала Кэтрин, — Ох, мистер Труит, как красиво!

Он чувствовал, что простота его жизни испаряется, словно у пьяницы, который долгое время исповедовал трезвость, а потом сделал глоток бренди.

Любовь сводит людей с ума. Он наблюдал за этим ежедневно. Каждую неделю читал об этом в газетах, где писали о сгоревших сараях, об отравлении мышьяком, о младенцах, втайне утопленных в колодцах, чтобы их отцы не узнали о безумии любви. Матери отправляли детей к милосердному Богу. По вечерам, после ужина, Ральф читал эти статьи Кэтрин, а та, в свою очередь, сочиняла истории о грустных женщинах и сумасшедших мужчинах. Снова и снова называла их имена, пока эти рассказы не превратились в своего рода безумие.

— Почему они делают это, мистер Труит? Почему так печальны, почему так податливы?

— Долгие зимы. Религия.

— Может, это и с нами случится?

— Нет.

Конечно, Кэтрин хотела в город. Кто бы на ее мест не захотел? Пройтись по улицам, посмотреть на обыкновенных женщин, которые на следующей неделе возможно, утопят своих детей, на усталого рабочего который за одну ночь зарежет сорок голов своего скота. Ральф не позволял ей ездить в город, хотя людям уже было известно, что она живет в его доме.

«Если любовь доводит людей до безумия, — размышлял Ральф, — то что делает отсутствие любви? В этом случае люди становятся такими, как я». Он совал руку в карман, пока Кэтрин морочила его своими историями, и тихонько теребил член.

Но к ней все еще не прикасался. Отделил от своего естества страсть к ней или к любой другой женщине. Сохранял дистанцию. Забыл, как можно по-настоящему любить и желать женщину. Утратил привычку к романтическим отношениям.

Однако каждую ночь он лежал на своих чистых, накрахмаленных, пахнущих морозом простынях и представлял Кэтрин и ее спальню. Рисовал в воображении скрытые части ее тела. К себе он не притрагивался. Не мог этого перенести. Взрослый мужчина. Почти старый. Ну не глупость ли? И она, совсем рядом.

Его грехи заключались не в грезах. Его извращением было молчание. Молчание и соблюдение расстояния.

Бывало, в постели он вспоминал о леди Люси Берридж во Флоренции тридцать лет назад, о ее аристократических причудах и капризах. Каждый раз в темноте лицо Люси, или Серафины, или даже Эмилии превращалось в лицо Кэтрин. Его гостья смеялась над ним.

Интересно, думает ли она о нем в своей комнате, такой чистой и ухоженной? Но она не думала. Ни разу Ральф не появился в ее голове.

Кэтрин в своей простой ночной рубашке смотрела на луну, на падающий снег и мечтала о сигаретах, о том, как затянется табачным дымом. Улетала мыслями к своему любовнику, который в тот момент обнимался с какой-то другой женщиной в какой-то другой постели на смятых простынях в захолустном далеком городе.

Глава 9

Ральф преподнес ей кольцо с бриллиантом. Камень был большим, желтым, в окружении более мелких бриллиантов, и напоминал сверкающую маргаритку Он поцеловал Кэтрин руку.

Еще он подарил ей золотой крестик на тонкой золотой цепочке. Отвел волосы и застегнул цепочку на шее.

А она вспомнила о своих украшениях, лежавших в снегу, о своем билете к свободе. Сейчас те вещицы показались ей совсем жалкими.

«Мужчины отдают тебе все, когда знают, что не могут дать тебе то, чего хочешь ты», — подумала Кэтрин, глядя на бесконечный снег.

Разумеется, ей не терпелось выйти замуж за Ральфа Труита. За свадьбой должна была последовать его быстрая безболезненная кончина. Она жаждала любви и денег, которые могла получить только через Ральфа, вернее, после Ральфа. Она мечтала снова контролировать свою жизнь, вернуть свои жалкие украшения, то, что ей принадлежало, блестящую частицу старой жизни, мечтала снова лечь в постель со своим неверным любовником. В ее прошлом были грязь, подлость и похоть. Ей, к ее же удивлению, хотелось весны, poскошной и экзотической, в отличие от целомудренной и бескровной  зимы.

Яркий свет действовал ей на глаза и вызывал мигрень, голова раскалывалась по несколько дней. У нее были светлые глаза, в отца.

— Мне нужны очки от солнца.

— Вам не кажется, что это странно?

— От света у меня болят глаза.

— Не глядите в окно.

— Мне нечем больше заняться.

Ральф купил ей очки, и она носила их в доме. Словно слепая, смотрела на белое снежное полотно. Это стало ее единственным развлечением. Кэтрин видела кроликов, замерзших в снегу, ворон, клевавших погибших животных. Видела Ларсена. Тот следил за ней, стоявшей у окна. Благодаря очкам белизна обретала подробности. Они же скрывали блеск в ее глазах.

Из Чикаго прибыла посылка. Двенадцать ярдов жемчужно-серого шелка. Ральф подарил ей бриллиантовое кольцо и крестик и поклялся, что они новые, а не достались в наследство от первой жены. Затем повел ее на знакомство с домом. Настоящим большим домом.

Кэтрин, конечно, и раньше получала презенты. Молодые люди преподносили ей украшения, даже если понимали, что она близко их к себе не подпустит. Но сейчас все было иначе. Во-первых, дом не был подарком в полном смысле слова: Ральф не дарил его, а просто показывал. Давал понять, что, возможно, это ее будущий дом. Если она выйдет замуж за Ральфа и привезет его потерявшегося сына.

И все же Кэтрин, глядя, как дом постепенно поднимается над ландшафтом и обретает форму, подумала, что это подарок. Труит вручал ей свою надежду. Эта вилла была его безрассудным поступком. Здание возводилось с мечтой о настоящем семейном очаге; мечта не сбылась. Здесь Ральф испытал стыд и унижение. Тем не менее он собирался показать комнаты Кэтрин, сознавая, что открывает свое сердце. Такого подарка ей никто не делал.

Они пересекли поле, проехали через лес. За длинным пологим холмом перед ними возвышался почти дворец. Он был прекрасен. Квадратный, золотой, массивный… Сердце Кэтрин взлетело. Ничего подобного она прежде не видела. Дом был таким одиноким в окружавшем его пустом пространстве, таким величественным на столь обычной земле.

Ей стоило огромных усилий оставаться внешне спокойной; скромно сложа руки на коленях, она дождалась, когда лошадь остановится. Сердце ее зашлось от восторга. Такого изумления она не испытывала много лет.

К массивной распашной двери вела широкая раздвоенная лестница. Труит указал на картину над дверью. На ней, как поняла Кэтрин, была изображена вилла в летний период — с садами, широкими и длинными лужайками, спускающимися к пруду и к реке.

Двери были не заперты. Они вошли в широкий холл с высоким потолком. Кэтрин не удержалась и ахнула. Помещение было таким прекрасным, несмотря на величавость и размеры. Потолки покрывали фрески с изображением очаровательных крылатых младенцев с цветами в волосах. С желтых бархатных шнуров свисали два светильника из цветного стекла, все грани разного цвета. Труит сказал, что это из Венеции. Он опустил светильники и зажег по случаю их прихода. Хрустальные цветы повисли в воздухе, сквозь каждую грань, словно через драгоценный камень, струился мягкий свет.

Стены были обтянуты розовым шелком. Сверху на  них смотрели портреты — столько, что и не сосчитать. На полу — узорчатый мрамор и роскошные старинные ковры. Вдоль стены диваны, большие, с позолоченными подлокотниками. Тут когда-то ходили графини. Герцоги читали стихи, сидя на диванах. В высокие окна струились ослепительные солнечные лучи.

По обе стороны от холла находились большие комнаты. Труит показал Кэтрин все. Лицо его не выражало ни малейшего интереса. Она посетила бальный зал, музыкальный салон, библиотеку, столовую. За столом могло поместиться до тридцати человек. Была здесь и оранжерея, в которой некогда росли экзотические растения, орхидеи и пальмы. Гостиные были выдержаны в разных цветах и заполнены богатой старинной мебелью. Одна комната имела светло-желтый цвет, точно масло, другая — бирюзовый, еще одна — зеленый. Была комната со стенами, расписанными виноградными лозами и цветами. Окна дома смотрели все на тот же снег, но внутри было тепло.

— Помещения постоянно обогреваются. Миссис Ларсен приходит делать уборку. Я не был здесь много лет.

Судя по всему, Труит ничего не чувствовал. Вел себя как экскурсовод. Указывал на какую-нибудь картину или на стол — на вещи, которые еще имели для него значение.

Наверху было девять больших спален, все в разной цветовой гамме. Везде было тепло. Такой роскоши Кэтрин прежде не встречала. Кровати под пологами, украшенными фестонами и лентами, безупречно уложенное белье, словно в любой момент сюда могли нагрянуть важные гости.

— Это покои жены.

Спальня была роскошной, ярко-синей. К ней примыкали гостиная и будуар. На туалетном столике находились ее расческа и щетка для волос. Рядом — хрустальный флакон с духами.

— А это комната Франни.

Они остановились на пороге. Крошечная кровать которой бы и принцесса позавидовала, детская мебель серые гардины. Под одним из высоких окон — качалка в виде лошадки.

— Она часами качалась. Вперед, назад, вперед, назад. Смеялась. Господи, она была прелестна. — Голос Ральфа слегка дрогнул. — Умерла в этой кроватке. Я сидел возле нее дни и ночи.

Казалось, в любую минуту в комнату вбежит ребенок. Схватит одну из кукол, посаженных в аккуратную шеренгу на кровати; у каждой на лице выражение невинного блаженства. Кэтрин хотелось взять какую-нибудь куклу, но не смогла войти в комнату. Вместе с запахом детства там ощущался острый запах смерти и горя, слишком для нее знакомый. Конец детства Конец чистоты.

Она посмотрела все: спальню Антонио, комнаты слуг, гостевые. Кухню с медными кастрюлями, которые висели на каменных стенах десятками.

С задней стороны виллы, снаружи, был огороженный участок, видный из окна спальни Эмилии и из холла.

— Тайный сад жены. Giardino segreto. Итальянская глупость Она высаживала розы и другие цветы. Уверяла, что у каждого итальянского дома есть такие сады. Выписала из Италии специалистов ухаживать за растениями. Посадила деревья, а возле каждого дерева — белые цветы, которые обвивались вокруг стволов. Ночью они пахли, как женские духи. А в том маленьком помещении жена выращивала лимоны и апельсины Правда, из этой затеи ничего не вышло. Лето слишком короткое, да и она не умела делать все как полагается. Садовники были болванами. Наверное, привыкли к другому климату. Лимоны погибли. Цветы замерзли, так и не пробившись. Эмилия заказывала цветы из оранжереи, сажала их, и те погибали. Итальянцы ничего не могли поделать. Все было бесполезно и бестолково. Их затея не сработала.

Когда они везде побывали, то поехали обратно, в маленький обыкновенный дом с редкими причудливыми предметами, привезенными из фантастической империи. Кэтрин внешне выглядела совершенно спокойной, как и сам Труит.

Теперь она мечтала о той империи. Видела себя расхаживающей по просторным залам, подметающей шелковыми, кружевными и вышитыми платьями широкие мраморные ступени. Представляла себя хозяйкой.

Она часто стала бывать в большом доме. Когда миссис Ларсен делала там уборку, а Труит уезжал по делам, Кэтрин отправлялась туда, сидела в какой-нибудь комнате играла в бальном зале на большом ненастроенном фортепьяно, заглядывала в ящики и шкафы. Целыми днями смотрела на тайный сад, воображая запах лимонов и лилий под августовским солнцем. Это было место для перешептывания любовников. Сад принадлежал миру, но был вне его, был сердцем мира.

Ральф сказал, что все там осталось как прежде. В комнате его дочери Кэтрин открыла шкаф и изучила крошечные платья. Притронулась к одному и услышала шепот шелка.

— Ее мать заказывала ребенку такие же наряды, как себе. И даже делала копии для кукол. Сейчас они вышли из моды. Ну не дурость ли? — Миссис Ларсен явно поражал идиотизм бывшей хозяйки, — Разве это годится для ребенка? Для девочки, которая сама не могла ни одеться, ни поесть, не могла ничего делать, а только сидела и улыбалась. Посмотрите на это.

Служанка сняла с полки белое льняное платье, простое и грациозное. Спереди на лифе были вышиты слова на чужом языке.

— Франни не способна была даже произносить молитвы. Поэтому мать вышила их на платье, пояснив: «Чтобы она спала с Богом». Дочь была для матери чем-то вроде куклы, бессмысленной куклы. Но у ребенка имелась душа. Она была привязана к своей лошадке. Ей нравилось, когда ее берут на руки. Она любила слушать мужское пение. У нее не было мозга. Но она была человеком. Живым. Ее смерть разбила Ральфу сердце, которое треснуло еще при ее жизни. Он чувствовал себя виноватым.

— Он ни в чем не был виноват.

— Виновата его бывшая жена. Если бы я была на его месте, то вынесла бы отсюда все наряды и побросала в костер. Это печально, но ребенок умер. Они все умерли.

— А сын — нет. Труит говорит, что он жив.

— По моему мнению, Антонио тоже мертв. Мертвый или бесполезный, как и его мать. Труиту незачем его разыскивать.

Кэтрин не сказала Ральфу, что посещает виллу. Не что надевала жемчуг его жены, втыкала в волосы бриллиантовые украшения, примеряла старомодные платья и, хотя они были слишком малы, подметала ковры на полу подолом шуршащего шелка. Скрыта что долгие часы проводила в библиотеке, читала романы, пьесы и стихи. Миссис Ларсен, видимо, хранила ее секрет, потому что жизнь текла, как и раньше. Наверное, служанка надеялась, что Труит будет счастлив.

За ужином Ральф читал ей новости — о сумасшествиях, о преступлениях, совершенных известными ему людьми. Она читала вслух обожаемого Уолта Уитмена, судя по всему, единственного поэта, которого он признавал. В стихах Уитмена пульсировала исполненная надежд и отчаяния панорама Америки, любовь ко всему живому.

— Не унывай! — читала Кэтрин, — Дружба приведет нас к свободе. Те, кто любит друг друга, будут неодолимы.

Однако она не любила Труита и каждый вечер доставала из чемодана голубой флакон. Ненависть вливалась в нее, когда она брала его в руки. Голубой флакон заряжал ее вместе с ее простым планом. Ей достанется дом, жемчуг, книги, картины, роскошные ковры из  Индии и Востока. Труит тоже будет ее. Но чувств к этому милому пожилому мужчине у нее не возникнет. Одна капля. Две капли. Это все в будущем.

Кэтрин обследовала комнаты, гуляла по тайному саду, утопая по колено в снегу; в углах сугробы были выше ее головы. Миссис Ларсен в это время начищала до блеска медные кастрюли и вытряхивала пыль из тяжелых парчовых занавесок. Кэтрин не забывала своей цели. Пыл не остывал. Ее защитой был голубой флакон — ключ к невероятному богатству и к зачарованному дому.

Она сшила себе платье из серого шелка согласно выкройке из женского журнала. Надев его и взглянув в зеркало, она почувствовала себя глупо, словно забыла, ради чего нарядилась. Дни ползли. Снег не прекращался.

Их поженил судья в гостиной фермерского дома. В камине горел огонь. Небо на день очистилось. Во дворе стояло два экипажа. Две пары свидетелей молча наблюдали за ритуалом, затем поставили свои подписи в книгу судьи, посидели с новобрачными за ланчем и ушли. С таким же успехом это могли быть совершенно чужие люди.

Ральф Труит ни разу не взглянул на Кэтрин. Она была лишь первой ступенью и сама по себе ничего не значила. Ее красота была чертой привлекательной и одновременно раздражающей, показателем ее полезности. Ральф хотел вернуть сына.

День тянулся без конца. Оба испытывали неловкость, словно абсолютно незнакомые люди. Не разговаривали. Кэтрин пыталась играть на фортепьяно, но так устала, что едва могла двигать пальцами. На ее руке сверкал желтый бриллиант — ее первый военный трофей. Ральф читал возле огня, неловкий в своем свадебном костюме. В доме было холодно. Солнце отражалось  от снега. Труит смотрел на бесконечный пейзаж, пока за окном не стемнело. Они едва притронулись к ужину, поданному молчаливой миссис Ларсен. 3атем поднялись наверх и отправились вместе в кровать.

— Вы должны мне помочь. Я не…

Труит не слышал ее, не мог слышать. Кэтрин неподвижно лежала в кровати его отца. Он вошел в нее и почти поверил, что она девственница.

Эта женщина была его, превратилась в магию запахов, плоти и вздохов.

Она стала его женой. Он трогал ее, целовал, а она двигалась под ним тихо, словно вода, словно теплая вода в ванне. Первое прикосновение к ее коже заставило его задохнуться; он вспомнил, в чем отказывал себе долгие годы.

То и дело он спрашивал ее разрешения продолжить, и она застенчиво шептала ему на ухо: «Да». Он забыл о глубине своей страсти, которая сейчас затопила его теплом и добротой.

Кэтрин боролась с собственными желаниями, выкинув из головы соблазнительные ухищрения. «Это не я», — успокаивала она себя, помня, что играет роль, и играет отлично. Она привыкла к тому, что является женщиной, которую хотят все мужчины, но понимала, что Ральф стремится к началу, к наивной девушке, застенчивой и отдающейся постепенно. Она делала все так хороша, что поверила в свою ложь. Ральф был не первым мужчиной, который ставил во главу угла свои интересы, мало думал о партнерше и рассматривал ее как необходимое условие собственной страсти.

Она стала вещью, которую он желал, и удивлялась тому, что в какой-то степени рада этому.

Ее затопило его тепло, восхитило мастерство любовной техники. После истории о его беспутной юности ей представлялось, что Ральф устал, что ему как ей, все наскучило, однако он действовал с полной отдачей и разнообразием, которые ее волновали. Кэтрин знала: ее простота его возбуждает. Она заставила Труита поверить, что он снова молод и что все очарование чувственности у него под контролем.

Он был надежным, более страстным и добрым, чем она предполагала. Под его горячими руками она теряла равновесие, металась в темной комнате. Только бы не оплошать. Кэтрин боролась с собственной забывчивостью, с желанием взять его за руку, поцеловать его ладонь, облизать плоть.

Каждую ночь они занимались любовью. Кэтрин уже не вытаскивала из чемодана голубой флакон, не держала его в руках и не смотрела сквозь тонкое стекло на заключенную в нем жидкость. Она не забыла. Она откладывала.

Дни казались бесконечными. За обедами — мучительное соблюдение манер и подавленный аппетит. Миссис Ларсен не глядела им в глаза. После обеда они поднимались наверх. Обнаженная Кэтрин приходила к мужу из своей комнаты и ложилась рядом в кровать его отца. Каждую ночь они придумывали позу из ничего, из потребностей тела. Он находил губы Кэтрин и целовал так, что она не помнила собственного имени. Иногда он просто целовал ее, клал голову ей на плечо и засыпал.

Труит не обсуждал с ней свои несчастья. Вообще редко говорил, словно сексуальные отношения между ними были тем общением, которое им требовалось. Кэтрин пыталась поведать выдуманную историю о своем детстве. Пробовала описать ужас надругательства, подробности миссионерской жизни на других континентах, которые почерпнула из библиотечных книг. Ральф относился к этому с сочувствием, но мягко закрывал ей рот ладонью.

Ему хотелось ребенка. Он мечтал о внуках, которых качал бы на коленях.

Мало-помалу, с помощью едва заметных манипуляций, Кэтрин выяснила, что ему нравится. Иногда ночью, когда Ральф спал, она смотрела в потолок и думала, что, возможно, уже получила желаемое. Любовь и богатство человека, который не обидит. Человека, в котором нет ничего комического.

Он явно любил ее. А если даже и не любил, то испытывал страсть. Он позволял ей все, что угодно. Перед ней словно раскрывался новый ландшафт. Кэтрин была так утомлена ночами страсти, что ей трудно было сосредоточить мысли. В чемодане лежал голубой флакон, и иногда ей хотелось забыть о его существовании.

Как-то Кэтрин отправилась в город. Он был обыкновенным: грязная дорога, бакалейные магазины, скобяные и мясные лавки, цирюльни. В грязных витринах Мясо казалось жалким и сухим. Люди кивали ей, разглядывали ее с любопытством и плохо скрытым пренебрежением. Она уложила волосы в более привлекательную прическу. Познакомилась со Свенсонами, Карлсонами и Магнуссонами. Искала в них безумие, о котором читала в газетах. Ничего не обнаружила. Искала красоты, но не нашла того, что вызвало бы в ней интерес, за исключением нетронутых детских лиц. Искала просвещенных удовольствий, но их судя по всему, не было. Тем не менее Кэтрин не скучала, каждый день она ждала вечера. Ждала Ральфа.

Она была поражена тем, как он выглядит без одежды. Ей нравилось, что, занимаясь любовью, он не убирает руку с ее щеки, поглаживает ее, словно дикую лошадь.

О беседах они забыли. Кэтрин играла на фортепьяно произведения, которые Труит любил и готов был постоянно слушать. Читала вслух Уитмена — стихи о грозовой, раненой, плодородной стране, о жизненной силе желания. Все это становилось прелюдией к тому, что происходило в темноте, при свете свечи, в кровати отца Ральфа.

В первый день нового года, в сером шелковом платье и темных очках, Кэтрин снова уселась в поезд. Голубой флакон по-прежнему находился в чемодане. Ждал, словно притаившаяся змея. Сугробы доставали до сильных мужских плеч. Ральф Труит смотрел на супругу в окно, пытаясь проникнуть в глаза, закрытые темными очками. Поезд тронулся, и Ральф не стал махать ему вслед.

Часть вторая

СЕНТ-ЛУИС ЗИМА 1908 ГОДА

Глава 10

Город вошел в нее, словно музыка, словно дикая симфония. Поезд прибыл на Юнион-Стейшн, в гигантский яркий ангар, и она ступила из вагона на платформу самого большого железнодорожного вокзала в мире, чувствуя, как кожа горит огнем.

Вокруг пахло говядиной и типографской краской, пивом и железом. Кэтрин так долго была далеко от всего этого. Она явилась из дикой белой страны, и сердце ее жаждало приключений, друзей, еды и питья, разнообразных событий, которые обещал город. Люди приезжали сюда с целью пуститься во все тяжкие, делать то, на что не осмеливались дома. Курить. Заниматься сексом. Строить карьеру.

Ее должна была сопровождать миссис Ларсен, но накануне мистер Ларсен сильно обжег руку, поэтому Кэтрин отправилась в Сент-Луис одна.

При ней была банковская кредитная карта. Комната для нее была уже забронирована в новом отеле «Плантерс». Хороший номер на шестом этаже с аскетической спальней. В небольшой гостиной — мягкая мебель, обтянутая темной шерстяной тканью. На окнах — бархатные занавески с фестонами. Имелся и маленький камин. Хорошая комната. Не самая Шикарная — Труит не стал бы такую заказывать, — а просто удобная. Кэтрин представила себе великолепие номеров на верхних этажах: обои с ворсистым рисунком канделябры, большие растения в китайских горшках. Их занимали мужчины с деньгами: мясные и нефтяные бароны, пивные короли. Мужчины, смотрящие на городских женщин по-особому, мужчины, желающие совершать незаконные поступки и готовые за них платить. Кэтрин была бы не прочь переехать со своим скромным багажом в номер получше — с мраморной ванной и настоящими картинами, — но она решила играть свою роль до конца, а потому сидела у себя и ждала визита мистера Мэллоя и мистера Фиска — агентов, которых нанял Труит для розыска своего беспутного, блудного, непокорного сына.

Ей казалось, что за ней наблюдают, и Труиту придут отчеты о том, как ведет себя его жена вдали от белого безмолвия. А потому она держала себя в руках, хотя не знала наверняка, следят за ней или нет.

Банковский менеджер улыбнулся и немедленно удовлетворил ее просьбу. Поинтересовался здоровьем мистера Труита. Предложил чаю. Опасаясь лишних вопросов, Кэтрин ни разу не сняла слишком большую сумму денег. Она прогулялась по магазинам, стараясь походить на дам, которые пили чай и сплетничали в вестибюле отеля. Голоса их напоминали птичий щебет. С деньгами Труита она посетила самые большие и лучшие магазины Сент-Луиса — «Скраггс», «Вандервурт» и «Барни», — испытывая ощущение власти, неведомое прежде. Все, что там находилось, могло стать ее собственностью. Ей стоило лишь положить на один из прилавков руку с желтым бриллиантом на пальце, И перед ней вырос бы подобострастный продавец. Все, что лежало на витрине, могло перейти к ней. Все, что хоть на миг привлекало ее внимание. Но Кэтрин контролировала свои желания и интересовалась вещами исходя из своей роли.

Она купила одежду для города: простые платья, маленькие шляпки, красивые и дорогие, но скромные. Приобрела шубу из черного каракуля с воротником из норки, экстравагантную для сельской местности, но обычную и не бросающуюся в глаза в Сент-Луисе. На улице купила себе черные лайковые перчатки. Как и другие дамы, в вестибюль Кэтрин спускалась в белых хлопчатобумажных перчатках. Она наблюдала за женщинами в обеденном зале отеля и старалась наряжаться, вести себя и улыбаться так же. Все эти дамы были сдержанными и яркими.

К вечеру Кэтрин облачалась в свои платья спокойных тонов и шубу и в ранние сумерки гуляла по улицам. На широком освещенном газовыми фонарями Бродвее разглядывала арку с портретами президентов. По улицам ездили трамваи и конные экипажи, автомобилей тоже было достаточно, так что Труиту глупо было гордиться — в Сент-Луисе он был бы одним из сотен таких же, как он, богачей.

Она наведывалась на рынки, которые даже зимой были наполнены яркими овощами. Продавцы в перчатках без пальцев, с головами, замотанными шарфами, громко расхваливали свой товар. Им помогали несчастные дети, одетые посреди зимы в вещи из хлопка. Заметен был немецкий и итальянский акценты. Кэтрин не испытывала никакого сочувствия к этому миру обездоленных.

В сельской местности царило безумие. Никто не удивлялся пожарам, убийствам, изнасилованиям, немыслимой жестокости, которую творили люди по отношению к своим знакомым. В этом, по крайней мере было нечто личное. В городе же крутились бессердечные анонимные современные механизмы — колеса и шестеренки, холодное железо, изготовленное на чугунолитейной фабрике Труита. Город отличали ужасающая бедность и бессердечие. Кэтрин раздавала детям мелочь, избегая смотреть на их матерей.

Она походила по павильонам, мимо огромных статуй, оставшихся после Всемирной выставки 1904 года. Заглянула в музей, выставочный зал Японии, наполненный сотнями мелких и тонких предметов, сделанных с невероятным мастерством. Тяжелые богатые кимоно напоминали искусно вышитые пеньюары.

В театре «Одеон» она слушала симфонию. В ложе сидела одна, не привлекая внимания. Композиторов Кэтрин не знала, просто ей нравился гармоничный величавый шум. Нравилось смотреть сверху на толпу. Она не надела украшений, не взяла в руки веер. Не сделала ничего, чтобы ее заметили.

Вечером она гуляла по улицам. Двери пивных распахивались, оттуда доносилась музыка — веселые вальсы и польки, исполняемые на старых расстроенных фортепьяно. Входили и выходили смеющиеся мужчины и женщины. Ни разу она не присоединилась к ним. Не купила себе вызывающих и вульгарных платьев, не пользовалась духами. Не влилась в толпу смеющихся женщин. Она жалела свои маленькие украшения, которые могла бы надеть на шею, на запястья, в уши. Представляла себе вкус пива и понимала, что не скучает по нему. Кэтрин думала о сигаретах, но и они потеряли прежний магнетизм. Воображала себя сидящей с закрытыми глазами и слушающей игру оборванного негритянского пианиста, поющего низким голосом непристойную песню. Кэтрин проходила по холодным улицам незамеченной, как любая другая обеспеченная замужняя женщина, и это ей нравилось.

В обеденном зале отеля она с достоинством переносила унижение одиночества, читала Джейн Остин и ждала, когда ее обслужат. Еда была отличной, не такой хорошей, как у миссис Ларсен, зато дорогой и сытной, так что после трапезы Кэтрин впадала в дремоту. Она поглощала устриц, говядину, овощи, крупную бледную рыбу, только что выловленную и привезенную из Чикаго или даже Нью-Йорка. Ела блюда, французских названий которых не понимала и не могла произнести. Официант терпеливо объяснял ей, каков тот или иной рецепт.

По утрам она долгими часами готовилась к предстоявшему дню: решала, в какое из купленных платьев облачиться, укладывала волосы так, чтобы получилось не слишком строго и не вызывающе. Чувствовала себя, словно актриса перед спектаклем, ни одна деталь которого не ускользала от ее внимания. Она привыкла следить за всем, ей нужно было понимать, что происходит вокруг, и она точно копировала манеры постояльцев отеля. Снимала каждый волосок со своей щетки. С горничными, приходившими в номер для уборки, общалась тихим, любезным голосом. Ее комнаты выглядели новыми, словно до нее там никто не селился.

И она вспоминала о Труите, о его простоте и доверии. А также, как ни странно, о его теле и о ночах, которые они проводили. Его тело было немолодым, но от него хорошо пахло, кожа была гладкой и почему-то знакомой. Он никогда не причинял ей боль. Кэтрин сложно было сказать, действительно ли их ночи — наслаждение для нее, она не была уверена, что вообще знакома с наслаждением, но ощущала, что для Труита является чем-то вроде избавления от напряжения, чем- то вроде окна, которое слишком долго было закрыто, возвращением домой. И Кэтрин, как всегда, когда дарила удовольствие, была этому рада. Она знала цену утешения в этом мире. Знала, что это — редкость.

Труит был лишь воротами, выходом на дорогу, о которой она мечтала, но Кэтрин нравилось, что ее муж не толстый, не неприятный, не жестокий, не тиран и не невежда (эти черты присутствовали почти у каждого ее знакомого мужчины).

Она не знала, что чувствует к нему и что ей делать дальше. Она его жена, законная жена. А он богат так, как она и не представляла. Конец истории был известен: Ральфа там не будет. Но как ей самой туда попасть, как добраться до конца, сделаться богатой и получить впечатляющую награду? Иногда она забывала, что работает по плану. Правила плана стали уже не так ясны.

Кэтрин казалось, что она и в самом деле ведет простую жизнь, как другие люди: словно в тумане движется от одного события к другому, не задавая вопросов и принимая вещи такими, какие они есть. Она удивлялась, что все ей так легко далось. Дивилась тому, что для нее это стало облегчением.

Дни она проводила в публичной библиотеке. В высокие окна струился прозрачный зимний свет. За длинными столами располагались мужчины и женщины, леди и джентльмены, последние, в большинстве своем, молодые и красивые, с блестящими волосами и румяными щеками. Они листали романы и словари, газеты и серьезные книги, изучали биографии, всматривались в карты. Кэтрин нравились эти люди. Она сидела между ними, как одна из них, и чужая, как и они — чужие друг другу. И она была счастлива.

Читала о растениях. Читала Эдит Уортон[7] — о зелени, об итальянских виллах и садах. «Многому можно научиться в старинных итальянских садах, и первый урок такой: если они созданы благодаря настоящему вдохновению, их нужно скопировать, но не буквально, а перенять их дух». Читала о поющих фонтанах Гамберайи, о вилле Петрайя с ее огромной лоджией, о длинных лужайках особняков Манси и Тати, об улицах Флоренции и Лукки. Читала о садовой скульптуре, гротесковой и мифической.

Кэтрин представила себе тайный сад, лимонную оранжерею. В ее воображении лимоны вырастали, по вечерам от них исходил аромат, а днем деревья поражали цветом и блестящей листвой. Она читала о чемерице, начинавшей цвести в конце зимы, о наперстянке, дельфиниуме и славных бурбонских розах. Читала о гелиотропе, амаранте и лилиях. О хостах, буйно росших в тени, о японском папоротнике с серебряной пестротой на серо-зеленых листьях. Кэтрин зачарованно повторяла названия и мысленно заносила их в каталог: календула, колеус, кореопсис.

Она штудировала книги и брошюры о том, как нужно готовить почву, как следует ее удобрять навозом и мульчировать. Землю нужно трижды перекопать, пока она не станет как песок. Этот процесс был не таким поэтическим, как описание цветов, однако волновал ее еще больше. Ей нравились подробности, технология.

Черные лайковые перчатки и сумочку она укладывала рядом с собой на длинный дубовый стол. От света медных настольных ламп книжные страницы становились яркими. Кэтрин чувствовала себя замужней дамой, интересующейся садоводством.

Библиотекари приносили ей огромные фолианты с иллюстрациями; гравюры, раскрашенные вручную, изображали растения. Кэтрин запоминала все, что видела: тычинки, пестик, лепесток и лист. Она стояла у начала идеи, которая не казалась такой уж простой: восстановить тайный сад и наблюдать за его развитием, сделать его своим. Закрытый от всех мир, место, в котором будет безопасно. «Giardino segreto», — проговаривала она про себя снова и снова. Кэтрин любила тайны.

Мозг ее полыхал огнем. Возвращаясь в отель поздно вечером, она ложилась в узкую кровать на свежие белые простыни и рисовала в голове сад. Ясно видела, как он поднимается. Она не просто представляла его, а словно создавала своими руками. Сад стал ее первой любовью.

Первым, что она полюбила в своей жизни, с того дня с радугой, когда ехала в экипаже с матерью и молодыми кадетами. Перед Кэтрин предстал горшок с золотом, который ей давно пообещали. Теперь она завладеет им, что бы ни случилось. Она почти забыла о мистере Мэллое и мистере Фиске.

А они пришли. Однажды днем, когда Кэтрин случайно осталась в номере, робкий портье принес визитную карточку. Мистер Мэллой и мистер Фиск уселись ее маленькой гостиной, держа в руках коричневые шляпы. Гости были почти одного роста и сложения, их можно было принять за братьев. У мистера Фиска было румяное лицо, а у мистера Мэллоя — очень бледное, но у обоих имелись одинаковые неподвижные голубые глаза, и оба были одеты в коричневые костюмы одинакового покроя.

Кэтрин предложила кофе или чай. Агенты отказались, и она едва не предложила им пиво. Они вполне могли любить пиво — в Сент-Луисе все его пили, — но Кэтрин чувствовала, что выйдет из своей роли, и они, возможно, сообщат об этом Труиту.

Агенты открыли одинаковые маленькие записные книжки и начали излагать подробности. Молодой человек называл себя Тони Моретти. До смешного раскрываемый псевдоним. Это была, конечно же, фамилия его настоящего отца. Официальное, законное имя звучало как Антонио Труит. Но Ральф, скорее всего, не являлся его отцом. Антонио уверял всех, что его отец был знаменитым итальянским пианистом. У молодого человека были черные волосы. Смуглая кожа. Рост — выше шести футов. Агенты сообщили размер его обуви. Кэтрин выяснила, какие рубашки он предпочитает, какую музыку слушает. Его неразборчивость в отношении женщин страшно смущала агентов. Антонио пил. Курил опиум. Тратил те небольшие деньги, которые зарабатывал. Агенты ничего не упустили.

Он выступал в клубе, который посещали женщины с сомнительной репутацией, дамы полусвета, игроки. В его репертуаре была легкая классическая и популярная музыка, он исполнял модные сентиментальные песни, в том числе по-итальянски — язык, которого он судя по всему, не знал. Агенты утверждали, что пел он неважно. То есть не Карузо.

Антонио много путешествовал. Ездил по стране от Сан-Франциско до Нью-Йорка. Иногда представлялся другим именем. Играл на фортепьяно, проводил ночи в публичных домах, в опиумных притонах. В каждом городе показывал себя не с лучшей стороны, окружающие пытались от него избавиться, и Тони Моретти отправлялся дальше.

Потому-то его и трудно было отыскать. Несколько раз агенты находили не того человека. Не однажды обнаруживали, что мистер Моретти недавно покинул комнату, и оставалась только тень, которая его напоминала.

— Сколько времени вы его искали? Преследовали его из города в город?

— Только два месяца и только в Сент-Луисе. Если говорить о нас с мистером Фиском. Остальные агенты работали в других городах.

Они имели в виду таких же анонимных сотрудников, как и сами. Парень, которого они нашли, мог быть, а мог и не быть тем самым, кого разыскивали другие агенты в Сан-Франциско, Нью-Йорке или Остине. Вся информация поступала Ральфу.

— Человек он неважный, миссис Труит. — Мистер Фиск держал в руке открытый блокнот и словно читал текст, не желая пропустить ни слова— Он и не добрый, и не талантливый. Ленив, распущен. Нарушает закон.

— Возможно, ваши стандарты слишком высоки. Современные люди, я уверена…

— Боюсь, в этом случае вы ошибаетесь, — прервал Мэллой, сохраняющий предельную собранность — Он бесполезен, словно марионетка. Экзотическая игрушка.

Кэтрин старалась не показывать своего удивления при перечислении грехов распутного беглеца.

— Он сын моего мужа.

— Если это действительно он, миссис Труит. Что вряд ли.

Она и сама была не вполне настоящей, но старалась придать своему лицу выражение надменности. Мистер Фиск снова уткнулся в свою записную книжку.

Мистер Мэллой выдержал длинную паузу и продолжил:

— Часто людям, миссис Труит, приходится напряженно трудиться. Человек изнуряет себя, добиваясь того, что кажется ему жизненно необходимым. — Агент осторожно подбирал выражения. — Надеется на удачу. Бывает, получается, что результат не стоит затраченных усилий.

— Мистер Мэллой, у нас нет выбора. Это воля моего мужа. Этот молодой человек — сын моего мужа? Да или нет?

Мистер Фиск расставил все точки над «i»:

— Да. Тони Моретти — сын бывшей жены Ральфа Труита. Мы нашли его, миссис Труит.

— Тогда мне надо его увидеть.

— И вы увидите. Мы пойдем к нему.

— Хочу увидеть его прежде, чем он меня. Хочу посмотреть на него со стороны — в помещении, на улице. Хочу сравнить сына с отцом.

— Клуб — место, где он выступает, — вряд ли годится.

Кэтрин об этом не подумала.

— Вы правы, — согласилась она.

— Можно в ресторане. Его посещают приличные люди. Вам не будет стыдно. Вы будете чувствовать себя спокойно. Он бывает там по вечерам, до работы, если так можно назвать его занятие. Ест устрицы и пьет шампанское. По-моему, это вся еда, которую он употребляет.

— Тогда мы направимся туда.

Мистер Мэллой и мистер Фиск мялись, словно собирались еще что-то сказать. В комнате не было ни пылинки. Это была хорошая комната — не лучшая, но хорошая. Комната, в которой она могла выпить кофе или чай, одеться к ужину или в театр, могла держать канарейку, если б жила здесь. Но она здесь не жила, и птичка у нее не пела.

Мистер Фиск и мистер Мэллой ждали.

— Мы пойдем туда завтра вечером.

Глава 11

Она рассматривала картинки. Там были гиацинты, недолговечные, с сильным перечным запахом. Жонкилии,[8] колокольчики, гвоздика. Черемша — французский лук с висячими, невероятно тяжелыми пурпурными соцветиями. Фиалки, букетики которых юные девушки обычно получают от своих воздыхателей. Декоративные растения, розмарин, шалфей, ароматная сирень.

Тюльпаны. Когда-то они сводили людей с ума своей красотой. Такие нежные, редкие, недолго цветущие. Кэтрин прочла о султане из Стамбула, который вырастил более ста тысяч тюльпанов и привез их из диких степей Востока. Каждую весну он устраивал праздник, с гордостью демонстрируя цветы гостям. К панцирям черепах прикрепляли свечи; эти животные ползали среди цветов, а гости расхаживали в унизанных драгоценностями одеждах и тихо обменивались впечатлениями. Вдыхали очень приятный запах, дарящий ароматы Востока. В своем воображении Кэтрин видела и эти драгоценности, и диадемы, и платья из тончайшего шелка, слышала восторженный шепот, спокойные певучие голоса. Эти люди прогуливались среди сверкающей красоты и пили холодные соки с привкусом мяты.

Для превращения семечка в цветок требовалось семь лет. «Интересно, — думала Кэтрин, — больно ли было черепашкам, таскавшим на спине зажженные свечи?»

Также она разглядывала гортензии, которые итальянцы выращивали в огромных терракотовых горшках. Гортензии меняли цвет в зависимости от химического состава почвы. В кислой среде они обретали прусский синий цвет. В щелочной почве соцветия получались красными, оттенка темного закатного солнца.

Все могут учиться. Читать и учиться. А вот сделать что-то трудно; непросто говорить по-французски, нелегко уехать в Африку, отравить врага, разбить сад. В ожидании агентов Кэтрин часами читала и училась, расширяла свою эрудицию и совершенствовала план, который снова запутывался. Этот парень — сын шлюхи и учителя музыки. И Труит наверняка знал об этом с самого начала. Странное желание — привезти Антонио домой и сделать приемником всего своего богатства, довольно внушительного. Что, если молодой человек согласится? Ее голубой флакон с секретным средством был глубоко спрятан в чемодане. В сознании Кэтрин он отливал синим кобальтом. Совершить намеченный поступок при его сыне — слишком большой риск. Она не унаследует всего, если к этому будет причастен и сын. Кэтрин начинала думать, что не сможет унаследовать хоть что-то, если будет так мало работать. Дело намного усложнилось. Богатство так просто на нее не свалится. Ни разу в жизни она не испытывала такого затруднения; ей было необходимо, чтобы ее план опять прояснился и засиял.

Она надела плотную черную юбку, короткий черный жакет и шляпу с вуалью. Хотя у нее не было причины хранить анонимность, ей требовалась дистанция между собой и человеком, встречи с которым она терпеливо дожидалась. Кэтрин испытывала сильное беспокойство, потому что запуталась в своих желаниях: видеть Труита и восстановить мечту, которая никогда больше не станет цельной. Перед приходом Фиска и Мэллоя она заказала херес, быстро выпила его и ощутила, как по телу разлилось тепло. Это было почти эротическое волнение, знакомый привкус; ей хотелось еще и еще, но она вымыла бокал и тщательно прополоскала рот.

Агенты опаздывали. Кэтрин ходила по комнатам, примеряла шляпу, прикасалась к своим красивым платьям, которые придавали ей уверенности. Затем села и стала ждать. Ее садовые книги, доставленные в коричневых бумажных пакетах из магазинов, лежали открытыми на столе возле окна. Иллюстрации успокаивали ее, это была мечта об Италии.

Мужчины явились, когда стемнело. Вели они себя неловко и напряженно. Кэтрин надела шляпу и вместе со своими «сторожевыми псами» пошла по улицам Сент-Луиса. Наконец они добрались до ресторана, предлагавшего говядину и свежие устрицы. Помещение освещали газовые лампы. Пол покрывали опилки. Посетителей обслуживали толстые официанты в завязанных на поясе длинных белых передниках. Кэтрин с агентами устроились за столом. Все предпочли небольшие стейки. Мистер Мэллой и мистер Фиск отказались от напитков и положили на стол свои блокноты.

Молодой человек показался в ресторане в семь часов, в красивой одежде, с тростью в руке. Вел себя дерзко и уверенно, выглядел очень чистым и аккуратным. У него был властный вид, что произвело на Кэтрин сильное впечатление. Не успел он усесться за стол, как официанты принесли ему устрицы и шампанское.

Он ел устрицы, словно оказывал честь каждой из них. Его лицо и длинные черные волосы восхищали. Невозможно было подобрать для описания какое-то другое слово. Кэтрин глядела на него сквозь вуаль, подмечая каждую деталь: то, как опускались на воротник его волосы, как он откидывал голову, чтобы проглотить очередную устрицу или убрать с глаз непослушную прядь, как подносил к губам шампанское, как закрывал глаза, когда вино лилось ему в горло. У него были немыслимо длинные ресницы, словно у женщины. Его рубашка сверкала, галстук был из изысканного темного шелка. Он казался одновременно и артистичным, и консервативным. Он был хорош так, что об этом не смогли бы написать в своих блокнотах Мэллой и Фиск. При взгляде на такого мужчину у женщин перехватывало дыхание. Он был красив, но не женственен, его длинные сильные руки порхали над едой, словно перепуганные птицы.

Между сыном и отцом не имелось ни малейшего сходства. Конечно, Кэтрин не забыла: Труит почти уверен, что не является отцом этого молодого человека. У Ральфа была типично американская внешность: он был красив, но не бил наповал, его фигура была крепкой, сильной, стандартной. Внешность у сына была европейской: орлиный нос, высокие скулы, темная бородка, голубоватые впадины на щеках, сильные блестящие зубы, тяжелые веки. И тонкая, стройная фигура.

Его глаза напомнили Кэтрин черный лед на реке Висконсин — такие же холодные. Он жил, или казалось что живет, только для самого себя, хотя бы для этого момента, когда он поглощал устрицы и шампанское сознавая, что за ним наблюдают все женщины. Дамы мелкими глотками впитывали в себя все нюансы его лица и тела, пока он с явным удовольствием пил шампанское. Мужчины смотрели на него снисходительно, словно на куклу, на ребенка. Он не был личностью. Он был красивым объектом и существовал только для этой цели. Существовал сам для себя.

Тони Моретти съел три дюжины устриц. Затем один из дородных официантов подошел к нему и прошептал что-то на ухо. Тони улыбнулся и кивнул. Он медленно и вяло поднялся, словно кот на солнце, и проследовал к фортепьяно в углу зала. Он ничего не сказал, не обернулся, просто уселся за инструмент и уставился на клавиши. Стало тихо. Дамы отложили вилки. Сквозь вуаль шляпы Кэтрин глядела на Тони, словно на черно-белую фотографию — белая кожа, черные волосы. Наконец он поднял руки и заиграл.

Это была популярная песня, которую он исполнял медленно и печально, будто впервые. Нотам, таким легким и незначительным, он придавал вес и резонанс, что звучало совершенно по-новому и казалось его изобретением. В его игре было что-то мелкое, но одновременно величественное. Небольшой бриллиант, любовное изобретение. Он играл так, словно до каждой ноты можно дотронуться, взять в руку как ртуть, прикоснуться к невозможному. Он совершал маленькое волшебство.

Когда Тони закончил, раздались аплодисменты, но он не обратил на них внимания, просто взял свою трость и встал. Печальная музыка отразилась на его лице. Должно быть, он тысячу раз репетировал перед зеркалом это застенчивое выражение.

Моретти ощупал галстук, посмотрел вниз на пол ресторана и медленно направился к двери, все так же опустив голову. Посетители вернулись к еде; дамы через плечо бросали на Тони восхищенные взгляды. Судя по всему, официанты не стали выписывать ему счет. Возможно, его короткого музыкального исполнения было достаточно. Подойдя к столу Кэтрин, он остановился, нагнулся и разворошил опилки на полу серебряным концом трости.

Кэтрин заволновалась. Мэллой и Фиск умышленно отвернулись. Спрятали в карманы свои блокноты. Тони Моретти поднял влажные глаза и посмотрел на Кэтрин.

— Вам помочь? — произнесла она, слегка задыхаясь, поскольку в ее легких не хватало воздуха.

— Я потерял булавку для галстука. Бриллиантовую, подаренную мне человеком, которого я любил. По-моему, я видел ее здесь. Вы не видели?

— Нет. Я ничего не заметила.

— Ну что ж. Значит, пропала. А вы, наверное, в трауре?

Изумившись его развязности, Кэтрин метнула нервный взгляд на Мэллоя и Фиска. Те уставились на свои руки.

— Нет. Напротив, я недавно вышла замуж.

— Надеюсь, счастливо. Со стороны кажется, будто вы кого-то потеряли, так же, как я — свою булавку. Рад, что у вас все в порядке.

— А мне жаль, что вы потеряли булавку.

— Неважно. Совершенно неважно. Это презент одной девушки. Теперь она для меня ничего не значит. Просто не люблю расставаться с вещами.

Тони слегка поклонился и покинул ресторан. Он напоминал лилию, чистую и белую, обреченную на одиночество и смерть. Кэтрин повернулась к Мэллою и Фиску.

— Никогда не поверю, что это сын Труита.

— Мы не ошибаемся. Это тот человек, которого разыскивает Труит, — Фиск печально на нее взглянул, — Он всегда был сыном мистера Труита. В Сан-Франциско. В Нью-Йорке. Он лжец и прожигатель жизни, но он — сын Труита, или человек, которого Труит называет своим сыном. Мы его нашли.

Мэллой, такой же грустный, добавил:

— Он конченый человек.

— И он не поедет домой. Мистер Труит зря потратил столько денег.

— Почему вы в этом уверены?

— Здесь для него много удовольствий, которых он не хочет лишиться. Он пошел в мать. Чересчур изнежен. Аморален. Красивое ничтожество. Труиту он не понравится. Тот не станет терпеть его и пяти минут. Им нечего сказать друг другу, у них нет общего языка.

— Да кому он вообще понравится?

— И все же…

Сердце Кэтрин сильно билось. Она чувствовала музыку в венах, горячившую кровь, словно спиртное.

— Вот именно. Все же.

— Мой муж скучает по музыке. Скучает по сыну. Это его идея фикс. Мы здесь, чтобы воплотить его мечту в жизнь.

Кэтрин очень старалась скрыть свое волнение. Она играла роль женщины, которой велели исполнить сложное поручение, и ничего больше.

— Как мы с ним поговорим? Важно не напугать его. Он должен спокойно выслушать просьбу отца, которая наверняка покажется ему не такой однозначной.

— Мы сделаем это в воскресенье.

Глава 12

Кэтрин расхаживала по комнатам гостиничного номера. В библиотеку не пошла. Позабыла о своих садах и о манерах почтенной дамы. Думала только о Тони Моретти, воображала его тело в постели. Представляла себя с ним. Желание, которое она испытывала, было подобно наркотику в венах. Тони был моложе ее, он станет последним приключением ее молодости. Он неотступно присутствовал в ее грезах. Кэтрин видела его сидящим в ресторане и поглощающим устрицы. Видела влажные глаза, длинные пальцы, наигрывающие печальную тривиальную мелодию. Вспоминала, как он посмотрел на нее и спросил о своей дурацкой булавке. Кэтрин пыталась успокоиться, почитать книгу, но нигде не находила себе места. Она взяла с собой книгу в обеденный зал отеля, но так и не раскрыла. Ей чудилось, что все за ней наблюдают, словно за спокойными манерами и приличным платьем проглядывает страсть. В мыслях она лежала обнаженная рядом с Тони Моретти, сыном своего мужа.

При взгляде на него она ощутила, как забился сексуальный пульс города. Раньше такого не было. Она вдруг подумала, что в любой час дня и ночи, в каждую минуту множество людей занимаются любовью. За каждым окном вершится половой акт. Бедняки заканчивают его восторженным животным стоном, богатые — с невероятной утонченностью и извращением.

Она не могла спать. Ей казалось, что Ральф следит за ней, что он заранее знал, к чему приведет его просьба.

Наконец настало воскресенье, яркое, светлое и холодное. Агенты сообщили, что встреча состоится в два часа. К этому времени Тони проснется и будет трезв. Кэтрин была готова. Она надела обручальное кольцо с бриллиантом, серое шелковое свадебное платье, а поверх него — длинную каракулевую шубу. Словно все это могло ее защитить. Она изображала почтенную даму, собирающуюся навестить дальнего родственника.

Мистер Мэллой и мистер Фиск молча сопровождали ее по скользким солнечным улицам. От отеля, от всего нового и современного они уводили ее в другую часть города, не такую благополучную. В воскресенье повсюду стояла тишина. От красивых магазинов и улиц, ярко освещенных по вечерам, они переместились в район с низкими, давно не ремонтированными домами из бурого песчаника. Здесь не было дворов и даже ящиков для цветов, мраморные ступени давно обветшали. Кэтрин могла представить себе, как выглядят комнаты за немытыми окнами. В таких она сама недавно жила. Тесные, грязные, с низкими потолками. Мебель тоже наверняка старая и неудобная. Полы не подметены, в доме витает запах жареного лука, дешевых сигар, окна постоянно закрыты. В комнате с задней стороны дома спят родители, в другой комнате — дети, сколько бы их ни было. Одна или две вещи привезены из деревни, и их берегут. Печальный тяжелый быт без будущего и прошлого. Одно настоящее, которым не наслаждаются, а терпят. Единственный ритм жизни — нескончаемый гул машин на фабриках, на которых эти люди работают. По ночам им снятся маленькие города, из которых они приехали, восход и заход солнца, смена времен года, посадка, выращивание и сбор зерновых.

После пробуждения они не помнят своих снов, становятся за станки, день за днем занимаются тяжелой работой, но сердца их о чем-то болят. Этому чувству они и сами не дали бы определения. Их лица так же изношены, как и их мебель, нелюбимы и жестки. Время от времени, по вечерам, на жен этих людей сходит неясное томление, и они говорят доброе слово одной из дочерей. Отцы пьянствуют, хмурятся, иногда распускают руки. Дети не учатся, растут недоразвитыми и нелюбимыми, за исключением редких моментов, когда матери забывают о своей тяжкой доле.

На этих улицах Америка была не амбициозной и сильной, а усталой, потерянной и грязной.

Кэтрин казалось, что она в миллионе миль от Висконсина. Полы ее теплой шубы и подол серого шелкового платья волочились по земле, хотя Кэтрин и старалась их приподнять. В деревне снег сиял чистотой и свежестью, точно постельное белье. Здесь, в городе, он был отвратительным. Холод забирался ей в ботинки, поднимался по ногам, несмотря на шерстяные чулки. Кэтрин чувствовала, насколько далека от этих построек, обычаев и уклада. Она всегда была хамелеоном, перенимала речь и манеры в зависимости от обстоятельств, но сейчас ощущала, что стала кем-то другим и никак не может вернуться в прежнее состояние.

Пульс бился как бешеный. Кровь стучала в ушах. Она собиралась раскрыться для Тони Моретти.

Затем они дошли и до других улиц, еще более неприглядных. Здесь не было ни тротуаров, ни мостовой. Лишь грязные дорожки между неокрашенными деревянными домами. В некоторых окнах за разбитыми стеклами виднелись рваные занавески. На Линден-стрит — ни одного дерева.[9] Мэллой и Фиск время от времени посматривали на Кэтрин, словно извиняясь, но та глядела перед собой. Она погрузилась в свое прошлое, которое разворачивалось перед ней с каждым шагом.

Наконец агенты остановились перед одним из трехэтажных домов, покрашенных тусклой красной краской, словно кто-то давно сделал слабое усилие придать этому строению более пристойный вид. Мэллой заглянул в свой блокнот.

— Номер восемнадцать. Это здесь.

Кэтрин почувствовала озноб и поплотнее запахнула воротник шубы. Агенты замешкались, словно вдруг растерялись и не знали, что делать.

— Ну что же вы? — нарушила молчание Кэтрин, — Я замерзла. Давайте войдем. Надо довести дело до конца. Не стоит откладывать.

Она поднялась по ступенькам, Мэллой и Фиск последовали за ней. Кэтрин дернула дверь; та оказалась незапертой и открылась на темную лестницу.

— Третий этаж, миссис Труит. Здесь темно. Прошу прощения.

— Это не ваша вина.

Посторонившись, Кэтрин пропустила агентов вперед. На третьем этаже они постучали в дверь. Каждый удар бил по ее нервам. Дверь отворилась, и перед ними предстал Антонио Моретти.

Он казался разгневанным. Выглядел чистым. Сиял, словно святой. На нем был красный шелковый халат, едва прикрывающий грудь. Очевидно, под халатом ничего не было, но Тони, судя по всему, это не смущало.

— Мистер Моретти. К вам дама.

— Вижу. Я всегда предлагаю даме войти.

Мэллой вынул блокнот, словно хотел, чтобы тот помог найти дорогу.

— Мистер Моретти… Мистер Труит, мы готовы отвезти вас домой. Ваш отец…

На лбу Тони появилась морщинка и тотчас исчезла.

— Что за имя вы назвали? Я такого никогда не слышал. Моя фамилия — Моретти. Я Тони Моретти.

— Мистер Ральф Труит. Из Висконсина. Вы там родились.

— Может, войдете? У меня есть бренди. Здесь холодно.

Они хотели отказаться, но его настойчивый взгляд и белизна кожи притянули их, и они переступили порог гостиной. Комната была элегантно обставлена, что совершенно расходилось с обликом дома. Тут стояла красивая французская и итальянская мебель. Потолок, точно в шатре, был украшен оранжевым шелком, с него свисали марокканские фонарики, мерцало пламя свечей Возможно, они горели еще со вчерашнего дня. Из этой комнаты видна была затянутая парчой спальня, где царил страшный беспорядок, словно во дворце, спешно покинутом перед революцией.

Всюду была разбросана одежда. Моретти небрежно подобрал несколько предметов, освобождая гостям место на креслах и диване. Никто не сел. Тони повернулся к Кэтрин и улыбнулся.

— Какое имя вы назвали?

От волнения у нее снова перехватило горло.

— Труит. Мистер Ральф Труит.

— А вы, стало быть?..

— Миссис Труит. Новая миссис Труит.

— Надеюсь, вы будете счастливы в браке.

— Благодарю.

— Это имя мне неизвестно.

Мэллой откашлялся.

— Мистер Труит — ваш отец.

Моретти рассмеялся, продемонстрировав алебастровые зубы. Его щеки покрывала дневная щетина.

— Моего отца зовут Пьетро Моретти. Моя мать — Анжелина. Отец играл на аккордеоне в Неаполе. Когда мне исполнилось три года, родители переехали в Филадельфию, в ее итальянскую часть. Там отец выступал в разных итальянских ресторанах. Потом стал владельцем одного из них. Он и сейчас им владеет. Мой кузен Витторио готовит еду, очень, кстати, хорошую, отец играет на аккордеоне, мать собирает деньги.

Мэллой перебил его:

— Вы родились в Висконсине. Ваш отец — Ральф Труит.

— Кто вы такие? — разозлился Антонио.

В разговор вступил Фиск.

— Нас нанял ваш отец. Он пытался отыскать вас.

— Вы за мной следили?

— Да. Несколько месяцев.

— Очень неприятно.

Агенты уставились в пол. Антонио перевел взгляд

Кэтрин и обратился к ней:

— Я учился в консерватории в Филадельфии. С тех пор работаю в ресторанах музыкантом. Слово «ресторан» звучит неплохо. Для концертов я недостаточно талантлив, а для педагогической работы талантлив излишне. К тому же терпеть не могу детей. Предпочитаю компанию взрослых. Поэтому я здесь. Никакого мистера Труита я не знаю. И никогда не бывал в Висконсине, хотя, возможно, там и неплохо. Это слишком далеко.

— Вы придумываете. У нас есть факты.

— Разрешаю проверить. У меня имеются бумаги, документы, банковская чековая книжка. Немного денег, можете посмотреть. Мой отец по-прежнему в Филадельфии. Мать все так же зовут Анжелина, и она берет у посетителей деньги. Бренди?

Тони налил напиток в бокал и повертел его в тусклом свете.

— Ваша мать — графиня Эмилия Труит. Отец — Андреа Моретти, учитель музыки, нанятый мужем вашей матери, мистером Труитом.

— Настоящая графиня? Очаровательно. Каким бы ни был соблазн заменить ресторанную жизнь на высокий титул, боюсь, вы заблуждаетесь. Все неправда, каждая ваша фраза. Могу прочитать вам письма матери. Она просит приехать домой и найти хорошую девушку. Хорошую девушку, такую, как молодая миссис Труит. Зачем мистеру Труиту меня видеть, если он не мой отец?

— Он переживает.

— Потому что его жена оказалась шлюхой?

Мэллой искоса взглянул на Кэтрин.

— Мистер Труит чувствует, что был несправедлив к вам и надеется это загладить.

— Каким образом? Хочет, чтобы я оставил Сент-Луис и отправился в Висконсин? Это не похоже на право первородства.

— Он ваш отец. Он вел себя как ваш отец с момента вашего рождения.

Глаза Тони Моретти гневно вспыхнули.

— Мой отец вел себя как мой отец с момента моего рождения. Может, хотите взглянуть на фотографии? У меня их нет. На мои детские вещи? Они в Филадельфии. Доказать, кто ты такой, просто. Трудно доказать, что ты не кто-то другой. Я не сын этого человека, что бы он ни думал. Мне жаль, что мистер Труит испытывает муки совести. Обычно я очень уступчивый. С удовольствием пошел бы ему навстречу. И с вами мог бы договориться, но мне сейчас не до гостеприимства. Все, что у меня есть, это бренди, а вы от него отказываетесь. Пожалуйста, уйдите.

Кэтрин уселась в кресло, с которого Моретти сбросил одежду, в том числе и пару темных женских чулок.

— Мистер Моретти, — начала она тихо.

— Это вы та дама? В ресторане, дама в черном… Дама в трауре.

— Да. — Рука Кэтрин задрожала, — Но напомню вам, что я не в трауре. Вы замечательно играете на фортепьяно.

Она представила Тони в кровати. Вообразила его обнаженным, возбужденным, откинувшимся на шелковые подушки и ожидающим. Ожидающим ее. От него пахло вчерашним одеколоном и теплой постелью. Все это она живо нарисовала в фантазиях. Где он был, что делал. Она ощущала запах женщины, которая недавно покинула его объятия.

Кэтрин заговорила твердо, и Тони внимательно слушал каждое слово.

— Вы страдали. Мистер Труит знает, что вы на него сердитесь. Он тоже страдал. Сердце его изранено. Он терзается ночами, размышляя о вас. Понимает, что сильно вас обидел, плохо с вами обращался. Теперь он намерен начать все заново. Так вернитесь домой, в дом вашего рождения, в большой дом. Тогда он снова оживет. Я не стану обманывать, что мистер Труит вас любит. Пока нет. Но он желает вас полюбить. Желает быть добрым. Надеется, что вы простите его за… все. Прошу вас…

— А что вы, новоиспеченная миссис Труит, сделаете для того, чтобы эта смехотворная мечта превратилась в реальность?

— Я обещала ему. Он богат. Я сделаю что угодно.

— Дайте мне ваше кольцо.

— Извините?

— Я потерял булавку для галстука, помните? И я обожаю бриллианты. Дайте мне ваше кольцо. Возможно, я подарю его своей девушке. Или сам буду носить. Я ведь экстравагантный человек. Или сделаю из него новую булавку. Она будет привлекать внимание, когда я сяду за фортепьяно. Согласны? Камень будет сиять под лампой. А может, я выкину его в Миссисипи. Или проглочу. Дайте его мне.

— Миссис Труит, — вмешался мистер Фиск, по- настоящему встревоженный.

Поколебавшись, Кэтрин сняла кольцо и положу в протянутую ладонь.

— Возьмите. Муж велел сделать все возможное, и я сделаю. Возьмите. Оно ваше. Только возвращайтесь домой.

— Если бы это был действительно мой дом, если бы он имел ко мне отношение, я бы согласился с вами в одну секунду и не заставлял бы снимать кольцо с вашей прекрасной руки, — Тони надел украшение на мизинец. — Маленькое, но красивое.

Бриллиант сверкнул в свете оплывающих свечей

— А сейчас я попросил бы вас удалиться. Оставьте меня в покое. Полагаете, моя жизнь очень хороша? Это не так. Думаете, я окружен любовью? Нет, не окружен. Но я не желаю разгадывать вашу головоломку, — Тони вернул Кэтрин кольцо, — И ваш маленький деревенский бриллиант мне не нужен. Вон отсюда ко всем чертям!

Мэллой не отступал.

— Мистер Труит, мы не совершаем ошибок.

— Не называйте меня этим именем, — разъярился Тони. — Я уже вам сказал. Меня зовут Моретти. Сегодня у меня выходной. Час любезности с незнакомцами закончился. Убирайтесь с этой дурацкой историей к вашему деревенскому мужлану, кто бы он ни был, и передайте, что оплошали. Или поезжайте на поезде в Филадельфию. Обратитесь там к любому. Они помогут вам найти Моретти, задайте им вопрос о сыне. Родителям не нравится то, что я делаю. Они считают, что игра на фортепьяно — занятие для девушек. Они тоже хотят меня вернуть. Если уж возвращаться, то к родным. Но мой дом здесь. А вы из него выметайтесь.

Молодой человек открыл бутылку и налил себе ой бокал бренди. Кэтрин живо представила, как по ее телу огнем разливается напиток.

— Мы еще придем, — тихо пообещал Фиск.

В его голосе едва заметно прозвучала угроза.

— Вряд ли. С какой стати?

Антонио уселся в голубое бархатное кресло. Красный халат распахнулся у него на груди. Кэтрин увидела длинный торс.

Больше им ничего не оставалось, как удалиться. Когда, спотыкаясь в темноте, они спускались по лестнице, то услышали его смех. Два униженных пинкертона. Кэтрин надела кольцо на палец и улыбнулась. Она испытывала восторг.

Возвращались они через воскресный рынок. Пробирались в толпе мимо дешевых платьев, хлипких пальто, мимо рядов с замерзшей капустой и медными кастрюлями. Кэтрин заметила человека, продающего птиц. Желтых, голубых и красных канареек. Маленькие птички казались на холоде полумертвыми, но она купила одну, вместе с красивой клеткой, и понесла в гостиницу. Держала клетку в руке и дышала на дрожащее тельце птички, оберегая от морозного воздуха на воскресных улицах Сент-Луиса.

Глава 13

Кэтрин решила подождать пять дней. Душа горела огнем, но она хотела выдержать время. А когда эти дни пройдут, не станет медлить и часа.

Прежде чем рассказать об Антонио, она написала Ральфу о своих планах в отношении сада. Кэтрин рассказала о времени, проведенном в библиотеке. Описала высокие окна, длинные столы, косые лучи солнца. Поведала о том, что можно сделать в саду. Она заставит растения вновь зацвести! Она была даже нежна, но в меру. В конце концов, она едва знала своего мужа.

В письме Кэтрин спросила, может ли она заказать семена и рассаду для посадки весной. Так они отпразднуют возвращение домой Антонио. Она догадывалась, каким будет ответ Ральфа: она вольна делать все, что захочет. Кэтрин улыбнулась, поскольку это — правда..

Часами она простаивала в Миссурийском ботаническом саду, любуясь восхитительными орхидеями. Соцветия, белые и элегантные, как Тони Моретти, поражали нежной красотой. Их можно было выращивать в стеклянной оранжерее. Кэтрин внимала садоводам, которые перечисляли ей все, что может и не может народиться в климате Висконсина. Она не представляла сколько времени там длится весна, какая температура летом. Примерно прикидывала и покупала с осторожностью, но и с надеждой. Платила наличными шла в банк за дополнительными деньгами. Она приобрела маленькую серебряную ручку и блокнот с красными и белыми флорентийскими форзацами и аккуратно заносила туда название и свойства каждого заказанного растения.

Кэтрин мечтала о саде. Думала о своей жизни, напоминавшей лоскутное одеяло. Лоскуты эти были связаны между собой по-разному. Тут были и опыт, и знания, и интуиция. Но какой в них смысл? Она не имела представления о добре. У нее не было сердца, она не понимала, что такое — хороший, правильный поступок. Ей требовалось пространство, в котором она устроила бы сражение, бушевавшее у нее в груди.

Сад сулил порядок, успокаивал неукротимые страсти. Усадив на палец птичку, Кэтрин надеялась на порядок в своем тайном саду и на понимание того, что такое добро. Ожидание сказывалось на ней плохо. Размышления тоже ни к чему хорошему не приводили. Она вспоминала прошлое, и ей не хотелось снова там оказаться.

Тони Моретти был похож на нее, похож на тайный сад. Он верил в свою ложь, никогда не колебался и не сомневался. И побеждал.

Позже Кэтрин снова написала мужу и сообщила, что посетит Моретти одна, без напористых агентов, так как более мягкий подход заставит молодого человека одуматься. Она была убеждена, что пинкертоны правы: тот, кто называет себя Моретти, — сын Ральфа. Тони надел маску. Тем не менее легкая дрожь и изгиб губ мужчины говорили, что он обманывает. Конечно же он испытывал горечь, но, но мнению Кэтрин, и сожаление. Он скрывал правду за очаровательной наглостью, и ему это не слишком хорошо удавалось.

Кэтрин рассказала Труиту об экстравагантных манерах Моретти, о бархатной мебели и шелковом халате, о его игре на фортепьяно, о темной квартире, комнатах, удивляющих экзотической элегантностью и вкусом.

Поинтересовалась, действительно ли Ральф хочет видеть непутевого сына под своей крышей. Она знала: с некоторыми моментами прошлого приходится расставаться, есть места, которые с горечью оставляешь и теряешь навсегда. Кэтрин добавила, что будет ждать от мужа письма, прежде чем начнет действовать.

Ральф ответил, что намерен лишь вернуть сына и больше ничего. Это его единственное желание. Она должна делать то, что потребуется, что необходимо. Пусть идет к нему в дом. Преследует на улице. Если он попросит денег — дает ему любую сумму.

Да, она лишь средство для достижения цели Ральфа. Это стало ясно, еще когда он впервые обмолвился о ее поездке в Сент-Луис. Кэтрин была и приманкой, и инструментом для воплощения мечтаний Труита, какими бы глупыми они ни казались.

Теперь она окончательно удостоверилась, что Труит — сентиментальный дурак. Ему никогда не понять желаний самой Кэтрин.

По крайней мере, свои тылы она прикрыла. К ее поведению вопросов не возникнет. Мэллою и Фиску, если даже они последуют за ней, нечего будет доложить.

Она всегда восхищалась собственным умом и всегда добивалась своего. Не было схемы, которую она не увидела бы насквозь. Сделав мужа своим сообщником, Кэтрин стала героиней собственного обмана. Она с жадностью пользовалась свободой, которой не имела прежде. Поначалу она не была уверена в своих отношениях с Ральфом. Теперь же поняла, что он в ее власти.

На улицу она спустилась в сумерках, плотно укутавшись в воротник шубы и закрыв вуалью лицо. Сначала проверила, нет ли за ней хвоста. Впрочем, это уже не имело значения. Затем прошла мимо домов из песчаника, свернула на улицу с жалкими обшитыми вагонкой лачугами и встала у красного дома.

К этому времени Тони должен был выйти из ванны и одеться. Раздастся стук в дверь, он торопливо отложит трубку с опиумом, шприц или что там еще. Это у него всегда под рукой. Услышит стук и будет готов. Он поймет, кто это, прежде чем отворит дверь.

Она постучала. Он открыл. Посмотрел на нее долгим взглядом, и его язык оказался у нее во рту, скользкий и соленый от устриц. Он втащил Кэтрин в квартиру, захлопнул ногой дверь и поцеловал с такой знакомой для нее страстью.

Сунул пальцы ей под шубу, под воротник платья и прикоснулся к сильно бьющейся вене на ее шее. Кэтрин стаскивала с него одежду, которая уже была расстегнута. Ей не терпелось прикоснуться к гладкой белой коже на его груди, к твердому крепкому торсу, шелковистому под ее рукой. Его кожа была очень свежей, словно до нее никто не дотрагивался.

Тони по-прежнему ее целовал, она водила языком его языку, дотрагивалась до неба, ощущала излишества, которые он позволил себе накануне: шампанское и сигары. Голова у Кэтрин отключилась, кожа загорелась, она снова забыла обо всем. Понятия не имела, кто она и кто он. Все стало неважным. Время исчезло. Не было ни жары, ни холода, ни прошлого ни будущего. Только это — ее ладонь на его животе, под поясом его брюк, его пальцы на ее пульсирующей вене.

Кровь ее превратилась в воду. Глаза ослепли. Она была уже не Кэтрин. Она вообще никем не была. И никто не узнает, где она проводила время. Кэтрин оказалась в царстве прикосновений и впала в экстаз.

Они вели себя так, будто за ними кто-то наблюдает. Не прикрывшись, демонстрировали способы телесных удовольствий, чувствительные к движениям и ласкам, словно все это делали для чьих-то глаз. Она лежала на его кровати, одежда валялась на полу. Кэтрин извивалась от наслаждения, ей казалось, что у нее нет костей. Тони, тоже обнаженный, двигался над ней, его язык умело и быстро довел ее до оргазма. Затем мужчина вошел в нее и вскрикнул от наслаждения. Он доставлял радость самому себе, испытывая восторг от собственного умения. Главными для него были его личные желания, нежность и страсть. Он вошел в нее, словно впервые.

Так они занимались любовью, пока ее губы не распухли от поцелуев, а кожа не покрылась пятнами. Кэтрин ощутила, что снова стала цельной. У нее внутри все болело.

— Труит, — произнесла она каким-то чужим голосом.

В ее жизни было так много мужчин. Она не могла вспомнить их лица. Моретти знал множество женщин.

Кэтрин понимала: их имена на кончике его языка. Но не имело значения, что она — одна из них.

Секс с Тони не был похож на утоление голода. Он напоминал пожар, и она сгорела дотла.

После Кэтрин задремала. Плавала в теплых водах какого-то моря. Она не помнила своего имени, ни о чем не заботилась и не тревожилась.

— Моя маленькая, — Его голос доносился издалека. Казалось, ветер принес его из тропического леса, — Моя птичка. Моя шоколадка.

Она тихо рассмеялась. Прижалась к нему, млея в каждой точке, в которой ее тело касалось его кожи. Она никого не полюбит так, как любит его. Ни с кем так не забудется, не будет так беспомощна. Ее оборона, привычная и доведенная до совершенства, сейчас ни к чему. Мысли и слова все бы испортили. Она была сама чувственность, и ей хотелось еще больших ощущений.

Кэтрин открыла глаза. Она находилась во французской спальне, которую так хорошо знала. Стены были обтянуты голубым, как небо, шелком. С потолка свисал французский светильник. Она лежала в объятиях того единственного, кто овладел всеми ее помыслами и умел в любви все, что умела она. «Как жалко, — подумала Кэтрин — Как печально».

— Моя мелодия, — сказал Тони, — Ответь мне.

— Да. Что?

Тони взглянул на нее, и она заметила в его глазах грусть и эгоизм.

— Почему он еще жив?

Эта фраза обожгла, словно кусок льда, брошенный на разгоряченную кожу. Он смотрел на ее обнаженное тело. Кэтрин прикрылась шалью, небрежно брошенной на кровать, своей красивой черной вышитой шалью, оставленной здесь перед ее отъездом на север перед тем, как она изменилась для Ральфа Труита

— Когда бы я это сделала? Как? Чего ты хочещь?

— Тебе известно, чего я хочу. Мы ведь договорились. Я хочу все. Хочу разделить это с тобой.

— И ты это получишь, — Кэтрин села, — Я даже не представляла, что он решит тебя вернуть. У нас же в плане этого не было. И разве я знала, что он тебя найдет? Но и в этом случае он не может так быстро умереть. Подобные дела просто не делаются. Необходимо время. Сначала он заболеет, после ослабеет и только потом умрет. То есть не сейчас.

Тони положил ее ладонь на свой член. Она почувствовала, как его плоть двинулась под рукой. Словно рыба, хватающая воздух.

— Поклянись.

— Обещаю.

Он встал, взял полотенце и начал себя обтирать. В кровати осталась лужица. Он никогда не извергался в партнершу, поскольку испытывал ужас перед детьми.

Собрав свои вещи, он бросил их в угол. Затем вынул из шкафа чистую одежду.

— Как будто обещание шлюхи что-то значит. Сейчас мне пора на работу.

По щекам Кэтрин потекли слезы. Никогда еще он не называл ее шлюхой; такая жестокость была ужасной и невыносимой. Она давно себе поклялась, что не будет перед ним плакать, но не удержалась и не могла остановиться.

— Чего ты добиваешься?

— Чтобы он исчез. Мне нужны его деньги. Пусть он умрет, но не на моих глазах. Мне интересно, как он будет выглядеть перед смертью, но видеть этого я не желаю. Хочу, чтобы его внутренности превратились в лед, чтобы сгнили его зубы. Хочу жить в доме своей матери и иметь дорогие вещи. Тебе это известно.

— Наследство станет твоим, — тихо промолвила Кэтрин. — У тебя все будет. Но не сразу. Ты все получишь, и никто нас не заподозрит. Действие мышьяка медленное и незаметное. В этом и заключается прелесть плана.

Она зачарованно смотрела, как Тони собирается. Как слой за слоем вещи скрывают его мальчишеское тело. Одежда у него была красивой, и он облачался в нее чувственно, как женщина. Его тело было тайной Кэтрин, ее единственной собственностью, даже если еще вчера его обнимала другая женщина, пока она спала в своей узкой кровати отеля «Плантерс». Никто не знает его так, как знает она, и не любит так, как она. И он любит ее, даже если молчит об этом, даже если использует ее как ключ к своим мечтам.

Тони был привязан только к Кэтрин, потому что никто другой не дал бы ему того, чего он хотел. Они вместе придумали план, словно в мелодраме. Шокирующий замысел, но вполне осуществимый, если она правильно себя поведет. А в своем уме она никогда не сомневалась.

— Все получится. Не беспокойся.

— Расскажи мне еще раз как. С подробностями.

— Его охватит удовольствие. Изысканные желания, смутные и непонятные, начнут отравлять мозг. Ночью ему будут сниться кошмары. Кровь станет жидкой, он постоянно будет мерзнуть. Никакие одеяла ему не помогут. Волосы поредеют и начнут выпадать. А том он сляжет и умрет.

Тони слушал, как ребенок слушает вечернюю сказку.

— Разве тебе неинтересно узнать о нем больше? Все, что я говорила, — правда. Он надеется на твое возвращение. Готов открыть для тебя потрясающий дом восхитительные интерьеры! Хотя я забыла, ты ведь его видел.

— Я помню все подробности детства. И Труит в мое будущее не вписывается.

— Он любит… точнее, хочет тебя полюбить.

Неожиданно Тони повернулся и встал одним коленом на кровать. Он взял Кэтрин за плечи и потряс, словно куклу. Его одежда распахнулась. Она видела его белую кожу, ощущала горячее прикосновение даже сейчас, когда Тони негодовал.

— Он бил меня. И уничтожил мою мать.

— Он…

— Он схватил мою прекрасную мать и колотил, пока ее окровавленные зубы не выпали на пол. Я был свидетелем. Отвез меня в Чикаго и заставил смотреть. Он сильный. По крайней мере, был таким. Он сжал ее горло своими уродливыми руками и стал душить, пока она не умерла. Я наблюдал за этим. Мне было тринадцать лет, и я это видел, — Тони швырнул Кэтрин на кровать, — Зачем мне его любовь? Лучше пусть сдохнет.

Кэтрин слышала эту историю сотню, тысячу раз, и ни на минуту не поверила. Между ними имелось соглашение, что все это — правда. И это стало основой их плана. Кэтрин старалась, потому что обожала Тони. Пыталась поверить, но сомневалась. А теперь, когда познакомилась с Труитом, когда стала его женой, не верила Антонио совершенно.

Ей было известно, что такое бывает. Она могла вообразить подобное убийство в мрачных домах из песчаника Но отсутствие здравого смысла и сдержанности у Ральфа Труита? Кэтрин пыталась нарисовать себе такую картинку: Антонио с едва пробивающимся пушком на щеках и смотрящий на этот кошмар. Пыталась, но не могла.

У нее самой бывали внезапные вспышки неконтролируемой ярости. Но у Ральфа Труита? Немыслимо! Он молился у постели дочери, пока не закрылись ее глаза. Он застал жену за сексом с учителем музыки и, вместо того чтобы взяться за пистолет, захлопнул дверь.

Антонио покрывал щеку Кэтрин поцелуями, легкими, точно перья.

— Это наше будущее. Наше будущее.

Она вскипела и поднялась с постели.

— А что делаешь ты? Ничего! Пьешь, распутничаешь, шляешься по притонам и тратишь все деньги на портных, которые дают тебе бесконечный кредит; еще бы, ведь их одежда сидит на тебе безупречно, для них это реклама. Получается, все легло на мои плечи.

— Распутничаю? Какие странные слова!

— Я люблю тебя. И готова для тебя на все.

— Ты считаешь, что это верх самопожертвования? Тебе за это платят.

— Я сделаю это. Должна сделать.

— Не просто должна. Ты отдашь мне моего отца, подаришь его смерть, и твоя любовь обретет новую цену.

— Сказала, что сделаю, — значит сделаю.

— Не заставляй меня ждать слишком долго.

Тони оделся. Он собирался оставить ее, нагую и неловкую, в холодной мокрой постели. Унести с собой частичку ее сердца.

Он обернулся. В его глазах стояли слезы.

— Жаль, что ты не видела ее. Мою мать. Она была так прекрасна. У нее был такой нежный голос, маленькие руки. Она сажала меня на колени и играла на фортепьяно, пела старинные итальянские песни. Она была еще юной. После того как она ушла, после того как он выгнал ее, после того как умерла моя сестра, я пробирался к вилле и поднимался по лестнице в комнаты матери. В ее гардеробной я зарывался носом в платья, вдыхал аромат. Она пахла другой страной, страной, где всегда звучала музыка и где все танцевали. Страной, озаренной свечами.

Антонио сел в кресло у потемневшего окна.

— Она была совсем молодой. Влюбилась. Люди влюблялись во все времена. В чем же ее вина? Возможно, Труит мой отец. Возможно, нет. Никто не узнает. Но он заплатит за то, что с ней сделал, за то, что сделал со мной. Всю жизнь я ненавидел его. Даже устал от этого. Я никогда не вдохну полной грудью, пока он не исчезнет. Сделай для меня одну единственную вещь. Когда мы познакомились, ты напомнила мне мать. Ты полюбила меня по-своему. Потихоньку отогрела мое застывшее сердце. Сделай это для меня. Люди думают, что я плохой. Пустышка. Может, так и есть. Но я так не считаю. Я всего лишь десятилетний мальчик, стоящий в темноте в гардеробной матери и вдыхающий аромат ее нарядов. Я могу быть плохим. Но, возможно, и хорошим. Пойму это, когда увижу его могилу.

Тони встал. Было почти темно. Распахнул дверь и ушел..

Кэтрин бродила по комнатам. Разглядывала в шкафу свои красивые платья, бусы и перья, шляпы, украшенные птицами и драгоценными камнями, туфли на высоких каблуках, красные, зеленые и золотистые, с блестящими пуговицами и пряжками, из отличной марокканской кожи. Ей вдруг захотелось начать все сначала. Прикосновение к одежде, тонкий запах духов, от нее исходящий, вызвали желание валяться до полудня в постели, слушать смех, непристойные шутки, вульгарные песни, заниматься сексом с мужчинами, которых она больше никогда не встретит. Наслаждаться звоном монет в шелковом кошельке и шампанским, его сладостью после того, как улетучатся пузырьки, ощутить утром ужасное послевкусие опиума и шампанского. Провести ночь в обществе полуодетых женщин, в белье, украшенном шелковыми лентами. Они лениво будут ласкать друг друга, непринужденно и тихо болтать всю ночь о том, что с ними случится и что уже случилось. Все это манило. Когда-то она лежала в постели все воскресное утро и хохотала над объявлениями в газетах. Она обратила внимание на объявление, поданное Ральфом Труитом, и произнесла вслух его имя. Антонио Моретти сверкнул глазами и выхватил газету. Ей было незачем тратить весь день на размышления о том, как воспользоваться новой информацией. Ральф Труит — просто имя и конец старой истории.

Назад уже не повернуть. К тому же куда ей возвращаться? В тот экипаж к матери, в летнюю грозу с кадетами? К маленькой милой сестре? К тем дням, когда ничего еще не произошло?

Кэтрин закрыла шкаф, тщательно вымылась водой из железного кувшина и выкинула все мысли из головы. Она избавилась от запаха секса и ни о чем не жалела.

Облачившись в костюм порядочной женщины, она без страха отправилась по темным улицам той части Сент-Луиса, куда никто не ходил без необходимости. В отеле «Плантерс» Кэтрин забылась крепким сном невинной девушки; пение птички поднимало ее к ангелам.

Глава 14

Она не могла остановиться. Свобода стала для нее чем-то вроде наркотика. Кэтрин написала Труиту и сообщила, что прогресс налицо, хотя и медленный. Пообещала, что Энди — так она называла в своих письмах любовника — приедет домой.

Каждый день она навещала Антонио. И уже не боялась Фиска и Мэллоя, с которыми теперь не виделась. Кэтрин предполагала, что они притаились, но зашла слишком далеко, чтобы об этом беспокоиться.

Любовники занимались сексом — иногда яростные десять минут, иногда до тех пор, пока темнота не сменялась светом, а затем опять темнотой. Потом она вынимала из шкафа платье, и они гуляли. Ели устрицы, пили шампанское.

Когда Антонио забывал о своей ненависти к Труиту, он был по-детски очарователен. С ним она снова чувствовала себя девочкой. Все для нее было свежо и возможно. Снова и снова он рассказывал о своих путешествиях, о смешных привычках людей, которые ему встречались. Все это выглядело невинно — бесконечные приключения мальчишки, который так и не повзрослел. Его смех был, точно чистая вода, сверкающая на солнце, сбегающая со скал в весеннем лесу.

Тони заставлял ее смеяться. С Труитом она никогда не смеялась. Тот был разносторонним и хорошим человеком, но с ним Кэтрин не было весело.

Иногда по ночам, когда с Тони слетала бравада и он лежал обнаженный, тонкий и уязвимый в ее объятиях, он признавался, что на самом деле одинок, ему приходится бороться за каждый доллар. У него нет ни матери, ни отца, ни дома, в который можно было бы прийти. Но когда он сидел за столом с устрицами и шампанским, жизнь его, казалось, была наполнена светом и чистыми простынями.

Кэтрин верила, когда Тони говорил о ее красоте, о том, что она никогда ему не надоедает.

Она наведывалась в пивные бары, где он играл на фортепьяно. Флиртовала с другими у него на глазах, зная, что он ничего не может поделать. Иногда из-за нее вспыхивали драки. Принаряженные рабочие, разъярившись, боролись друг с другом, а она даже не привставала из-за стола.

Потом они отправлялись в притоны, где китаянки раздевали их, обертывали в шелк, массировали обнаженные тела теплыми душистыми маслами и давали им шарики опиума, черные, эластичные, точно резина. Домой они возвращались на рассвете, Кэтрин переодевалась в ту одежду, в которой приходила к нему, и возвращалась в отель «Плантерс». Иногда ей не удавалось попасть ключом в замок, и сонный портье ей помогал. Спала она мало, несколько часов между рассветом и полуднем, и просыпалась под птичье пение.

Затем пила крепкий черный кофе и почти ничего не ела, разве что золотистый тост с мармеладом. Иногда днем в библиотеке она почти теряла сознание от голода. Возле стопки книг лежали ее лайковые перчатки.

Она изучала информацию о выращивании роз. Почти чувствовала, как шипы колют ей кожу, ощущала запах крови на тыльной стороне руки. Она была не такой, какой явилась к Ральфу Труиту, но и не такой, какой видел ее Тони Моретти. И сама не понимала, какая ее сущность настоящая, а какая фальшивая.

В городе Кэтрин повидала многих старых друзей: Хэтти Рено, Энни Маккри, Маргарет, Луизу и Хоуп, Джо Лямура, Тедди Клондайка. Заглядывала в любой уголок в поисках своей сестры Алисы, которая жила где-то на этих улицах и вращалась в этих кругах, если хорошо себя чувствовала. Когда-то Кэтрин часто брала Алису в цирк и в оперу. Но сестры нигде не было, и никто не знал, где она.

Кэтрин покупала сестре книги, которые та никогда не читала. Покупала украшения, которые Алиса либо теряла, либо кому-то отдавала. Кэтрин старалась спасти хоть что-то в этом мире — подарить сестре радость, стать ей подругой, но не преуспела даже в этом.

У нее было желание отыскать Алису и отвезти в Висконсин, окунуть в белизну просторов в надежде на полное исцеление. Кэтрин нарядила бы сестру в одежды Эмилии: пусть подметает подолом длинную лестницу виллы и ходит на высоких каблуках по залу с фресками на стенах. Пусть станет ребенком в зачарованной стране, двери в которую распахнула Кэтрин. До сих пор Кэтрин верила, что может спасти сестру.

— Забудь ее, — посоветовала Хэтти Рено, — Несколько месяцев ее никто не видел. А в последний раз, говорят, она выглядела ужасно. Никто не общался с ней, и ей было все равно. Мне было за нее стыдно.

— Она моя сестра.

— Она плохой человек, она упряма и больна. Ей не нужна крыша над головой. Она совсем одичала Мужчины уже не обращают на нее внимания.

— У нее никогда не было настоящей крыши над головой.

— И ты мечтаешь дать ей эту крышу. Пока она жива. Ты и кто еще? Кто будет платить?

Кэтрин ни словом не обмолвилась о Ральфе Труите. Не объяснила мотивов своего отъезда. В Чикаго ничему не удивлялись. Они думали, что знают причину: свежая кровь, новые мужчины с новыми деньгами.

— Я. Пока Алиса жива.

Антонио нуждался в Кэтрин, и эту потребность трудно было объяснить словами. Кэтрин принимала ее как знак восхищения. Она ошибалась. Это была привычка, пристрастие, но не любовь, хотя он часто уверял в обратном.

Иногда Кэтрин понимала это с ясностью, вызывавшей боль, точно от удара ножом. Например, когда она сидела в ночной рубашке в тихом гостиничном номере и держала на ладони алую птичку, которая клевала булку.

Да, Моретти был устроен иначе. Для него Кэтрин была той, кто постоянно держит его в напряжении. И она настолько в нем нуждалась, что стала уязвимой и незащищенной, в отличие от других его женщин. Антонио был на несколько лет моложе. Был ее последней попыткой задержать молодость. И поэтому мог позволить себе все, что угодно: обожать ее, награждать пощечинами, целовать ноги. Кэтрин выполняла все его просьбы. Она была старше, теряла обаяние молодости, и в этом отчасти заключался ее интерес к нему, словно она допивала остаток вина в бокале. Она сделает все, что нужно. Сделает это. Смерть отца стала для Антонио куском, застрявшим в горле, непреодолимой ставкой в покере. Он готов был ждать, но недолго.

Он засыпал, засунув пальцы внутрь ее, а просыпаясь, слизывал мускус. Она отдавалась ему и во время менструаций, и когда бывала пьяна, и когда спала. Его аппетит и ее желание были бесконечны. Порой она являлась к нему в скромных платьях, и его это возбуждало, он словно занимался сексом с незнакомой женщиной.

Кэтрин витала в облаках. Она с трудом вспоминала, где находится.

Мужу она писала каждый день, придумала в подробностях свою жизнь. Она старалась, чтобы Ральф помнил о ее власти над ним, о ее способности вывести его из одиночества. Она обещала вернуть домой сына и вырастить прекрасный сад.

— Расскажи мне о нем, — попросил как-то после секса Антонио.

Его голова лежала у нее на груди. Темные волосы щекотали ее, приводили в состояние блаженства. Она закрыла глаза и постаралась вообразить себе лицо любовника. Ничего не увидела, хотя четко могла представить лица тех, кого едва знала.

— Мне интересно все. Расскажи еще раз.

— Он высокий. Плотный.

— Толстый?

— Нет, ничуть. Сильный.

Она осторожно подбирала слова. Ей хотелось доставить удовольствие — это была ее профессия. Хотелось рассказать Антонио то, что он жаждал услышать

— Судя по всему, у него много денег. Я даже уверена, что много. У него несколько направлений бизнеса. По большей части металл — для железных дорог, станков и прочего. Все в городе работают на него. Отсюда богатство. У него имеется свой железнодорожный вагон. Он гордится, что владеет автомобилем. И домом, но ты это знаешь. По большей части он молчит. Любит поэзию. Я читаю ему перед сном. Он очень печален. Часто грустит.

— Представь, как мы будем жить в этом доме. Какие вечера будем устраивать!

Тут Антонио фантазировал сам, без ее помощи. Такие же сборища, как и его жизнь сегодня, но только больше людей, больше денег, больше шампанского и всего, что приводит к наслаждению. Женщины будут прислуживать ему, приводить в порядок запачканную одежду. Отца похоронят рядом с сестрой. Тони будет плевать на его могилу.

Откуда возьмутся люди? Они станут приезжать на поезде из Чикаго, из Сент-Луиса. Бесконечная череда гостей, которые будут делать для него что угодно, потому что он, если ему вздумается, сделает для них все. Он будет бриться перед золоченым французским зеркалом. Займется сексом с кем-то другим, а Кэтрин будет на это смотреть. Спать в позолоченной кровати, которую его мать привезла из Италии. Они вместе будут принимать наркотики, доставленные из Чикаго, шататься по улицам, смеяться без причины, и никто не посмеет сделать им замечание. А деньгам не будет конца, как не будет конца райской жизни,

— В доме до сих пор хранятся твои игрушки, в шкафах висят платья твоей сестры. И твоей матери. Прекрасные наряды.

— Ты будешь их носить.

— Я примеряла. Они слишком малы. Пожалуй, Алисе подойдут. Правда, они давно вышли из моды, выглядят, как музейные экспонаты. В туалетном столике твоей матери лежит шкатулка с драгоценностями. Жемчуг, изумруды, рубины. Бриллиантовые бантики для волос. Часы с бриллиантами. Все, что она забыла захватить, когда уезжала. А может, не могла.

— Он поднял руку на мою прекрасную мать. Избил до крови. Она вряд ли понимала, что делает. Умчалась в том платье, что на ней было, и с собой ничего не взяла.

— Вещи по-прежнему на месте.

— Но я против Алисы. Не хочу, чтобы кто-то был рядом с нами.

Кэтрин утомилась. Устала его утешать. Тони так и не повзрослел. Остался маленьким мальчиком, замерзшим в детстве и не сумевшим оттуда выбраться. Она знала, что смерть отца, бриллиантовые бантики и грубое, похотливое пренебрежение не вернут ему потерянного, потому что потерял он время, а приобрел ненависть.

Тони тоже это знал. Он старался помнить свою сестру, мать, но его ум никак не откликался. Ненависть была раскаленным штырем, на который была насажена его судьба.

— Ральфу очень тебя недостает. Он раскаивается в содеянном. Его не отпускает эта боль.

— Думаешь, я не испытываю боли? Думаешь, мне нравится моя пустая жизнь?

Ей следовало быть очень осторожной, как циркачке на натянутой проволоке.

Ночами Тони не спалось. Сердце его колотилось, кровь стучала в висках, на тело что-то давило. Он ворочался до рассвета. Когда терпеть более не было сил он пробовал забыться морфием, опиумом, вином, но, проснувшись, не чувствовал себя отдохнувшим.

Ему казалось, что его душа, его ненависть отражаются на лице. Что кожа на лице лопается и гнев в виде гноя стекает с высоких точеных скул.

Ел он только для того, чтобы не умереть, но самую изысканную пищу. Устриц и шампанское. Перепелов и икру. Из Южной Америки ему привозили арбузы, из Пармы — ветчину. Эти вкусности заменяли ему ласку давно умершей женщины, той, которая, как он считал, любила его ребенком.

Сексом он занимался, потому что был красив. Груз привлекательности делал его доступным. Кроме того, в этом процессе случался момент, когда он забывал, кто он, забывал все, забывал отца, мать и маленькую идиотку-сестру, забывал о побоях Ральфа, о самом Ральфе, холодном и трезвом, желавшем отправить его, восьмилетнего мальчика, в ад. Во время секса мозг словно отключался. Оставались только движения, удовольствие и мастерство. Тони существовал в сексуальной горячке. Иногда после такого сношения ему удавалось уснуть на час-другой.

— Не говори мне об этом. Не говори о нем.

— Как хочешь.

Кэтрин была исключением, женщиной, к которой он возвращался снова и снова. Той, которая понимала толк в любви. Жизнь ее не пощадила, но лицо было все еще прекрасно, а тело здорово. Она отлично представляла, во что ввязалась. Она видела душу Тони, и этот огонь не сжег ее.

С Алисой все была иначе. Однажды вечером Тони напился. В это время Кэтрин в Висконсине выходила замуж за его отца. Он заметил Алису, когда на рассвете, шатаясь, брел домой. Она стояла неподвижно на углу темной улицы. Он подошел и сказал пару слов. Секс между ними продлился не долее звучания первых аккордов Лунной сонаты. В полном молчании, словно ему было скучно, а Алиса была глухонемой.

— Я знаю, где она, — сообщил Антонио.

— Кто?

— Алиса. Она в «Дикой кошке».

Кэтрин отвернулась и закрыла лицо руками. Тони Моретти улыбнулся.

Глава 15

Алиса…

Кэтрин Лэнд исполнилось восемь лет. Ее мать умерла, а сестра только-только начинала ходить. Отец от горя потерял рассудок. Он не переносил солнечного света, прикосновения одежды к коже, вкуса слюны в собственном рту. Боль заливал дешевым спиртным. Потерял бизнес и друзей.

У них больше не было денег. Не стало дома. Их мебель, мебель ее матери, валялась на улице в снегу.

А после скончался и отец, через шесть лет. Кэтрин не посещала школу, потому что они не жили долго на одном месте и потому что на ней был ребенок.

Отец погиб от алкоголизма. Допился до смерти, но Кэтрин понимала, что умер он от разбитого сердца. Такое случается. Он спивался на глазах, и это не было ни романтично, ни печально. Все было жалко, недостойно и мучительно. Этот процесс она бы сравнила с усилиями лошадей, тянущих по грязи тяжелую повозку.

Когда они с сестрой остались одни, им некуда было податься. Кэтрин только-только исполнилось четырнадцать, Алисе — семь.

Они поселились в работном доме. В мрачном пакгаузе самые бедные прятались от глаз тех, кто был побогаче. Алиса пошла в бесплатную школу и выучила сестру читать. Кэтрин выполняла работу, которую ей поручали: стирала белье, мыла полы на четвереньках. Понемногу начала шить и вскоре стала в этом деле специалистом, чем очень гордилась.

Пока Алиса была на уроках, Кэтрин сидела в маленьком саду возле гавани и любовалась сверканием воды под прозрачными лучами солнца. Просто смотрела, пока однажды к ней не приблизился мужчина. Он устроился рядом, дотронулся до ее руки и пригласил в номер дешевой гостиницы.

Сначала она не осознавала своего поведения: почему он попросил ее, почему она делала то, о чем он просил. Для нее это ничего не значило.

Затем Кэтрин поняла, что можно сделать со своей жизнью и как спасти Алису. Ее тело — ее капитал. Его можно вкладывать и получать деньги. Это — все, что ей когда-нибудь понадобится.

Она работала, училась читать, а вечером, до закрытия дверей, шла на причал и зарабатывала небольшие суммы единственным доступным ей способом. Секс в дверных проемах, в огромных корабельных клетях, на груде одежды в задней комнате бара.

Иногда Кэтрин всю ночь переходила от одного мужчины к другому и возвращалась утром, когда отпирали большие двойные двери. Тело болело, словно она долго скребла полы.

Пока Алиса учила буквы и цифры, Кэтрин укрепляла свою силу над похотью мужчин. Она ощутила свою власть над ними, над их желанием. Теперь ей казалось, что она сможет спасти сестру, добыть Алисе безопасность, увезти ее от крыс, вшей, от недоразвитых брошенных детей. По крайней мере, когда-то их Алисой любили в том месте, которое напоминало сон

Лежа в чужих постелях, Кэтрин представляла себе дом, где они заживут с Алисой, когда разбогатеют. Они обретут счастье. Дом будет всегда чистым, солнце будет светить в окна даже зимой.

К шестнадцати годам она накопила денег и вместе с сестрой переехала в Филадельфию. Поселились они в хибарке на берегу реки Скулкил, в комнате на двоих. Кэтрин являлась домой поздно и спала в одной кровати с сестрой. Утром будила ее поцелуем. Образ жизни у них был точно такой, как и в Балтиморе, но Алиса посещала нормальную школу, благотворительную католическую школу со строгими правилами и грязными окнами. Аписа ненавидела это заведение, но каждый вечер, прежде чем отправиться на работу, Кэтрин помогала ей делать уроки и понемногу училась сама.

Алиса носила одежду, которую шила сестра. Зимой у нее было теплое пальто. На рынке у прилавков с тканями Кэтрин тщательно выбирала товар. Также в городе имелась большая библиотека. Кэтрин не забыла, как мать говорила, что там есть все необходимые знания — об истории, искусстве и науке.

Поначалу библиотека ее напугала. Первое время она оглядывалась, не зная, какой задать вопрос и куда пойти. Наконец спросила книгу по шитью. Она читала ее за длинным столом, делая пометки карандашом, украденным с одного из рыночных прилавков.

Занятия сформировали ее. Ей нравился запах книг на полках, типографская печать, ощущение того, что мир безграничен, но познаваем. Каждый новый факт подталкивал ее к очередным открытиям, а для этого были другие книги. Она стала пользоваться каталогами и никогда не изучала больше того, чем требовалось на данный момент.

Ей нравились романы. Она представляла себе, что мужчины и женщины, сидевшие вокруг нее за библиотечными столами, — герои этих книг. Счастливая и страстная жизнь — все это казалось таким естественным. Она читала Джейн Остин, Теккерея, Диккенса. На этих страницах униженные бедняки обретали в конце концов счастье.

Читала о достояниях человечества, о соборах и минаретах, о широких проспектах, о меняющемся и расширяющемся мире науки.

Когда ей исполнилось восемнадцать, ее взял на содержание женатый человек. Она была взрослой, а Алиса — еще ребенком. Кэтрин поселилась возле площади Риттен-хаус, в настоящих комнатах, на настоящей улице. О таких условиях она мечтала в гостиницах. Выучилась помимо секса доставлять удовольствие мужчине. Садилась к нему на колени, разговаривала, обрезала ему сигару. Поняла, что умна. Библиотека не прошла даром: она могла свободно обсуждать многие темы. Мужчинам это нравилось. Она походила на гейш, о которых читала в библиотеке, на куртизанок, на любовниц великих людей. Кэтрин прекрасно одевалась. Шила сама шелковые платья по выкройкам, взятым из журналов. Любовник покупал ей парижские наряды в дорогих магазинах на Броуд-стрит. Она развлекала его друзей, когда он устраивал вечера с картами: рассказывала занимательные истории, наливала вино, смеялась их грубоватым шуткам.

Ей казалось удивительным, насколько все просто. Он приходил вечером по воскресеньям и всегда приносил с собой какой-нибудь маленький подарок за то, что такая красивая молодая девушка позволяет ему к себе притрагиваться, класть руки на грудь. Затем он отправлялся к жене и детям, в другой дом, которого она никогда не видела.

У Алисы не было ни терпения, ни способностей к обучению. Она росла озлобленным ребенком, упрямым и эгоистичным, хотя для этого не было никакой причины. Все делалось для нее. У Кэтрин было полно свободного времени, она часами сидела с сестрой, помогая усвоить уроки. Алиса была очень чувствительной, но не имела ни интеллекта, ни здравого смысла. В конце концов она вовсе отказалась посещать школу. Она обожала красивые платья, ей нравилось щеголять в украшениях, которые покупал покровитель Кэтрин. Она любила его, солидного краснолицего дядюшку Скипа — так она его называла. Через год Кэтрин обнаружила их в постели. Алисе было двенадцать.

Для Кэтрин это не стало шоком. Она не удивилась тому, что дядюшка Скип купил обеих сестер, что ему хотелось наслаждаться ими обеими, но впала в неконтролируемый гнев. Она украла и продала все, что могла, из их красивых комнат. Затем они с Алисой сели на поезд и поехали в Нью-Йорк.

Это был новый город, огромный, исполненный возможностей. Чистый лист. Но там продолжилась та же история. Кэтрин шила, продавала себя и целыми днями проводила в библиотеке. Алиса выглядела, как маленькая принцесса, глотнувшая свободы. Ей нравилось, когда мужчины смотрели на нее, а она отворачивалась и презрительно смеялась.

Как-то Алиса сказала Кэтрин, что ненавидит ее, что всю свою жизнь просидела в тюрьме. Кэтрин не удивилась. Сестра пообещала ей, что как только найдет куда отправиться, то бросит ее и даже не обернется Кэтрин было двадцать два года, но чувствовала она себя так, словно прожила на планете не менее ста лет.

Затем Алиса пропала. Кэтрин отыскала ее в Грамерси-парке. Пятнадцатилетняя девочка прогуливала маленькую белую собачку в компании мужчины лет сорока. Кэтрин опустила руки: она уже ничего не могла поделать.

Сейчас ей хотелось спасти сестру, которая стала такой же, как Кэтрин, даже хуже, потому что не имела для падения причин. Алиса занималась этим не из-за тяжкого положения, а по собственному желанию. Жаждала пустого внимания от глупых одиноких мужчин. Немыслимое дело!

Кэтрин перебралась из Нью-Йорка в Чикаго и много лет жила там, не получая никаких известий об Алисе.

Потом прочитала в газетах, что в Сент-Луисе состоится Всемирная выставка, и решила туда отправиться, поскольку там ожидалось много мужчин — рабочих из Италии и Германии. Они уехали от своих семей заработать деньги в Сент-Луисе. В сердце Кэтрин не осталось и следа доброты.

В Сент-Луисе она встретила Алису. Тихо к ней подошла.

— Алиса, сестренка. Что ты?..

Та обернулась. Удивление тотчас сменилось озлобленностью.

— То же, что и ты. Выставка. Мужчины. Деньги

Алиса рассмеялась.

— А как же Нью-Йорк? Грамерси-парк?

— Собака умерла. Уильям побил меня. Я уже давно здесь. Не помню сколько. Золотой Запад.

— Я…

И тут Алиса отвесила Кэтрин пощечину. Оставила след пятерни на ее щеке и, смеясь, побежала по улице.

Больше Кэтрин не видела сестру и не пыталась найти. Однако мысли о ней не давали покоя. Кэтрин размышляла, что у нее есть деньги, есть место, куда можно отвезти Алису. Она хотела спасти сестру. Это не было добротой, а лишь отчаянной потребностью создать порядок из хаоса прошлого. Алиса могла обрести уют в белом Висконсине. Ослепительно белый, чистый снег мог убрать из души озлобленность и жесткость.

«Дикая кошка» была плохим местом. Туда уходили, когда во все остальные места уже не пускали. Оно кишело крысами. Там были горы мусора, болезни. Место это находилось на пути к реке. Когда-то по той дороге возили грузы в город, но сейчас там стояли хибарки. Туда шли люди, у которых и хибарок-то не было, те, кто не мог спать в помещении. Эти люди слышали голоса. Они умирали.

Когда Кэтрин завернула за темный угол и ступила на грязную дорогу, она увидела детей и узнала в них себя. Это было ее детство, ее судьба, голод, страх и потери. Тогда у нее тоже не имелось пальто, и она дрожала от холода. У детей не было имен. Их никто не ждал, им некуда было деться. Их лица не излучали свет.

Алисы нигде не было.

Кто-то обмолвился, что встречал девушку, похожую на нее. Девушка ушла с лодочником. Еще один человек сообщил, что запомнил особу, которую тащили в больницу, а та отбивалась ногами и визжала. Возможно, ее собирались поместить в сумасшедший дом или в больницу. Кэтрин побывала во всех больницах. Никого. Когда человек опускается, на определенном уровне у него пропадает имя. Нет прошлого, нет друзей, нет особых примет. В «Дикой кошке» для Алисы наступил конец надеждам, конец всему, что придает смысл существованию человека.

Антонио сказал, что знает, где Алиса.

— Как ее найти, Тони? — спросила Кэтрин.

— Все меняется. Люди здесь постоянно переезжают, спят вповалку, бьют детей. Она среди них. Продолжай поиски. Мучай себя, если тебе это нравится.

— Сегодня вечером опять пойду. Буду ходить каждый вечер.

Он стоял перед ней голый. Закатные лучи солнца освещали его лопатки. Он мылся. Изящная одежда висела на стуле. Вдруг Тони отбросил полотенце, повернулся и произнес с внезапной усталой яростью:

— Тебе-то что до этого, Кэтрин? Потери неизбежны. Так бывает всегда. Люди теряют того, кого любят.

— Я беспокоюсь о ней.

— Ни о ком ты не беспокоишься. Просто хочешь получить назад то, что потеряла. Как зонтик, забытый в трамвае. Как медальон, оброненный на улице. Вот и все. Но она уже не вещь, которой ты когда-то лишилась. Она пустое место, ноль. У нее нет ни лица, ни имени.     Ей негде жить. Твоя жалкая попытка найти сестру ничто не изменит. Ты ведь по-прежнему хочешь убить моего отца, жить в его дворце вместе со мной и его деньгами.

Кэтрин смотрела на Тони. Изящная одежда. Чудесные волосы, руки, сжимающие серебряную щетку красивое лицо в треснувшем зеркале в серебряной оправе. Он был так груб с ней.

— Твоя жестокость потрясает. Алиса…

— Была очаровательной, забавной и свежей, не слишком умной, но могла сидеть на коленях, просто дожидаясь возбуждения мужчины. Даже тогда у нее не было ни капли души. И она умирает, потому что не такая хитрая, осторожная и умная, как старшая сестра, и хочет оставаться собой. Ты ее презираешь. Твое имя приводит ее в ярость. Думаешь, ее нет среди тех людей? Ты каждому пьянице говоришь свое имя, поэтому ее и не находишь. Не делай этого — и все получится. Туда есть только один вход и один выход, так что оставь ее в покое. Возвращайся в Висконсин. Забудь Алису. Сделай то, что обещала. Для этого ты и родилась.

Но Кэтрин не могла забыть сестру и в конце концов отыскала ее. Кэтрин стояла в своей новой шубе около стены и выла, точно ветер. Важная маленькая девочка взяла ее за руку и отвела в конец улицы.

Алиса под уличным фонарем обслуживала пьяного матроса. Была полночь, шел снег, спешащие мимо люди бросали на мостовую мелкие монеты. Когда Алиса закончила, то сплюнула на ботинки матросу, а тот отстранился, даже не застегнув штаны. Алиса подняла глаза, увидела сестру, спокойно нагнулась и начала собирать мелочь.

— Не желаю тебя видеть.

— Послушай, я увезу тебя в хорошее место.

— Не хочу слушать. Не хочу ничего знать.

— У меня есть деньги. У меня есть деньги для тебя.

Кэтрин полезла в сумочку.

— Мне они не нужны. Что я буду с ними делать?

— Я пришла за тобой. Пойдем туда, где ты живешь, и все обсудим.

Она посмотрела на ряд хибар и навесов. В темноте дрожали огоньки свечей.

— Которая твоя?

— Любая, где пусто. Мне неприятно тебя видеть — Алиса подсчитывала деньги — У тебя что, богатый мужчина?

— Да. Он богат.

— Сюда.

Алиса пригнулась и перешагнула порог пустой хибарки. Это были лишь доски, приколоченные к стене. Кэтрин тоже пригнулась и последовала за сестрой. Алиса порылась в кармане, вытащила дешевую свечку, украденную в церкви, и дрожащей рукой зажгла ее.

— Вот он, мой дом.

В свете свечи лицо Алисы снова казалось девичьим. Оно было мягче, золотистее. Кожа плотно натянулась на скулах. Так бывает у человека перед смертью.

Кэтрин вспомнила о красивых платьях, которые шила для сестры, о кружевах и длинных плиссированных подолах. Вспомнила о школьных заданиях, о красивом почерке Алисы, о спокойных комнатах в Филадельфии. Вспомнила и крошечную собачку в Грамерси-парке. Все потеряно. Как много потерь в этом мире!

— Я покажу тебя врачам. Возьму домой и…

— Вот как? Домой? Наверное, в твоем кошельке много денег.

— У тебя будут деньги. Я дам тебе все, что угодно, только не отталкивай меня.

Сестры опустились на кровать. Алиса прислонилась к стене и пальцами завертела сигарету. Ее руки дрожали от холода… Она зажгла сигарету и взглянула на Кэтрин.

— Знаешь, я чувствую себя такой ленивой. Много работаю и не ощущаю усталости. Ночью не могу спать и при этом чувствую себя ленивой. Если ты что-то начнешь для меня делать, мне из-за лености будет все равно. Но я не могу поехать с тобой. Не представляю, где это, но уверена, что слишком далеко.

— Я отвезу тебя на поезде.

Лицо Алисы снова стало жестким. Надежда мелькнула на мгновение и исчезла.

— Кэтрин, постарайся хоть что-то понять. Я никогда тебя не любила. Однажды я сказала тебе об этом и повторяю сейчас. Никогда.

— Я…

— Ты можешь увезти меня, можешь взять с собой в Париж, на какой-нибудь курорт, заботиться обо мне, но я не изменюсь.

— А вот я всегда любила тебя.

— Как какую-нибудь куклу.

— Ты была всем в моей жизни. Всем, что мне дорого. Дай Бог, чтобы твоя судьба сложилась иначе. Лучше, чем у меня.

Свечка погасла. Они молчали в темноте, горел лишь кончик сигареты. Кэтрин хотелось дотронуться до сестры, но она удержалась.

— Чем я могу помочь тебе?

Алиса колебалась, затем схватила руку Кэтрин и погладила своими грубыми грязными пальцами ее шелковистую кожу.

— Посиди со мной, сестра. Извини. Я плохая, больная, говорю неприятные вещи. Но ты просто посиди со мной. Я никогда не бываю одна, но так одинока. Всем чужая. Меня никто не удерживает. Никто не дотрагивается, не произносит мое имя. Посиди со мной, пока я не усну. Вот и все, что мне нужно, все, что ты можешь сделать. Пожалуйста.

— Давай я отвезу тебя куда-нибудь. В гостиницу. Ты примешь горячую ванну. Уснешь на чистых простынях.

— Это смешно. Даже если бы я хорошо себя чувствовала, была бы чистой, на мне была бы шляпка и красивое шелковое платье, я осталась бы здесь. Такова моя жизнь. Наконец-то я нашла свое место.

Кэтрин встала, сняла свою красивую шубу и укрыла сестру.

— Как славно, — промолвила Алиса. — Ты всегда за мной ухаживала.

— Я старалась.

— Почему ты так замечательно ко мне относилась? Я этого не заслуживала.

— Ты много значила для меня. Я старалась оградить тебя от несчастий.

— Ты не можешь никого спасти. И теперь знаешь это. — Алиса закрыла глаза и погладила мех на шубе, — Я помню корабли на реке в Филадельфии. Лодки, словно пауки, движутся вместе с течением. Красивые мужчины-гребцы. Солнце освещает их сильные загорелые плечи. Лодки такие быстрые — не успеешь оглянуться, как их уже нет. Думаешь, я забыла? Пыталась забыть, но помню. Ты шила мне платья. Наверное они в самом деле были красивыми. Все, что ты делала, было красивым. И туфельки. Где все это сейчас? Что случилось с этими вещами? Ты так по-доброму ко мне относилась. Была такой хорошей.

— Не была я ни доброй, ни хорошей. Ну что мы за пара!

— Когда я закрываю глаза, в голове просветляется. Ты делала все, что могла, а я ненавидела тебя. Ты была в моей жизни единственным хорошим человеком. Возможно, я никогда тебя больше не увижу и хочу сказать тебе спасибо. Прежде я не благодарила тебя и сейчас хочу сделать это.

— Приятно слышать.

— Да разве одних извинений достаточно? Ладно, тебе пора идти. Уже поздно. Отправляйся в свой красивый отель к своему богатому мужчине. Ты пыталась спасти меня, но не спасла. Это не твоя вина.

Они сидели, пока не погасла сигарета. Затем Алиса уснула, зажав в руке деньги. Вокруг бегали крысы. Похолодало, снег на улице пошел сильнее. Кэтрин смотрела на худенькое лицо сестры, ее сердце разрывалось.

И тогда она заметила это. Кто-то спускался. Ангел, божество, похожее на легкую дымку, туман. Золотые крылья, белые волосы, белая кожа. Ангел напоминал иллюстрацию из детской книжки. Это создание из света и воздуха парило в небе тихо, словно дыхание. Она знала этого ангела. В ответ на молитву он явился к ней и к Алисе. Сейчас доски разойдутся, ангел подхватит сестру на руки и полетит с ней по миру — в Лондон, в Рим, в горы Южной Америки. Он уложит Алису в чистую белую постель, на чистые белые простыни. Она выздоровеет, и там ей будет спокойно. Ангел приблизился. Кэтрин слышала шелест его крыльев. Видела чистые прозрачные ноги, ощущала дыхание на своей замерзшей щеке.

Затем ангел поднялся в темное ночное небо. Увы, руки его были пусты. Алиса осталась, как забытая кукла Кэтрин поняла, что слишком поздно, надежды нет. Ее сестру не спасти.

И поняла, что не убьет Ральфа Труита. Что не может повредить ни одной живой душе. Больше не может.

Ангел исчез. С грязной замерзшей реки дул ветер, он прорывался в хибарку, где умирала Алиса Лэнд.

Снег усилился. Холод пробрал Кэтрин до костей. Она дрожала. Открыв ладонь сестры, она сунула в нее все свои деньги, доллар за долларом, скомканные счета, деньги шлюхи, грязные деньги, и закрыла ладонь. Поцеловала Алису в лоб, влажный от пота и отчаяния. Убрала с глаз прядь волос. Смотрела, как снег падает в дырявую крышу на ее новую черную шубу, на спящую сестру. Она знала, что и деньги, и шуба пропадут раньше, чем сестра проснется.

Вот так сложилась их жизнь — ее и Алисы. Такое случалось.

Глава 16

Когда стало окончательно ясно, что сестра ушла навсегда, была рядом и выскользнула, погрузилась в отчаяние и смерть, Кэтрин два дня прорыдала на кровати в своем гостиничном номере. Горе сломило ее. Она надевала простые скромные платья, которые привезла из Висконсина. Горничные приносили ей бульон, беспокоились о ней, спрашивали, не заболела ли она, меняли постельное белье, наливали в ванну горячей воды, взбивали подушки. Кормили птичку.

Алиса была ее ребенком, ее милой девочкой. Часть жизни Кэтрин пребывала в надежде, что у сестры все сложится иначе, что она найдет хорошего человека и уютный дом. Все у нее будет нормально, без излишеств. Алиса станет трудолюбивой, родит детей. Кэтрин согласна была не видеться с ней, она смирилась бы с тем, что они будут существовать отдельно, но к такому исходу оказалась не готова.

За успокоением Кэтрин отправилась в церковь. Она не знала, как себя вести, и попросила одного из священников помочь ей. Опустившись на колени, Кэтрин молила о прощении, о придании жизни нового смысла. Ответа не последовало. Бог как всегда молчал.

Ангелы не спустились, светловолосый Христос-младенец не явился, не прозвучали утешающие голоса. Чуда не случилось. Она была мертва, как будет мертва и Алиса.

Священник благословил Кэтрин, отпустил грехи и начертил над ее лбом крест. Ей стыдно было признаться, что она не поняла обряда, бессмысленного для нее.

Иногда она не спала по нескольку дней или, наоборот, целыми сутками не просыпалась. Отправляясь в кровать, не знала, темно или светло будет на улице, когда она проснется.

Если темно, то шла к Антонио. Если светло, то оставалась в своей комнате. Горничные приходили и уходили, а она читала стихи, которые дал ей муж, — длинную поэму обо всем на свете. Кэтрин мечтала о саде, который начнет создавать весной.

Она отправила Труиту письмо. Сообщила, что приедет домой, но не сказала точно, привезет ли Антонио. Написала лишь, что это вполне вероятно, так как он вроде начал с ней соглашаться. Кэтрин извинилась за свое долгое отсутствие. Выразила надежду, что Ральф хорошо себя чувствует, задала вопрос о миссис Ларсен. Пожаловалась, что в Сент-Луисе даже близко не ела такой хорошей пищи, как у миссис Ларсен, и это было правдой. Прошлое Кэтрин сгорало у нее на глазах. Она попросила Труита прислать за ней вагон.

Поезд уже ждал ее на станции, но она отправилась на последнее свидание к Тони Моретти. Было темно, воздух утратил свою резкость. Хребет зимы сломался.

Кэтрин постучала в дверь Тони, ее колотило от знакомого гнева. Где же чудо? Почему она всегда оказывается посреди натянутого каната, между началом концом?

Моретти был гибок, словно тигр, готовый к ночной охоте. Он ненавидел Кэтрин. Жалел ее. Нуждался в ней. Его потрясла ее спокойная простая красота, которой он раньше не замечал. Но было в ней и что-то еще что-то новое.

— Хочу сказать тебе кое-что. Кое о чем попросить

— Да ты прежде войди.

Это было так просто. Она мысленно подбирала нужные слова. Тони был самым близким ее любовником, она давно испытывала к нему нежность. Кэтрин увидела открытый шкаф, а в нем свои бесполезные украшения, шляпы, сумки, экстравагантные платья. Казалось, она носила их в другой жизни. В той, которая была для нее потеряна. Платья стали печальными напоминаниями, точно грязные тарелки после обеда.

— Освободи меня от моего обещания. Я не могу его исполнить. Не стану.

— Что не исполнишь?

Антонио откинулся на спинку кресла, такой тонкий, мускулистый и прекрасный, в элегантных блестящих ботинках.

— Я не стану убивать Труита.

— Нет, станешь, — Тони улыбнулся, — Послушай меня, Кэтрин. Ты, конечно, много для меня значишь, но не так много, как думаешь. Были времена, когда ты была для меня луной и звездами. Помнишь? Приходила на рассвете, спала до полудня, на закате мы занималась любовью. Наши тела в лучах заходящего солнца и китайских фонариков. Ты нашла меня в том баре, грубого маленького мальчика. Сделала грациозным, и сходящим с ума от любви. Между нами это может повториться. И так будет всегда. Мы выберемся из отвратительного города, избавимся от сквернословов, от мрачных людей. Устроим жизнь, наполненную музыкой, роскошью и бесконечным восторгом. Ты обещала. Ты сдержишь слово.

— Я не могу. Он хороший человек, Тони.

— То есть теперь ты любишь его?

— Нет. Не знаю, люблю ли я вообще кого-нибудь, но если люблю, то тебя. Кажется, я всегда любила тебя.

— Тогда почему?

— У него честное сердце, он не заслуживает смерти. Возвращайся домой. Труит будет замечательно к тебе относиться. Ко мне он хорошо относится.

— Плевать. Его дом и деньги не имеют для меня значения. Я не собираюсь ждать, пока он умрет. Не собираюсь ждать, пока ты спишь в его постели. Он убил мою мать. Ты что же, отряхнешь руки и забудешь? Ты не посмеешь этого забыть.

— Мы сами построили свою жизнь. Я проиграла. Ты проиграл. Та память, которая у тебя осталась… Мы плохо себя вели. По отношению друг к другу. По отношению к миру. Все угасло. Пора положить этому конец.

— Конец будет. Все и завершится, когда Труит умрет. Как только ты сообщишь мне, что Труит умер, сегодняшняя жизнь станет историей. Я буду нежен, точно ягненок. У нас все будет.

— У меня уже все есть. У меня есть больше, чем я

заслуживаю.

В ярости Антонио соскочил с кресла и схватил ее за запястья.

— Да мне плевать на то, что у тебя есть. Явилась сюда такая покаянная, словно деревенская дурочка, разглядевшая в картофелине лик Христа. Надеешься, что поедешь в Висконсин и будешь милой женушкой в городе, названном в честь моего деда? Ничего подобного! Решила, что купила себе свободу? Пока я жив ты никогда не будешь свободна, и сделаешь, что обещала. Сделаешь то, что я прикажу. И знаешь почему?

Кэтрин знала. Но не желала этого слышать. Она высвободила запястья из его изящных рук, сделала несколько шагов по комнате и зачем-то потрогала свои платья, ткань своей старой жизни, словно экспонат в японском павильоне. Она не могла на них смотреть.

— Потому что если ты не убьешь Труита, я пошлю ему письмо. Вот и все. Одно письмо. Думаешь, он захочет узнать правду? Узнать о том, что его жена спала с его сыном? Со всеми отвратительными подробностями? Думаешь, захочет узнать о том, что его жена — обыкновенная шлюха, которая делает одно и то же с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать? Куда подевается его доброта?

— Я не смогу это вынести. Я умру.

— Пока не умерла. И не умрешь. Тебе не суждено умереть от стыда.

— Тогда я останусь здесь, с тобой. Никуда не поеду.

— Чтобы жить в этой грязи? Влачить жалкое существование? Ты мне будешь не нужна. Ни сейчас, ни потом. Нет, Кэтрин. Ты вернешься, притворишься другой женщиной. Девственницей, если ему угодно, герцогиней, верующей. Будешь добавлять яд в его пищу, как и собиралась. Он умрет. Ничего, я подожду. Я всю жизнь ждал. Я презираю тебя, ты потеряешь все и подохнешь под забором.

Кэтрин встала на колени; при этом висевшее в шкафу платье потянулось за ней.

— Прошу тебя.

— Садись в свой красивый вагон, отправляйся к богатому мужу и избавься от него. Он должен умереть. Он нужен мне только мертвым.

— Умоляю тебя.

— Некоторые обещания нельзя нарушить. Все зашло слишком далеко. Мы почти у цели. Встань с пола и выметайся. Не желаю тебя слышать, пока он не умер.

— Я…

— Больше ни слова, Кэтрин. Ты не заслужила права просить. У тебя нет свободы. Деться тебе некуда. Ты губишь все, к чему прикасаешься. Мне пора. Чтобы к моему приходу тебя здесь не было. Не хочу видеть тебя в Сент-Луисе.

Кэтрин поднялась с пола. Разумеется, Тони прав. Другого пути нет.

Перед дверью он обернулся. Голос его снова стал почти добрым.

— Я любил тебя. Это правда. И снова могу полюбить. Мы оба понимали, во что ввязываемся. Мы придумали план из-за любви. Ты знала все с самого начала.

Тони ушел, а она бродила по его комнатам. В голове крутились давние мысли. Кэтрин размышляла о смерти от яда. В ее распоряжении были мышьяк, опийная настойка, соляная кислота. Подойдет и шелковый шнур, укрепленный на балке. Она может, словно черный лебедь, вылететь из окна тихого номера отеля «Плантерс». Только надо выпустить ее птичку на волю. Еще есть вариант погибнуть под колесами поезда. Или воспользоваться шприцем, бритвой, пулей

Но можно и жить. Продолжить существование, как она всегда делала. Без радости, против воли, против инстинктов, но продолжать и продолжать, без облегчения, без освобождения, без поддерживающей руки. Без добра и утешения. Только вперед.

В такой бедности и таком отчаянии единственное что Кэтрин могла, — это жить.

Часть третья

ВИСКОНСИН КОНЕЦ ЗИМЫ — НАЧАЛО ВЕСНЫ 1908 ГОДА

Глава 17

Перед сном Ральф любил выпить стакан чистой холодной воды. Стакан был высоким, прямым, с выгравированной виноградной кистью. По утрам миссис Ларсен мыла его, каждый вечер наполняла холодной водой и ставила подле кровати. Это был красивый стакан, привезенный из Италии. Свет проникал через его стенки, и Ральфу это нравилось. В одиночестве — а Ральф был один двадцать лет, ночь за ночью, в пустой постели — он порой садился на безупречно белых простынях и отпивал глоток чистой холодной воды. Держался прямо, потому что боялся захлебнуться. Один, в большом старом доме, ночью, где его никто не слышал.

Иногда он с грустью смотрел на другую сторону кровати, на подушку, где не лежала ничья голова. Простыни на его постели миссис Ларсен меняла дважды в неделю, и он стыдился, что его простыни не смяты — одна из примет того, что его одиночество заметно миру.

Стакан воды утешал Ральфа, он привязался к этой привычке. Сама по себе вода ничего не значила. Он редко испытывал жажду. Главным был ритуал, момент окончания дня. Жидкость на сухих губах была подобна мягкому поцелую.

Ральф чувствовал аромат чистых белых рубашек в шкафу. Пахло мылом, синькой и крахмалом. Дневная одежда была аккуратно сложена на стуле, дожидаясь когда миссис Ларсен сбрызнет ее и выгладит, а к утру принесет свежую. Все то, чем он пользовался, было чистым. В неподвижном ночном воздухе стоял запах трудолюбия миссис Ларсен, запах прачечной, средства для полировки мебели, воска для пола. Ральф был ей благодарен за то, что она так хорошо за ним ухаживала. Дарила комфорт. Хотя он и платил ей, и заботился, миссис Ларсен делала все от чистого сердца. Ральф платил многим людям, но ни один из них не был к нему расположен.

Никогда он не называл свою служанку по имени. Прежде знал, как ее зовут, но по прошествии лет забыл. Миссис Ларсен была еще девочкой, когда он впервые ее увидел. Джейн или Джанет, незамужняя, не отличавшаяся красотой, стареющая потихоньку. За долгие годы она изучила привычки Ральфа и делала его жизнь удобной. Наверное, Эмилия ей никогда не нравилась. Служанка ничуть не опечалилась, когда та уехала.

Труит думал о бесконечных блюдах, которые миссис Ларсен стряпала и подавала. О рубашках, брюках и туфлях. С подошв она тщательно соскребала грязь, чинила обувь, начищала до блеска. Ральф ценил служанку за доброту, за неустанную заботу о чужом, в сущности, человеке. Она была свидетелем его ужасной тоски и предательства и относилась к нему со всей душой, причем так, словно его прошлого не существовало. Служанка с пониманием относилась к его ужасному одиночеству. Каждый вечер она готовила на четверых-шестерых, потому что вид еды ему нравился. Сами Ларсены ели позже, когда по окончании трапезы Ральф уходил в кабинет. Он приглашал их к столу, но они всегда отказывались. Считали, что это неправильно, что они будут чувствовать себя неловко.

Ральф мог стать кем угодно. Например, поэтом или знатоком и собирателем искусства. Он мог поощрять молодых художников и собирать их вокруг себя. Мог жить в разгуле чувственных наслаждений, соблазняя и привлекая. Мог стать отцом, передать детям свою любовь к искусству и сексу. На деле ничего подобного не случилось: он утратил все свои страсти, однажды проснулся и понял, что они исчезли. Их раздавили смерть его маленькой дочки и неверность жены. Он ощущал в себе непреодолимый гнев к сыну-бастарду. Страсти сменились чистыми рубашками, белоснежными простынями, блестящими ботинками и прозрачными супами. Мир тела с его удовольствиями закрылся, словно рана, затянувшаяся коркой.

Кэтрин Лэнд вышла из поезда, прибывшего из Сент-Луиса. Лицо ее стало мягче, теплее и еще красивее. Затянувшаяся рана снова открылась и наполнила Ральфа болью: сына рядом с женой не было. И они не сказали об Антонио ни слова.

На перроне Ральф чувствовал, что, если не притронется к Кэтрин, что-то в нем безвозвратно исчезнет. Он робко потрогал воротник ее пальто. Вот и все. Этого было достаточно. Он потерялся в надежде и желании. Такое состояние у него было в его первые дни с Эмилией. Кэтрин стала для него всем. Даже не женщиной, а Целым миром. Она могла ранить его, солгать, но он сделал бы все, лишь бы услышать одно ее доброе слово, слетевшее с губ, лишь бы просто, без унижения, прикоснуться к ее телу. Кэтрин вернулась с маленькой алой птичкой в клетке. Привезла с собой трепещущую жизнь. Горожане видели, что жена мистера Труита вернулась. Кэтрин улыбнулась ему, и он подумал, что умрет за нее.

Кожа Ральфа была мягкой, словно чистая замша Он был силен, строен. Но он не был молод. Его сердце многие годы было исполнено горечи и сожаления а теперь распахнулось навстречу физической страсти, которая долго была похоронена и вдруг вспыхнула с прежней силой.

Лицо Кэтрин было очень серьезным. Птичка заливалась веселой трелью. Кэтрин поцеловала мужа в щеку. Ну вот и все. Она дома.

В машине они молчали. Вокруг все еще лежал снег. Сердце Ральфа бухало в груди. Он безумно желал Кэтрин. Ему не терпелось узнать о сыне, но он не мог ни говорить, ни двигаться. Он был бы рад поделиться с ней мыслями о том, что между ее первым странным появлением и этим, таким спокойным и мирным, есть большая разница. Ему хотелось быть любящим и раскованным, но он не мог вымолвить ни звука. Лишь трогал слабый шрам на лбу и смотрел вперед.

Дома они уселись друг против друга возле камина. На ней было новое платье. Ее волосы и лицо смягчились. Для него главной новостью было то, что Антонио не приехал, а выражение лица жены давало понять, что она этому не рада.

— Этот молодой человек клянется, что он не твои сын.

— А какое твое мнение?

— Его утверждения — это все, что у нас есть. Более ничего Он заверяет, что его фамилия — Моретти. У его родителей есть ресторан в Филадельфии. Он никогда тебя не видел и не слышал, Висконсин не посещал Самое близкое место, где он был, это Чикаго. Мэллой и Фиск считают, что он плохой человек, у него нет ни малейшего понятия о морали и порядочности. Я… мне не удалось ничего сделать, хоть я и пыталась.

— Как он выглядит?

— Он выглядит как итальянец, — Кэтрин осторожно подбирала слова. — Экзотически. Похож на аристократа.

— На что он живет?

— Играет на фортепьяно… в ночном клубе, дешевом месте. Я там не была. Ему нравится это занятие. Я ходила к нему домой, уговаривала вернуться. Он ответил, что вообще не понимает, о чем я толкую. Его комнаты выглядят, как цирк шапито. Одевается он как денди. Щеголь.

— А какой у него голос?

— Если верить агентам, этот парень — бесполезный пустой красавчик, ни на что не годный. Они искали его несколько месяцев. И сетуют, что он не стоил таких усилий.

— А что думаешь ты?

— Думаю, что он сын твоей жены и Моретти. Не знаю. Полагаю, он обманывает. Наверное, не может тебя простить, а потому отказывается вернуться. Ни сейчас, ни когда-нибудь. Скорее всего, он пропащий. Мне жаль…

— Чего тебе жаль, Кэтрин?

— Мне жаль, что я не смогла сделать больше, я пыталась, ходила к нему. И я заметила, как дрогнуло его лицо, когда он впервые услышал твое имя. Это его выдало. Ну, или мне показалось. Я понимала, что о лжет, а потому пошла к нему и предложила деньги. Мы общались несколько часов. Я сказала, что ты сожалеешь и тоскуешь. Что не простил себя. Ему это безразлично. Я сняла для него кольцо с пальца. Твое кольцо Он его попросил, и я отдала с радостью, сразу, но он рассмеялся и вернул. Его не переубедить. Даже если…

— Даже если что?

— Даже если он твой сын.

— Так ты и говоришь, что он мой сын.

— Я, но не он.

— Энди.

— Он называет себя Тони.

— Он попросил у тебя кольцо?

— И я отдала. Он издевался.

Кэтрин видела страдание на лице мужа. Он хотел почти несбыточного, и его душевная боль была ужасной, хуже, чем рана на лбу, зашитая ее руками. Кэтрин надеялась, что Ральф ей поверил. Рассчитывала на это.

— Мы поселимся в большом доме. Переедем на следующей неделе. Здесь будут жить Ларсены.

— Зачем нам это? Теперь для этого нет причины.

— Много лет дом ждал моего сына. Мэллой пишет, что Тони жаден, что у него никогда не было денег. Мои сын появится, когда не останется выбора. А мы переедем и будем ждать.

Кэтрин представила тайный сад, суливший ей радость и восторг, высокие залы, хрустальные светильники и портреты незнакомых людей. Думая о себе, о платьях со шлейфами и о галереях, она поняла, что в этом не нуждается, и муж способен удовлетворить ее желания.

— Мы могли бы жить по-прежнему.

— Мне нужен ребенок. Не хочу умереть бездетным. Так что если Господу будет угодно и если ты будешь так добра — я был бы рад.

— Да, конечно.

— Большой дом для детей. Дворец приключений и тайных лестниц. Я был юнцом, когда его строил, испорченным, упрямым и глупым. Мы, как ты выражаешься, будем жить по-прежнему.

Ужинали они в молчании. Миссис Ларсен приносила и убирала тарелки. Съели немного. После долгого путешествия на поезде Кэтрин умеряла свой аппетит, уважая разочарование Труита. Ее сердце не могло не сопереживать. Кэтрин знала больше, чем ее муж, и была полна решимости.

Ральфу было сложно поделиться своей печалью. За двадцать лет — ни одной радости, а сейчас отчаяние прихлопнуло его, безжалостно, без объяснений. Он потерял сына. Мечта его жизни — спасти Тони из ужаса, вызванного собственным безобразным поведением — окончательно рухнула.

А Кэтрин, сидя за остывающим кофе, не удержалась и заговорила, несмотря на сильное сочувствие к мужу.

— Мы его видели. В ресторане. Слышали, как он выступает.

— И как тебе его выступление?

— Очаровательно. Грустно. Впрочем, не мне судить.

— Ты прекрасно играешь.

«Я потерял все, — хотел сказать Ральф, — Во всем себе отказывал, мучил себя, делал то, чего от меня ожидали. И напрасно. У меня чистые рубашки. Мое поведение безупречно. И это ничего не значит». Его поразили в самое сердце, он смотрел на лицо жены и чувствовал нежность, потому что она вернулась домой. Он был рад видеть ее, был рад птичке, распевающей в клетке На память ему приходила собственная жестокость которую он проявлял по отношению к сыну. И вот теперь тот отрицал его существование. Это было слишком тяжело. И Ральф молчал, точно немой.

Кофе остыл. Ужин закончился. Было поздно. Когда они поднялись по лестнице, Труит осторожно спросил, не желает ли Кэтрин спать в своей комнате.

— С чего вдруг?

— Возможно, ты устала после путешествия.

— Ты ведь мой муж.

Возле кровати на тумбочке стоял стакан с водой, привет от миссис Ларсен. Ральф скрылся в ванной, дав жене время переодеться, там встал на колени и прижался лбом к холодному комоду, остужая жар. Затем вернулся в спальню, снял одежду и аккуратно сложил ее, чтобы миссис Ларсен о ней позаботилась. Обернувшись к кровати, Ральф изумился: его тронуло, что Кэтрин впервые легла в постель обнаженной, она поджидала его, понимала его потребность.

Ральф занялся любовью со страстью, которая удивила его самого. По спине и груди стекали ручейки пота. Он прижимался губами к губам жены, держал ладонь на мягком изгибе ее бедра. Его пальцы были повсюду. Секс с ней напоминал купание в теплой воде. Кэтрин была уступчивой и предупредительной, не брала на себя инициативу. Он радовался, что доставляет ей удовольствие. Чувствовал собственную активность, страсть, пот, способность к управлению ощущениями женщины. Под конец он превратился в чистое движение, чистое желание и позабыл о своем теле, о бизнесе и даже о лице и теле жены, пока его тело, его потребность и его немое горе не стали единственными значимыми вещами на свете. Слушая тихий стон Кэтрин, он на мгновение, на единственное мгновение, испытал удовлетворение. Дышал он медленно и глубоко его руки успокоились, страсти развеялись. Он улегся на нее всем своим весом. Отвел с ее лба прядь волос.

— Спасибо, — произнес он.

Кэтрин отвернула голову и ничего не ответила. Он понял, что не надо было этого говорить. Эти слова много лет назад он обращал к развратным женщинам в гостиничных номерах. Это было не то, что он хотел сказать. Он хотел сказать, что его сердце разбито, и его нельзя восстановить и утешить. Осталось лишь горе да гнев, позволявший держаться. Но Ральф Труит не мог так открыться, это было не в его характере. Поэтому он поблагодарил ее и тут же пожалел об этом, пожалел и о слезах, не пролитых по сыну. Ему бы заплакать. Но, не уронив в жизни ни слезинки, он и сейчас не мог заплакать. Ни по себе. Ни по Антонио. Ни по жене, которой придется нести ужасное бремя — человека, которым он станет. Она уснет подле него, она все узнает, станет беспомощной, и он возненавидит ее за эту беспомощность.

Его, конечно же, накрыла тоска по мальчику, который даже не был его плотью и кровью. Ральф удивлялся: почему сейчас, рядом с женой, под крышей собственного дома, ему так хочется снова обрести Энди. Просто он так долго лелеял эту мечту, и ничто не могло ее заменить, ничто не могло восполнить его потерю. Этот мальчик, ребенок, которого он предал, которого возможно, полюбил, ушел, но ведь мог и вернуться, как когда-то вернулся сам Труит. Здесь Тони мог бы заняться бизнесом, научиться делу и способам управления людьми, которые работали на Ральфа. Познакомился бы с их жизнью, их трудностями, их маленькими победами. Антонио. Энди. Тони Моретти. Незнакомец ставший красивым беззаботным мужчиной. Ральф пытался его представить. Вообразить того, кого не знал, кого когда-то избивал. Сына первой жены. Его блудного сына, для которого двери дома распахнуты.

Кэтрин подле него заснула. Ее медленное дыхание наполнило воздух очарованием. Их окружала темнота. Она лежала на половине кровати, что пустовала двадцать лет. Миссис Ларсен увидит следы их соития — запачканные простыни. Поймет, что он уже не один. Улыбнется. От мысли при этом Ральф смутился. С помощью мелких деталей можно так много выяснить.

Бесполезно. Он сел, спустил ноги на пол. Задрожал от холода. Каким бы сильным ни было его тело, какой гладкой ни была бы кожа, он уже не молод. Он не может все изменить. Позади уже слишком много, а впереди — мало. Вдруг Ральф почувствовал конец своей жизни. Почувствовал сердцем. Костями. Затрудненным дыханием. Кровь бушевала от удовольствия, а мозг сосредоточился на смерти. Его положат в землю, рядом с родителями. Он окажется в аду, будет вечно терпеть боль от материнской иглы.

Поняв что Антонио потерян навсегда, Ральф ощутил как в нем. что-то умерло, исчезла надежда, помогавшая преодолеть годы одиночества. Он имел так много и сам не понимал, почему так сосредоточен на одном. Объявление и жена, притворявшаяся не той, кем была на самом деле, детективы, деньги, надежда, ожидание — все это было ради одной цели, ради мечты об Антонио. И теперь Ральф думал, что никогда не увидит сына.

В окна глядела луна. Бледно-голубой свет упал на стакан с водой подле кровати, и он вдруг испытал такую жажду, что, казалось, вот-вот погибнет. Он протянул руку, взял стакан, немного подержал его. Понюхал и секунду поколебался. Потом выпил сразу всю воду. С первым глотком, при слабом запахе и горьком привкусе, Ральф понял, что в воду что-то добавлено. Он изучил дно красивого итальянского стакана. Посмотрел на красивую жену, спавшую, точно ребенок, и освещенную лунным светом. Вспомнил Флоренцию, свои праздные дни. И догадался, что его отравляют.

Но ему это было безразлично. Теперь ему все стало безразлично.

Глава 18

Мышьяк. Порошок наследства, как его называли в старину. Он был в пище, в воде, на одежде, на щетке для волос, Ральф чувствовал его, когда причесывался по утрам. Он улавливал его запах. Ощущал на языке и в горле. Не все время, не каждый день. Поначалу эффект был тонизирующим. Ральф казался себя сильнее. Кожа его стала румяной и чистой. Сердце крепко стучало в груди. Волосы были блестящими, голубые глаза — чистыми и пронзительными. Многие обращали внимание на его вид. Люди, которые раньше никогда не высказывались по поводу его внешности, уверяли теперь, что Ральф Труит помолодел лет на десять. Они думали, что причиной тому новый брак.

Несмотря на душевные муки, Труит жил как прежде. Он был любезен с рабочими, держался с ними ровней, но умирал и знал об этом. Доброта — вот и все, что у него осталось.

Кэтрин была с ним исключительно нежна. Она внимательно его выслушивала, когда он говорил, а говорил он часто — о своих делах, о планах. Однако ни разу не обмолвился, как тяжело у него на душе, никогда не упоминал о сыне или о том, что хотел смерти, но боялся долгого болезненного процесса угасания. Ральф хотел сказать, что Кэтрин поступает правильно, что когда все закончится, деньги перейдут к ней. Он написал завещание, пока она была в Сент-Луисе. Он не верил, что Антонио когда-нибудь приедет и заявит свои права на наследство. Ральф не сказал всего этого: не смог. Он бы в шоке от того, что делает Кэтрин, но молчал. Он был ее единственным сообщником.

Голос жены звучал для него музыкой.

— До сих пор у меня не было ни минуты покоя, — заметил Труит, — Двадцать лет. Ни минуты счастья. Ты дала мне это, и я благодарен. Ты даже не представляешь, насколько!

Они сидели за длинным столом после ужина.

— Я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Подарю тебе все, что угодно. Буду произносить те слова, какие желаешь услышать.

Ральф взял свою жену за руку. Кэтрин знала, что он говорит правду.

— Чего еще я могу хотеть? Я ждала такого, как ты. Больше мне ничего не надо. Я боялась, что разочаруюсь. Строила планы на случай, если решу сбежать. У меня были драгоценности, совсем простые. Я потеряла их в ту ночь, когда понесли лошади. Я взяла их с собой на случай, если они понадобятся при побеге. Я не догадывалась тогда, что… И как мне все это досталось? Спасибо объявлению.

Кэтрин рассмеялась; ее смех журчал, словно вода, льющаяся с высоты. И Ральф улыбался, думая о своей глупости.

— Я мог обратить внимание на кого-то другого.

— А я могла послать тебе свою фотографию а не Индии, и ты бы меня не выбрал. Ведь были и другие объявления.

— Десятки. Все добродетельные. Вдовы. Молодые почти девочки. Моложе тебя. Охотницы за деньгами

— Тогда почему ты предпочел меня?

— «Я простая честная женщина», — это ты написала. Простое честное лицо. Я понял это сразу. После чего отмел остальных.

— Но там было не мое лицо.

— Да, верно.

— Ты не жалеешь?

— Нет.

— Что ты сделал с письмами? С письмами от других женщин?

— Сжег. Устроил во дворе большой костер.

Наконец они переселились в большой дом. В качестве свадебного подарка молодой жене Труит установил модные ванные. В здании провели электричество, лампы прислали из Чикаго. Ральф устроил современную кухню для миссис Ларсен, хотя она и уверяла, что ей это не нужно. Все остальное было прежним.

Из старого жилища они взяли дорогую мебель. Упаковали стулья и столы, перевезли в повозках в большой золотистый дом и поставили туда же, где они находились двадцать лет назад. Ральф отдал фермерский дом Ларсену, оформив это официально.

Вилла родилась заново. Чета Труитов сидела рядом за длинным столом в обеденном зале с фресками на стенах. За окнами выл ветер, но в камине пылал огонь. Тихо рассуждали о любви и о практических делах. Кэтрин переодевалась к ужину. Играла для мужа на фортепьяно. Читала ему Уитмена в желтом салоне, расположившись подле камина громадных размеров.

Они устраивали небольшие торжественные вечера, у них бывали люди, нуждавшиеся в расположении Труита. Врачи, юристы, судьи с молчаливыми женами. Как-то пришел губернатор. Просил денег, и Труит дал их. Вечера не были интересными, зато еда, как всегда, была великолепной.

Спальню выбирали придирчиво. Остановились не на самой большой комнате, не та той пышной, где он спал с Эмилией. Это была большая, простая комната в голубых тонах, с видом на тайный сад. Они перенесли туда большую отцовскую кровать. Вечером Ральф лежал на мягкой подушке, алая птичка сладко пела, Кэтрин сидела у окна. Затем они занимались любовью. Она обещала, что летом в саду будет очень красиво. Расцветут розы, клематисы, каллы, веселые темноглазые маргаритки; она переписала латинские названия всех растений. Кэтрин рассказывала Ральфу об аромате, который вольется в окна с ночным воздухом, описывала каждый листок, каждый цветок. А он, закрыв глаза, думал о том, дотянет ли до лета. В ее идеях все было прекрасно. Она создавала сад, на который у Эмилии не хватило ни терпения, ни знаний.

Кэтрин попросила Ларсена раскопать снег и открыть корни растений, за которыми двадцать лет никто не ухаживал. Она смотрела на спутанные нагие виноградные лозы, освещенные холодным светом луны, на перевернутые статуи, на пустую оранжерею. Делилась с мужем мыслями о том, как оживить землю собственными руками. Говорила о проведенных ею долгих днях в библиотеке, где научилась садоводству.

Стены защищали Труитов от поздних снегов Луна заглядывала в окна. Кэтрин сидела рядом с Ральфом, и он не мог поверить, что его страсть до сих по так сильна, хотя тело пропиталось ядом. Тоска по Антонио становилась все сильней и ужасней.

Дом был слишком большим. Миссис Ларсен с ним не справлялась, и они наняли двух деревенских девушек и одного мужчину, чтобы все было в порядке, чтобы дров было достаточно для поддержания огня в каминах, чтобы вечером хозяева могли расположиться в любой комнате.

В конце февраля бухгалтер Ральфа ни с того ни с сего впал в безумство и без всякой причины убил двадцативосьмилетнюю жену. Труиты явились на похороны, постояли на панихиде в черной одежде. Дети плакали по погибшей матери.

— Почему происходят такие вещи? Такие ужасные вещи? — спросила Кэтрин, когда они возвращались домой в экипаже.

— Они ненавидят собственную жизнь, а потом начинают ненавидеть друг друга. Сходят с ума, потому что хотят чего-то, а получить не могут.

Ральф пришел в суд; там его бухгалтер рыдал по покойной жене и рвал на себе одежду. Дети глядели на него с ужасом.

Но вот Ральф понимал несчастного. Он знал, что иногда люди просыпаются утром и теряют рассудок, перестают соображать, где добро и зло, не ведают, что творят. Так бывает. Зима затянулась, погода стояла мрачная. Причина была неизвестна, результат — непредсказуем. Бухгалтера отправили в сумасшедший дом, где он каждый день плакал по любимой жене и интересовался, придет ли она его навестить.

Ральф хотел верить, что Кэтрин травит его с целью вдохнуть в него энергию и силу. Так торговцы лошадьми добавляют в корм животным наркотик для блеска шкуры и глаз. обманывая доверчивого покупателя. Ральф решил, что яд она привезла из Сент-Луиса. Купила в чайна-тауне и решила давать крошечные дозы надеясь его омолодить. Совсем немного. Этого будет достаточно. Во Флоренции он иногда пил подобное средство, и занятия любовью длились часами. Также использовал его один раз, чтобы излечиться от триппера, который подхватил когда-то давно. Тогда он чувствовал себя великолепно. На то были причины. Вот и сейчас должны быть причины.

Кэтрин не уступала ему в страсти. Его больше не волновало то, что ее умение в вопросах секса не совпадало с ее якобы строгой миссионерской жизнью. Она отдавалась ему безраздельно, как женщины его юности. Он любил ее, хотел ее, и она всегда была рядом. В Сент-Луис она уезжала застенчивая и отстраненная, в простом строгом платье, а домой вернулась другим человеком — мягче, легче, в простых платьях, свидетельствовавших о спокойном хорошем вкусе и деньгах. Такую женщину он и не надеялся встретить в своей жизни. Она была воплощением мечты.

Каждый вечер за ужином Ральф боролся с собой: ему не терпелось к ней притронуться. Он не мог дождаться момента, когда они пойдут спать. Старался завести разговор, чтобы не смотреть на нее. Слушал ее приятный голос, когда она что-нибудь читала, внимал музыке, которую она исполняла на фортепьяно. Иногда они играли в карты, пока миссис Ларсен убирала со стола посуду.

Каждую ночь Кэтрин лежала в его объятиях, и каждую ночь по его спине бежал пот. Между ее грудей тоже собирался пот, и они оба были совсем мокрыми. Она приносила чистую льняную ткань и нежно обтирала ему спину, грудь и ноги. Каждую ночь он пил из своего хрустального стакана все до капли. Каждое утро она была рядом с ним, когда он стряхивал остатки беспокойного сна.

Яд. Это был яд удовольствия. Яд, который его убьет. Его мать все знала. Шрам на руке до сих пор напоминал об этом. Этот яд мать заметила в его глазах прежде чем он увидел обнаженное женское тело. Это было зло, и зло фатальное.

Он мечтал о женщинах. Во сне сексуальная жизнь возвращалась к нему во всех подробностях, она пьянила. Ему слышались голоса. Ральф лежал обнаженный в открытом поле, ветер трепал волосы юной девушки, лежащей рядом. Ее платье было распахнуто, его ладони гладили нежные груди. Ему снились сады; вода из фонтанов омывала мраморные статуи, в воздухе стоял аромат гардений, жасмина и розмарина. В его ушах звучал женский шепот, тонкие пальцы стягивали с него одежду. Острые ноготки царапали спину. Он отдыхал, его глаза под закрытыми веками упивались сексуальными видениями.

Ему снились незнакомцы и незнакомки. Снились счастливые мать и отец, охваченные любовной страстью, благодаря которой он появился на свет. Снились мужчины и женщины его города, религиозные, строгие, скрытные и плодовитые. Молодые любовники, первый поцелуй, первая лента, развязанная дрожащими руками, водопад, хрустальный поток, известные места.

Снились большие вечеринки в доме, веселые, с вкусной едой. Снились хорошо одетые люди из прошлого, двадцати- и сорокалетней давности. А он был ребенком среди взрослых. Повсюду раздавался смех, исполнялись желания. Дом был огромным, с множеством комнат. Гости переходили из одной в другую, от одного удовольствия к другому, от одного партнера к другому. У них была прекрасная кожа, музыкальные голоса. Ральф любил их, ему нравилось находиться рядом. Он не занимался сексом, но воздух был так наполнен похотью, что он сам превратился в секс; он расхаживал по комнатам с ощущением гордости, прежде ему неведомой.

И ему ни разу не снилась Кэтрин. Ни разу не снилась Эмилия. Их не было в его снах. Зато был Антонио — то с одной, то с другой дамой. Эти сны смущали Ральфа, наполняли стыдом и желанием.

Ночью он улавливал ароматы цветов. Чувствовал запах миндаля. Ощущал запах своей умирающей плоти.

Перед рассветом сны уходили, и он пробуждался встревоженным. Кэтрин была рядом, тянулась к нему.

— Ты беспокойно спал. Все время метался.

— Я видел сны.

— А я там была?

— Нет.

Волосы у нее были спутаны, дыхание несвежим, а рубашка вздернулась до колен, но ему было все равно. Не имело значения, кто она, кем притворяется. Не имело значения, что она с ним делает. Он окончательно просыпался и заключал ее в объятия. Он хотел больше, чем могла дать любая женщина, и получал больше, чем мог себе представить.

Ральф знал, что момент наслаждения, великолепные сны о безумном желании и легком исполнении — вещь недолговечная. Эротический эффект, вызванный стимулятором, скоро пройдет, и начнется ужас, если это то, что планировала Кэтрин. Он сам удивлялся, но будущее его не пугало. Он не станет ее останавливать. Не станет спасать. Он любил Кэтрин. Любил ту, которая хотела его смерти. Сын был навсегда для него потерян, и он смирился. Так уж сложилась судьба. Двадцать лет он провел в одиночестве, чтобы увидеть все это, увидеть, чем все закончится.

— До твоего появления жизнь была ужасной.

— У тебя так много всего.

— Ошибаешься. Я почти все разрушил. Уничтожил свою жену, ребенка… детей.

— Все не твоя вина. Эмилия ужасно с тобой поступила.

— Она вела себя так, как ей позволялось. Она сделала меня несчастным, потому что я был слеп, потому что хотел быть несчастным. Это не ее вина. Я был слеп.

— Ты был великодушен.

— Я едва не убил сына. Моего мальчика.

— Он…

— Другого сына у меня нет. У меня был сын. И он был невинен. Как Франни. Невинный, милый и глупый.

— Тот молодой человек в Сент-Луисе… мистер Моретти…

— Что?

— Он может изменить решение. И признать себя твоим сыном.

Ральф взял жену за руки, и они смотрели друг на друга.

—Тогда он обманщик. Он никогда не изменит решение. Так что усилия были напрасны.

Труит сделал все возможное. Нанял детективов, чтобы те нашли сына. Опубликовал бесстыдное объявление в газетах Чикаго, Сент-Луиса, Филадельфии и Сан-Франциско. Он получил много писем и сделал свой выбор. Его сын превратился в фантом. Незаконнорожденный ребенок — в этом Ральф был уверен. Кэтрин оказалась человеком, которого он ждал с тех пор, как выгнал Эмилию. Яд. Он сам ступил на этот путь, ни больше ни меньше. И он не станет сражаться, не попытается менять курс событий.

— Что ты будешь делать сегодня?

— Я чувствую такую лень. Как кошка. Буду читать. Шить. Спрошу миссис Ларсен, не надо ли ей помочь, и если нет, то буду ждать тебя.

— И это делает тебя счастливой?

— Да, я счастлива. Меня все устраивает.

Пока она была в ванной, Ральф поискал яд. Посмотрел в корзинке для рукоделия, в карманах ее платьев, в туалетном столике. Ничего. Для него это было увлекательной игрой, вроде поиска пасхального яйца. Он не слишком волновался, найдет или нет. Однако считал правильным поискать. Он промолчит, если найдет. Он уже проснулся взволнованным, ему хотелось обнаружить что-то, что докажет его правоту. Это ничего не будет значить. Пусть Кэтрин поступает как угодно. Она хотела всего — дома, денег, всего, — и он даст ей это, если она попросит. Ради жены он мог бы жить один, без богатств. И он умрет, если ей понадобится.

Миссис Ларсен сообщила ему, что Кэтрин весь день была грустна и встревожена. Служанка предположила, что Кэтрин скучает. Наверное, страдает оттого, что сидит на вилле без дела. Она могла бы поехать в город купить чего-нибудь, навестить приятельниц. Но Кэтрин редко выходила, разве только в заснеженный сад Иногда она бродила по дорожке, в тающем снегу, заглядывала в ямки, словно пыталась увидеть что-то, но в дом всегда возвращалась с пустыми руками.

В конце концов Ларсен нашел ее потерю. Возвращаясь домой с перекинутыми через плечо кроликами, он посмотрел вниз и заметил, как в грязи что-то блеснуло. Он поднял маленькие украшения и протер их пальцем, пока они не засияли на солнце. С ними Ларсен отправился к Кэтрин. Она играла на фортепьяно. Он, как был, с кроликами через плечо, в грязных ботинках, прошагал по французскому ковру и открыл ладонь.

— Это они? Те, что вы искали?

— Они самые, мистер Ларсен. Сейчас они уже ничего не стоят. Но я благодарна вам. Когда-то я носила их.

Труит узнал об этой истории от миссис Ларсен, еще до темноты, но подробностями не поинтересовался. Он не видел украшений, которые Кэтрин привезла с собой. Женские штучки, рубины или стекло — какая разница?

В городе одна вдова приняла стрихнин. Яд отравил ей кровь, она лежала на кухонном полу, из ее рта выливалась желчь. На столе остывал пирог. Молодой человек бросил в колодец свою единственную дочь. Она тонула, а он курил сигарету. Такое случалось.

Ральф игнорировал и похороны, и суды. Не мог находиться в толпе. Не переносил, когда на него смотрели. Ему казалось, что зима никогда не кончится; в офисе не мог дождаться конца работы. Чувствовал, что сойдет с ума, пока не усядется за длинный стол и не услышит успокаивающий голос молодой жены.

Каждая смерть была для него смертью Антонио. Каждое преступление он воспринимал как исчезновение своего мальчика. Днем он плакал. Плакал, пока долгой дорогой возвращался домой. Плакал каждое утро при пробуждении. И только Кэтрин смягчала его горе.

«Такое случается», — думал Ральф по пути с работы. Слезы туманили его глаза. Зимы были долгими, жизнь трудной, дети умирали, религия была ужасной, и он плакал по печальным людям и по Антонио. Ему казалось, что это он утопил своего ребенка в колодце. Он плакал, потому что не было суда, не было возмездия, не было никого, кто защитил бы или спас мальчика от отцовского гнева. Ральф не получил по заслугам; Антонио убежал и затерялся в жестоком мире, в то время как его отец ехал домой в своей чистой одежде, где его травила красивая жена.

И Ральф плакал.

Посреди ночи Кэтрин встала и поменяла белье. Летали руки, летали простыни над кроватью, словно большие птицы. Ее ладони разгладили простыни, засунули в свежие наволочки подушки, она взбила их и вернула на большую кровать.

Затем надела свежую ночную рубашку и улеглась. Миссис Ларсен обнаружит испачканные простыни в корзине для белья. Кэтрин похлопала по кровати, Ральф опустился рядом и взглянул на ее спокойное лицо. Она смотрела в пространство. Он так любил ее.

Сердце сильно стучало. Ральф сунул руку ей под рубашку и погладил бедро.

— Я знаю, что ты делаешь. Знаю, что со мной происходит.

— Я…

— Ничего не говори. Молчи. Мы никогда не будем это обсуждать. Я просто хотел сказать тебе: все нормально. Я не против. Я прощаю тебя.

Руки Кэтрин застыли. Глаза в лунном свете широко распахнулись.

— Я не понимаю, о чем ты, — прошептала она.

— Когда мне станет хуже, пожалуйста, не тяни. Я ждал так долго, чтобы увидеть конец истории. И все закончилось хорошо. Только я не хочу страдать. Пусть все произойдет быстро.

— Ты устал. Спи. Я не понимаю тебя. Я тоже не хочу, чтобы ты страдал.

Ральф чувствовал, как кровь пульсирует в вене ее ноги. Ее глаза быстро от него отвернулись и обратились к окну. Его глаза она прикрыла ладонью. Держала прохладную руку у него на веках. Дышала в ухо. Так мать успокаивает ребенка, испугавшегося дурного сна.

— Я никогда не затрону эту тему. Ты свободна.

— Боже мой, какие странные слова! Не понимаю. Я люблю тебя.

Прежде Кэтрин такого не говорила. Двадцать с лишним лет он не слышал этой простой фразы, но сейчас поверил. Кэтрин любила его, и она же несла ему смерть, конец мучениям. Она была ангелом смерти. И он любил ее всем сердцем.

Она убивала его против своей воли. Ей было тяжело смотреть, как Ральф погибает. Ее ужасала мысль о его страданиях, о болезни, о том, что должно последовать. Но в любой день могло прийти письмо, которое поставило бы крест на всем. Любовь и деньги — Кэтрин пообещала себе эти две вещи, но затем осознала, что у человека может быть либо то, либо другое, и боялась смерти. Антонио предрек, что она подохнет под забором. Она бы грустила, опустилась бы и быстро умерла. Но пока что могла спасти себя.

Один человек съел словарь и умер. Ларсен обжег руку и сам отрубил ее топором. Он думал: раз ожог не проходит, то это — поцелуй дьявола, знак греха. Миссис Ларсен видела все и стонала. Пятнадцатилетним мальчиком Ларсен участвовал в Гражданской войне и вернулся домой без единой царапины. Сейчас он, полный дурак, лежал с одной рукой в дорогой католической больнице в Чикаго. Платил за него Труит. Миссис Ларсен больше никогда не упоминала о муже. Такое случалось.

Кэтрин Лэнд, молодая жена Ральфа, медленно травила его мышьяком. Родного мужа, который любил ее, которого и она, к своему удивлению, любила. Этот человек спас ее от отчаяния и лишений.

Такое случалось.

Глава 19

— Мне холодно, мне все время холодно, — говорил Ральф Труит.

По вечерам он сидел и дрожал.

Решимость Кэтрин пошатнулась. Ральф был хорошим человеком, честным, порядочным. Он не заслуживал такой судьбы. Она колебалась и прервалась на неделю, перестала добавлять яд. Впервые она почувствовала, что человеческие качества имеют значение. Мысль о добре никогда раньше не приходила ей в голову, а сейчас это понятие оказалось реальным. Люди совершают поступки по каким-то мотивам. Не без причин жизнь у одних складывается хорошо, а у других — плохо. Раньше Кэтрин об этом не задумывалась. В доброте было что-то небесное; сейчас ей не давало покоя ощущение, что с высоты ее постоянно кто-то судит.

Она могла бы пойти на попятную, но мысль об Антонио держала ее на крючке. Это была не пустая угроза. Он напишет, и все будет кончено. Антонио был ее любовью, а может тем, что она знала о любви, пока не встретила Ральфа. То, чего желал Антонио, то, что она ему обещала, нужно сделать. И она продолжила добавлять яд.

Любовь, даже испорченная, была сверкающей приманкой, которая влекла ее, хоть и не всегда. Воспоминания об Антонио подгоняли ее. В конце концов, это всего лишь лишь капля. Капля, добавленная в воду, в суп, на щетку для волос. Светлая жидкость, почти без запаха Кэтрин представляла, как ужасно все будет. Знала, как умрет Ральф, но остановиться уже не могла.

Он держал слово: никогда не поднимал эту тему. Не просил о пощаде, не описывал изменения в своем теле и в жизни. Он становился беспокойным. Ему снились кошмары, но он по-прежнему не жаловался.

Ральф просыпался в два или в три часа ночи в холодном поту, поворачивался к жене, и та вытирала его, меняла постельное белье и снова укладывала. До рассвета он трясся от озноба. Кэтрин клала руку на его горящий лоб. Она испытывала к Ральфу нежность, какой не чувствовала прежде ни к одному мужчине. Эта нежность была больше, чем любовь.

У него был измученный вид. Одежда жгла кожу. Любой звук, любой шум терзал ему уши, он не мог этого переносить.

Однажды после ужина Ральф прочитал ей стихи:

Я мысленно брожу всю ночь

Поступью легкой, бесшумно и быстро ступая

и останавливаясь,

Зорко склоняясь над смеженными

веками спящих,

Блуждающих и заблудших, неведомых мне,

несхожих, противоречивых,

Выжидая и всматриваясь, наклоняясь

и останавливаясь.[10]

Кэтрин не поняла, почему он выбрал эти строки. В его голосе не было упрека. Она предположила, что началась деменция,[11] которая погрузит Ральфа в забытье и он перестанет сознавать, что с ним творится

У него появятся депрессия, болезненность, за ними придет и смерть. Об этом она читала в библиотеке. Кэтрин знала все, что должно произойти. У него будут проблемы со зрением: мир для него станет желтым и зеленым, высыплют гнойнички, провалятся глаза, под ними залягут тени. Ей казалось, что она готова к этому

— Что-то здесь не так, — заметила миссис Ларсен. — Я много встречала недугов. Труит хворал, и других больных за свою жизнь навидалась, но такое — впервые.

Служанка уставилась на Кэтрин. Та спокойно ответила:

— Даже не представляю, что это такое. Вызовем врача. Он скажет, что делать.

Врач ничего не найдет, ничего не заподозрит. У человека в возрасте Труита могла начаться экзема и сыпь. Волосы тоже могли выпадать. Мог появиться шум в ушах, иррациональность поведения. Это неудивительно. Такое случалось. Труит был еще не стар, но уже и не молод. Но Ральф отказался от помощи врача. Его горючим был яд. Он не был несчастлив, и он любил свою жену. Кэтрин была красивым, смертельным, вкрадчивым пауком, которого он ждал всю жизнь. Она была ножом в его сердце, для которого он с радостью распахнул рубашку.

Миссис Ларсен не спускала с Кэтрин глаз. Для служанки Труит был всей ее жизнью, и сейчас эта жизнь грубо от нее ускользала, очень многое уже ушло. Переплавилось в сумасшествие и неизлечимый ужас. Миссис Ларсен понимала, что это неестественно.

Ральф не мог переносить прикосновений. Его кожа так воспалилась, что он не терпел самой мягкой ночной рубашки. Он спал голым под гладкими простынями, которые миссис Ларсен меняла каждый день.

Он не мог переносить ощущение кожи Кэтрин на своей коже, но желание ничуть не уменьшилось. Он дрожал от постоянного холода. Простыни по ночам казались ему ледяной крапивой. Тревога, которую он испытывал перед сном, уменьшалась лишь от секса. Он учил Кэтрин, как доставить ему наслаждение без прикосновений.

После оргазма он некоторое время спал, но быстро пробуждался, испуганный ночным кошмаром. Садился на край кровати. Его мучили зуд и озноб. Кэтрин для облегчения этого зуда расплетала волосы, опускала их на плечи и спину мужа. Шелковистые локоны были легкими как дыхание. Ральф закрывал глаза и дремал. Он стал ее ребенком. Она была очень нежна.

Он не понимал ее горя, ведь все ужасы происходили не с ней. Кэтрин была причиной его близкой смерти. Он хотел умереть и потому простил ее. Он не сожалел, что уходит жизнь, вместе с его домами, его бизнесом, приятелями, воспоминаниями, которые скопились за пятьдесят лет. Все было для него обузой. Труит отпустит прошлое без сожаления и ощутит легкость. Только грустные мысли об Антонио отказывались его покидать. Но он не испытывал более горя, а Кэтрин, судя по всему, сильно страдала. Ее чувства были глубокими и личными, она молчала о них, а он не спрашивал хотя и удивлялся. Кэтрин нянчила его, обтирала, водила как слепого к кровати, закрывала до подбородка мягкими простынями и сидела в лунном свете, пока он спал. Она была его убийцей и его нянькой.

— У меня есть металл и нефть, — рассуждал он — Поля с хлопком и бумагопрядильные фабрики. Железная дорога. В Канзасе я выращиваю пшеницу.

Ральф рассказывал жене об империи, которая перейдет к ней. Он терял деньги, терял каждый день. Всю жизнь он потратил на их добычу, а сейчас терял. Однако ему было все равно: он был очень богат.

— Я люблю тебя, — уверял он, лаская в темноте грудь жены, — Ты должна знать то, о чем я говорю. Следить за всем. Тебе придется очень о многом позаботиться. Я благодарю тебя.

Сейчас слова Ральфа имели другое значение. В темноте большого зала он думал об убийствах людей. Об убийстве Кэтрин. Его тревожило то, что он убьет миссис Ларсен или невинных горожан, хотя вряд ли он когда-нибудь поедет в город.

— Я боюсь, — сказал он.

— Чего?

— Боюсь, что убью Антонио, когда он придет.

— Он не придет, — тихо произнесла Кэтрин, — Он никогда не придет.

Миссис Ларсен с ума сходила от беспокойства и подозрений. Она не пускала Кэтрин в кухню. Готовила для Труита отдельную пищу, которая ему нравилась с детства. Он не ел. Служанка настаивала на вызове врача. Она ни разу не плакала по мужу, никогда не вспоминала его имя, но не могла смотреть без слез на покрытые сыпью руки хозяина.

Однако Труит отказывался от помощи. Миссис Ларсен его умоляла. Тогда Кэтрин отправилась в город, вызвала доктора. Тот прибыл и поставил диагноз: Рак крови, костей и мозга. Повсюду метастазы. Причина — вдыхание паров на производстве; в них высокое содержание мышьяка. Ему доводилось видеть разложение тканей и сепсис у рабочих на чугунолитейной фабрике Труита. Мужчины умирали в тридцать пять лет, оставляя вдов и детей. Врач не удивился и посоветовал приготовиться к худшему. Он дал Труиту морфий для уменьшения болей.

— Это рак, — сообщила Кэтрин служанке. — Мы должны облегчить его страдания. Остается ждать. Сделать ничего невозможно.

— Я не верю этому врачу, — заявила миссис Ларсен, — Что-то происходит. Что-то неестественное.

Ее доброта по отношению к Кэтрин сменилась подозрением и неприятием. Но сделать она ничего не могла. Ее пищу Труит не ел.

Ральф начал посещать церкви, каждую поочередно. Он боялся людей, боялся прикосновений и взглядов, но ходил. Кэтрин его сопровождала. Она сидела в простых платьях среди кальвинистов, лютеран, сведенборгианцев,[12] негритянских проповедников и пятидесятников. Посмотрев на покрытое гнойниками лицо Труита, священники говорили не об адском огне, а об исцеляющей силе любви. Адский огонь выгорел, осталось только милосердие. Было трудно, но Труит держался прямо, избегая встречаться с кем-то глазами. После службы он тихо общался с соседями и рабочими. Никто до него не дотрагивался. Никто не выражал озабоченности, что он неважно выглядит. Поездка домой по тряской дороге превращалась в пытку. Труит опасался, что лошади понесут.

Ральф пробуждался ночами, и комната наполнялась мертвецами, всеми покойниками, которых он знал. Мать и отец, Эмилия, милая Франни. И Ларсен там был со своей окровавленной рукой. Посреди них стоял Антонио, глаза белые как мрамор, лицо ничего не выражает. Труит называл их по именам, надеясь, что они поведают свои страшные тайны.

Он слышал голос поэта:

Мне кажется,

все на свету и на воздухе должны быть довольны.

Пусть тот, кто еще не в гробу и не в яме,

знает, что он имеет достаточно.[13]

Кэтрин просыпалась, шла по комнате. Ее руки летали, словно белые крылья, ночная рубашка вокруг ног надувалась пузырем, и мертвецы уходили, оставался лишь голубой лунный свет. Она успокаивала Ральфа, и он ненадолго засыпал.

Каждую ночь он пил свою воду, а Кэтрин отворачивалась и плакала. Он чувствовал страшную грусть, испытывал невероятное чувство потери, но уже никогда не говорил об этом и не лил слез.

Иногда он по несколько дней молчал. Бродил беспокойно из комнаты в комнату, по бесчисленным помещениям своего палаццо. Он брал в руки мелкие предметы, поворачивал их так и так на свету, пытался вспомнить, откуда они и для чего служат. Он спрашивал у жены их названия и откуда они появились. Кэтрин пожимала плечами. «Из Европы, — отвечала она. — Из Италии. Из Лиможа».

Она перестала добавлять яд. Потом начала снова. Ей хотелось уйти в лес и выбросить мышьяк, чтобы ни одна живая душа его не нашла. Но она не выбросила. Он хранился в голубом флаконе с китайской наклейкой.

Кэтрин думала, что в какой-то момент остановится. Муж ослабеет, зачахнет, на его коже останутся шрамы от гнойников. Он еще поживет, но потом умрет. И все же какое-то время протянет. Не умрет на ее руках, пока эти руки будут промывать ему кожу. Не умрет в агонии. Его существование продлится, но настанет момент, после которого дороги назад не будет. Кэтрин приближалась к этому моменту, и ее страдания усиливались каждый раз, когда Труит забывал название предмета или опускался в кресло, а потом вдруг вставал и садился в другое. Каждый раз она обмывала его теплой водой, облегчая боль и прогоняя страх.

Миссис Ларсен возненавидела ее: служанка чувствовала, что ее хозяин умирает из-за Кэтрин. Кэтрин убивала его, как когда-то Эмилия. Однако сам Труит считал, что расплачивается за грехи молодости.

«Luxe, calme et volupte»,[14] как написал поэт. Ральф воспринимал эти слова как бесконечное потворство собственным капризам, как жизнь без последствий, в которой красота и ощущения — единственные значимые понятия. Когда его предала Эмилия, когда умерла Франни, он поклялся, что дни потакания слабостям закончены. Бросил пить. Стал вести трезвую жизнь. Он ничему не научился и полюбил Кэтрин со страстью молодости. Желание привезти Антонио было подобно тоске по возлюбленной, и это желание его убивало. Он забыл о яде, забыл, что с ним делают. Думал лишь о том, что сам сделал много лет назад. Ему казалось, что все дело в болезни, которой он заразился в юности, движимый вирусом секса, подхваченным в детстве. Сейчас, после длительных лет затишья, болезнь оскалила мстительные зубы.

В Ральфе еще теплились остатки жизни. С неловкой нежностью он смотрел на свою судьбу. Склонял к ней голову, как к ребенку, боялся взять в руки, опасался повредить такой безупречной красоте. Когда-то он двигался и говорил, как другие люди, ему было удобно в своей одежде, он держал в объятиях женщин. Был отцом и мужем. Его ребенок сделался идиотом. Жена, чаровница и прелестница, разрушила его жизнь. Он не мог вспомнить ее лицо. Антонио он не видел с тех пор, как тому исполнилось четырнадцать. Минуло двенадцать лет. Куда они делись? Как выглядит Тони сейчас? Мозг Ральфа, словно растение, тянущееся к свету, весь день обращался к вопросам, на которые не находилось ответов.

Вместе с миссис Ларсен Труит переехал в старый дом. Поселился в спальне, где спал мальчиком, улегся на узкую железную кровать. Остроконечное окно было обращено к звездам. На вилле Труит боялся призраков. Надеялся, что убежал от них.

Каждое утро он просыпался в беспокойстве за жену. Отправлялся в большой дом, проводил с Кэтрин дни, и она терпеливо объясняла ему то, что он запамятовал. Она кормила его супом из ложки, купала в теплой ванне, и озноб на пять минут отступал. Ральф приходил к ней за инъекцией морфия, и она капала яд в его пищу, на щетку для волос, на одежду. Он не мог терпеть прикосновения ткани к телу. В некоторые моменты он вспоминал, что с ним делают, но тут же забывал. Он никогда ни в чем не винил Кэтрин.

После ужина и чтения у камина его укутывали в шали, и миссис Ларсен осторожно и медленно увозила его домой. Ненавистный взгляд служанки пронзал Кэтрин сердце. Она долго шла по темным полям, поднималась по ступеням старого фермерского дома и до утра сидела возле кровати Ральфа. Если он просыпался, брала его за руку, вытирала лоб мягкой теплой тканью, называла по его просьбе имена мертвых и живых, являвшихся к нему по ночам. Еще до восхода солнца она надевала пальто и возвращалась на виллу — поспать немного, а потом приходил он. Труит не соображал, где находится, не понимал, куда сесть, и иногда не узнавал ее.

Наконец Ральф созрел. Он хотел умереть. Но Кэтрин все еще не решалась. И вдруг поняла, что не сможет этого сделать.

Он сидел на стуле в музыкальной комнате. Она заткнула ему уши ватой, потому что любой шум доводил его до неистовства, и опустилась перед ним на колени.

Кэтрин с трудом переносила свою греховность, страдания мужа, его терпеливое согласие на все. Она положила голову Ральфу на колени и тихо сказала, глядя в его усталое лицо:

— Все пропало. Я не могу этого сделать.

— Что сделать?

— Ты все, что у меня есть. Ты мой мир, и я не могу сделать это с тобой. Я слишком тебя люблю. Мне стыдно, когда ты смотришь на меня. Возьми меня за руку. Все прекратится. Ты будешь жить. Я сделаю тебя здоровым.

Ральф глядел на жену, его лицо излучало сплошную доброту.

— Если ты умрешь, я буду тосковать всю жизнь. Горевать по тебе, когда меня поведут вешать, когда наденут петлю на шею.

— Но я хочу умереть. Сделай это.

— Нет. Ты думаешь, что хочешь, но это не так.

— Антонио…

— Он приедет. Обещаю. Он приедет. Я с тобой. Живи для меня.

Ральф дотронулся до ее волос. Подержал прядь между большим и указательным пальцем.

Он любит ее. Он будет жить.

Возможно, под конец прольется свет. Может, из тьмы есть выход. Кэтрин на это надеялась. Она очень устала.

Глава 20

Она послала Антонио телеграмму: «Приезжай немедленно». Вот и все, что она написала.

Кэтрин ухаживала за мужем так заботливо, как только могла. Заворачивала его руки и тело в марлю, смоченную в бальзаме. Лечила жуткие гнойники. Кожа у него чесалась и горела, и мазь облегчала мучения. Его лицо Кэтрин покрывала марлевой повязкой. Кожа сходила пластами. Она затыкала ему уши, затем накладывала на глаза вату, а потом надевала черные очки. Звук и свет были для него невыносимы, шум шагов вызывал невероятные страдания. Она приклеила на подошвы туфель шерсть, и ее шагов на мраморных полах стало неслышно. Задернула занавески на окнах, не пропуская в дом свет и звуки, и опустила гардины, убрав от Ральфа белый мир. Она привязывала его к креслу бархатными шнурками, когда беспокойство и деменция не давали ему сидеть спокойно.

Еще Кэтрин выбросила его бритву, бритву его отца, серебряную щетку для волос, привезенную из Италии. Сожгла простыни, всю одежду мужа, туфли, банные полотенца, свои ночные рубашки. Сожгла ковер, тяжелый шелковый полог, висевший над кроватью. Сожгла и закопала все, до чего он, возможно, дотрагивался, что могло хранить мельчайший след белого порошка. Даже дым от костра был наполнен ядом. А ведь все чего Ральф касался, касалась и она. Он пил свою воду, а после целовал ее ядовитыми губами.

Голубой флакон Кэтрин унесла в лес, вылила яд на камни, подальше от воды и от мест, где летом могли пастись овцы, подальше от гнездовий птиц. Она не желала вреда ни одному живому существу.

Мужа она поила теплым молоком, чтобы вызвать рвоту и усмирить озноб. Давала ему воду с соком лайма, вбиравшую в себя яд. Укутывала его в меха и одеяла, подносила тазик, в который его рвало. При этом она ни разу не поморщилась.

Как-то Кэтрин обратилась к миссис Ларсен.

— Я не верю врачу. Ральф действительно был болен. Но мы можем его вылечить, ведь однажды у нас получилось.

— А что с ним?

— Даже не представляю. Но думаю, врач ошибается. Это не рак. Мой отец умер от рака, и у него все было по-другому. Ральф понимает, что происходит вокруг. А мой отец под конец совсем выжил из ума. У Ральфа с головой все в порядке. Еще моя сестра однажды болела. Мы давали ей молоко и яичные белки, вызывали рвоту. Кормите его этим. Он все время мерзнет. Постарайтесь его согреть. Что еще можно сделать?

— Надо спросить стариков… в полях есть растения для исцеления ран. Для устранения нарывов.

— Тогда надо к ним обратиться. Сделаем все возможное. Сейчас зима. С травами будет трудно. Присмотрите за ним. Я поеду в Чикаго и найду врача. Настоящего. Посоветуюсь, как быть.

Кэтрин отправилась в Чикаго, к бедной печальной Индии. Кузина выглядела так же, как на снимке. Это ее Ральф Труит выбрал из всех претенденток. Она сама могла бы ходить в шелковых платьях по мраморным залам. Индия никогда не узнает, куда подевалась ее фотография. Не узнает, что могла бы стать уважаемой хозяйкой большого мраморного дворца. Возможно, Труит был бы с ней счастлив. Он бы не умирал сейчас, если бы с ним была Индия.

Кэтрин всегда любила кузину, ей нравились ее застенчивость и отсутствие амбиций. Она хотела бы рассказать, что Ральф Труит заметил ее фотографию и влюбился. Увидел и сразу потерял голову. Ведь Индия сделала бы все не так, как Кэтрин, зная, что любима.

Ее легко было обмануть. Кэтрин заверила кузину, что всегда хотела иметь ее снимок — такое вот сентиментальное желание. Она уговорила застенчивую Индию позировать перед фотографом.

Так что не составляло труда внушить Индии то, что нужно. Долгие годы она наблюдала за жизнью других людей, смотрела в витрины магазинов, изучала, примечала и все откладывала в памяти. Это защищало ее от одиночества, от уродливых мужчин и печальной судьбы.

Кузина обняла Кэтрин. Протянула руку. Она слушала длинную лживую историю Кэтрин, кивала, а потом взяла свою шляпу, пальто и произнесла:

— Поехали в центр.

Чикаго превосходил Сент-Луис шумом и толчеей. Они долго плутали по большим и маленьким улицам и пришли в чайна-таун, в магазинчик с грязными витринами. Китаец вежливо поклонился и выслушал Кэтрин. При слове «мышьяк» воздух в комнате на мгновение замер. Кэтрин подумала, что сейчас закричит, признается в преступлении, однако продолжила, словно ничего не случилось. Воздух снова стал вращаться. Индия вздохнула, колесики завращались, часы затикали

Китаец отвесил еще один поклон, широко улыбнулся и заметался по темному магазину. С одной полки взял баночки с порошком, с другой — бутылочку с жидкостью молочного цвета. Он собрал древние секретные средства, которые снимали вред, нанесенный ужасным ядом. То и дело он останавливался и улыбался, словно шутил с ними.

— Бренди, — сообщил он, — Сохраняет тепло в животе. Опиум. Успокаивает желудок. Приносит радость. Изгоняет дурные сны.

Он отрезал крошечные восковые шарики.

— По одному шарику каждый день, пока сон не восстановится. Пока не придут хорошие сны.

В итоге Кэтрин заполучила восемь бутылочек, стоивших больших денег. Она заплатила, уложила покупку в простой коричневый магазинный пакет, а пакет — на дно большой черной сумки. После этого пригласила кузину поужинать.

Они устроились в большом отеле. Кэтрин умолчала, что будет ночевать в номере этого отеля. Индия была голодна, ее глаза расширились; она раскрыла большое меню и заслонилась им, точно щитом. Она заказала устрицы, омар «термидор»,[15] холодный суп, цесарку. Выпила много вина. Кэтрин ела мало, а от вина отказалась. Не хотелось.

— Ты выглядишь иначе, — заметила Индия, дождавшись, когда отойдет лощеный официант, — Похожа на даму. Как… — Она кивнула головой, — Как одна из них.

— Муж тяготеет к простому стилю. Они там люди простые, не такие, как мы. Я пытаюсь быть такой для него

— И он дает тебе деньги?

— Да.

— Много?

Кэтрин смутилась.

— Да.

— Помоги мне деньгами. У тебя есть и любовник, и богатый муж. А мне нужны деньги.

— Конечно, без вопросов. Но не прямо здесь.

— Мне надо так много! Хочу, чтобы в меня влюбился двадцативосьмилетний мужчина с белыми зубами. Еще хочу шубу и маленькую собачку. Я буду держать ее на коленях. У тебя наверняка есть собачка.

— Нет, но шуба есть. — Кэтрин улыбнулась, — Можешь взять ее себе. Я куплю другую. Или погуляем по магазинам, и ты выберешь то, что понравится.

Подошел официант с десертом — большой порцией взбитых сливок, пирожными и фруктами.

— Наверное, ты думаешь про меня: она решила, что похорошеет и отхватит отличного парня, — рассуждала Индия, — Но холодными вечерами я просто буду грезить о таком мужчине, о том, что лицо мое станет красивым, как у тебя, что не все так безнадежно, глупо и скучно. Деньги. Сейчас мне этого достаточно.

Большую часть жизни Кэтрин провела на другой стороне реальности, на той, что Индия и Алиса. Но затем у нее оказалось все, о чем мечтают люди, и это удивляло ее. А сейчас ей хотелось только одного — воспользоваться средствами, что лежали у нее в черной сумке.

Кэтрин проводила кузину домой. Попыталась отдать ей свою черную шубу из котика, но Индия отмахнулась, сказав, что будет выглядеть в ней как дурра. Кэтрин дала кузине столько денег, сколько могла. Она была уверена, что Индия не станет тратить их на наркотики, безделушки и прочие глупости.

Переночевала Кэтрин в своей узкой кровати, в простой комнате большого отеля. Она размышляла о Труите и о миссис Ларсен, сидящей всю ночь возле хозяина. Миссис Ларсен никогда не видела плохих снов, даже после того, как у нее на глазах мистер Ларсен без всякой причины отрубил себе кисть.

Воображение Кэтрин рисовало Антонио. Он напоминал паука, и он был повсюду. Его кожа слилась с ее кожей, его органы соединились с ее органами. Ее сердцебиение было его сердцебиением, ее веки трепетали над его затуманенными наркотиками, ужасными, черными глазами. Он был ее страстью, ее насилием, и Кэтрин не могла уснуть.

Тогда она выпила один опиумный шарик, купленный у китайца, и погрузилась в блаженную дрему, в прохладную воду, в объятия матери. На материнских волосах и на майских гроздьях сирени дрожали капли воды. Кэтрин погрузилась в сад своей мечты, в аромат летних вечеров, в цветущий жасмин. Она склонилась над прудом и стала бросать в воду хлебные крошки, к ней устремились юркие кои.[16] Труит сидел в белом кресле, в белом костюме, и играл с ребенком.

Пробудившись, Кэтрин поняла, что беременна. Она чувствовала себя усталой, несмотря на сон.

Перед зеркалом она туго зачесала волосы назад, надела простое дорожное платье и вскоре уже была в поезде. За едой ей подумалось, не промелькнет ли за окном узел с красной одеждой, выброшенный ею в прошлый раз. Она выглянула, но ничего не увидела. В ванной ее вырвало. Она вымыла раковину тряпкой и выкинута ее из окна поезда. Тряпка полетела, как тяжелая белая птица. Голова кружилась. Кэтрин испытывала благодарность. До сих пор ей было незнакомо это чувство, и она погрузилась в блаженство, которого не мог дать опиум. Она там, где должна быть, и Труит выживет.

Дома к двери подбежала миссис Ларсен.

— Сейчас он успокоился, — сообщила она, — Ночь была ужасной. Мистер Труит кричал от боли и от кошмаров. Я забыла, где нахожусь. Утром он задремал. Мне пришлось его привязать.

Служанка выглядела ужасно — старая, дрожащая, с мутными глазами.

— Ступайте к себе, миссис Ларсен. Ступайте и отдохните. Я привезла лекарства.

Кэтрин пошла по длинной оранжерее. Из Сент-Луиса прибыли первые розы с привязанными к ним табличками. Розы, апельсиновые деревья, жасмин, Фуксия и орхидеи дожидались, когда их пересадят в огромные терракотовые горшки. Здесь было жарко и влажно, хотя за окнами до сих пор лежал слепящий снег. Сейчас он, правда, был не слишком чистым, в нем появились ямы, но белая гладь была бесконечной.

Труит сидел в кресле с высокой спинкой. На коленях плед, на глазах — ее темные солнечные очки.

Она присела рядом с креслом. Труит провел рукой по ее волосам. Его глаза были закрыты.

— Привет, Эмилия, — сказал он, — Добро пожаловать домой.

— Это Кэтрин, — поправила она, — Кэтрин Лэнд. Твоя жена. Тебе что-то приснилось.

— Да, конечно, Кэтрин. Я…

— Ты дремал. — Она сунула руку в черную сумку и дала ему опиумный шарик. — Проглоти это. Проглоти и еще отдохни.

Несколько дней Кэтрин и миссис Ларсен ухаживали за ним. Спали попеременно, а то и вовсе обходились без сна. Они вместе купали Ральфа, держали в горячей воде, чтобы прошел озноб, без конца терли живот. Давали ему бренди с добавлением опиума. Труиту постепенно становилось лучше.

Вместе они сидели по ночам и наблюдали, как он ворочается.

— Ларсен отрубил себе руку, потому что… потому что я просила его прекратить, — вдруг заявила служанка.

Она впервые назвала мужа по имени.

— В каком смысле?

— Просто прекратить. Десять лет назад. Оставить меня в покое. А он не смог.

— Вы скучаете по нему.

— Он был у меня единственным. Я скучаю по нему, да.

— Вы его никогда не навещаете.

— И не буду. Я виновата.

Долгую ночь они провели в молчании. Миссис Ларсен сказала о своем муже все, что хотела. Она отвезла мужа в далекую обитель сумасшествия и смерти. Сделала это сама, с присущим ей спокойствием, потому что видела раньше подобные судьбы.

Кэтрин сняла с Труита темные очки. Его глаза, блуждающие, мечущиеся туда-сюда, по-прежнему были ярко-голубыми, под ними залегли глубокие тени. Многочисленные нарывы на его голове начали заживать. Там останутся шрамы. Ральф выглядел на десять лет старше. Казалось, он перешагнул через какую-то границу, и теперь никогда не будет ни моложе, ни здоровее. Кэтрин разбила его зрелость, приблизила к порогу старости. Его сила исчезла, амбиции утихли.

Она сняла бинты с его рук, и теперь руки спокойно лежали у него на коленях. Ральф не был ни жесток, ни добр. Просто ждал, что будет дальше. Озноб уменьшился, сон смягчился, сновидения стали не такими жестокими. По утрам он делился с Кэтрин своими снами, и она терпеливо выслушивала, хотя в них не было никакого смысла и они повторялись из ночи в ночь. Это были воспоминания о событиях, о которых он прежде не говорил. Идеи, которые он не осуществил. Одно слово — сны.

Больше Ральф не расчесывал болячки. Одежда уже не жгла огнем. Он пил бульон и травяные настойки. Кэтрин и миссис Ларсен обрабатывали ему раны. Они замечали в нем перемену. Отвели его наверх, в голубую спальню, и обедали вместе с ним. После долгих лет миссис Ларсен наконец-то согласилась разделить трапезу вместе с хозяином.

Ему захотелось устриц, и они заказали в Чикаго целую бочку. Миссис Ларсен держала моллюсков в холодном подвале, кормила кукурузной мукой и поила морской водой. Каждый вечер Труит съедал дюжину жирных устриц и выпивал бокал бренди. Долгие годы он не употреблял алкоголь и удивлялся тому, что снова начал. Удивлялся, что ему давали такую пищу. Женщины устриц не ели и бренди не употребляли.

Кэтрин не могла сообщить мужу о ребенке. Как если он настолько болен? Она надеялась, что ребенок от Ральфа. Она была уверена, что от него; ей страшно было подумать, что мужу придется воспитывать еще одного чужого малыша. Кажется, когда она вернулась домой, менструации у нее еще были. Кэтрин верила в это. Верила в то, во что желала верить. Ей хотелось думать, что спала она только с Труитом, а дней в Сент-Луисе словно и не было.

Любовью без опасений занимался с ней Ральф. Это не мог быть Антонио, тот не забывал об осторожности. Это должен быть Труит. Он сделал из нее нового человека. Ее судьба потекла в другое русло, когда она покинула Сент-Луис. Сейчас в ней зрела новая жизнь.

Она никогда не была добрым человеком. В прошлом считала людей средством для достижения цели.

Труит был другим, он изменил ее, и Кэтрин не могла вернуться назад. Она промывала его гнойники, массировала ноги, накладывала на лоб лечебную мазь, растирала кору в порошок, а потом вместе с мазью прикладывала к рукам. Она расчесывала ему волосы, и они вылезали клочьями. Кэтрин горевала, ее съедало чувство вины.

Горевала она по самой себе, по своей метущейся, понапрасну истраченной молодости. Она полулежала на плетеном шезлонге в оранжерее. В теплом влажном помещении розы начали выбрасывать листья. Кэтрин плакала по себе, по отцу и матери, по сестре, по каждому моменту своего пути, приведшему ее сюда, в этот дом. Жизнь была хрупкой, а она — достаточно твердой, чтобы держаться. Все, что с ней сейчас происходило, казалось таким уязвимым, точно свежая рана: ее воспоминания, темные верфи Балтимора, выверенное величие площади Риттенхаус, и секс, и кражи, и ложь, и ангел, спустившийся с небес. Ангел не перенес Алису в великие столицы мира, не показал их красоты. Все —  хорошее и плохое — слилось для Кэтрин в один бесконечный шрам, и шрам этот покрыл ее тело. Она и к собственной коже прикладывала лекарства.

У нее болела душа, и болезнь была неизлечима. Приходилось надеяться, что в ней еще теплились невинность и чистота, она могла еще стать лучше. Ее шрамы никогда не исчезнут. Никогда она не будет цельной, как и Труит не будет молодым. Но поверх шрамов нарастет новая кожа, они побелеют, и ребенок не заметит их.

Труит смотрел на жену по-новому. И его взгляд возвысил ее, превратил в женщину мечты. Меньшего он не заслуживал. В прошлом Кэтрин не отличилась добрыми делами, да от нее и не ждали доброты. Она не понимала разницы между счастьем и ужасом. Каждый день она чувствовала стеснение в груди и не знала, что это. Руки у нее тряслись. По утрам ее рвало, но наконец-то осталась позади та часть натянутого каната с хлопающими дверьми, враждебным меркантильным сексом и безумными ночами опиумных притонов.

Кэтрин была специалистом в области начала и конца отношений, а сейчас нашла удовольствие посредине. У нее появился шанс обрести покой.

Однажды Ральф заговорил. В его голосе больше не было хрипоты, а легкие и гортань не горели от усилия Затем он стал перемещаться и одеваться самостоятельно, мог поддерживать беседу. Он уже подумывал о возвращении на работу, о приведении в порядок дел готов был взглянуть в тревожные глаза горожан, зависевших от его здоровья. Конечно же, он изменился. Ходил как старик, каждый шаг причинял боль. Волосы его совсем поседели. Когда он подносил ко рту бокал с бренди, его движения были прерывистыми, словно кадры на фотопленке.

Как-то они сидели за обеденным столом. Ральф попросил себе говядину, картофель и пудинг. Такую пищу он ел, когда был школьником. Пока обедали, Ральф читал Кэтрин местную газету — новости о чрезвычайных происшествиях.

В дверь постучали, и он со звоном уронил вилку на тарелку. Дверь была далеко от них, и Кэтрин собиралась встать, но Ральф уже поднялся и покачнулся на нетвердых ногах.

— Нет. Пойду я.

По пути он зажигал каждую лампу. Он открыл створку большой распашной двери; на террасе в темноте стоял мужчина. Он глядел в другую сторону, на лестницу и на снег. Затем повернулся. Ральф различал очертания его фигуры, но не лицо.

Гость протянул руку.

— Я Тони Моретти, — представился он. А после паузы добавил: — Твой сын.

И хотя оба знали, что это неправда, Ральф шагнул в темноту и раскрыл объятия.

Глава 21

Сыновья возвращались к своим отцам, даже если эти мужчины не были их отцами, к отцам, избивавшим их до беспамятства. Сыновья возвращались домой, желая отомстить. Возвращались к отцам, которые не могли простить себе свою жестокость. Такое случалось.

Антонио привез все свои вещи: красивые костюмы, экстравагантные парижские галстуки, чистые рубашки, трость с серебряным набалдашником и одеколоны из Лондона. Денег у него не было вовсе. Он напоминал лебедя, прекрасного, но бесполезного, и все, что он делал — каждый его жест, каждое слово, — казалось неуместным, слишком экзотическим и манерным. После ужина он играл на фортепьяно, и даже в этом была чрезмерность, словно он выступал перед изысканной аудиторией в концертном зале, оформленном в стиле рококо. Ральф предпочитал простоту Кэтрин, отсутствие опыта.

Труиты лежали в большой кровати в своей голубой спальне. Антонио жил далеко от них, на холостяцкой половине, в бывших покоях матери. Будуар, великолепная гостиная. Туда он перенес мебель, которая ему понравилась. Труит заказал для сына рояль из черного дерева. Спальня была большая, внушительная, увешанная дорогими коврами.

И в темноте Антонио словно следил за Труитами в отношениях которых появились спокойствие и простота. Кэтрин думала, что это любовь. Так обычно люди называют чувство, приходящее вслед за страстью. После секса они с Ральфом спокойно общались. Обсуждали мелкие дела, бизнес, миссис Ларсен и ее молчаливое горе, ее мужа, которого она не навещала ее заботу о Ральфе, сад. Вскоре должны были прийти новые растения. Они никогда не говорили о болезни Труита, словно ее не было.

— Антонио очень похож на Эмилию. Ее глаза и рот, темные волосы. Итальянец.

Сев в постели, Кэтрин посмотрела на бледный молодой месяц.

— Как она умерла?

Кэтрин почувствовала, что муж замер. Ральф был еще очень слаб, и возникали моменты, когда он забывал, кто он, кто она, и где они находятся. Его тело было покрыто шрамами, кричащими о ее преступлении, о раскаянии и о его прощении.

— Я убил ее.

Луна показалась очень далекой. Зима длилась так долго, ей не было конца. Кэтрин не могла вспомнить своей жизни до того, как вышла из поезда и увидела Ральфа Труита. И не стала бы вспоминать, если б не Антонио. Словно кот, он ходил по дому и наблюдал за ней днем и ночью.

— Я не могу в это поверить. Не верю.

Труит сел на кровати и взял жену за руку.

— Я расскажу об этом, и после ее имя ни разу не будет упомянуто в нашем доме. Я убил ее. Позволил ей умереть. Она уехала в Чикаго вместе с Моретти. Она была моей женой и за разводом в суд не обращалась. Эмилия была католичкой, а католикам нельзя разводиться. У меня остался ее ребенок, мальчик. Каждый раз я испытывал боль, когда думал об Эмилии, но всегда знал, где она находится. До меня долетали слухи. Все в городе судачили о ней, хотя и не в моем присутствии, и мне было стыдно. Я посылал ей деньги. Она не нуждалась и вела себя непозволительным образом. Тем не менее я отправлял деньги, потому что Эмилия была моей супругой, потому что меня преследовал образ Франни, потому что со мной жил ее сын и потому что… я не мог допустить, чтобы она пребывала в нищете. Моретти бросил ее. Оставил ради какой-то богатой вдовы с большим домом, которая не обращала внимания на его неверность, на дурные привычки, отсутствие таланта и обаяния. Эмилия…

Кэтрин слышала, что Ральфу тяжело произносить это имя.

— У Эмилии было несколько любовников, все молодые, бесполезные. Каждый хвастал, что его любовница — графиня, настоящая графиня, и обсуждал в пивных барах ее интимные привычки. Она по-прежнему была красива. Антонио она никогда не писала. Не посещала могилу дочери. Она могла выбрать кого-нибудь другого, поприличней. Вместо молодых бездельников найти доброго, честного человека. Могла забрать к себе своего мальчика и воспитать его. У Эмилии были средства. Она была умна. Образованна. Она и с женщинами спала, как я слышал. Публично напивалась.

Ее дважды грабили, знакомые, бывавшие у нее в гостях, Я навещал ее. Несколько раз. Не затем, чтобы верную домой. Этого я бы не сделал. Я просил ее остановиться. Просто остановиться. Она смеялась мне в лицо. Плескала в меня вином. Сказала, что я вызываю у нее отвращение.

Труит взял руку Кэтрин и поцеловал.

— Хочешь знать продолжение?

Свет луны был бледным и холодным. Кожа Кэтрин покрылась мурашками.

— Я должна знать.

— Эмилия заболела. Чахотка, как тогда называли. Туберкулез. Я послал к ней врачей. Сам не желал ее видеть. Она была еще совсем молодой. Поговаривали, что у нее туберкулез и сифилис. Она сходила с ума. Никто к ней не приближался. В Чикаго ее имя было у всех на устах, но никто не приходил ее утешить, и это после всех обедов, что она давала. Мужчины, которым она дарила удовольствие и деньги, огромные деньги, ее не посещали. Графиня Эмилия до сих пор с трудом изъяснялась по-английски. Врачи ничего не могли поделать. Она жила одна, и никто не кормил ее, не убирал за ней. Она так и не научилась себя обслуживать. Я приехал к ней еще раз. Взял с собой Антонио, но это было ужасно. Он увидел свою мать, весь этот беспорядок, и я заставил его ждать в экипаже. В ее доме была одна комната… Туда она бросала все грязное: одежду, белье, нижние юбки, вместе с посудой, которую она ленилась мыть. Вышитые скатерти, которыми пользовалась один раз, шляпы, которые покупала и не носила. Эта гора доходила до пояса. Там же были и надоевшие ей драгоценности. Пачки писем от Антонио. Он просил вернуться и спасти его. Некоторые из писем были даже не открыты. Занавески на окнах были задернуты, я бродил по этому безобразию, раздумывая, что спасти, что можно спасти и принести ее сыну как доказательство любви к нему матери. Ничего не нашел. Она похоронила себя в этой темной комнате на третьем этаже красивого дома, содержание которого я оплачивал. Она лежала на кровати, мало что соображала. Возможно, была оглушена наркотиками. Или помешалась. Эмилия все еще была красива. Даже в том состоянии поражала утонченной красотой, от которой захватывало дыхание. Ей нужны были солнце, свежий воздух, лечение в Европе. Возможно, она бы еще пожила. Она заговорила со мной. Обозвала дураком, лжецом и рогоносцем. Сказала, что я слабый и глупый человек, что она воспользовалась мной с первого же момента и рада этому. Конечно же, я знал. Давно знал. Я оставил ее. Оставил одну умирать. Эмилия была моей первой настоящей любовью, и она презирала меня. Я бросил ее. Никакого лечения. Никаких докторов. Никаких денег. Ее выгнали из дома, а имущество продали на аукционе. Три месяца спустя она скончалась в благотворительной больнице. Ее привязывали за руки к кровати. Она ослепла, у нее выпали волосы. Никто не держал ее ладонь, священник не прочитал над ней отходную молитву, не было отпущения грехов. Господь оставил ее тоже, оставил умирать и не позвал к себе на небеса. Я мог бы спасти ее, но не сделал этого. И не жалею. Наступает момент, когда терпение лопается. Я увидел ту комнату с испорченными платьями, с неоткрытыми письмами, с неоплаченными счетами, и мне стало все равно — жива она или мертва.

Наступило долгое молчание.

— Ты не мог поступить иначе. Никто не ожидал

— Я ожидал. Она была моей женой. Когда-то. Потом умерла. Даже не представляю, где она похоронена. И мне это неинтересно.

— Ты должен себя простить.

Ральф резко обернулся к Кэтрин.

— Ты не понимаешь. Ничего я не должен. Я буду помнить об этом всегда. Ты спросила. Я поделился с тобой. Никогда больше не упоминай ее имя.

Он снова улегся и притянул Кэтрин к себе. Она ощутила тепло его тела.

— То, что я к ней испытывал, не было любовью. Я решил, что это любовь, но я ошибался. Это было наваждение, своего рода сумасшествие. Я так желал… чего-то. Не помню, чего. Мести. Отомстить матери. За ее гнев. И Эмилия стала инструментом для этого. Мне хотелось, чтобы моя мать сталкивалась с ней каждый день и чувствовала себя маленькой, бесполезной, старой и уродливой. Только для матери это не имело никакого значения. Ничего не изменилось. Я провел свою молодость, обожая женщину, которая того не стоила. Надеюсь, этот огонь погас. Он был очень горячим. Убивал все вокруг. А сейчас помолись и спи. Антонио дома. Ты здесь. У нас все наладится. Вот что самое главное. Спи.

Ральф отвернулся. Кэтрин размышляла о том, что Антонио врал ей. Все его слова о Труите были неправдой. Тони описывал в подробностях ужасное событие, которого не было. Она и сама обманывала, но сейчас ей казалось, что та ее ложь оставила лишь пустое белое пространство, белое, как пейзаж за окном. В этот момент что-то в ней закончилось, а что-то началось. Она лежала без сна, пока за окном не занялся хмурый рассвет.

Муж зашевелился. Утро почти наступило. Он открыл глаза, и она поцеловала его, сонного. Труит подходил ей. Он не тот, о ком она мечтала. Не тот, кого ждала. По он подходил.

Антонио был повсюду. Его наглость и безделье наполнили дом. Ральф не замечал лицемерия и мелких оскорблений. Он предоставил сыну банковский счет. Этих денег хватило бы на многие годы. Труит пытался заинтересовать Антонио бизнесом, сидел с ним в своем кабинете, объяснял, как покупать и продавать, как богатеть. Труит не был дураком и видел, с каким снисходительным видом выслушивал его сын. Это напомнило Ральфу молодость, собственное отсутствие интереса к чему-нибудь, кроме погони за наслаждениями.

Для Антонио в городе не было развлечений. Не было ресторанов, один лишь маленький унылый отель. И женщин не было. Вскоре он израсходовал запас привезенных с собой наркотиков, и дни его наполнились неприятной и редкой для него скукой. Он курил за столом, бесконечно болтал о Сент-Луисе и его удовольствиях.

Труит открыл для сына подвал со старинными винами. Каждый вечер Антонио употреблял прекрасные напитки изумительной редкости, которые двадцать лет стояли нетронутыми. Портвейн, бордо, бургундские вина, привезенные гостями Эмилии из Европы. Для Антонио все это было неважно. Он просто хотел запьянеть и оскорбить отца.

— В доме холодно. В моих комнатах холодно. У меня постоянно мерзнут ноги.

— Дом старый и большой. Может, твоя одежда

— И что я надену? Дело не в одежде. Надо изменить обстановку, чтобы она соответствовала одежде. Ты богат. Исправь это как-нибудь.

— Скоро настанет весна.

— Ну что ж, мы согреемся, а делать-то все равно нечего.

Претензии предъявлялись снова и снова. Труит был терпелив, но Антонио ни в какую не шел отцу навстречу. Деньги ничего не значили. Ему было все равно, что каждую ночь он спит в позолоченной кровати матери. Ему было плевать на то, что отец сохранил его детскую комнату со старыми игрушками. Сентиментальностью Антонио не отличался. Ничто его не трогало. Он ждал смерти отца.

— Бизнесмены тратят жизнь понапрасну. Мы существуем только для искусства.

— Когда-то я тоже так считал. И до сих пор в это верю. Но я не выбирал бизнес. Больше некому было этим заняться.

— А когда-нибудь все это будет моим? Я все продам и наконец-то заживу по-своему.

— Все, что я имею, семья заработала за сто лет. В городе нет ни одного человека, который не зависел бы от этого капитала.

— Все они ничтожества.

Ральф и Тони могли бы обсуждать важные вещи. Могли бы вечером сидеть у камина. Труит открыл бы сыну свое сердце, сказал бы, как ему жаль, что все так случилось. Если Антонио решит продать бизнес, сжечь дом и посыпать солью землю, пусть так и сделает, Ральф жаждал одного — сыновнего прощения, то есть почти невозможного.

Пока Ральф был в городе, Антонио подошел к Кэтрин.

— Он должен был умереть. А он жив и здоров. Зачем ты прислала мне письмо и срочно вызвала?

— Это был единственный способ. Он нуждался в тебе. Хотел верить в то, что ты приедешь. Если ты думал…

— Значит, ты обманула меня.

— Да.

— Мне нужно только одно — чтобы он умер. Запомни: я всегда могу сообщить ему нашу тайну. Каждый вечер, когда он завязывает со мной беседу, я едва сдерживаюсь. Мне это даже нравится. Он сидит как мартышка, и я знаю, что могу нести всякий вздор, а он лишь подставит другую щеку. — Он хочет твоего прощения.

— Он хочет крепко спать по ночам. А может, так и есть? Ты ведь нежишься в его постели. Тебе должно быть известно.

— Он спит беспокойно. И желает тебе счастья.

Для Кэтрин угроза была постоянной и очень реальной. Когда-то они составили план, и оба имели к нему отношение. Сейчас Тони уверял, что Кэтрин ему отвратительна. Когда Ральф умрет, он вышвырнет ее на улицу. Ей некуда будет податься. Придется возвращаться к прежней жизни, снова стать женщиной, которой она была.

Кэтрин не представляла, что делать. В мире были люди, которые ее знали, но ни один не знал о ней всего. Она слишком много врала и выступала в разных ролях в зависимости от обстоятельств. Ей не к кому было обратиться, а нынешняя ситуация не могла длиться долго. Даже терпение Труита было не бесконечным

Антонио гневался тем больше, чем сильнее становился Труит. На серые щеки Ральфа вернулся румянец, он уже не пошатывался при ходьбе, уверенно преодолевал крутые ступеньки к дому. Прежние тревоги не терзали его. Видения исчезли.

По вечерам у камина Кэтрин читала им Уитмена, американского поэта.

— Боже! Как скучно! Ты хоть представляешь, как это скучно?

Ночью, когда в голубой спальне Кэтрин занималась с мужем любовью, она думала об Антонио, который расхаживал по комнатам, пил бренди и курил сигары. Она чувствовала его гнев, опасалась, что все это приведет к чему-то ужасному, к чему-то, что она не могла описать. Она пыталась предупредить Труита, но тот отказывался ее слушать.

— Антонио все здесь разрушит. Он представляет для тебя опасность.

— Я был таким же в его возрасте. Метался, скучал, негодовал. Разумеется, он сын своей матери. Возможно, так и не образумится. А вдруг он все-таки мой сын. Я тоже никак не мог угомониться. Пренебрежение, ненависть. Попробую что-нибудь сделать.

Приведя сына на фабрику, Ральф терпеливо объяснял, как плавят металл, показывал, какие формы можно придать раскаленному железу. Антонио оскорблял рабочих и смеялся над их усилиями.

Интересовала его только Кэтрин, которую он неизменно называл миссис Труит. Антонио поздно поднимался с постели, Ральф к тому времени уже был на работе. Кэтрин либо сидела за ланчем, либо обсуждала с миссис Ларсен меню ужина. Тони подкрадывался, точно кот, и вставал рядом с Кэтрин, когда она почти забывала о его существовании.

— Миссис Труит…

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Ты жена моего отца. Как же я должен тебя называть?

— Кэтрин.

— Ни за что. Миссис Труит, только представь, как бы мы с тобой повеселились. С такими-то деньжищами! Вина хватит на много лет. И такие спальни пропадают! Мы пригласили бы всех наших друзей…

— Антонио, никаких «мы». Пойми наконец.

— Просто помоги ему умереть.

— Нет. Я не смогла. У меня и яда больше нет.

— Добуду. Поеду в Чикаго. Скажу, что в доме завелись крысы.

Кэтрин смотрела из окна столовой на длинное поле, спускающееся к реке. Лед стал хрупким. Дети уже не катались на коньках после школы. Зима скоро кончится.

— Я не стану этого делать. Я сто раз об этом говорила. Он мой муж. Ты уже получил все, что хотел.

— Мне скучно.

— Поселись в Чикаго. Развлекайся с друзьями.

— У меня нет друзей в Чикаго.

— Там такие же люди, как и в Сент-Луисе. Никакой разницы. Они спят целый день, пьют всю ночь, увлекаются азартными играми, идут к шлюхам и курят опиум. Все, что ты любишь. Можешь купить себе новую одежду. У тебя есть деньги. У Труита превосходный портной. Будешь жить, как принц Уэльский.

— Это неинтересно.

— Отправляйся в Европу. Он же ездил.

— И застрять там на пять лет?

— Ральф по первому требованию будет посылать тебе деньги.

— Я не знаю иностранных языков. Не люблю церкви. Я объяснял тебе, чего хочу.

— А я ответила, что не сделаю этого. Ни сегодня, ни завтра. Займись делом.

— Дела не мой профиль, и тебе это известно.

— Умоляю тебя. Хотя бы на час, на день, оставь меня в покое.

Антонио отходил от нее, но она чувствовала его присутствие в доме. Кэтрин много времени проводила в тайном саду или у окна в спальне, надеялась на весну. Она мечтала об отъезде Антонио. И жалела, что ступила на преступный путь. Лучше бы ей вообще не видеть Труита. Лучше бы не слышать слов поэта: «Те, кто любит друг друга, будут неодолимы». Она не казалась себе неодолимой. Кэтрин была точно свежая рана, открытая воздуху, уязвимая перед каждым прикосновением. Как так случилось? Она стояла в разрушенном саду и не могла вспомнить, с чего все началось, но чувствовала головокружение. В груди все сжималось от страха. Антонио прав: Труит узнает правду, так или иначе. Она растратила себя впустую. Та жизнь была глубоко похоронена внутри, о ней не ведал никто, кроме Антонио.

Кэтрин побывала в городе у врача. Тщательно все просчитала. Ребенок был Ральфа. Он лежал в животе и ожидал заботы, словно сад, словно земля. Когда Труит окрепнет, она ему сообщит. Антонио устанет от своих схем, поймет, что все, принадлежащее Ральфу, принадлежит и ему, и тогда отправится тратить деньги, пока не умрет в Сент-Луисе, или в Лондоне, или в Париже. Стареющий хлыщ, которому наскучила жизнь. Он будет перебираться из одного города в другой, как и всегда, использовать людей, портить им жизнь, исчезать, находить новые лица и новые развлечения. Труит любил человека, которого не существовало в реальности. И конечно же, он полюбит и найдет утешение и надежду в человеке, который появится.

Глава 22

Несмотря на то что Антонио не умел кататься верхом, он купил арабского скакуна, как утверждали, лучшего в штате. Нанял тренера, молодого парня с фермы, и брал у него уроки в обширной старой пристройке. Труит снял там пол и устроил манеж. Через две недели интерес был исчерпан, и лошадь, тычась мордой в тонкий снег, уныло стояла в сарае вдали от родных пустынных песков.

Затем Антонио приобрел автомобиль, более современный, красивый и дорогой, чем отцовский. Автомобиль прибыл на поезде и изумил город, но Антонио не умел ездить, а дороги были ухабисты, поэтому машина простаивала в городской конюшне.

Потом он пять дней пожил в Чикаго и вернулся домой усталый, с затуманенным взором, с чемоданом, набитым новой одеждой, с пакетиком яда и с запасом опиума. Приехал не один, некая мисс Каррутерс, Элси Каррутерс, составляла ему компанию. Кэтрин узнала эту девушку по театру и по своим вечерам с Индией. Тони поместил гостью в комнатах рядом со своими. Они вместе проводили вечера, пили вино и срывали друг с друга одежду. Но мисс Каррутерс была невежественна, она скучала на долгих обедах и зевала при чтении стихов. Потом Элси и Антонио перестали спускаться к обеду. Ральф заметил, что для молодых людей это неудивительно, он и сам таким был, хотя ездил ради этого за три тысячи миль. Правда, он ни разу не приводил своих женщин под родительскую крышу, но ни словом не упрекнул Антонио. Кэтрин испытывала облегчение и радовалась тому, что осталась с Труитом наедине.

Мисс Каррутерс наскучила Антонио. Ральф заплатил ей за билет до Чикаго. После этого Антонио стало нечего делать. Абсолютно нечего.

— Миссис Труит, у нас есть порошок. План известен. Я предупредил тебя, что все расскажу Труиту.

— Но почему я? Сделай все сам, если угодно.

— Блудный сын, убивающий отца? Ни за что! Я трус, а ты нет. Ты, миссис Труит, всегда будешь мне нужна. При шелесте твоего подола по лестнице во мне каждый раз вспыхивает желание.

— Прошлое умерло.

— Нет. И никогда не умрет.

— Я не смогла этого сделать.

Антонио притронулся к ее шее, к бьющемуся пульсу.

— Скажи, что любишь меня.

Кэтрин отвесила ему пощечину. Он улыбнулся.

— Вот видишь?

У него имелась привычка к тому, что его обожают, его хотят, и в нем не было сердечных переживаний. Он никогда не боролся за любовь. Страсть давала ему сильное наслаждение, но от бесконечных сцен и отказов ему бывало скучно. Любовь для него была просто спокойным ровным сердцебиением, час за часом. Отсутствие событий наводило на него тоску. Когда в нем просыпалась жажда действий, которые не было возможности осуществить, отчаяние и гнев захватывали его, он напоминал тигра в клетке. Он искал новых ощущений, новых завоеваний, но ничего не находил.

Ральф понял, что сын никогда не наденет обручального кольца, просто семейное счастье не для него. Антонио проводил время, порхая от женщины к женщине, от одного удовольствия к другому. Ральф думал, что так будет всегда, пока сын не подурнеет, пока не иссякнут его желания. И тогда он останется ни с чем. Для Антонио существовала только страсть, любовь была эфемерным понятием. Для Ральфа любовь была марлевой повязкой, наложенной на сердечные раны. Любовь вне времени, ее нельзя увидеть или описать. В течение дня Ральф вспоминал о Кэтрин с нежностью и страхом, но успокаивался, когда видел ее, вернувшись домой.

Антонио был далек от этого. Его мать умерла из-за телесных наслаждений, она разрушила себе жизнь, и Тони был плодом ее истощенной порочности. Ставить секс во главу всего означало смерть в одиночестве, в духовной нищете. Без настоящей потребности нельзя в полной мере ощутить удовлетворение.

Ральф снова обрел так долго подавляемую страсть благодаря женщине, которая обманывала его, притворялась и делала еще более страшные вещи. Но каждое утро он просыпался с ощущением, что видел приятные сны. Он искал одно, а нашел другое. Кэтрин была инструментом его смерти и приглашением к жизни.

Он становился сильнее, богаче и могущественнее. Его бизнес, который прежде был средством убить время и загладить вину перед отцом, умершим без него, теперь увлекал. Он раскинул руки, полные денег, чтобы продавать и разрушать, спасать и строить, и его могущество росло. Он брал то, что предлагала Америка. Был тем, кем мог бы стать Антонио.

— Мне скучно.

— Мне тоже было скучно. А когда кое-чему научился, стало интересно. Это жизнь, Антонио. Это работа. Это то, что делают люди.

— Это не моя жизнь. Мне неинтересно.

— Страна, вся страна, Антонио, строится и растет. Вокруг нас много того, чем можно владеть и управлять. На фермах, в городах есть люди, которые не знают, куда податься. Дай им свет, и они пойдут за тобой.

— За тобой они пойдут в ад.

И все же Ральф настаивал, его терпение было бесконечным, любовь неизбывна. Антонио был для него единственным человеком, которого он хотел спасти из разрухи своего прошлого, по крайней мере, делал для этого все, что мог. Труит верил, что у него получится, он вытерпит оскорбления, заставит сына остаться.

Недавно он желал умереть, но теперь жизнь возвращалась к нему, возвращались сила и страсть. Он уже не чувствовал себя в толпе нелюбимым и одиноким, как тогда, на железнодорожной платформе. Он больше не будет объектом жалости для работавших на него мужчин, для их жен и детей. Никогда не станет для них только слухом.

В доме появилось больше людей. Штат прислуги разросся до шести человек, среди них были прачка, служанка для Антонио и кухонный работник. Кэтрин выписала из Чикаго садовника. Он привез в оранжерею тропические растения, и сейчас там цвели апельсиновые деревья и жасмин. В оранжерее было тепло и влажно, птицы перелетали с ветки на ветку и сладко пели. Под вечер Ральф с удовольствием там грелся. Боль уходила.

С окон сняли тяжелые шторы из дамаста и повесили легкие, пропускавшие больше солнца. Вместо шелкового полога над кроватью прикрепили другой, с китайскими старинными рисунками. Эта экзотическая роскошь перенесла Ральфа и Кэтрин в их собственный Ксанаду.[17]

Из Чикаго приехали портнихи, они привезли с собой журналы с выкройками и отрезы дорогих материалов. Они создавали для Кэтрин платья. Ничего броского. Ральфу сшили отличные полосатые рубашки с белыми манжетами и воротниками, а к ним подобрали золотые запонки.

Труиты имели состояние и, хотя потребности в хвастовстве не испытывали, жили как богатые люди. Ральф не изменял своим привычкам. Он перестал пить бренди, ел столько, сколько нужно, не больше. Пища была замечательной. Компания увеличилась вместе со светом, вошедшим в окна.

Но он не в силах был достучаться до Антонио. Столько лет он надеялся найти сына и вернуть домой, и вот Антонио здесь, но ненавидит дом, ненавидит бизнес, грубит Кэтрин и слугам. Но у Ральфа было время. Долгие годы он не имел ничего, кроме времени, и оно научило его держаться прямо, не гнуться: не пасовать перед трудностями.

Зима отступала. На полях появилась робкая зелень, дни становились длиннее. Лед еще покрывал черную реку, но казалось, что двери тюрьмы приоткрываются. Люди ждали первого теплого дня, ждали, что настанет пора и девушки выйдут в летних платьях. Все смотрели в будущее.

Антонио научился управлять экипажем. Каждый вечер он выезжал в город по грязным дорогам. Там он сблизился с молодой вдовой, миссис Алверсон. Ее муж два года назад покончил жизнь самоубийством. Сексуальное отчаяние вдовы не уступало желаниям Антонио, и об их отношениях судачили в городе. Ральфу было неприятно, что имя сына стало предметом сплетен, его огорчал этот скандал. Он сделал попытку приструнить Антонио.

— Ее мужу было двадцать пять лет. Она родила ребенка после того, как муж умер. Ее сердце — открытая рана.

— Ей нравится мое общество.

— Она живет на пожертвования. Конечно, твое общество ей нравится. Люди болтают.

— Твоя репутация меня не волнует, если ты об этом. Насколько мне известно, у тебя и нет репутации. Я буду делать все, что сочту нужным.

— Может, тебе отправиться в Европу? Там ты встретишь много миссис Алверсон, и более искушенных. Возможно, станешь счастливее. Я был там счастлив. Европейские женщины…

— И что, оставить тебя здесь с миссис Труит? Зачем?

— Антонио… Потому что миссис Алверсон… кстати как ее имя?

— Виолетта.

— Миссис Алверсон заслуживает большего. К тому же у тебя не лежит душа к бизнесу. Я дам тебе денег Достаточно, чтобы посмотреть мир, если ты этого хочешь. Попутешествуешь и успокоишься.

Когда Ральф был в возрасте Антонио, ему пришлось бросить свое беспутное существование, вернуться домой и заняться бизнесом. Сначала дела у него шли плохо, а потом стало получаться, и он работал все лучше и лучше. Бизнес стал его жизнью, а Италия сделалась отдаленным воспоминанием. Антонио не представлял, как можно поселиться в чужой стране, где он никого не знает и не владеет языком. Новое пугало его. Он окончательно обосновался в Висконсине. Он не видел возможности получить желаемое, и его ненависть усиливалась. Старые друзья позавидовали бы ему, но путь сюда был для них закрыт. Сюда наезжали только губернаторы, сенаторы и усталые старые бизнесмены с сигарами и пивными животами. Они лизали ботинки Ральфу Труиту, надеясь на инвестиции, которые сделали бы их еще богаче.

Антонио посещал свою вдову в городе, в ее квартире в большом доме, и ему плевать было на то, что тем самым он разбивает сердце отцу. Неустойчивое равновесие злобы и жадности не могло продержаться долго.

Виолетта Алверсон приехала к Труитам на ужин. Она была ужасно застенчивой. Ее поразило великолепие еды и помещений. Кэтрин показала ей дом. Больше всего Виолетте понравилась оранжерея с тропическими растениями и звонкими птицами. Она не знала, какой вилкой и ложкой пользоваться, но Ральф обращался к ней тихим и добрым голосом, говорил о планах на будущее, о лучшей жизни для нее и для ее очаровательного ребенка. Мальчик получит образование и, возможно, станет бизнесменом.

Кэтрин пригласила ее переночевать, поскольку до города было четыре мили, а дороги грязные и неосвещенные, но Виолетта отказалась и уехала в своей наемной повозке с хлыстом в руке. Они с Антонио не обменялись ни словом. Виолетта покинула Труитов в надежде, что Тони предложит ей замужество.

Но тому наскучила Виолетта Алверсон. У нее ребенок, и она не умеет поддерживать беседу. Она не настолько хороша, чтобы льстить его тщеславию. Он послал ей письмо, в котором сообщил, что не желает больше ее видеть. Даже не захотел сказать об этом лично.

На следующий день Виолетта повесилась на той же балке, на которой покончил с собой ее муж, на чердаке жалкого дома. Ее ребенок спал на одеяле на полу. Перед тем как привязать веревку, она покормила его грудью. Ее платье было расстегнуто, и голая грудь торчала наружу. Крики ребенка встревожили соседей. В местной газете написали, что Виолетта не сумела оправиться от потери мужа. Ральф и Кэтрин похоронили женщину, которую едва знали. Антонио остался дома — играл на фортепьяно.

Глава 23

С юга дул теплый ветер. Ночи все еще были долгими и холодными, но земля уже показалась. Зима была слишком долгой. Пока не стемнело, Ральф возился в сарае с автомобилем — начищал его, вдыхал в него жизнь. Он забрал из города машину Антонио и учил сына водить на длинной подъездной дорожке. Это была первая механическая вещь, которой сумел овладеть Антонио. Автомобиль был чудом — кожаные сидения, медь, хрустальная оптика, вазочки для цветов. Ральф катался с сыном туда-сюда по дороге к дому. Это внесло в их отношения мирную нотку. Им становилось легче друг с другом. Они пытались общаться.

— Я ужасно поступил с тобой, — сокрушался Ральф.

— Наверное, ты сердился.

— Да. Я злился на твою мать. Любил ее всем сердцем. Верь мне. Когда мы с ней расстались, свет для меня померк.

— А я был брошен на произвол судьбы.

— Твоя сестренка умерла. Мать уехала. Я перенес гнев и горе на тебя, маленького мальчика. Никогда не перестану корить себя.

— Мне кажется, ты совсем забыл об этом.

— Я искал тебя десять лет. Искал повсюду.

— Должно быть, много денег потратил.

— Разве это важно? После того, как ты убежал, я понял, какую ужасную вещь совершил. Никакие деньги этого не исправят. Ты страдал за чужие грехи.

Медленный танец отца и сына. Каждую их беседу сопровождала старая песня о сожалении и возмездии. По вечерам во время таких разговоров Антонио напивался. Кэтрин сидела наверху, в спальне.

— Ты женился.

— Я хотел, чтобы ты вернулся. Мне казалось, это поможет. И я был одинок. Одинок, нелюбим и печален. Ты не представляешь, каково это — жить без любви. Сердце засыхает. Утрачивается смысл. Я просто мечтал о том, что есть у других. Жаждал друга, сердечной привязанности. Боялся остаться наедине с собой.

— А ты счастлив с молодой миссис Труит? Что ты знаешь о ней?

— Ее судьба не была легкой. Я рад, что могу быть полезным. И она привезла тебя. Она моя жена. Да, я счастлив.

— Она намного моложе тебя.

— Она станет тебе другом, если ты позволишь.

— У меня есть друзья, но они в другом городе. Ты бил меня до крови. Запирал в комнате. Оставлял одного и не говорил, где мать. Твоя жестокость огромна и нескончаема.

— Мне очень жаль.

— Время подскажет, велико ли твое покаяние. Я в него не верю. Если сегодня ты умрешь, я не приду на твои похороны.

— Ты разбогатеешь.

— Тебя никто не будет оплакивать, разве что прекрасная миссис Труит. Я-то уж точно не буду. Как и все те люди, что живут в страхе перед тобой.

Несмотря на трудности, это было началом хоть какого-то диалога между отцом и сыном. Каждое утро Ральф отправлялся на работу в надежде, что Антонио простит его и полюбит. Он был честным человеком и верил в это.

Для сына он, разумеется, был рыбой на крючке. Антонио с большим удовольствием припускал и снова натягивал, не вынимая крючка из отцовского рта.

Тони хотел бы, чтобы большая часть его детства так и не случилась. Чтобы мать была прекрасной и добродетельной и заботилась о нем. Чтобы она взяла его с собой, когда убежала из дома, оставив сестру-идиотку и страшного отца, который к тому же не был его отцом. А особенно, чтобы мать не умерла в нищете, а была с ним и не допустила бы печалей и несправедливости. Антонио с удовольствием исправил бы детство. Он уже не расстраивался из-за побоев. Они сделали его сильнее, чем его отец, чем его настоящий отец. Он горевал о потере.

Каждый вечер, когда Ральф уходил спать и наслаждался сексом с его бывшей любовницей, Антонио напивался. И он плакал. Плакал по своему детству с его простыми удовольствиями. Он бродил по старой детской, притрагивался к деревянной лошадке, к чучелам животных, к деревянным лодкам и к оловянным солдатикам и лил слезы по своему поражению в битве.

Сидя с бутылкой бренди на полу неизменившейся детской, он грустил не из-за побоев и одиночества. Он плакал по прошлому. Он был не в силах вернуть время. Да, Ральф сделал бы все для лучшего будущего и счастья сына. Но он не мог компенсировать дни и часы, которые были полны злобы, так жалки и болезненны. И никакие деньги не помогли бы, что бы ни говорил Труит.

В безграничном горе Антонио было почти сексуальное наслаждение, удовлетворение, освобождение, которого он не испытал даже в первом сексе. Он и сам не понимал, почему так себя ведет. Да это и неважно. Никто другой не был в его шкуре. Никто другой не мог посоветовать ему, как быть.

«Может, Ральф прав, — размышлял Антонио, — Возможно, я изменюсь».

Рыдания в детской были его первым боязливым и осторожным шагом к любви. Он не ведал, что такое любовь, но стал относиться к Ральфу иначе, слепая ярость сменилась другим чувством. Он был ребенком, и ему нужны были папа и мама.

Утром он просыпался на полу своей старой детской. Голова болела. Он был укрыт пледом, которым его укрывали в детстве. Он дрожал от горя, а иногда и от угрызений совести за свое поведение. Ему хотелось быть другим.

С тех пор как Труит перестал его мучить, с тех пор как Антонио набрался сил для побега из дома, он только и делал, что изводил себя. Если Ральф пытался убить его, то Антонио явно этому способствовал. Любовь Труита толкала Тони к саморазрушению. Смутные воспоминания о днях и ночах, женщинах, оргиях — одного этого мало.

Мысль о том, что у него может быть замечательная жизнь, до сих пор не приходила ему в голову. Он был богат, имел возможность отправиться в Рим, жениться на принцессе, пить холодное шампанское на борту парохода, держащего курс на Южные моря, в компании любящей женщины, мог делать все для собственного удовольствия, мог испытывать удивительные эмоции. Подобные идеи были фантомами, которые от него ускользали.

Любовь покинула его навсегда, была недоступна, словно фрукт на верхней ветке. На место любви явилось сексуальное притяжение трагедии. С понурым видом он поглощал бренди, оплакивал собственную судьбу, горькие часы детства, доброту человека, желавшего стать ему отцом, ушедшую красоту матери. Он бродил по экстравагантным комнатам отцовского дома, зная, что другого дома у него нет. Идти ему было некуда. Да у него и раньше ничего не было.

Больше всего он хотел улечься в маленькой темной, теплой комнате в неизвестном доме, чтобы было непонятно, ночь на земле или день, и без устали заниматься сексом с разными женщинами до самой своей смерти. Он жаждал пьянства плоти. Больше всего на свете он ценил мягкое прикосновение к другому человеческому существу. Он мечтал умереть в последнем из тысячи объятий.

Рядом была Кэтрин. Для Антонио, в отсутствие других увлечений, она была подобна наркотику, яду. И она была той, чьи секреты он знал. Кэтрин постоянно находилась в доме — шила, читала книги, которые заказывала в Чикаго. Она покинула Антонио. Предала, лишила золотой надежды.

Каждую ночь она спала в постели его отца. Тот занимался с ней сексом. Уверял, что любит ее. Таких слов Антонио ни разу не произносил и не подразумевал. Ему недостаточно было желать всех женщин. Он хотел, чтобы Кэтрин была для него олицетворением всех женщин.

Она сознательно его избегала. Запиралась в своей комнате, шила, когда Труит отправлялся на работу. Сидела за столом как посторонняя, разговаривала с Тони так, словно не помнила о бархатных шнурах, которыми он привязывал ее к кровати, об огне, сжигавшем ей кожу. Горе Антонио было бесконечным. Страсть — особенной и острой.

Труит уехал в город. Антонио отыскал Кэтрин и открыл ей сердце, сказал, что возвращение домой сделало его другим, разбередило рану, которая, как он считал, навсегда затянулась. Он боялся Труита. Этот человек, некогда способный на разрушение, держался спокойно, несмотря на мучительные угрызения совести. Антонио опасался, что отныне все может измениться.

Кэтрин посоветовала набраться терпения. Убеждала, что старые раны затянутся и не стоит обсуждать смерть Труита. Антонио поведал ей, что хранит в своей комнате мышьяк, привезенный из Чикаго. Признался, что вечером напился бордо и взял яд, держал его в руках, нюхал и мечтал о смерти. И если бы на ноге была кнопка, нажав на которую, можно навсегда исчезнуть, он нажал бы ее. Кэтрин ужаснулась его мыслям. Напомнила, что он умеет водить машину и может махнуть куда угодно. У него вся жизнь впереди. Она не поняла ничего из его спутанных речей. Она была уже не той женщиной, которая часами болтала с ним ни о чем, о любовных пустяках.

Антонио душило молчание. Каждое утро бритва была для него приглашением. Каждый вечер мышьяк казался ему афродизиаком. Одиночество ужасало его, но он не отправлялся в город, не спускался к приятным девушкам, которые приезжали из Чикаго на обед вместе со своими отцами-банкирами. Они отличались изысканными манерами и смеялись мелодичным несексуальным смехом. В них не было темноты, а свет Антонио не привлекал.

Он писал предсмертные записки, складывал их в ящик и запирал на ключ. Сочинял письма отцу, где в мельчайших деталях рассказывал о прошлом Кэтрин, письма, одна строка которых разрушила бы жизни им обоим. Эти письма он сжигал.

Погрязнув в одиночестве, Антонио потерял собственную душу. Истощил себя недовольством, которое испытывал к своей судьбе. Ему было тяжело держать осанку на людях, невыносимо притворяться Нарциссом. Он повторял про себя одни и те же фразы, сознавая, как тривиально они звучат.

Однажды вечером, напившись, он признался Ральфу:

— Я бы хотел… стать другим и все поменять. Но ничего не получается.

— Мы все надеемся стать кем-то другим. Быть смелее, красивее, умнее. Это то, чего ждут дети. Если повезет, человек из этого вырастает. Если нет, настоящее превращается в муку. Я хотел… чего? Быть элегантным, а не деревенщиной, быть любимым, сторонился неприятностей, хотел, чтобы все было по-моему. И меня никогда не тянуло в бизнес. Я мечтал жениться на графине и обрести счастье. Не получилось. Играй в свою игру, Антонио.

— Мне больно. Каждую минуту я испытываю нестерпимую боль.

— Очень жаль. Если есть что-нибудь…

— Ничего нет.

— Знаю.

Это была дорога без конца, диалог без цели. Если все время проводишь в беседах с человеком, изъясняющимся на чужом языке, как добиться, чтобы тебя поняли? Антонио говорил, отец слушал, но слова не имели значения ни для того, ни для другого. Это был способ времяпрепровождения для угрюмого сына и сочувствующего отца.

«Да ладно, — размышлял Антонио поздним вечером, лежа на полу детской, — Влачи это унылое, печальное, обыкновенное существование. Общайся с девушками из Чикаго. Катайся на автомобиле на зависть горожанам. Постигай законы бизнеса, перестань думать о темной комнате и тысячах женщин». Он словно видел отдаленный берег и понимал, что не сможет до него доплыть.

Кэтрин не выходила у него из головы. Когда Антонио встретил ее, он был совсем еще мальчиков, а она — элегантной куртизанкой, охотившейся за выгодным предложением. Она казалась ему блестящей дамой. У нее были прекрасные манеры, она знала мир. Он же был абсолютно наивен. Она покупала ему рубашки. Учила одеваться, есть в ресторанах, разговаривать с опущенными глазами. Она показала ему возможности его тела. Оплела его в кокон, в котором ему сначала было хорошо. Затем к нему снова вернулись монстры, и он сам превратился в монстра, жестокого, несгибаемого, вероломного. Антонио обратился к Кэтрин, потому что она помнила его в его невинности и надеждах, потому что сама верила в эти вещи. Он снова и снова причинял ей боль, а она позволяла. Ему было тошно и эта боль жгла его, точно расплавленный свинец.

Как-то утром, проснувшись с трезвой головой, он встал и поехал в офис Ральфа. Там наблюдал за тем, как Труит наращивает свой капитал, выслушивает жалобы сотрудников и обращается с ними справедливо и сочувственно. Это напоминало разглядывание картины. Без движения, без звука. Ральфу казалось, что сын проявляет интерес. Труит надеялся, что Антонио решил принять участие в бизнесе — так же как он сам много лет назад. На следующее утро Антонио уже забыл, что был у Труита на работе, не помнил ни единой фразы, ни одной подробности вчерашнего дня.

Его отец, настоящий отец, оставил мать ради богатой молодой вдовы. Этот мужчина по фамилии Моретти был человеком без лица. Он учил людей игре на фортепьяно, он подарил ему жизнь. Труит же был чужим. Много лет Антонио жил ради того, чтобы Труит умер. Антонио терпеть не мог этого Труита, того, кто покупал, продавал и распределял, того, кто был с ним ласков.

Только Кэтрин была настоящей; она изменилась и стала для Антонио незнакомкой. Но под ее одеждой была кожа, и так же как Антонио помнил все удары, нанесенные рукой Труита, помнил каждое его слово, произнесенное в гневе, так же он помнил кожу Кэтрин, помнил, кем она была. Она означала для него целый мир, и он не мог ее отпустить.

Ни сейчас. Ни когда-либо в будущем.

Глава 24

Антонио нашел ее в оранжерее. Был вечер, птицы перелетали с ветки на ветку, цветущие кусты жасмина источали сильный запах, на розах красовались бутоны. Сквозь листья огромных папоротников и пальм, которые Кэтрин купила в Сент-Луисе, просвечивало закатное солнце. Окна запотели от влаги. В китайских горшках росли орхидеи. Кэтрин шила. Складки тонкой темно-синей шерстяной материи накрывали ей колени и ложились на мраморный пол.

Он уселся подле ее ног, как собака, терпеливый, благожелательный, ожидающий похвалы. Ему было стыдно, что он так себя ведет, что почти унижается. Она показала ему картинку, где был изображен наряд, который она шила. Платье было практически готово — простое, элегантное, с пуговицами от подола до шеи, с белым воздушным воротником и манжетами. Верх был плиссированным, складки удерживались на месте стежками, такими мелкими, что их почти не было заметно. Тонкая дорогая шерсть стекала с рук. Кэтрин быстро перебирала ее изящными белыми пальцами. Поблескивающая иголка ныряла и выныривала из ткани, серебряный наперсток пощелкивал.

Она ловко перевернула платье и начала трудиться над подолом. Колено Антонио упиралось через ткань в ее ногу, и он почувствовал возбуждение. Под темно-синей шерстью была ее туфелька, белые носки, а под ними — свежая кожа и все тело, вместе со сладким ароматом и секретными местами, хорошо ему известными.

— Хэтти Рено, — произнесла Кэтрин тихо, — Ты получил от нее письмо. Я узнала почерк.

— Я сообщил им, где нахожусь. Не мог просто исчезнуть. Письмо я сжег.

— Она в порядке?

— Они все в порядке. Они скучают по тебе. Хэтти уверяет, что в театре все люди скучные. И пиво без тебя стало безвкусным и не таким пенистым. Ты поднимала ей настроение. Она по тебе скучает.

— Не говори ей обо мне. Там была другая жизнь.

— В самом деле, миссис Труит?

— Люди преображаются, Антонио. Идут вперед.

— А я — нет. Стою на месте.

— Хэтти Рено была моей лучшей подругой. Сейчас я едва ее помню. Не из-за того, что я такая злая, просто у меня все изменилось.

— Ты притворяешься.

Кэтрин на мгновение отложила иголку.

— Нет. Просто я устала плохо относиться к людям.

— Ко мне ты никогда плохо не относилась.

— Мы ужасно относились друг к другу. Это было другое время, что-то вроде сумасшествия, Антонио. Сейчас все прошло. Пожалуйста, пойми это. Ты должен помириться с отцом.

Она снова взялась за шитье. По темному подолу побежали быстрые стежки.

— Я очень устал. Так устал, что ты и представить не можешь.

— Конечно, это тяжело, — Кэтрин сочувственно на него посмотрела, — Ральф ужасно с тобой поступал. Ты должен его простить. Пока не сделаешь этого, он сам себя не простит.

— Ты пыталась его убить.

— А потом остановилась. Не смогла. Что-то во мне щелкнуло. Сейчас я и мухи не обижу.

— Когда-то ты была на все готова ради меня. Ты обещала мне.

— Я была другим человеком. Обещал тебе другой человек.

— Вот как?

Глаза Кэтрин вспыхнули.

— В чем ты еще нуждаешься? Ральф любит тебя. У тебя его деньги. Его внимание. Воспользуйся этим. Построй свою жизнь.

Тони прикоснулся к подолу ее платья. Ощутил, как по пальцам пробежал огонь. Дотронулся до ее туфли.

— Не надо.

— Для тебя это ничего не значит? Совсем ничего?

— Ничего. Не делай этого.

Антонио встал и зашагал прочь; по мраморному полу стучали его каблуки. Он не знал, куда направляется и что хочет сделать.

Неужели она не врет? Невозможно с такой легкостью отказаться от прошлого. Невозможно отрицать то, чем они были друг для друга, как проводили время, какие строили планы.

Уединившись в своей комнате, он пил бренди. Если не добьется смерти отца, то вернет себе любовницу. Кэтрин не может так легко отказаться от порочных удовольствий. Антонио желал ее. Эта мысль прострелила ему мозг, после чего наступила темнота.

Быстро миновав коридор, он спустился по лестнице, вышел в большой холл под венецианскими светильниками, а оттуда — в оранжерею. Кэтрин по-прежнему была на своем месте, но, видимо, почувствовала, что он приближается, потому что отложила шитье. Она сидела тихо и спокойно, ждала его. Глаза ее расширились, на лице отразились смешанные чувства.

Тони взял ее за руки. Она отпрянула. Он схватил ее за плечи и притянул к себе. Прижал ее тело, впился губами в губы. Кэтрин дрожала.

— Антонио, не делай этого. Умоляю тебя.

— Я должен. Извини. Должен.

Он снова поцеловал ее. Одной рукой он гладил ее лицо, другой крепко придерживал. Подсунув руку под платье, он гладил ее кожу, теплую и гладкую. В нем горел огонь, он знал, что возврата не будет. Кэтрин хочет этого; она должна вспомнить, что хочет. Он повторял себе эту фразу снова и снова.

Потом утратил всякое соображение, потерял способность мыслить и превратился в чистое движение. Его губы и руки вернули ее в дни и ночи, которые они проводили в комнате в Сент-Луисе. Тогда она была кем-то другим, женщиной, жившей ради себя и плотских наслаждений, которая отдавалась почти любому. Она смеялась и презирала обычный мир с его моралью, и Антонио был ее дикой любовью. Они были похожи в своих желаниях, он покрывал ее тело поцелуями и владел ею безраздельно.

Кэтрин была восторгом и мучением его молодости, и вдруг он понял, что сама по себе она мало что значит. Она была лишь средством забвения, с нею он парил над землей, и он хотел вернуть себе это ощущение. Если не сделает этого, то умрет.

Сейчас она была другой. Незнакомой. Казалось, она предстала в чужом обличье. Приманки ее прошлого исчезли, а платье, волосы и чистое лицо новой жизни она надела на себя для его развлечения.

Она сопротивлялась, дралась, и это тоже его заводило. Он мог взять ее против ее воли, как делал раньше, например, когда Кэтрин злилась на него. Когда он бывал слишком груб, или очень пьян, или надолго пропадал, она все же входила к нему в комнату, ложилась рядом и позволяла овладевать собой. Просто ей некуда было деться, она считала, что ее место — под забором, и Антонио был тем самым забором, под которым она жила.

Он порвал на себе рубашку, и Кэтрин стала его царапать, ее ногти глубоко впились в его тело, изранив до крови. Она кричала, звала миссис Ларсен. Антонио заткнул ей ладонью рот, задрал юбку и стал рвать чулки и нижнее белье, пока ее кожа не оказалась у него под пальцами. Затем успокоился. Стал дышать ровнее. На секунду все затихло, только птицы пели. Его рука двинулась к ее промежности. Антонио по-прежнему прикрывал ей рот, чтобы она молчала.

Затем убрал ладонь и поцеловал ее, засунул ей в рот язык, укусил ее губы. Кэтрин по-прежнему не могла издать ни звука. Она извивалась в его объятиях, слышно было лишь шуршание юбки, хлопанье птичьих крыльев да шелест пальмовых листьев, на которые садились птицы. Он целовал ее глаза, лоб. Лизал лицо и мочки ушей. Ему казалось, что он горит.

Ему нужно было, чтобы она захотела его. Он мечтал, чтобы она никогда его не бросила, не покинула в том сумасшедшем плане, который они придумали. И чтобы она никогда больше не спала с его отцом. Кэтрин принадлежала только ему — Антонио. Она была желанием его юности, девушкой с конки, дамой в ресторане, шлюхой в темном переулке.

Он порвал ее платье. Два быстрых движения, и оно раскрылось. Порвал тонкую сорочку и увидел ее грудь, темные прямые соски. Антонио упал на колени и потянул Кэтрин на себя, стал целовать грудь, кусать соски. Он понимал, что насилует, что поступает против ее воли, но и это его возбуждало.

Порвав юбку, он обнажил темный треугольник. Кэтрин все еще стояла, ее руки были на его голове. Его волосы растрепались, промокли от пота и усилий. Он делал это, потому что стремился еще на шаг приблизиться к смерти.

Она плакала, слышно было, как сбивалось ее дыхание. Он поднялся и слизал с ее лица слезы, стянул брюки и вошел в нее вопреки ее желанию. Но ему было все равно. Она более не была для него Кэтрин. Она стала чужой, и ему было безразлично, что он причиняет ей боль и унижение. Она — его последняя женщина. Это — последний раз. Он никогда ее больше не увидит.

Кэтрин дважды ударила его. Вонзила в него свои ножницы. Вынула их из корзинки для рукоделия, висевшей на подлокотнике стула, и воткнула ему в спину, а когда он в шоке отшатнулся, вонзила в плечо. Ее платье было распахнуто, сорочка висела на обнаженном теле; было заметно, что оно начало полнеть. Кэтрин наклонилась вперед и закричала от страха, гнева и отчаяния.

— Зачем? — спрашивала она, — Зачем?

Она повторяла это снова и снова.

Теперь и он закричал. Кровь текла из его плеча и спины, он выл от боли, рыдал по всему, что потеряно, по всему, что навсегда сломалось, по всему, чего не мог вернуть. Он забыл, с какой целью пришел в оранжерею.

— Труит убил мою мать! Я свидетель!

— Он не делал этого, Антонио. Этого никогда не было.

Кэтрин обернула вокруг себя испорченное платье, придерживая его одной рукой, а другой отвела с лица волосы. Глаза ее высохли, губы сжались, голос был тверд, и в нем звучала правда.

— Ральф не помог ей. Она была больна, Антонио. Ты все придумал. Ты из ненависти сочинил историю… Не знаю зачем, но ты убедил себя, что Ральф убил твою мать, хотя этого не было. Она чахла и погибала. Труит взял тебя с собой, чтобы ты встретился с ней, но она даже не помнила твоего имени. Он отвернулся от нее, оставил на произвол судьбы. В этом смысле он убил ее, но не так, как говоришь ты.

— Нет!

— Да. И всю жизнь он жалел, что так сложилось. Он позволил ей умереть, и ты должен позволить ей умереть. Дай ей спокойно умереть, не ищи ее. Ее больше нет, вот и все. Она скончалась задолго до своей смерти.

У Антонио сильно текла кровь. Ему было больно. Он упал на колени, зарылся головой в порванную юбку Кэтрин и рыдал, оплакивая себя. И тогда они услышали, как открывается дверь. Раздались шаги Труита в холле, но было уже поздно. Ее платье разодрано, кровь Антонио капает на мраморный пол. Ральф догадается, что случилось, выяснит, что был обманут. Он не перенесет этого.

Труит возник на пороге. Он сразу все понял.

Антонио повернулся к нему, прикрывая руками раны. Его лицо было маской боли.

— Да! Я изнасиловал ее. Я был с ней тысячу раз. Тебе известно, кто она такая?

Ральф страшно побледнел. Застыл. Он подмечал все мельчайшие детали. Испорченное платье, кровь на теле сына, птицы, пальмы. Чувствовал запах жасмина и цветов на апельсиновых деревьях. Он уже знал, что убьет своего сына.

Шагнув вперед, он схватил Антонио за плечи. Держал в руках, а кровь капала ему на рубашку. Рубашка тотчас промокла.

Затем кулаки Труита сжались и обрушились на голову сына. Тот стоял, пока отец молотил его по лицу и по телу, не сопротивлялся и не защищал себя. Это напоминало давний сон, детские воспоминания. Тогда Антонио думал, что этот момент пройдет, и можно будет отдохнуть. Надо лишь немного потерпеть.

Он побежал. Вывернулся из рук Ральфа, увидел, как Кэтрин кричит, но голоса ее не услышал, и в последний раз взглянул на ее лицо. Она кричала, потому что любила его и в то же время ненавидела. Антонио прочел по ее губам, что она произносит его имя, но не слышал голоса, который обожал. Он выскочил из оранжереи, распугивая птиц. Ральф несся следом, кулаки по-прежнему обрушивались на окровавленную спину.

Антонио завернул в большой холл с венецианскими зеркалами. Поскальзывался, потому что ботинки намокли от собственной крови. Подскочил к камину, схватил кочергу, а когда Ральф приблизился, ударил его кочергой по лицу. У Труита полилась кровь. Он зашатался, упал и ударился головой о каменный пол. Кэтрин примчалась в холл, попыталась остановить Антонио, но тот ринулся в сад.

Кэтрин поспешила к Ральфу, оторвала его голову от пола. Глаза его бешено сверкали. Она поняла, что ей не под силу остановить мужа, все закончится так, как она боялась даже представить. Ральф поднялся на ноги. Кэтрин умоляла его прекратить, пока не поздно, но он не слышал ее или не хотел слышать и поспешил за Антонио в сад. Нагнал его и ударил. Антонио не издал ни звука. Вырвался и снова побежал. Отец опять поймал его. Он бил его так же, как когда-то в детстве. С той лишь разницей, что сейчас Антонио и в самом деле был виновен. Он сознавал свой грех и испытывал ужас.

На лугу Антонио стал бросать в отца тем, что попадало под руку: палки, камни. Он разбил Ральфу голову до крови. Но того было не удержать. Труит действовал кулаками, выколачивая память о жене, которая его использовала, о сбежавшем сыне, о молодости, потраченной на пустую любовь, пока дома умирал отец, о матери, вогнавшей иголку ему в руку. Сейчас он вымещал на Антонио весь свой гнев и разочарование.

Кэтрин застыла на широкой каменной террасе. Боялась вмешиваться. Знала, что как бы там ни было, конец предрешен. К ней присоединилась миссис Ларсен, ее волосы были перепачканы мукой. Кэтрин замечала все подробности: луг, арабского скакуна на короткой траве, который в тревоге вскинул голову, когда мимо него пронеслись двое дерущихся и орущих мужчин.

Они приблизились к пруду. Антонио шагнул на лед и замер, словно бык на корриде, раненый, истекающий кровью. По лицу его текли слезы. Боевой дух испарился. Силы истощились, ненависть выдохлась, сожаление ушло. Он стоял посреди пруда на черном льду в ожидании смерти. Думал о вечности, о своем воссоединении с матерью, о неизбежной боли перед гибелью, о физической боли, прежде чем на него обрушится окончательный благословенный удар и настанет темнота.

Ральф притормозил у края пруда. Он тоже истекал кровью из-за раны на голове. Кисти его рук были вывихнуты, боль отдавала в плечи. Он обнаружил, что и его гнев иссяк, и хотя непростительные вещи остались непростительными, а ужас ужасным, для всего прочего у него не было сил. Он подумал о статьях в газете, о самоубийствах, убийствах и трупах и понял, что жизнь намного прекраснее смерти, что еще можно что-то исправить, даже если придется терпеть. Антонио уедет. Ральф больше не увидит сына, и пусть тот умрет в одиночестве со своей виной, стыдом и памятью, зато сейчас не будет трупа, не будет похорон. Не будет белого неподвижного тела в доме. Ральф оплачет свою потерю, но втайне будет любить Антонио, посылать ему деньги, а когда скончается, за сыном пошлют, и тот у могилы отца вспомнит эти события, как если бы они приключились с кем-то другим.

Тут раздался треск. Черный лед расколола белая извилистая линия. Антонио погрузился в холодную воду, под лед. Он вынырнул наверх, но ударился головой, и его кровь смешалась с темной водой.

Антонио боролся, но не мог найти выхода и, потеряв сознание, ушел в черную воду. Его тело слабо виднелось подо льдом.

Ральф Труит взвыл от страха и попытался подобраться к своему мальчику, но лед под ним стал крушиться. Тогда он побежал к сараю, нашел шест и веревку и помчался назад к воде, пытаясь спасти сына, спасти годы и дни. Он не знал или не признавал, что Антонио уже мертв. Подо льдом появились красные разводы. Они окружали безжизненное тело. Руки Антонио были распахнуты, будто он летел, голова опущена, словно с большой высоты он смотрел на маленькую землю.

Шест и веревка оказались бесполезны, Антонио пролежал подо льдом всю ночь. Ральф был безутешен. Плакал в одиночестве. Молчал. Ничего не ел.

Кэтрин не могла уснуть. Она бродила по залам огромного дома, смотрела на картины, проводила рукой по мебели. Вошла в комнаты Антонио, упаковала в чемоданы его вещи. Сняла с кровати постельное белье, вдохнула запах бывшего любовника. Она рыдала, пока не кончились слезы. Затем спустилась, легла на узкую кровать в детской и задремала.

Наутро они вызвали из города людей и вытащили Антонио из воды. Его рубашка по-прежнему была очень белой. Он был длинным, узким и легким как мальчик. Труп уложили в повозку, черные волосы примерзли к черепу. Тело освещал утренний свет и обдувал теплый ветер.

Ральф бы его простил. Он заключил бы своего сына в объятия, стал бы утешать его, как маленького: «Тсс, тсс, все в порядке, ничего плохого больше не будет». Старая история завершилась. Он прижал бы губы ко рту сына, дышал бы в него, пока теплое дыхание не наполнило бы легкие. Глаза сына открылись бы и с доверием на него посмотрели.

Но все бесполезно. Это просто еще одна история. История Ральфа, Эмилии, Антонио, Кэтрин и покойных родителей, умерших кто рано, кто позже. История людей, ранивших один другого, как это бывает, людей эгоистичных и не мудрых, попавших в ловушку тяжелых воспоминаний.

Еще одна история о том, как холод навсегда пробирается в ваши кости. Прошлое застревает в вашем сердце и не оставляет в покое. Это история о боли и горечи из-за того, что с вами приключилось в детстве, когда вы были маленьким и не могли защититься, но уже на себе испытали, что такое зло. Вам не с кем было поделиться, и вы держали чувства в секрете. Вы понимали свою боль и боль других, но при этом были бессильны исправить ситуацию и делали все по-своему. За это к вам пришла расплата.

Это история о сыне, который замыслил убить отца. История об отце, который, несмотря на доброе сердце, не смог переступить через единственный горький момент в своей биографии. Это история о яде, который заставляет вас плакать во сне и поначалу вызывает восторг. История о людях, которые не считают, что жизнь выше смерти, пока не становится слишком поздно, которые отрекаются от своего доброго сердца и бросают его, как игрушку в пыльной детской. Это история о тех, кто видит много, но помнит мало, а постигает и того меньше. История о разрушающих самих себя, калечащих собственную судьбу и ступающих по жизням окружающих. Таким людям нельзя помочь, невозможно облегчить их страдания любовью, лаской и очарованием. Они забывают ласку и любовь и не знают, что могут спасти от отчаяния даже самую уродливую жизнь.

Это история об отчаянии.

ГЛАВА 25

На похоронах их было только трое — Ральф, Кэтрин и миссис Ларсен. Труит сам вырыл могилу — целый день копал оттаивающую землю. Слез не было. Пришел священник одной из церквей, произнес несколько слов, и Антонио погребли возле старого дома рядом с его сестрой и родителями Ральфа.

Гроб показался Кэтрин огромным. Невозможно было поверить, что в нем заперто красивое тело Антонио, что оно навечно закрыто от света и воздуха. «Мне кажется, все на свету и на воздухе должны быть довольны, — сказал поэт, — Пусть тот, кто еще не в гробу и не в яме, знает, что он имеет достаточно». В присутствии мертвого Кэтрин испытала головокружительное ощущение жизни.

Через два дня она стояла на остатках прежнего сада, на месте своей мечты. От остального мира ее отделяли высокие стены. В уголках сада все еще лежал снег, а поваленные статуи были покрыты инеем. Казалось, что здесь на десять градусов холоднее, чем в остальном мире, хотя заднюю сторону дома с запада освещало яркое солнце. Кэтрин едва могла вспомнить, как все началось.

У нее появилось желание, и она поставила себе цель его осуществить. Она была уверена в своих действиях. Но все смешалось в повседневности, запуталось в образе жизни, в том, как сердце притягивает и отталкивает вещи, которых хочет и которых опасается. Ее собственное сердце увело ее в неожиданном направлении, она стала питать такие надежды, которых прежде себе не позволяла.

На ней было то самое синее шерстяное платье, которое она заканчивала, когда погиб Антонио. Она стояла сейчас, строгая и простая, посреди старого сада в скрытой части удивительного дома. Антонио умер. И для нее умерла целая жизнь.

Она понятия не имела, как теперь все повернется. Труит не общался с ней со дня смерти сына, а она не вмешивалась, уважая его безмерное горе. Они вместе сидели за длинным столом, но разговоров не было, после ужина не читали стихов, не было и секса в темноте. Она выбрала себе маленькую скромную спальню, скрылась там и плакала о том, что потеряла.

Кэтрин боялась. Переживала за будущее. Когда Труит оставит ее — а она думала, что так и случится, — ей некуда будет пойти. Она не хотела такого же исхода, как у Эмилии, — в одиночестве, в отвратительном доме. Не хотела, как Алиса, умереть в снегу в переулке, вспоминая, как хорошо было когда-то, и радуясь тому, что тяжкий груз существования, наконец-то, с нее снимают. Она умрет, покинутая даже ангелами, и будет смеяться, когда смерть холодными пальцами сожмет ей горло. У нее не осталось никого на свете. Весь ее мир сосредоточился здесь, а средства вернуться назад, к теплоте и покою, не было.

Воспоминания о том, как она проводила когда-то время, казались невероятными. Эти дни и ночи являлись к ней, словно страницы календаря, перелистываемые ребенком, — мутные месяцы и годы. Она посещала театр. Писала кокетливые письма, пачкая чернилами, которые пахли лавандой, рукав плиссированного платья, купленного в «Роскоши Парижа». Отворачивалась в постели от мужчин, чтобы не видеть денег, оставленных на тумбочке. Как странно все это! Тем не менее она не могла отрицать своих плохих воспоминаний и очередного разочарования. Мысли уносили ее далеко от того места, где она стояла.

С Труитом все было ясно. Антонио совершил свой последний акт жестокости. Кэтрин не могла постигнуть глубины того горя, что вынудило Антонио сделать это. Она понимала, что поступила дурно, но не представляла себе последствий. Не будет же Ральф и дальше молчать. Правда слишком очевидна, ее невозможно игнорировать. Он и раньше сталкивался с подобным. Возможно, простая усталость удержала его от того, чтобы ударить ее, когда он отошел от замерзшего пруда, от Антонио и от вставшего на дыбы арабского скакуна.

Ей хотелось что-то сказать мужу. Не о жизни, которая росла в ней все ощутимее день ото дня, но о доброте его сердца, о годах, которые он провел в терпеливом и смиренном ожидании, надеясь отыскать сына. Он желал хоть немного счастья и жестоко обманулся. У Кэтрин не было слов для извинений. Она знала больше, чем он, и пользовалась этим знанием, пыталась снова разрушить его жизнь.

После ланча она не видела мужа и не представляла, где он. Наверное, вернулся в свой кабинет или в голубую спальню, что-то делал, о чем-то размышлял. Его молчание душило Кэтрин, его отстраненность была для нее непереносимой. Она умерла бы ради него, если бы ему стало от этого легче. Но, наверное, это только добавило бы ему страданий после всех последних событий.

Пока она не встретила Труита, ей было не за что держаться, негде пустить корни. И она принесла ему горе, полагая, что все это пустяки. Последствий она не просчитывала. Согласилась убить его, не понимая, что он умрет. Согласилась на брак, не осознавая, что замужество принесет ей простые удовольствия: радость находиться в компании другого человека, заботиться и думать о ком-то. Ей казалось, что она никогда больше не увидит Ральфа, и ее это очень печалило.

Кэтрин часто подмечала, что людям комфортно в обстановке неизменности и привычки, хотя и нелегко. Зимы были долгими, случались трагедии и внезапное безумие. Сумасшествие времени не оставляло людей даже в деревне. На протяжении всей ее жизни люди приходили и уходили, некоторые из них были ей интересны, большинство — нет, однако расставание с каждым из них было ей безразлично. Появился Труит, и разлука с ним означала для Кэтрин Лэнд конец спокойствию.

Она не знала, куда себя применить. Она не мерзла: в доме было тепло, в помещениях начали загораться огни по мере того, как миссис Ларсен медленно перемещалась из комнаты в комнату. Служанка помнила Антонио младенцем. Она проводила его в последний путь, посмотрела, как его положили в землю рядом с сестрой, и вернулась домой, как если бы ничего особенного не произошло. Жизнь для нее продолжалась: она готовила обеды, включала свет, переходила от одного дня к другому. Привычка спасала ее от горя, от ужаса, от внезапного помешательства ее мужа, от боли, которую она должна была бы испытывать, глядя на молодого человека, которого очарование покинуло прежде, чем его тело предали земле.

Пробило четыре часа, и все вокруг Кэтрин застыло. Ветер утих; животные в поле и даже серый арабский жеребец неподвижно наблюдали, как угасает свет и наступает вечер. Закатное солнце позолотило большой фасад дома с его величественными окнами и классическими статуями на крыше. Это был час, в который она впервые сюда приехала. В своем жалком платье. С тривиальными и потерянными в тот вечер украшениями. Труит стоял на платформе в черном пальто с меховым воротником. Падал снег. Выскочивший на дорогу олень, испуганные лошади. Сейчас все ждали окончания зимы и начала весны.

Она поводила ногой и глянула вниз: трава сделалась зеленой. Куда бы она ни обращала свой взор, пространство зеленело и блестело в золотом свете. Зеленое чудо мира появлялось там, куда ступала ее нога. Воздух наполнился ароматами розмарина и шалфея, растения между пальмами и тисом сплелись в узы любви. Лиловые цветы на длинных побегах лаванды замерли, словно прислушиваясь. Все стихло.

Клумбы вдоль старой кирпичной стены были еще бурыми и спутанными, но стоило ей к ним приблизиться, как земля у подола зазеленела, старые кусты роз поднялись и расправились. Землю на клумбах вспарывали крошечные головки подснежников и крокусов, белые, желтые и пурпурные. Она заметила чемерицу, а потом и нарциссы — поэтичный Актеон и бледно-желтый король Альфред. На память ей приходили названия растений — результат долгого чтения в библиотеке, где она отдыхала от напряженных встреч с Тони.

Антонио был слишком сладким десертом, но она бежала к нему с того момента, как встретила его почти мальчиком. В нем была смесь красоты и наглости, нежности и очарования, стоившая ему так дорого и теперь навеки упокоенная, похороненная под черной землей. Кэтрин плакала, представляя, как ему сейчас холодно. Антонио не был виноват. Да и вообще, мало что в мире происходит по чьей-то вине.

Цвела сирень, лиловая и белая, воздух источал ее запах, тихо покачивались тяжелые гроздья. Поражали воображение скульптурные головки ирисов — голубые, желтые, коричневые и индиго.

Из-под земли выстрелили тюльпаны — азиатские цветы многочисленных расцветок и форм. Лепестки одних были пятнистыми, других — остроконечными, алыми с синей сердцевиной, были здесь и желтые, и белые, и розовые, и зеленые. Некоторые разновидности встречались лишь однажды.

Появились наперстянки, тотчас свесили со стеблей колокольчики. Распустились кусты пионов, роса блестела на махровых соцветиях, розовых и белых, величиной с блюдце.

Кэтрин повела рукой над хостами, гвоздиками и лобулярией, над восхитительными китайскими лилиями чудесных оттенков. Воздух пьянил умопомрачительным ароматом.

Блестящие листья на кустах роз увенчались бутонами и цветами. Старинные розы со старинными именами: «Мадам Харди», роскошные белые махровые цветы, серебристо-розовая «Ноблес», «Олд вельвет» цвета крови — крови Антонио, бархатная «Клифтон», белая, как его рубашка, — смесь чистоты и насилия. Перед Кэтрин распустилась прекрасная роза «Фантен- Латур», старинные французские розы «Пеллисон», «Анри Мартин», «Леда» с алыми отметинами на краях белых лепестков.

Ни звука, тишина и безмолвие.

Вьющиеся розы опутали выпрямившиеся шпалеры и сплелись с лиловыми и белыми клематисами.

Статуи встали на место — классические изваяния с греховными изгибами, покрытые мхом и патиной лет. В четырех углах сада притаились гротесковые фигуры животных, охранявших вход и выход.

До сих пор Кэтрин не видела ничего столь прекрасного. Тайный сад заставил ее разрыдаться от красоты всего живого. Она умрет, а ему еще долго цвести. То и дело одна из роз обрушивала водопад лепестков; они красиво кружились в золотом свете, а потом падали на землю под растения, обвившие стену. Землю покрыл цветочный ковер, наполнявший воздух сладким перечным запахом, и даже ее платье успело им пропитаться.

Сад был великолепен. Он появился сам собой и рос там, куда она ступала, куда обращала взор. Она наполнит цветами все вазы в доме, чтобы украсить будни. Труит спросит у нее названия растений, и она расскажет их историю. Сообщит, что тюльпаны привезли из Малой Азии. Опишет вечера у султана и черепах с зажженными свечками. Составит букеты, возьмет их в город и подарит невестам, принесет на их свадьбы стефанотисы, белые розы и лилии, еще влажные от росы.

Золотистый свет стал бледно-желтым, а затем серо-голубым; цветы засияли еще ярче. Казалось, каждый лепесток светится изнутри. Ее маленький сад был полон ароматов и радости, с которой не мог сравниться никакой Сент-Луис. Каждое растение было шедевром доброты.

Почти стемнело; некоторые цветы исчезли в сумерках, белые и алые розы, казалось, усилили запах. Над кирпичной стеной поднялась первая звезда. Она стала ярче, к ней присоединились другие, более бледные звезды; настал вечер.

— Кэтрин, — раздалось в воздухе.

Труит стоял на ступенях. На нем был черный костюм, в котором он ходил на похороны, и черная траурная лента на рукаве.

Услышав свое имя, Кэтрин повернулась к освещенному дому; подол ее платья прошелестел по земле. Сад исчез, остались клумбы со старыми увядшими стеблями, обнаженные ветки, шипы на голых, кустах роз, спутанные высохшие лозы. Сад ждал, он ждал уже двадцать лет.

Теперь она была лишь простой честной женщиной в разрушенном саду. В саду, жаждавшем весны.

— Кэтрин.

Она направилась к мужу. Впервые она боялась его, боялась гнева, боли и разочарования, боялась собственного стыда. Жизнь потрачена зря. Фантазии развеялись. Антонио умер.

Такое случалось.

— Я знал, — произнес Ральф.

Эти слова отчетливо прозвучали в темноте. Она видела лишь его силуэт, лица было не разглядеть.

— Я всегда знал.

— Что знал?

— То, о чем говорил Антонио. Твою историю. Кем ты была. Ты обманывала меня. Я выяснил, кто ты. Мэллой и Фиск прислали письмо, которое я сжег. Это личное и ничего не значит. Но я узнал о тебе все, прежде чем ты вернулась из Сент-Луиса.

Сад ждал. Как мог Ральф простить такое? Как он мог все это терпеть? Многое зависело сейчас от Кэтрин, от ее слов, и она тянула — так долго, как могла. Ей все еще чудился сладкий запах бурбонской розы.

— У меня будет ребенок.

Ральф долго молчал, пока она не задрожала от внезапного озноба и поправилась:

— У нас будет ребенок.

В темноте Кэтрин почувствовала, как замерло его усталое лицо. Он протянул к ней руку. Позади него в окнах стали зажигаться огни, один за другим.

— Ну хорошо, — ответил он. — Замечательно. Тебе лучше пойти в дом.

В последний раз она взглянула на сад. Внезапно похолодало, но это был холод весеннего вечера, не таящий угрозы. Совсем стемнело. «Еще есть время, — подумала Кэтрин, — Не все умерло. Жизнь продолжается». Она взяла протянутую руку Ральфа и направилась к золотистому дому.

Такое случается.

Выражение признательности

«Портреты, которые вы видите, — это портреты людей, живших когда-то». Так все начинается. И никогда не прекратится.

Идеей я загорелся в 1973 году. Огонь в моем сердце и голове был вызван блестящей книгой Майкла Леси «Смертельная поездка в Висконсин». Коллаж из слов и фотографий нарисовал кинематографический портрет городка в Висконсине конца девятнадцатого столетия. До того момента я воображал себе города как разврат и промышленное сумасшествие, а сельскую Америку — спящую в невинности, с честными и трудолюбивыми людьми. Оказалось, что это не так. Леси открыл ящик Пандоры и показал темную опустошенную душу сельской жизни.

Портрет, который он написал, не давал мне покоя, оказал глубокое влияние на структуру и происхождение моего романа «Верная жена». Действие романа происходит на родине Леси — в замерзшем Висконсине, зимой. На этом мрачном фоне я показал запутанные отношения троих людей.

Выражаю глубокую благодарность Майклу Леси за описания ужасной жизни тех, кто сходит с ума от наступающих на них бездушных машин. Читайте книгу Леси. Она не оставит вас равнодушными. Меня она совершенно преобразила. Такое случается.

Особые благодарности — Элейн Марксон, первой помощнице и великому садоводу. Дугу Стюарту, настойчивому и умному агенту. Чаку Адамсу, отличному и заботливому издателю. Майклу Тэкенсу и Брансону Хулу из Алгонкина. Бобу Джонсу, не раз меня выручавшему. Всем тем, кто читал эту книгу в процессе ее написания и подбадривал меня, чтобы я не бросил работу. Это такие люди, как Дейл Сесса, Нэнси Акстельм, Дана, Хои, Джеймс Уайтсайд, Мэрибет Хёрт, Пол Шрейдер, далекая и прекрасная Джоди Тиллен — большое сердце и зоркий глаз, Дафна Меркин, Джеб и Лекси Байерсы, Боб Балабан, Линн Гроссман, Эверет Кейн, Салли Манн и ее прекрасная дочь, очаровательная Вирджиния Манн, Александра Комо Сагхир, Лиза Трейси, Сюзанна Райе и Элизабет Гринли. Так много удивительных друзей! И Нелл Ланкастер, и Джим Вадделл. Им всем я безмерно благодарен.

Примечания

1

Считается, что там, где радуга упирается концом в землю, закопан горшок с золотом.

2

Wanderjahr (нем.) — годы странствий, время после учебы для совершения выбора

3

Уффици — дворец во Флоренции, построенный в 1560- 1581 годах; один из самых крупных и значимых музеев европейского изобразительного искусства. Питти — самый большой из флорентийских дворцов, важнейшая достопримечательность Флоренции.

4

Легендарная аптека, открытая доминиканскими монахами в 1221 году. В составе продуктов используются только натуральные растительные эссенции, большая часть которых изготовляется по старинным рецептам.

5

Шар со снегом — стеклянный сувенир; если его потрясти, внутри как будто падает снег.

6

Отель «Даниели» — один из самых престижных и шикарных отелей мира.

7

Уортон Эдит (1862 -1937) — американская писательница, автор более двадцати романов и десяти сборников рассказов.

8

Жонкилия — разновидность нарцисса.

9

Linden(англ.) — липа.

10

Уитмен У. Спящие. Перевод К. Чуковского.

11

Деменция — приобретенное слабоумие, потеря интеллектуальных способностей, при которой становится невозможным выполнение социальных и профессиональных функций.

12

Сведенборгианство — маргинальная протестантская секта (другие названия: церковь Нового Иерусалима, Новая церковь), названа по имени шведского ученого и теософа-мистика Иммануила Сведенборга.

13

Уитмен У. Спящие. Перевод К. Чуковского.

14

«Роскошь, покой и наслаждение». Бодлер Ш. Цветы зла.

15

Вареный омар с подливкой и тертым сыром.

16

Кои — рыбки, декоративная разновидность карпа обыкновенного.

17

Ксанаду — личный рай, идеальное райское место, как его представляет отдельный человек.

Content

Роберт Гулрик
Верная жена

Часть первая ВИСКОНСИН ОСЕНЬ 1907 ГОДА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая СЕНТ-ЛУИС ЗИМА 1908 ГОДА

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья ВИСКОНСИН КОНЕЦ ЗИМЫ — НАЧАЛО ВЕСНЫ 1908 ГОДА

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ГЛАВА 25

Выражение признательности

Примечания