Юрий Арабов

Орлеан

«Я» не есть ум.

Ошо

ГЛАВА ПЕРВАЯ. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

1

Игорь оттолкнулся ногой от асфальта и поехал.

Утренний ветерок, дующий со стороны степей, был уже жарок. Колеса под доской, вращаясь и придавая неустойчивость молодому телу, создавали иллюзию случайного полета. Асфальт, похожий на лицо формирующегося подростка, весь в чирьях и прыщах, пролистывал под Игорем километры, которых было немного, — пять от центра в одну сторону, к плотному, как холодец, соленому озеру Яровое, над которым вечно висел туман, скрывающий истинные размеры и делающий озеро небольшим океаном уездного значения. А за спиной оставалось всего километра три: несколько коммунальных улиц с пятиэтажками, выстроенными еще во времена Хрущева, автобусная станция, безлюдная, как Луна, уже в шесть часов вечера — и всё, край земли с солончаками, выступающими из почвы подобно залысинам, и насаженной облепихой по обочинам, которую никто не собирал и даже не обламывал. Она гибла, засыхая, без внимания и поддержки со стороны человека скорее от обиды, потому что помогала от язвы, но язвой здесь, по-видимому, никто не болел и в горьковатой ягоде не нуждался, может быть, оттого что ее росло слишком много.

Легковых машин на улице почти не было. Только промчался мимо рейсовый автобус, один из двух на весь город, развозящих горожан по своим утренним делам, которые они делали с ленцой и зевая: куда торопиться, куда спешить, когда жар, идущий с неба и из-под земли, настраивает на долгую сиесту, продолжавшуюся здесь более полугода, а потом — сразу лед, пороша и мороз до минус сорока.

Прямо по ходу доски Игоря висел огромный деревянный стенд с надписью: «Орлеан — город образцового быта». Под надписью были изображены молодожены, так, как их рисовали в семидесятые годы прежнего века: он — со здоровенной бычьей шеей и рубленым фасадом а-ля Маяковский, она — в короткой юбке и со светлыми волосами до плеч, то ли русалка, то ли полусвежая Марина Влади до роковой встречи с Высоцким.

С городом происходило нечто странное. Если на географической карте полувековой давности его можно было обнаружить на периферии Кулундинской степи недалеко от границы с Казахстаном, то на карте, выпущенной лет двадцать назад, Орлеана не было вообще. Славгород был, озеро Яровое в цепи более мелких озер синело как дорогой сапфир, поселки Табуны и Бурла напоминали многоточие после длинной фразы, но вместо Орлеана виднелась невнятная параллель, смахивающая на царапину на неспелом арбузе. Не было жаркого города с улицами Коммунальная, Навалочная, проспектом Свободы и запахом йода в воздухе, не было тридцати тысяч жителей с их надеждой на светлое будущее, не было даже самой надежды, ибо какая может быть надежда на полупустом гиблом месте, где сползает с резьбы кружащийся в небе стервятник и ягоды облепихи под ним гаснут, как искры в забытом костре.

Никто не знал достоверно, как такое могло произойти. Только ходили невнятные слухи про то, что Орлеан не сумел выследить из космоса спутник-шпион из серии «Молния», точнее, он обнаружил его на другой стороне земли в далекой Америке, о чем и передал информацию вниз под себя. Однако умные люди говорили другое — что во всем виноват топограф по фамилии Бялый. Карта выпускалась и редактировалась во время съезда народных депутатов в Москве, когда все это транслировалось по радио и телевидению и даже люди ходили в магазин с транзисторами в руке, чтобы не пропустить Сахарова с Афанасьевым и быть свидетелями того, как они подомнут под себя агрессивно-послушное большинство. Тогда же упомянутый выше топограф, слушая одним ухом про вынос задремавшего Ленина из Мавзолея, вдруг обнаружил на составленной уже мировой географической карте два Орлеана и нервно, в сердцах вычеркнул один из них как явную дичь. Знал бы он тогда, что широким росчерком своего административного карандаша он уничтожает всех родившихся младенцев, нескольких Героев Социалистического Труда, дохрамывающих свой век ветеранов ВОВ и просто трудящуюся молодежь, которой было в Орлеане немного, потому что все, кто имел про себя дальние виды, пробивались в Новосибирск, Барнаул и далее в Москву непосредственно к топографу Бялому, чтобы набить ему морду за все его дела.

Игорь и принадлежал к этой трудящейся молодежи, но без дальних видов и точных прицелов. Он жил со старшим братом без отца и матери, которые сгинули почти одновременно: отец ушел к другой женщине за интимным человеческим счастьем, а мать в несколько дней умерла от атипичной пневмонии, а откуда она взялась, эта зараза, в почти стерильных краях, никто не знал. Пару лет спустя отец был замечен на автобусной станции, он уезжал в Актюбинск и сказал Игорю, что менять одну жену на другую может лишь человек с полным ку-ку в голове: ты путаешь имена, фамилии, явки и легенды, Катю называешь Таней, вместо двери, чтобы выйти в прихожую, открываешь шкаф и, сидя на унитазе, не можешь разгадать обычный кроссворд, потому что душа твоя отягощена категорическим императивом. Потом автобус уехал, и от отца осталась одна только книжная пыль.

Одутловатый, косоглазый и скуластый, как истинный кулундинец, Игорь начинал свой рабочий день с того, что встречался с озером, и оно говорило ему нечто важное своим шершавым, как пенопласт, языком. Но прежде, чем пробиться к воде, нужно было обогнуть унылое здание городской больницы и несвежий подъезд с табличкой, сделанной еще в советские времена: «Морг открыт с 8 до 12 час. дня кр. суб. и воскр.». Заповедная табличка настраивала скорее на оптимистический лад. В эти два дня орлеанцы, по-видимому, не умирали, и суббота не нуждалась в морге, потому что по Благому Слову она была для человека, а не человек для нее. А в воскресенье смерти быть вообще не могло по определению.

Еще один асфальтовый поворот, короткий проезд по заросшему ковылем пустырю — и вот оно, соленое озеро Яровое.

Игорь слез со своей доски и прислушался к тому, что происходило у него внутри. Все чакры были закрыты, третий глаз дремал, не в силах продрать одурь недавней ночи, когда из-за духоты не спишь и не бодрствуешь, а так, существуешь в виде лежащей на кровати биомассы, неспособной не только к активной жизни, но и к полному отрезвляющему забытью. С внутренним миром было все ясно, там клубился сумрак, и поэтому Игорь обратил свой взгляд на мир внешний.

Над горизонтом висела, как всегда, сиреневая дымка. Слева торчали трубы химического завода, почти погасшего пятнадцать лет назад и ныне работающего в четверть своей равнодушной механической силы. Он добывал из прибрежного ила глауберову соль, но нынче даже это название звучало подозрительно, и никто не знал, что с этой солью делать.

Справа уныло хлопал брезентом летучий цирк шапито с большой рукописной афишей, на которой был изображен усатый человек с пилой и надписью над головою в виде тернового венца: «Борис Амаретто. Перепиливание граждан РФ ежедневно».

Под ногами чернел крутой обрыв. Под ним открывался пляж для отдыхающих с крупной галькой, о которую можно было расшибить ноги в кровь, с обшарпанными кабинками для переодевания и хилым источником с пресной водой, взятым в толстую трубу, об него обмывали всякого рода туристические ноги. Запах от озера напоминал чем-то аромат общественных туалетов после санобработки, но лишь для тех, кто приехал сюда впервые: концентрация йода в воздухе была столь высокой, что вонью походила на хлорку, новички вертели головой, пытаясь понять, куда они попали и не оказались ли часом на железнодорожном вокзале. Даже самый длинный нос не обнаруживал источника этих подозрительных ароматов, а он был прямо перед ними до самого горизонта, от края до края, и смеялся на солнце, и шептался о чем-то с берегом.

— Здравствуй, озеро, — сказал ему Игорь. — Как дела?

— Ничего себе, — ответило озеро. — А у тебя?

— Тоже неплохо, — признался Игорь. — Я Лидку люблю.

— Ты не волнуйся, — успокоило его озеро. — Жребий брошен, и чаша горечи испита. Она будет твоей.

— Сегодня? — испугался он.

— Сегодня не сегодня, но будет. Я тебе обещаю. С бабами ведь всегда так, ты знаешь. Всю душу вынут, продинамят, нахамят, отмажутся, а потом скажут: пожалуйста, готова.

— Моя Лидка — не баба, — обиделся Игорь на всякий случай. — Она — прекрасная русская женщина.

— Вот ты и докажи своей прекрасной русской женщине, кто в доме хозяин. Отожми штангу, поешь мяса, выпей сока алоэ и анисовой водки, они способствуют укреплению твоего скверного животного начала.

— Какое ты грубое, озеро, — сказал Игорь. — Не буду я с тобой больше ни о чем говорить.

— Уж какое есть, — ответило озеро. — У меня есть собеседники и без тебя. Отдыхающих, слава богу, как мышей в погребе. — И замолчало. И даже перестало бить о берег своими липкими волнами.

В озере лежал один-единственный человек в семейных трусах, напоминавший резиновую куклу. Он покачивался на волнах, как бурдюк, и опирался на почти твердую воду, как на подушку, скрестив руки на груди и откинув задумчивую голову назад.

Лениво подгреб руками к берегу, вылез на крупную гальку. Даже издалека Игорь увидел, что тугое тело его покрыто белым налетом соли.

— Даст ист фантастиш! — вскричал Игорь дико со своего обрыва и выкинул вперед правую руку в сомнительном приветствии.

Отдыхающий вздрогнул. Поднял голову вверх, встретился глазами с Игорем и понял, что перед ним стоит неврастеник. Покрутил пальцем у своего виска.

Подошел к трубе с пресной водой, открыл вентиль и начал смывать с себя губкой соляной налет, твердеющий на глазах и превращающийся в желтую корку.

Игорь залез на свою доску, оттолкнулся и поехал в противоположную урбанистическую сторону.

Ежедневный ритуал был окончен. Оставалось лишь занять свое почетное рабочее место.

Впереди показалось веселое пятиэтажное здание шестидесятых годов прошлого века, первый этаж которого был занят под учреждения культсоцбыта.

Подъехав к вывеске «Парикмахерская-салон „Ворожея“. Такого вы не встречали», Игорь соскочил со своей доски, дал ей пинок ногой, да так, что она сама подпрыгнула ему в руки. Схватил доску и вошел в парикмахерскую.

2

Она напоминала зубоврачебный кабинет.

В шкафу лежали застиранные халаты, оставшиеся здесь с еще советских времен, когда обслуживающий персонал был похож на внимательных врачей из советских фильмов, не имеющих личной жизни и все ночи напролет сидевших за историями болезней. И хотя парикмахерские всегда являлись облегченным вариантом публичного дома, этот салон еще хранил остатки внешней гигиены, может быть, оттого, что находился на балансе города и не перешел пока в частные руки.

Игорь вытащил из подсобки белый халат, натянул его на плечи так, что накрахмаленная ветхая ткань хрустнула, будто сухая ветка, взял в руки половую щетку и приготовился к кипучей трудовой деятельности.

В зале стояло всего два кресла, как будто в городе жило только два человека, какие-нибудь Бим и Бом, один из которых брился наголо, а другой только массировал щеки и подбривал щетину, потому что был лыс, как морозный снежок. В одном из кресел уже сидел, но не клоун Бим, а какой-то мужчина средних лет в военном кителе без знаков отличия, и его пользовала одутловатая парикмахерша с толстыми опухшими руками, завитая и недовольная оттого, что человек пришел в цирюльню в заросшем волосами виде, а надо было приходить стриженым и опрятным, так как это все-таки присутственное место. Ноги ее были под стать рукам, опухшие, как бревна, и цветастые китайские тапочки говорили о том, что веселые годы уже позади.

Игорь сгреб щеткой волосы на полу. Увидел, что второе кресло не свято, потому что пусто, в нем нет не только клиента, но и парикмахерши рядом.

— А-а-а… — только смог промычать Игорь вместо вопроса, указав пальцем на вопиющую пустоту.

— Одни мы, — объяснила одутловатая женщина. — Лидка аборт себе делает, гадюка. А я должна здесь париться.

Земля ушла у него из-под ног. И он оказался приподнятым над поверхностью, как оказывается приподнятой душа после ее прощания с бренным телом. Но только на этой, еще прикрепленной к физиологии душе было гадко, потому что Игорь любил Лидку. Любил безответно, страстно и давно. А она оставляла сей вопиющий факт без внимания.

— Аборты вредны, — сказал глубокомысленно военный в кресле. — От них истончаются стенки матки. И внутривагинальные соки теряют свою привлекательность для мужчины.

— Аборты полезны, — не согласилась с ним парикмахерша. — Потому что гадюка родит только гадюку.

— Аборты вредны, — уперся в свое военный. — Мужчина будет только зря расходовать свое драгоценное семя, а зачатия не произойдет.

— Ну так и не расходуйте, если вам жалко, — обиделась парикмахерша. — Сидите сами на своем семени, подавитесь им, куркули.

— Мы не можем, — сказал военный. — Не можем на нем сидеть, потому что у нас не хватает защитников родины для войны с американцами.

— Тю на вас, — возразила парикмахерша. — А бомбометы на что?

— На бомбометах тоже должны сидеть люди. А вы их уничтожаете, фашисты.

— Я вам сейчас кровь отворю, если будете так говорить, — пробормотала парикмахерша. — Горло перережу и «елочку» сделаю.

— На американцев у нас людей х-хватит, — вмешался в разговор Игорь, заикаясь. — А на китайцев н-нет. Если даже н-никаких абортов не будет, то все р-равно китайцев не одолеем.

— Китайцы любят Конфуция, — глубокомысленно заявил военный, но далее пояснять свою мысль не стал и о чем-то глубоко задумался.

— Нечего тебе без дела сидеть. На вот, — сказала Игорю парикмахерша. — Приделай к вывеске. — И дала ему в руки хорошо отстиранный российский флаг.

Игорек вышел с ним на улицу, выставляя вперед как пику.

Солнце входило в стадию раскаленной чугунной сковородки. Небо делалось плоским. Задрав голову, он начал соображать, как флаг прикрепить к стене. Почему-то пришла в голову мысль о жевательной резинке, а потом — о пластилине. Но это было пустое, так, всякая блажь, которая лезет в голову от лукавого. Наконец глаза обнаружили углубление в стене.

Игорь взобрался на карниз первого этажа и воткнул флаг прямо над парикмахерской.

Внизу шел какой-то пенсионер в трениках и потертой майке с надписью «Сургут — Нефтeкамск 1979». Опешил от открывшейся ему картины. Задрал голову вверх и посмотрел на горделивое полотно круглыми от удивления глазами.

— Сдаемся, что ли?

— Н-наоборот, — ответил ему Игорь со своей высоты. — Н-наши совершили прорыв и вышли из оцепления.

— Какой прорыв? — сказал пенсионер. — Это же — Кулундинская степь. Из нее нельзя выйти.

На этом разговор и кончился.

Игорь подождал, покуда пенсионер уйдет, и спрыгнул на горячий асфальт. Мимо проехала машина «скорой помощи» — подновленная «Волга» с универсальным кузовом, на которой раньше катались всякого рода профессорские дети шестьдесят махрового года, доезжали до лесной поляны и, вытащив из кузова спальные мешки, танцевали твист под радиоприемник «Спидола».

Завернула за угол и понеслась во всю прыть к городской больнице.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЛЮДИ ОРЛЕАНА

1

Он тащил из ее лона младенца по частям. Сначала — ножки и ручки, потом — головку и туловище.

Бросал окровавленные останки в специальный черный мешок, глубокий, как некрещеная человеческая душа.

В углу работала радиоточка, оставшаяся здесь с еще советских времен, — пластмассовый прямоугольник с наивной круглой ручкой, треснувшей на боку, и поэтому, чтобы регулировать звук, нужно было ее снимать и крутить металлический остов в нужном тебе направлении. По региональному радио транслировали передачу, пользующуюся здесь постоянным успехом, — ее слушали все и потом обсуждали на городском рынке, в трудовых коллективах и в кругу семьи за турецким чаем «Пьем за дружбу и любовь».

— …Теплый ветер из Казахстана принес в наш город настоящую жару. Температура в окрестностях Орлеана тридцать — тридцать три градуса. В Кулундинской степи тридцать три — тридцать пять. Температура воды в озере Яровое — двадцать восемь градусов тепла. Пенсионерам и лицам, страдающим сердечной недостаточностью, не рекомендуется выходить из дома. Мы передавали прогноз погоды.

Хирург посмотрел долгим взглядом на детские останки, не понимая, как внутри женского тела может быть столько ненужных предметов: какие-то пальцы, не пригодные к тому, чтобы взять, урвать и присвоить, хилые дряблые ножки, не годящиеся для ходьбы, побегов из зоны, танцев-шманцев в ночном клубе и топтания под окнами у любимой, голова то ли лягушонка, то ли сурка, в которой нет ни одной инновационной мысли. Религиозные люди утверждали, что где-то здесь таится загадочная субстанция под названием душа, но никаких душ, тем более загадочных, сколько бы он ни резал тупую человеческую плоть, сколько бы ни вскрывал женское лоно, сколько бы ни пальпировал и санировал, хирург не встречал. А встречал другое — боль и отчаяние от подступившей хвори, панику от разрушающейся на глазах материи, внутри которой не было никаких желаний, кроме того чтобы эта мука разрушения и отчаяния как можно скорее прекратилась бы. Он не помнил, есть ли у Данте область, где томятся души нерожденных младенцев, ему показалось, что нету. А раз так, то и греха никакого не было, а было лишь благо освобождения женщины от ненужных для нее внутренних предметов, занесенных случайным ветром от неосмотрительного и эгоистичного партнера.

Он сорвал с рук резиновые перчатки и бросил их туда же, в черный мешок, в котором скрылась неродившаяся плоть. Вслед за перчатками полетела повязка с лица.

— Ты кипяток включила, дура? — спросил он ласково у медсестры, стоявшей рядом.

— Ага.

Хирург кивнул, соображая про себя, как он относится к этому субтильному бледному существу, говорящему «ага» на все вопросы, которые он задавал. Мог бы он жить с ней, годящейся ему в дочери, как жил когда-то праведный Лот после выхода из Содома или хотя бы как жил и боролся Джек-потрошитель за свои угасающие мужские права в эпоху суфражисток и эмансипе?.. Нет, не мог бы. И дело не в плоской груди, не в глазах, закисающих, как несвежее молоко, а в том, что медсестричка училась долго и безнадежно в ветеринарном техникуме, училась целую вечность, лет восемь, за которые можно было бы познать мироздание, повторно открыть закон всемирного тяготения, умереть и возродиться в другом теле опять. Но она ничего не открыла, совсем не умерла, и становилось больно за ее бесцельно прожитые годы.

— Значит, кипяток будет, — сказал хирург. — Ага. — И повторил задумчиво: — Ага…

Вышел из операционной в ординаторскую.

Скинув с себя халат, он сел на продавленный диван и вздохнул полной грудью, надув потертые легкие. Под халатом — только спортивные трусы с вышитым на них меланхолическим крокодилом. Этот крокодил должен был, по-видимому, обозначать некие серьезные достоинства и отпугивать тех, кто не способен оценить их. Но сам Рудик Белецкий понимал, что достоинств на самом деле нет никаких, а есть хиловатая репродуктивная функция, сравнимая более с мотыльком, который бьется о стекло, засыпая на ходу, чем с радикальным, готовым на все крокодилом Свидригайловым. Хирургу стало обидно как за мотылька, так и за крокодила, которого, скорее всего, выловит из болота какой-нибудь подлый браконьер-латинос, выпотрошит, как вываливают из мешка картошку, и продаст на рынке активистам зеленой партии для музея живой природы.

Окно в ординаторской было распахнуто настежь.

— Йод, — прошептал Рудик самому себе. — Кругом один только йод…

Он знал, что его испускает в Орлеане маленький полупрозрачный рачок, который водился в озере Яровом с незапамятных времен. Рачка было много, как звезд на небе, в иные годы зачерпни воду ладонью и обнаружишь в ней копошащихся червячков, что напоминали маленьких креветок, но были, в отличие от них, не утилизированы человеком и не поданы на стол для тех, кто собирался отправлять физиологические потребности до глубокой старости. Однако в девяностые годы все разрешилось само собой. Кто-то прочел, что рачками можно с успехом кормить не только молодящихся старичков с подрумяненными губной помадой щеками, но и скотину вместе с домашней птицей. Проблема была лишь в том, что последние, не в пример старичкам, исчезали с территории РФ с катастрофической быстротой, а рачок в соленом озере все прибывал и прибывал. Да и что даст, что заплатит убогий колхозник, названный кем-то фермером, за корм для скотины в виде смиренного безъязыкого рачка-схимника? Ни чертова кулака не даст, как сказал однажды писатель Гоголь. Зато какие-нибудь южные корейцы отвалят за них чистоганом да еще и доброе слово скажут, правда, по-корейски. И пошла губерния писать. Организовались рыбоводческие бригады на частной инновационной основе, которые подгребли под себя все, что водилось, плавало, пускало пузыри и трепыхалось в соленом озере провинциального значения. И с эшелонами на Дальний Восток вместе с ненужным нормальному человеку реликтовым лесом пошел ненужный тому же нормальному человеку рачок-ископаемое, за которого ненормальные косоглазые люди платили неплохие иностранные деньги. Эшелоны пошли, но рачок кое-где еще оставался.

На самодельной электроплитке помятый чайник начал заговариваться, как в бреду, потому что температура внутри него повысилась до критического значения.

Рудольф посмотрел на себя в зеркало и увидал в нем молодцеватого ржавого мужчину с вьющимися волосами и большими залысинами бильярдного шара, обещавшими скорое обнуление головы. В семидесятые годы это было бы катастрофой, но в начале ХХI века почти все мужчины РФ стали бильярдными шарами, даже и не лысые, по той простой причине, что это было удобно для драк: никто не мог схватить тебя за волосы и приложить к кирпичной стене по мимолетному желанию. Все сделались отчаянными бойцами, даже тот, кто был трусом.

Хирург вдруг понял, что похож на мясника.

Открыл холодильник, вытащил из морозильника застывшие кубики воды, вытряхнул ледышки из пластмассовых стаканчиков и начал натирать ими лицо, особенно мешки под глазами, в которые можно было спрятать небольшие пуговицы.

Обтерся полотенцем. Вскрыл упаковку «Роллтона», залил его кипятком и, попробовав, понял, что не может это есть.

Выбросил лапшу в пластмассовом стаканчике в распахнутое окно. Увидал с высоты своего положения, что к несъеденному деликатесу подбежали две бродячие собаки и тут же сцепились друг с другом, несмотря на то что были друзьями. Позади них стоял ископаемый экскаватор, похожий на мамонта, вытащенного из вечной мерзлоты, — его забыли здесь после масштабной реконструкции больницы, которая велась несколько лет подряд и окончилась вместе с ненадежными бюджетными деньгами.

Рудольф неожиданно расстроился. Ему пришло в голову, что в следующей жизни он станет этим забытым всеми экскаватором и только скверные неуправляемые мальчишки, пробравшись в его кабину-голову, будут шевелить там мертвыми рычагами. Он отвернулся от окна, понимая, что теряет контроль над собой, что внешняя энтропия жизни грозит ему полным душевным разорением.

Но от этого было верное средство — собачье дыхание, которое показал ему один терапевт-самоучка, живший в дикой степи километрах в сорока от Орлеана.

Было оно простым, как мычание, и состояло в том, что ты больше выдыхаешь, чем вдыхаешь. Причем выдыхаешь через рот, высунув язык, шумно, часто и навязчиво, как это делают собаки. Выдыхаешь до боли в груди, до оранжевых зайчиков в остекленевших от усилия глазах.

И Рудольф начал дышать указанным выше методом. Со стороны могло показаться, что он сошел с ума. Но через минуту-другую все встало на свои места: мир уже не казался страшным, угрюмо-неприветливым, чужим, словно здание пенсионного фонда, а был просто жарким, душным и потным, с мухами, бьющимися о стекло, горячим ветром и облаками-легкими, с помощью которых дышало небо и которые никак не могли закрыть жаркое солнце…

Все было обыденно, просто и потому — правильно.

2

Лидка красилась.

Сначала она подвела глаза, потом набросала румяна на слегка перегоревшие после операции щеки, и губы ее начали пылать и дымиться, как ягоды клубники в закипевшем варенье. Зачем они пылали и дымились, кого подманивали, на что намекали? Неведомо. Больница была полупустой, c запыленным доисторическим фикусом в центре коридора, а те немногие мужчины, которые шаркали тапочками по полу с линолеумом, не интересовались пылающими ягодами поверх женской сущности, а интересовались лишь тем, можно ли как-то прожить еще один день и удлинить свою короткую, никому не нужную жизнь на целых двадцать четыре часа.

Лидка принадлежала к высшему типу женщин, которые считали, что они красивы, и этой уверенностью в собственной красоте заражали других, неверующих, глупых и неискушенных. Внешние же обстоятельства, упирающиеся в длину ног, крутизну бедер и общую соблазнительность пропорций, не принимались в расчет и не влияли на ее уверенность в себе, тем более что обстоятельства были не очень: от наркоза чуть побаливала голова, к горлу подкатывала жгучая отрыжка, на душе была вязкая тина, но она, Лидка, считалась все-таки первой парикмахершей в городе и поэтому должна была казаться, как минимум, неприступной и, как максимум, доступной. Эти два качества, внешне не совместимые, полярные и конфликтные, она соединяла густым макияжем и дурным непоколебимым нравом. Она была умна, очень умна, а ум, соединенный с дурным нравом, делал из нее сверхчеловека — во всяком случае, ей так казалось.

В большой палате на десять коек лежали только двое: Лидка и ее молодая зеленая соседка, почти ребенок, залетевшая сюда аналогичным способом по наивной вере в то, что мир прекрасен.

Лидка положила пудру поверх макияжа, взбила короткие волосы вороньим гнездом и стала, как всегда, очаровашкой, бебешкой и дусей, не дотягивающей, конечно, до звезд первого федерального телеканала, но намного опережавшей местных провинциальных див благодаря внутренней природной силе.

Она услышала, как дверь палаты открылась, и быстро спрятала косметичку в сумку из поддельной кожи, ввезенную в Орлеан из Казахстана в фуре для перевозки мяса. В палату вошел хирург Рудольф Валентинович Белецкий, недовольно-строгий, с медсестрой-ветеринаром, которая ассистировала ему при операции. Вместе с собой они внесли запах перетушенной капусты, который шатался по коридору подобно навязчивой идее в голове озабоченного подростка.

— Дериглазова? Как себя чувствуешь, Дериглазова? Температура? — Он повернулся к медсестре.

— Ага, — пролепетала та. — Вечером было тридцать семь и два, а нынче утром тридцать шесть и четыре.

— Завтра выкинем, — сказал Рудольф, чувствуя свою силу разделять и властвовать, судить и рядить.

Он хотел сказать «выпишем», но обидно оговорился и сам не заметил своей оговорки.

Для приличия взял запястье Лидки и прощупал пульс.

— Не слышу, — пробормотал он. — Где у нее пульс?

— Ага, — ответила медсестра.

— Так есть у тебя пульс или нет? — строго спросил Белецкий больную.

— Был когда-то, — ответила Лидка.

— У тебя нет сердца, девочка, — сказал врач печально. — Но это в порядке вещей.

— Это у вас нет сердца, — довольно нагло заявила больная, не объясняя тайный смысл своих слов.

— Все в норме, — сделал вывод Рудольф. — И все идет по плану. Сейчас сердца быть не должно, время такое. А вы… — обратился он к ее соседке. — Вас как…

— Арефьева Наталья Дмитриевна, — подсказала та.

— Да не нужно мне твое имя, — нервно отрезал Белецкий. — На что мне оно? В святцы, что ли, вставлять?.. Состояние как?..

Она пожала плечами.

— Могу показать температурный лист, — пропищала медсестра.

— Ты еще такие слова знаешь? — искренно удивился хирург. — Не надо! Ничего не надо. Я и так все вижу…

Не зная еще, что спросить, он полез в карман своего халата и вытащил оттуда зеленое импортное яблоко.

— Хотите? — спросил он обеих женщин.

Те отрицательно качнули головами.

Тогда Рудольф хищно его куснул — яблоко захрустело, как нога, наступившая в гравий, — встал и пошел к дверям. Недовольный вкусом, точнее, его отсутствием, он выбросил яблоко в мусорную корзину.

Вдвоем с ветеринаром они покинули помещение.

— Интересно, он женат или нет? — пропищала девочка, лежавшая вместе с Лидкой и веровавшая в красоту бытия.

— На половине Орлеана, — сказала парикмахерша.

— И дети есть?

— От той же половины. В мусорной корзине, — уточнила Лидка.

— Еврей, что ли?..

— Какой, на фиг, еврей? Немец. Сама не видишь?

— Немцы хорошие, — мечтательно сказала девочка. — У них золотые руки.

— Для газовых камер.

— А я бы за такого пошла. У него, наверное, и деньги водятся.

— Так чего не идешь? — потеряла терпение парикмахерша. — Со своим мертвым приплодом бы и шла.

— Не говорите так, — взмолилась девочка. — Мне до сих пор кажется, что он у меня под ребрами дышит.

— Не чуди. Ребенка теперь у тебя никогда не будет, — успокоила ее Лидия Павловна. — Женщина должна сначала родить, а потом уже резать. А ты сначала режешь, а потом хочешь родить. Дура.

Девица хлюпнула носом.

— Тогда я кого-нибудь удочерю, — пробормотала она.

— Тебя саму удочерять надо. Хочешь, удочерю тебя?

— Нет, — искренно ответила соседка и после паузы спросила: — А его-то не жалко?

— Кого? Рудика, что ли? — почему-то бухнула Лидка.

— Да нет. Дитятку… — еле слышно произнесла девочка.

— Которого из десяти? — потребовала уточнения парикмахерша.

Сопалатница с ужасом уставилась на нее.

— Ну почему вы такая злая, Лидия? — В голосе ее почувствовалась мольба, будто от ответа на заданный вопрос зависела вся ее будущая жизнь.

— Потому что у меня доброе сердце, — объяснила парикмахерша. — А доброту приходится прикрывать злом, потому что иначе съедят на фиг.

— А отец… Отца-то последнего хоть знаете?..

— А ты до сих пор ничего не поняла? Вот действительно дура! — И Лидка натужно засмеялась, поразившись недальновидности своей соседки.

Здесь в палату влетел порыв сильного ветра. Он выбил настежь полузакрытые рамы, стекла в них звякнули как порванные струны. Запах перетушенной капусты из местной кухни сдался и побежал трусливо на цыпочках из коридора больницы на улицу. В лицо ударил горячий воздух странствий, будто ты стоишь у железнодорожной насыпи, а мимо тебя проносится скорый.

Лидка соскочила со своей кровати. Не запахнув халата, с вываливающимися из-за пазухи пирожками, которые соблазнили многих, но не пригодились никому, бросилась к окну и поразилась: над городом висела серая мгла. Со стороны озера Яровое налетел нешуточный ураган, будто невидимое чудовище прочищало горло и нос, чтобы дунуть, плюнуть и гаркнуть по-настоящему.

— А говорили, что ясно, — сказала Лидка, с трудом закрывая рамы. — Набрехали. Сейчас гроза долбанет.

— Еще с утра парило. Я аж вся пропотела, — подтвердила сопалатница.

Начали выть собаки. Лидка увидела, как на улице Орлеана возникло небольшое американское торнадо. Вихрь пыли завертелся на пуантах, завязался узлом и, втянув в себя куски сухой травы и обрывки бумаги, двинулся вперед по переулку, как сумасшедший танцор.

Картина была дикой, безотрадной. Лидка даже задвинула шторы, чтобы не видеть этого природного недомогания, когда воздух мутит, а под озером кто-то большой и грузный переворачивается с бока на бок.

А когда она возвратилась на свою железную кровать, то в палату вошел незнакомый ей гражданин.

— Вы Лидия Павловна Дериглазова? — спросил он тихим вкрадчивым голосом, слегка улыбаясь и излучая всем видом своим крайнее расположение.

— Ну? — подозрительно откликнулась Лидка, оглядев его с ног до головы.

— Это вам. — Он подал ей в руки авоську с апельсинами. — Апельсиновый сок в свежем своем состоянии препятствует тромбозам, повышает иммунитет и способствует укреплению потенции. Разрешите, я присяду.

— При чем тут потенция? — не поняла парикмахерша. — Вы куда клоните? Мне это сейчас совсем не нужно.

— А если б вы были мужчиной? — пробормотал незнакомец. — Если бы тестостерона оказалось больше, чем эстрогена, как бы вы тогда запели?

— Вы что, из Горэнерго? — предположила почему-то Лидка. — Да вы не шумите. Как выйду из больницы, так сразу все погашу.

— Да нет, — ответил ей на это гражданин. — Ваши долги так быстро не погасишь.

Не дожидаясь разрешения, он пододвинул к кровати железный стул с деревянным сиденьем и сел на него, внимательно глядя Лидке в глаза.

Она отметила, что от гражданина несет нездешней сладостью. Если бы был на свете гигантский леденец на двух ногах, которого обсосали и выплюнули, то он стал бы как раз этим гражданином с набриолиненными масляными усами, глазками миндалевидной формы, источавшими патоку, волосами пусть редкими, но серьезными — в смысле прически и представительности. А щечки, щечки… Ну ведь кого-то они напоминали, эти круглые щечки, в которые можно было впиться безумным поцелуем, а можно было просто отшлепать их, как задницу, а потом зализать влажным благодарным языком.

И Лидка неожиданно струхнула. Пусть гражданин оделся неброско, словно учитель средних классов или какой-то потертый перезрелый Чехов, которого она не читала, но представляла именно таким: со шляпой в руке, любовью в сердце и невнятной мыслью в голове… Да нет, не Чехов это, а, скорее, любовник, фантастический в своем цинизме, который уходит, не обернувшись, и тушит стреляющие окурки о твои же голые ноги… И костюмчик у него хоть потертый, но очень и очень дорогой. Но кто же он, кто?..

— Вот оно как, Лидия Павловна, — вздохнул гость. — Вот оно как… Да. Обидно. В самом деле обидно.

— Чего? — окрысилась Лидка, все более изумляясь. — Чего обидно? Зачем?

— Это я про погоду. Обещано одно, а сделано другое. — Он указал рукой на трепетавшие от ветра потертые шторы. — Так и вся жизнь наша. Мы ждем одного — богатства, славы, удачи, — а награждают нас холмиком земли и невнятной надписью на надгробии. Еще и собака пописает. Отобьется от своей стаи и все обмочит: и дату смерти, и фотографию вашу, взятую из общегражданского паспорта, и саму память о вас.

— Я умирать не собираюсь, — отрезала на всякий случай Лидка.

— Ну, я вижу, у вас личное, — сказала соседка. — Я лучше в коридоре подожду. Вы хоть его знаете?

Она спросила об этом Лидку, будто бы сладкого как леденец гражданина и не было в палате.

— По-моему, я его стригла однажды, — предположила Лидка. — А может, и не стригла…

— Стригли, стригли… Все волосы мне вынули. — И гражданин с мягкой улыбкой потрогал свою притертую кремом прическу.

— Ну и вы хотите права качать? — потребовала уточнений Лидка.

— Да нет… Что вы… Только поговорить. По душам. С глазу на глаз.

— Если я крикну, вызывай милицию, — приказала сопалатнице Лида. — А теперь вали отсюда.

И девочка вышла за дверь.

— Ну и что? Какие у вас ко мне претензии? — Парикмахерша, набравшись смелости, поглядела ему прямо в глаза своими, раскосыми, синими, о которых можно было сказать только одно: «Да, скифы мы, да, азиаты мы…»

Гражданин не ответил. В лице его внезапно возникла собачья тоска, словно солнце зашло за облако и сделалось черным. Он уткнулся взором в бугристый потолок и начал внимательно рассматривать штукатурку.

— Тут раньше была мужская палата, — сказал он после паузы.

— Почему это?

— Вот эти пятна на потолке, видите? Это от окурков. Больные стреляли ими в потолок. Это игра такая. Можно стрелять еще зажженными спичками. У кого прилипнет к штукатурке, тот и выиграл.

— Мне ничего про это не известно, — отрезала Лидия на всякий случай.

— А я вам точно говорю. Здесь были подростки. А мальчика, который лежал на этой кровати, — и он показал на незастеленную пустую сетку, где не было даже матраца, — зачем-то намазали гуталином, пока он отходил от общего наркоза.

— Нельзя ли поближе к делу, — напомнила ему Лидия Павловна. — А то мы с вами все ля-ля, ля-ля… А жизнь-то проходит.

— Можно. Конечно можно… — Гость на минуту задумался, а потом продолжил: — Я хочу загадать вам простую загадку… Две птицы, неразлучные навек, спустились на одно и то же дерево. Одна из них ест сладкие плоды, другая ничего не ест, подозревая, что плоды ядовиты. Какая из этих птиц дальновиднее?

— А что это за птицы? Вороны, галки?

— Вы уходите от ответа, — мягко заметил сладкий гражданин.

— Не знаю и знать не хочу! — вспылила Лидка. — Если не известно, что это за птицы, то как я могу судить?

— Дальновиднее третья, спустившаяся на каменистую почву. Ей нечего выбирать и не о чем беспокоиться.

Гость со значением посмотрел на бедную женщину, которая начинала выходить из себя, как выходит из кастрюли закипевшее молоко. Лидка даже слегка побледнела, не оттого что хочет сказать гадость, а оттого что не может это сделать сразу и в лоб.

— К чему это? Не пойму, куда клоните…

— А к тому, что от иных действий в своей жизни лучше бы уклониться. Тогда выбор не будет столь трагичен.

— Это намек? — все более накаляясь гневом, пробормотала парикмахерша.

— Не намек, а аллегория… Сейчас, сейчас… Вы все поймете.

Он остановился взглядом на детективе, лежащем на ее тумбочке. Цветная обложка изображала труп мужчины с перерезанным горлом, он лежал на полу ничком, а в спину его воткнула острый каблук неизвестная дама, от которой видны были лишь длинные ноги в ажурных чулках.

— Как вы думаете, она делает депиляцию?

— Наверняка, — ответила парикмахерша.

— Она очень его любила, я чувствую. Это ведь женская проза?

— Допустим, — глухо подтвердила Лидка, по-прежнему борясь внутри себя с желанием брякнуть гадость.

— Всю женскую прозу пишут мужчины.

— Вот уж нет. Там на обложке — автор, и он сфотографирован в юбке.

— Ну точно мужчина, — довольно цинично заметил гость. — Если бы он был женщиной, то сфотографировался бы в брюках. И он, наверное, изменял ей?

— Кто?

— Покойник с обложки.

— Не изменял, а развел на деньги.

— Но остался ей верен?

— Конечно. Иначе бы она вообще его расчленила.

— Можно я закурю? — вздохнул печально незнакомец. — Я не сильно вас обеспокою?

— Не обеспокоишь. Я сама закурить могу, — пообещала Лидия Павловна.

Он виновато улыбнулся. Достал из кармана пиджака похожую на подводную лодку сигару, по-видимому, очень дорогую, специальными щипчиками обрезал ее с обеих сторон и начал раскуривать от зажигалки, причмокивая, как вурдалак над счастливой жертвой в ночь полнолуния.

— Так, значит, об аллегории… Сейчас, сейчас… — Он нахмурил свой лучезарный лоб с прилизанными височками.

Взял в руки детектив. Лег на незастеленную железную кровать рядом и положил книжку себе на живот. Выпустив в потолок облако сладкого дыма, требовательно спросил:

— Что видите?

— Вижу дурака с моим детективом, — не сдержалась Лидка.

— Правильно. А как ведет себя книга?

— Лежит неподвижно. А дурак задает ненужные вопросы.

— Теперь давайте попробуем с вами.

Он встал с кровати и положил детектив на живот Лидке.

— А теперь?

— Ну ладно, хватит! — потеряла терпение парикмахерша. Скинула с себя книжку и засунула ее в тумбочку. — Чего тебе надо, гад? Чего привязался, а?

— Я объясню, — мягко сказал ей тот, кого она назвала гадом. — Книга эта совершенно неподвижна и у вас, и у меня. Но если в животе есть плод, то книга начинает шевелиться, даже если она — женская проза. И падает на пол. Почему? Потому что нерожденный младенец в животе уже шевелит своими ножками и ручками. Ему хочется жизни. Не только вам и мне, но и ему, слепому, немому, мокрому, как мочалка. Логично?

— Пошел отсюда! — твердо сказала Лидка. — Ты… псих!.. Полный псих… И опасный идиот. Вон!

— Да, да, сейчас… — засуетился гость, полез в карман и вынул оттуда визитную карточку. — По этому адресу вы меня всегда найдете. Я буду рядом по первому вашему требованию…

Лидка взглянула на кусочек картона, который держала в руках. На нем было выдавлено: «К. Гейбл. Экзекутор. Улица Навалочная, 52».

— Экзе… — попыталась повторить она. — Это ведь от «экземы»?

— В известном смысле. Но не совсем. Это вроде менеджера среднего звена, но только по морально-этической части, мадам. Иногда по судебной. Наказание. Неумолимое и лютое, часто не соразмерное с деянием. — Внезапно глаза его сузились и превратились в щелки, словно у хищного зверя. — Но это не мною заведено, это испокон века, мадам.

Лидка вдруг испугалась. Испугалась не слов, уж к словам-то любым она привыкла с детства, еще с тех пор, когда добродушный после выпитого портвейна отец назвал ее прошмандовкой. А вот тон… Тон был исполнен холодного спокойствия. Закаленной стали, о которой знал Павка Корчагин. Перед ней стоял, конечно же, маньяк. И с этим его маньячеством нужно было что-то делать.

— Но разве я нарушила закон? — спросила парикмахерша по возможности ровно и холодно, так, чтобы привести собеседника в светское чувство и установить пусть не дружественный, но дипломатический контакт.

— О нет. Тысячу раз нет, если говорить о человеческом законе. Но закон Божеский вы, конечно же, преступили. За этот грех я накажу вас смертью… — Последнее слово гражданин произнес нежным шепотом, взял ее руки в свои и страстно поцеловал. — Вы умрете не сразу и будете мучиться долго. Будете звать на помощь, но никто к вам не придет. Язык ваш вывалится из гортани и будет гнить наподобие оторванной подошвы. Глазные роговицы высохнут до самого дна. На уголках ваших чудесных, слегка припухлых век будет выколото иголками только одно слово: «Воздаяние». И все для того, чтобы ваше распущенное зловонное лоно, призванное давать жизнь, навсегда замкнулось бы в самом себе… Нет лона, нет и женщины. Разве не так?..

— А-а-а!!! — Лидка не выдержала и истошно взвыла, как у машины включается сигнализация.

Экзекутор быстро встал. Машинально огладил ладонью набриолиненные усики и зализанные виски. Бесшумно вышел из палаты, будто и не касался ногами пола.

Словно ветер из степи, сюда влетела соседка-сопалатница.

— Он вас изнасиловал?!

— Хуже, — ответила Лидка сквозь слезы. — Он со мною поговорил…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВЫЯСНЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ

1

А Рудик в это время резал глупый аппендикс, примитивный, гнойный и никому не нужный, доказывающий лишь то, что и Бог иногда мог ошибаться, придумывая в человеке абсолютно бесполезные, как детали к старой швейной машинке, предметы. В семидесятые годы один ученый парадоксалист предлагал удалять аппендиксы сразу, то есть у новорожденных, не подвергая впоследствии этой унизительной процедуре уже взрослого, состоятельного во всех смыслах мужа, отслужившего в армии, достигшего должности и. о. доцента и ходившего в рестораны по пятницам с любовницей, говоря жене, что до утра работает с документами… Но предложение не прошло, вероятно, из-за суеверного и ничем не обоснованного подозрения, что Бог сможет оказаться хитрее и задумал нечто про человека, чего он сам не может себе вообразить. Рудик в этом вопросе был на стороне похеренного ученого, а не Бога, считая, что чем меньше в человеке всякого рода непонятных деталей, тем лучше, а уж если Бог хочет просто ничем не обоснованного страдания, переходящего в перитонит, то уж извините, здесь мы поспорим и с вами не согласимся.

Он знал эту полостную операцию назубок и потому делал ее, почти засыпая, с трудом борясь с одурманивающей мозги тиной, тряся головой, полузакрыв глаза, как играет опытный пианист, даже не взглянув на постылую и захватанную пальцами клавиатуру.

Сестра-ветеринар, чтобы хирург окончательно не заснул, давала лизать ему мороженое «Забава», которое делалось Барнаульским хладокомбинатом, — двуцветный розово-белый пломбир на палочке, то открывая повязку на лице мастера, то прикрывая ее…

— Не могу, — пробормотал Рудик. — Сама ешь.

Он знал эту «Забаву» с детства и потому не ценил ее качества, например, отсутствие сухого молока в рецептуре и всякого рода сомнительных консервантов. Сестра, не сказав своего традиционного «ага», долизала то, что не успел долизать Рудик.

И в это время в операционную влетела Лидка. Влетела со всем, что было при ней, с пирожками вверху туловища и густым тестом внизу, с размазанной косметикой на лице и с глазами, которые источали горьковатый каштановый мед отчаяния.

— Меня убивают! — крикнула она Рудику. — Моя добродетель растоптана грязным сапогом аристократа.

— Погодите, — терпеливо ответил ей хирург Рудольф Валентинович Белецкий. — Не видите, что я режу? Тут дело идет о жизни и смерти, а вы ворвались с какой-то травленной молью добродетелью и еще плюнули мне в лицо своей кислотой.

— Зашивай его, — приказала Лидка. — Чего здесь валандаться?

— Зашивайте, — покорно отдал распоряжение сестре хирург, содрал с себя надоевшую повязку и пропустил Лидку из операционной вперед. — Пойдемте со мной в ординаторскую…

Он вдруг замешкался, затоптался на месте, словно внезапно ослеп, и опять возвратился к больному. Посмотрел с подозрением на его раскрытый живот.

— Чего сопли жуешь? Забыл чего? — ласково проворковала ему Лидка.

— Да так… У меня дурь каждый раз… Будто я скальпель в животе оставляю… Когда учился в институте, мне один товарищ рассказывал… Как скальпель зашили в животе.

— Мне тоже сейчас кое-что рассказали, — пробормотала парикмахерша, не уточнив что именно. — Услышишь — закачаешься.

И она с силой, ухватившись за рукав халата, загнала Белецкого в ординаторскую, как загоняют безмолвную скотину на убой.

Там Рудик рухнул на продавленный диван, словно метеорит обрушился на безжизненную планету, а Лидка плюхнулась на колени лечащего врача. Он почувствовал на себе ее теплый зад, похожий на две некрепко сшитые друг с другом подушки. У другого бы эти подушки вызвали восторг обладания, другой бы сразу зачитал стихи вслух, поговорил бы о мироздании, о психоэнергии, сансаре, пране и вьяне, другой бы весь мир духовный в себе перевернул — и именно из-за этих жгучих, как грелка, подушек. Но только не Рудик. Скука и раздражение, которые мучили его весь день, вдруг сделались нестерпимыми.

— Мне страшно. Спаси меня! — Лидка обняла его короткую широкую шею и прикоснулась к уху липкими губами, будто измазанными в клее «Момент» — в том смысле, что еще мгновение и их уже не отлепить.

— Отчего тебе страшно? — спросил он, увернувшись и все-таки спихнув ее с колен на диван.

— От человека.

— Ну знаешь ли, милая, от человека всегда страшно, — философически заметил хирург. — Человек может сказать тебе гадость, может ударить напильником по голове, посвятить тебя в свой внутренний мир, попросить взаймы денег… Страх от человека — в порядке вещей.

— Значит, тебе тоже страшно?

— Конечно.

— От кого конкретно?

— От всех людей.

Рудик нетерпеливо поднялся с дивана и посмотрел на улицу. Буря за окном не состоялась. Солнце зевало. Ветер пошел на местную карусель и там задремал в деревянной люльке.

Тогда хирург включил телевизор «Юность» на тумбочке. Как еще работал этот маленький советский реликт, как не взорвался, не возгорел, не вышел дымом, словно старик Хоттабыч, и не показал всей больнице кузькину мать — неведомо. Сквозь морскую рябь черно-белых помех стали видны двое молодцов, которые дубасили кого-то железной палкой, передавая ее из рук в руки.

— В насилии есть своя философия, — пробормотал хирург, озадаченно уставившись на экран. — Фридрих Ницше, если бы дожил до наших дней, был бы безмерно счастлив.

— Какая ниша? Чего ты плетешь?! — постаралась Лидка вернуть его с небес на землю.

— Это я так. Заговариваюсь, — пошел он на попятную.

— Ты не понимаешь. Меня хотят убить.

Лицо парикмахерши пошло пятнами, губы затряслись и разъехались в разные стороны, словно две гусеницы.

— Кто? — терпеливо спросил Белецкий.

— Инквизитор. — И она с плачем протянула ему визитную карточку.

— Итальянец, что ли?

— Итальянец, — подтвердила Лидка, уже рыдая в полный голос. — Из Кулунды.

Рудик близоруко вгляделся в кусочек картона, который оказался у него в руках.

— Во-первых, не инквизитор, а экзекутор… — пробормотал он, пытаясь успокоить пылкую и глупую парикмахершу. — Фамилия, правда, странная. Согласен. И она кого-то мне сильно напоминает.

— Он вообще странный, — подтвердила парикмахерша, размазывая платком тушь по щекам.

— Чем же?

— Очень уж сладкий. Ну просто приторный. Такого даже и не съешь. Выплюнешь… Гейбл, — вдруг страшно произнесла она. — Это был Кларк Гейбл!

— Чего? — не понял Белецкий.

— Кларк Гейбл, — простонала несчастная Лидка. — Иностранный артист. Дорогие сигары, набриолиненные усы… и цинизм. Цинизм во всем. Он такой цинизм с тобою совершит, что даже маму родную не позовешь!

Рудик озабоченно прикоснулся пальцами к ее лбу.

— Кажется, началась интоксикация, — сказал он сам себе. — Если к вечеру не прекратится, то надо отправлять в областную больницу. На вот, съешь. — И он высыпал ей на ладонь пару розовых таблеток.

— Кларк Гейбл!.. — не успокаивалась Лидка. — «Унесенные ветром» кино… знаешь?

— Терпеть не могу, — признался Белецкий. — Хуже сепсиса и перитонита.

— А мне понравилось, — отрезала Дериглазова. — Я даже была влюблена в этого отпетого мерзавца.

— И у тебя от него были дети, — терпеливо добавил хирург. — В астральном смысле.

Лидка всосала в себя таблетки и как-то успокоилась.

— Нет, детей не было, — совершенно серьезно призналась она.

— Значит, он предохранялся. — Рудольф снова взял в руки злополучную визитку. — Кое-что ясно, — промолвил он, подумав. — Фамилия, конечно, вымышленная. Взята с потолка. А вот профессия…

— И профессия, — поспешила подтвердить Лидка.

— Не знаю. Не уверен. Что нам известно об экзекуторах и инквизиторах? — задал он сам себе философский вопрос. — Инквизитор — это, так сказать, идейный глава… Пахан по-нашему. А экзекутор — всего лишь пешка, исполнитель. Глупый мясник. Точнее, топор в чьих-то невидимых руках. Не более того.

— Но мне от этого не легче, Рудя! — И Лидка опять крепко обняла его.

Он почувствовал, что в глубине ее проснулась нежность. Проснулась, как пушистая кошка: выгнулась дугой, села на задние лапы и умыла передней лапкой свою заспанную мордочку.

Белецкий же был как на иголках, опасаясь, что в ординаторскую войдет кто-нибудь посторонний, не ветеринар в юбке, а строгий и злой, как Высший Судия. Тут-то он и расколет их молотком, словно двойной орех.

— Что он тебе сказал, твой экзекутор?

— Что-то про язык. Как он будет гнить, — проворковала Лидка сонным голосом, потому что вся отдалась своей внутренней кошке.

— Я недавно отравился вареным языком в нашем кафе, — припомнил Рудольф Валентинович некстати. — Но выпил тысячелистника. И ничего. Полегчало. Тебе известно такое растение — лох серебристый?

— Ну?

— Вот это ты, — сказал ей хирург. — Тебя просто развели. Разыграли, как последнюю дуру. Как лоха серебристого.

— Думаешь?

— Не думаю, а уверен.

— Выпиши меня отсюда. — Она взяла его за пухлое колено. — Мне очень страшно.

— Через день, два… Как положено.

— А если он придет ко мне домой?..

Рудольф, натужно зевнув, выключил телевизор:

— Ты не в себе.

— Зато ты… Ты всегда в себе, — сказала она с обидой.

— Не грузи. Иначе я сейчас засну от скуки.

Она вдруг задумалась. Лицо помрачнело и сделалось менее вульгарным, чем раньше, как если б окна в доме, в котором шел веселый праздник, вдруг погасли, оттого что пьяный монтер вырубил все электричество.

— …Какого пола был мой ребенок?

— Мальчик, — ответил он нехотя.

— А скажи, Рудик, всем женщинам, с которыми ты спал, ты делаешь потом аборт?

Он открыл холодильник и вытащил оттуда банку с пивом:

— Хочешь?

Лидка отрицательно покачала головой.

— Не всем, а только тем, кто залетит по неосторожности… Считайте циклы, — прикрикнул он грозно. — Сколько раз говорить? Считайте циклы, считайте циклы… — Нервно дернул кольцо, и банка прорвалась, вылив желтую жижу на пол ординаторской.

— А знаешь, как называется рачок в нашем озере, — пробормотал он, пытаясь справиться с раздражением, — который издает этот скверный запах?.. Артемия салина. — Он отряхнул со своих рук капельки пива. — Это ведь чистая поэзия, не правда ли? Какой-нибудь античный Вергилий. Торквато Тассо… Артемия салина… Рачок с большой концентрацией белка Артемия салина… — промычал он сам себе под нос. — Артемия салина… Прекрасная Артемия салина…

2

Она побросала в сумку все свои вещи: косметичку, недопитую бутылку «коки», тапочки, прорванные на большом пальце, видавший виды кипятильник, распечатанный стаканчик вечно свежего йогурта, зачерствевший пирожок с капустой из местной столовой. Увидела на белой стене случайного паучка. Машинально хотела его раздавить, уже и палец поднесла, но неожиданно одумалась.

Вышла в пустой коридор. Ее никто не провожал и не встречал. Даже вахтер, сидевший внизу в суровой форме бойца спецназа, ничем не выдал своего восторга от ее независимой походки совершенно свободного человека, потому что спал с открытыми глазами, вяло подсчитывая в уме, что он сможет купить на обещанную прибавку к пенсии — несколько кусков мыла «72 процента», которые он высушивал до красноты в чулане садового домика, две пачки «Геркулеса», несколько коробок спичек, а еще дать дочери взаймы, которая всегда нуждалась в деньгах вне зависимости от того, были ли у нее деньги или нет…

Во дворе больницы стоял запыленный грузовик, в который двое рабочих забрасывали с земли черные целлофановые пакеты.

Они шмякались о днище с каким-то странным звуком, мягко, деликатно, будто их набили тяжелой ватой.

Лидка, как зачарованная, остановилась у грузовика, наблюдая за лихим полетом черных мешков. Ей показалась, что на одном из них она заметила пятна крови.

— Куда везете, мужички?.. — крикнула она сорванным голосом, который выдавал ее лихость и неуязвимость к перипетиям быстротекущей жизни.

— А ты кто такая? — спросили ее.

— Я — мама-жесть, — почему-то сказала парикмахерша.

— Куда, куда… Да на свалку везем, — ответил ей один из рабочих.

— Живое мясо — и на свалку? — ахнула Лидка.

— Какое ж оно живое? Мертвое мясо вроде говядины, — рассудительно ответил ей рабочий. — Но есть отличие. Человечина слегка сластит. Только тебе это не интересно. Потому что ты — мама-жесть.

— Да, — согласилась она. — Я злая. И спрашиваю: почему человечину вы не зароете?

— А собаки? Сколько у нас в городе бродячих собак, знаешь?

— Много, — ответила парикмахерша наобум.

— То-то и оно. Собаки должны что-то жрать?

Она поглядела в лицо рабочего. Это было лицо степняка — загорелое, широкоскулое, с коротким, чуть вздернутым носом.

Обида подкатила к горлу и начала душить внезапными слезами. Жесть покрылась дождем и стала напоминать обыкновенную мочалку.

— Ты моего мертвого ребеночка собакам?! А-а!

— Вот дура-то! Пошутили. Дура-то! — захохотали оба, а один даже стал бить себя по ляжкам от вспыхнувшего, словно бенгальский огонь, восторга.

— Дура, — ответила Лидка, сглотнув одинокую слезу. — А в мешках-то что?

— Всякий сор. Тебе показать?

— Не надо. Я просто… испугалась, — начала оправдываться она. — Вы не через город едете?

— Через город.

— Можете подбросить? До улицы Дружбы?

— Давай. Только садись в кузов. В кабине лишь два сиденья. И то одно сломано.

— Ладно, — согласилась парикмахерша. — Помоги давай.

Рабочий взял из ее рук сумку, закинул ее в кузов и туда же закинул Лидку, сложив ее в охапку и тем самым продемонстрировав недюжинную силу, которая таилась внутри подсушенного водкой короткого лихого тела.

Он увидал снизу ее красные трусики и осклабился.

Лидка погрозила ему кулаком, сдвинула покрепче колени и уселась в углу кузова, раздумывая, должна ли она обидеться. Ей пришло в голову, что не должна. И что если трусики — красного цвета, то это сделано именно для того, чтобы на них смотреть. Ей представился бык в далекой Испании, как раненный в бедро тореадор показывает животному красное женское белье, а бык лишь пускает слюни и скалится.

Стартер у грузовика начал заикаться, клацать зубами, трещать сухожилиями, стараясь раскрутить тяжелый на подъем мотор, исчерпавший свой ресурс множество лет назад. Выпустив в воздух облако черного угара, машина медленно тронулась вперед, перебирая лапами и боязливо оглядываясь по сторонам.

Лидку начало трясти, будто ее готовили в отряд космонавтов.

Она поглядела вверх: истертое жаркое небо тряслось, словно вытряхивали простыню.

Поглядела по сторонам улицы: чахлые тополя тряслись и раздваивались, оставляя в воздухе отпечатки пирамид.

Поглядела себе под ноги: черные мешки шевелились, хотели сойти с места, как бы внутри кто-то живой продирал их и тужился от тщетности своих попыток. Вот уже ближний зашевелил ножками и ручками, пытаясь изодрать целлофан, липкая лента, что заклеивала края, лопнула с треском, и лезет бледная плоть на свет, протискивается, кричит, хлопочет…

Лидка ударила кулаком в кабину грузовика:

— Остановите, гады!..

Машина встала посередине улицы, как оглушенный снарядом танк.

— Чего? — спросил ее рабочий, высовываясь из кабины.

— Чего, чего… Через плечо — не горячо. Сойти хочу. — Она скинула свою сумку на горячий асфальт и сама брякнулась об него с кузова, но не больно, только руки слегка ободрала.

Рабочий горестно и с досадой покачал головой, потому что видел перед собой сумасшедшую. А Лидка даже не удостоила его коротким взглядом, хотя бы потому, что стояла выше по социальной лестнице и не желала оправдывать свои поступки перед всяким подсобным сбродом.

Пошла назад, надув бедра, как паруса.

Она была на улице Дружбы. До «Ворожеи» было рукой подать.

3

Игорь, увидев ее, застыл от восхищения со своею щеткой наперевес, открыв пересохший рот и сделавшись истуканом из музея восковых фигур. Он не ожидал, что Лидка появится уже сегодня.

— Все, что ли? — равнодушно спросила ее одутловатая парикмахерша, которая, за неимением клиентов, сама сидела в кресле, раздвинув ноги и обмахиваясь от жары полотенцем.

— Аллес-моргалес, — согласилась Лидка и поставила сумку в свое кресло. — Чего обрадовался сдуру? — спросила она счастливого Игоря. — Столик готовь к работе, бестолочь! Нечего здесь слюни пускать.

И Игорек засуетился. Уронил на пол щетку, начал смахивать пыль с зеркала и со столика, за которым работала Лидка. Наступил на щетку, и та ударила его по лбу.

Лидка только пожала плечами. Все было как всегда, будто она никуда и не исчезала, — все тот же распад и энтропия повсюду. Только запах одеколона «Шипр», что остался здесь с еще советских времен и все не мог выветриться, настраивал на конструктивный лад.

Но перед тем как начать рабочий день, она решила немного освежиться.

Душевую в их парикмахерской так и не оборудовали, но зато в ней висел рукомойник с небыстрой тепловатой водой, под которым можно было смочить грудь и шею и почувствовать себя современным человеком в стиле хай-тек, пусть и занесенным циклоном в Кулундинскую степь.

Лидка вошла в узкую комнатку с обнаженными канализационными трубами, которые были покрыты паутиной и слизью. Задвинула дверь на щеколду, стянула с себя блузку. Набрала в ладонь горьковатую воду и оросила не слишком упругие выбритые подмышки, глядя на которые можно было задать себе вопрос о смысле жизни.

Внезапно в закрытую дверь постучали.

— Кто там? — спросила она, не очень испугавшись, потому что подобный стук льстил любой неодетой женщине.

Из-за двери послышалось мычание молодого осла.

Лидка отодвинула щеколду и увидала Игорька, переминавшегося с ноги на ногу, будто ему хотелось в уборную.

— Чего тебе, убогий? — спросила она по-простому, как могла бы спросить добродушная помещица купленного за бесценок крестьянина.

Игорек не ответил, а только жалко улыбнулся. Она стояла перед ним почти голая, в узком полупрозрачном бюстгальтере. В его улыбке ей показалось нечто подлое.

— Даже и не думай, — отрезала Лидка. — Знаешь, когда нашу улицу переименуют из улицы Дружбы в улицу Любви?

Игорь нечленораздельно замычал и мотнул своей большой непутевой головой.

— Когда тебя здесь не будет. Уматывай. — И захлопнула перед ним дверь.

Смоченным в воде полотенцем обтерла усталое лицо. Освежила подмышки. Подула на прядь волос, выбившуюся из прически.

Но вышла из подсобки, как ветер, молодая, красивая и готовая на все.

Увидала, что в кресле сидит диковатое существо лет шестнадцати, у которого все позади.

— Отдай ее мне, — попросила Лидка у своей напарницы, как опытная хищница.

Та с готовностью махнула рукой, потому что работать не хотела и родилась не для этого — ей всю жизнь казалось, что она должна была стать знаменитой актрисой и подписывать автографы с ледяным равнодушием ко всем прочим неудачникам.

— Зачем пришли, девушка? — спросила Лидка клиентку, уронив на пол гребешок и наскоро обтерев его о свой халат.

— Мне бы… видал сассун, — пропищала та, как пищит котенок, которому наступили на хвост.

Лидка с сомнением окинула ее с ног до головы. Клиентка была совсем зеленой в прямом и переносном смысле, с тонкими куриными ногами плетью и в юбочке, не закрывавшей до конца мечту престарелых мужчин. Пупок был проколот интимной булавкой, прыщи на лице были расцарапаны и закрашены наскоро французской косметикой, сделанной в провинции Сычуань.

— Какой тебе сассун? — по-матерински добро спросила парикмахерша. — У тебя вся жизнь позади. Тебе известно, что полный сассун укорачивает на фиг голову?

— А мысли? — спросила клиентка.

— Так у тебя еще и мысли есть? — разъярилась Лидка, но не зло, а опять же сочувственно, дружески и тепло. — Какие же у тебя мысли?

— Меня интересует гностицизм, — ответило диковатое существо стесняясь. — И его связь с неоплатониками.

Лидка сделала вид, что не расслышала ее слов, и это было тактично, потому что не будем же мы обличать человека, испортившего воздух в приличном обществе.

— Это ведь о мальчишках, верно? — догадалась Лидка, потому что с детства была смышленой.

Клиентка кивнула.

— Твоя головка станет после сассуна как у курицы. Никакой неоплатонизм уже не поможет. Может, сделать тебе ирокез? Он как раз увеличивает объем головы.

— Видал сассун… — настояла та еле слышно.

— Двести рублей, — выдохнула Лидка то, что приберегала напоследок.

Сердце клиентки разорвалось на части. Кровь перестала течь, глаза от напряжения вылезли из орбит. Но это произошло с внутренней эфирной девушкой. Внешняя же, материальная, только кивнула с деланым равнодушием, услышав для Орлеана несуразную цифру. Села в кресло и закинула ногу на ногу.

Лидка включила электрическую машинку для стрижки баранов, так она про себя называла своих клиентов, дезинфицированную тем, что ей не стригли целых три дня. Надломленный провод слегка коротнул, заискрил, заиграл новогодним бенгальским огнем, но машинка, тем не менее, заработала и даже не убила мастера, который держал ее в руках.

Лида безжалостно стала брить шею поклонницы неоплатонизма, скрывая свое отвращение к философии, так как шея ей показалась не совсем чистой.

— Учишься где или так… прости господи? — спросила она, чтобы скрасить разговором свой рутинный труд.

— Много думаю, — уклончиво сообщила клиентка тоненьким голоском.

— Ты чего? Совсем, что ли?.. — вспылила Лидка, брея ее за ухом. — Гуляй побольше, а думать забудь. Поняла?

— Поняла. Я и так гуляю, вы не беспокойтесь.

— А я и не беспокоюсь. Я вообще спокойная, как жесть. А зачем гуляешь?

— Чтобы набраться впечатлений, — ответила девушка.

— А вот этого не нужно. — В голосе Лиды неожиданно проснулась мать, которую она долго в себе уничтожала и которая начала противоречить ей самой. — Мужики все одинаковые. Какие тут впечатления?

— А вдруг попадется что-нибудь такое… необыкновенное?..

Лидка вздохнула, припоминая из своей многотрудной жизни, попадалось ли ей что-то такое, о чем говорила клиентка. С одной стороны, вроде бы попадалось, но с другой… С другой все было фиолетово. Она открыла кран над раковиной, смочила расческу и слегка прилизала клиентке оставшиеся волосы.

— Ничего необыкновенного на свете нет. И мужиков это точно не касается.

— Но ведь без новых впечатлений нет процесса познания, — возразила клиентка.

— Это ты опять об этом своем? — взорвалась Лидка, потому что потеряла терпение. — Скажи, что тебя не устраивает?

— Меня не устраивает в гностицизме дуализм всего сущего. Когда у одного и того же метафизического начала есть добрая и злая составляющие. Получается, что Господь наш добр и зол одновременно. Разве это не ересь?

Услышанное показалось Лидке настолько странным, что она даже перестала стричь своего барана. Более того, из последнего вдруг выплыл этот самый дуализм, против которого баран, сидящий под ее машинкой, как раз яростно и восставал.

— Чего?.. Чего ты плетешь? Под спидами сюда пришла, что ли? — попыталась разрядить атмосферу благоразумная парикмахерша.

— Отсюда происходит теория, что у демонов мрака в нашем мире есть созидательная функция. Они своим злом уничтожают зло… Зло против зла. Эту формулу знали еще шумеры. А гностики и близкий к ним учитель церкви Ориген косвенно подвели под нее теоретическую базу. Вы знаете, например, что такое плерома?

— Плерома, — страшно повторила себе под нос Лидка. — Плевра… я не знаю, я знаю, что такое стерва… — зачем-то добавила она.

Это было похоже на толчок землетрясения — еще ничего кругом не происходит, дома не рушатся, и даже люстра не качается как метроном. Только внутри человека под ребрами в области живота что-то сдвинулось, словно зимний сугроб съехал с крыши под напором первого весеннего солнца.

— Однако сила больше, чем любое познание, пусть даже у гностиков и неоплатоников, — сообщила девушка. — Ведь один сильный приводит в трепет сто познающих. Если кто-либо становится сильным, он становится поднимающимся. Поднимающийся становится странствующим. Странствующий становится садящимся. Садящийся становится познающим…

Лидка повнимательнее вгляделась в ее лицо. И вдруг обнаружила на нем отвратительно-циничные усики. На глазах у клиентки медленно расплывалась масляная поволока, говорящая о том, что она сильно любит и презирает одновременно. Губы с чувственной припухлостью изогнулись от желания сказать гадость, а от волос вдруг пахнуло сладким дымом отвратительного аристократического табака.

Лидка положила расческу в раковину и, ничего не объясняя, быстро вышла из парикмахерской вон.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

1

Рудольф Валентинович Белецкий медленно поднимался к себе на пятый этаж после напряженного рабочего дня, в котором он, правда, не напрягался, а просто плыл вниз по течению как человекообразное бревно.

Лифта в доме не было, и приходилось идти пешком под самую крышу. В распахнутые окна на лестничных площадках хотело влезть заходящее солнце, как влезало когда-то к поэту Маяковскому, но он давно не принимал, и поговорить было не с кем. На стенах сидела многочисленная мошкара.

Хирург подумал, что когда-нибудь, через две тысячи лет, сумасшедшие археологи обновленного человечества обнаружат в песках эту забытую Богом лестницу, примут ее за лестницу Пилата, потащат в полуразрушенный Рим и сделают объектом поклонения для тысячи паломников. И никто не будет знать о том, что исторический Христос никогда не стоял на этой замызганной коммунальной лестнице, а стоял он — несчастный страдалец Рудик, стоял, поднимался, алкал и любил, держа на плечах все человечество, которому он еще в юности легкомысленно поклялся служить своим равнодушным скальпелем.

Белецкому вдруг стало себя нестерпимо жалко. Он вспомнил про один странный случай, происшедший с ним в Израиле. Туристическую группу повезли в Назарет и на Тивериадское озеро, но гид категорически отказался показывать места, связанные с жизнью Христа. «Он был таким же евреем, как я, — сказал гид ровным голосом. — Вы же не будете смотреть места, связанные с моей жизнью. Тогда почему вам понадобились места, связанные с жизнью Христа?..» Никто не нашелся, чем возразить. Только двое самых отпетых залезли наскоро в мутный Иордан, когда гид отвернулся. И последний, увидев на них мокрые шорты, только сокрушенно цокнул языком…

А его места, связанные с ним, с Рудиком, будут ли когда-нибудь показывать туристам, приехавшим в Кулунду и на Яровое? Кто-нибудь замолвит доброе словечко о его тленных мощах, зарытых на местном кладбище в солончак, кто-нибудь пригреет его учеников и адептов у себя под крылом или будет гнать каленой метлой за пределы области? Кто-нибудь вспомнит о его незаурядном уме, начитанности и интеллекте?

Белецкий, обливаясь потом, одолел, наконец, последний лестничный пролет и вспомнил, что никаких учеников и адептов у него нет. Он обнаружил на выщербленной ступеньке кем-то брошенный огрызок яблока и положил его в ведро с надписью: «Пищевые отходы». Он знал, что подобных ведер уже нет в больших городах России, далекая Москва забыла о них еще в конце 60-х, но здесь, в Орлеане, они еще водились, потому что кое-где, особенно в немецких селах, хрюкала и мычала скотина. Там же выпускались сосиски «Бюргерские» производства ООО «Брюгге» без белкового наполнителя; сливочное масло «Столыпинское» Гальбштадтского района клало на лопатки всякого рода патентованную «Вологду», а сыр «Фатерланд» был одним из лучших в своем классе в Европе. Как это совмещалось с советской властью и позже с новой свободной Россией, никто не знал и понимать отказывался. Злые языки утверждали, что в такой безобразной ко всему хозяйству РФ альтернативе была виновата Бавария, взявшая шефство над всем Гальбштадтским районом и прилегающими к нему селами. В них жили немцы, получившие во времена столыпинских реформ в свое распоряжение хоть и бросовые земли, но зато в огромных количествах. Рудик любил сосиски «Бюргерские», а также пиво «Гибель богов», которое намного превосходило «Красный Восток» и всякого рода пивную бурду, наваренную из риса, но немцем, тем не менее, себя не чувствовал. Он понимал, что живет в странном месте, где из-за жары на улице не было даже мусорных контейнеров и жители выносили всякий сор из домов в строго назначенное время — за ним приезжала суровая лязгающая машина, которая и отвозила все на свалку в степь, подальше от города… Другой бы жил здесь и радовался, но Рудик находился в привычном смятении, ибо понимал, что предназначение его было иное. Но какого рода предназначение у него было, он сам в точности не понимал.

На своей площадке под самой крышей он вдруг увидел короткие пальцы с фиолетовым педикюром, которые вывели его из состояния философской прострации. Пальцы принадлежали сдобной дебелой девице с большой грудью то ли третьего, то ли четвертого размера, и, поглядев на нее, Рудольф Валентинович почувствовал своим инстинктом выходящего в тираж мужчины, что это будет ему наградой за бессмысленно прожитый день.

— Вы ко мне? — спросил он на всякий случай.

— Я от Эрнеста Аркадьевича, — сказала девица, отчего-то закрасневшись, будто сделала неприличность.

— Что ж. Знаю. Всегда готов помочь Эрнесту Аркадьевичу. — Он полез в карман коротких пляжных штанов и вытащил оттуда связку ключей. — А кто такой Эрнест Аркадьевич?

— Он ваш учитель.

— Возможно, — согласился Рудик, отключив внутри все эмоции. — Но, по-моему, его звали Эраст. Впрочем, это не принципиально. На что жалуетесь?

— Грудь дергает… — прошептала интимно девица.

Чувствовалось, что ей очень стыдно за то, что ей попалась такая грудь, доставляющая неприятности не только ее носителю, но и совершенно посторонним людям. А что им до ее груди и, особенно, до какого-то дерганья? Конечно, им все равно, все равно…

— УЗИ делали?

— Нет.

— Надо сделать. Но вы не волнуйтесь, это сейчас у многих. Время такое. У всех что-то дергает. В голове, в сердце… Проходите. — Он широко распахнул перед нею входную дверь, обитую дерматином. — Только извините за бардак. У меня — вялотекущий ремонт. Он течет вперед только по мере поступления денег, а они текут мимо и не всегда.

На полу были разложены прошлогодние газеты. В большой комнате стояла у стены стремянка, ступени которой были измазаны побелкой, а рядом находился большой таз с облупленной эмалью и погнутыми краями.

— Раздевайтесь до пояса, — бесцветно сообщил Рудик, сам поражаясь своему ледяному спокойствию.

Вышел в коридор и заглянул в маленькую комнату, где на кушетке лежал парализованный отец.

Увидев его, старик бессмысленно заблеял и затряс небритым заостренным подбородком человека, которому нечего терять.

— Чего ворчишь? Описался, что ли?.. — пожурил его сын и потрогал руками несвежую простыню. — Ну да, описался… Потерпи. Девицу только осмотрю и сразу к тебе…

Прошел в шестиметровую кухню. Там на стене висела выцветшая открытка Одигитрии, прикрепленная к обоям гвоздем, правой рукой она указывала на своего сына, как на единственно возможный путь, но Рудольф Валентинович не знал этих тонкостей, а если бы знал, то не согласился, потому что путей было множество, хотя бы тот, чтобы сейчас же ощупать наивную посетительницу, а потом посмотреть, что из этого получится.

Поскольку в ванной вода давно уже не текла, он помыл руки на кухне и возвратился в большую комнату, с удовольствием отметив про себя, что разор, связанный с ремонтом, как-то преобразился, потому что в середине этого разора появилось женское начало, которое можно было принять за прекрасное, особенно с закрытыми глазами.

Она стояла перед ним, внешне беззащитная, бессильно опустив руки, на которых были заметны бледные веснушки божьей коровки, и от этого вынужденного смирения посетительницы на Рудика накатил полузабытый юношеский азарт, заставлявший говорить глупости и делать безобразные во всех смыслах поступки.

— Так, так… — пробормотал он как можно более равнодушно. — Какая именно болит?

— Вот эта, — глухо сказала красавица, слегка зардевшись.

— Здесь? — он бережно нащупал одну из желез.

— Да.

— Характер боли?

— Тянущая.

— Давно?

— Не знаю. Может быть, с год уже.

— К врачам до меня обращались?

— Нет.

— Ну это все пустяки. Болит и ладно. Это мы поправим. Это…

Он не договорил, потому что некстати зазвонил телефон. Рудольф только отметил про себя, что ее грудь еще не потеряла форму молодости, и только вошел во вкус анатомических изысканий, как вдруг этот проклятый тревожный звонок… Зачеркнувший очарование возвышенного и указывающий на то, что внешний мир этому очарованию всячески препятствует.

Рудик огляделся и телефона не увидел. Звонок был, а аппарат безнадежно отсутствовал. Свой мобильный он положил под автобус с неделю назад, поспорив с нетрезвым другом, что скорее автобус перевернется, чем эта мыльница перестанет звонить…

— Одну минуточку, прошу извинить… — пробормотал он и пошел, как собака идет по нюху, на сигнал, наконец-то обнаружив источник беспокойства под подушкой кушетки-оттоманки, взлохмаченной и неприбранной, словно долина после селевого потока.

— Алло…

— Меня преследуют!.. — раздался в трубке истеричный надрыв знакомого, к сожалению, человека.

— Это ты, Люд, что ли?

— Я уж и сама не знаю, Люда я или нет.

— Успокойся. Кто тебя преследует?

— Неоплатоники, — ответила она, рыдая.

— Неоплатоники… — задумчиво повторил Рудольф Валентинович. — Их много?

— Для меня достаточно.

— Так, — пробормотал он. — Погоди, дай сосредоточиться.

— Мне холодно, — сообщила девица, застывшая посередине комнаты. — Можно одеться?

— Можно, — разрешил Рудик, но тут же поправился: — Чего одеваться, если скоро опять раздеваться?

— Ты не один? — спросила с подозрением Лидка в трубке.

— Почему не один… Один, — соврал Рудольф Валентинович. — Просто фильм смотрю… По кабельному каналу.

— Порнографический?

— Эзотерический. А в конце все выходят замуж.

— Я не могу… Я свихнусь в этом проклятом городе! — прокричал телефон.

— Проверь свою адекватность, — посоветовал Белецкий. — Скажи громко: «Мама мыла раму».

— Это ты скажи! — отрезала Лидка.

— Я уже сказал, — терпеливо заметил врач. — Наверное, опять этот тип? — предположил он по возможности спокойно, ибо являлся в этой ситуации психотерапевтом.

— Конечно! Прикинулся какой-то бледной девкой и сел в мое рабочее кресло!

— Ты, случайно, не спятила?..

— Если ты ко мне сейчас не придешь, я руки на себя наложу!

— Накладывай, — разрешил он. — Но если через час не наложишь, я буду у тебя. Потерпи. — Он посмотрел на свою клиентку, которая по-прежнему стояла как солдат, навытяжку. — А может быть, через два…

Бросил трубку на рычаг. Выдернул телефон из розетки и зачем-то накрыл его подушкой, по-видимому, из-за мрачного мистического чувства, которое к нему подступало.

— Теперь нам никто не помешает.

Бессмысленно уставился на розовый плоский сосок. Ему пришло в голову, что он похож на маленькую пробку.

— А-а-а… — раздалось из соседней комнаты.

— Это мой отец… Не пугайтесь. Так о чем мы говорили?

— Грудь… Дергает, — напомнила ему девица, отчего-то двусмысленно улыбнувшись. Ее стыд и замешательство прошли.

— Да… Грудь, — повторил Рудик, чувствуя, что мысли разбегаются, словно лягушки из-под сапога лесника. — Это мастопатия, девочка. Только и всего.

— А это опасно?.. — Она запнулась, подбирая слова. — От этого умирают?

— Конечно, — горячо согласился Рудольф Валентинович. — Я вам помогу. — Он приблизился к ней вплотную.

— Умереть поможете? — уточнила она как человек аккуратный и не терпящий двусмысленности.

— Да. И воскреснуть тоже помогу. Главное — быть адекватной и политкорректной. Адекватность превыше всего. Принимайте мастодинон, и все будет отлично.

Он вдруг порывисто поцеловал ей ключицу. Его язык почувствовал легкий привкус соли.

— Ай, — сказала она. — Чего это вы колетесь?

— Потому что я не брился сегодня, — объяснил врач, слегка задыхаясь.

В доказательство своих серьезных намерений он слегка укусил ее за плоский сосок. Девица на это уже ничего не сказала и чувств своих не обнаружила. Ее тело окаменело. Тогда он нехотя и без страсти повалил ее на диван, потому что так было принято, и если бы он этого не сделал, то возникли бы недоумевающие вопросы со стороны друзей и знакомых.

Но здесь случилось нечто странное. Какая-то тень возникла за его спиной и навалилась как туча. Кто-то цепкий впился в его плечи изможденными руками и начал стаскивать с пациентки на пол. Рудик только заметил желтую пергаментную кожу с нестрижеными ногтями и понял, что это, по-видимому, его отец…

Безумие разорвалось внутри головы как боевая граната. Старик не ходил уже два месяца, и его клиническое состояние не внушало никаких благоприятных надежд.

Рудольф Валентинович сильно сдрейфил, сполз с девицы вниз, как ледник, задымился от ужаса и начал хватать воздух ртом. Девица сжала ноги, закрыв свою грудь голыми руками.

Потом, опомнившись, быстро накинула на себя блузку и кинулась опрометью из неадекватной квартиры. Врач услышал, как гремят по лестнице ее турецкие каблуки.

Через минуту в комнате зазвенела навязчивая тишина, даже отец не стонал и не просил пописать.

Рудик стянул с себя рубашку. На левом плече были заметны красные царапины от ногтей.

В замешательстве Белецкий встал с пола и заглянул в комнату отца. Тот по-прежнему лежал в той же позе, в которой его оставил сын, когда щупал простыни.

Все было очень странно. Рудик почесал свой рыжий затылок. Пошел на кухню, чтобы умыться и сбросить с себя нервный стресс.

Но здесь его ждала новая неудача: кран, только открывшись, сорвался с резьбы и в раковину хлестанула желтая вода какой-нибудь реки Хуанхэ, не знающая преград и не умеющая бороться с собственными страстями.

— Вот черт, — пробормотал Рудик, обращаясь к чему-то невидимому, что было вокруг. — Вот дьявол!

Он почувствовал, что из него вынули стержень. Вернее, он выпал сам, когда производились исследования по мастопатии.

Белецкий поплелся в уборную, отворил над унитазом деревянную панель, за которой скрывались канализационные коммуникации. Завертел кран, что перекрывал подачу воды в квартире.

Вода, хлеставшая на кухне, умерила свой пыл, стала ласковой, как домашняя кошка, а потом вообще иссякла, пошла вспять и укрылась в своей железной норе, ворча и царапаясь там когтями.

Рудик обтер полотенцем мокрое лицо.

Он сталкивался с этим и раньше: когда неосмотрительно поступаешь, то этот поступок, словно тяжелый камень, летит в воду действительности, и поднимаются волны, круги бегут врассыпную в виде ненужных встреч, и клубок разматывается, запутывая руки…

Нужно было сбить этот стихийный порыв с окружающего мира и для этого успокоиться самому.

Он начал дышать по-собачьи, высунул язык и выкатил из орбит глаза, которые в последнее время были повернуты вовнутрь и видели лишь химеры своего неудачливого эго. Но это упражнение ни к чему не привело, нервы были расстроены, стихия внутри не смирялась, жизнь представлялась загадкой, а отгадчик ее был явно несчастлив.

Рудик бросил упражнение через минуту.

Вышел из квартиры и запер дверь на два замка.

2

Лидка жила в небольшом частном секторе, расположенном на окраине Орлеана, где еще сохранились глинобитные дома, обмазанные конским навозом, перемешанным с песком и соломой. Но ее дом был деревянным, среднерусским, и она гордилась этим, так как в Орлеане была своя иерархия: жители первого сорта жили в панельных домах из шлакобетона, жители третьего сорта — в глинобитных, монгольских и степных, а она, Лидия Павловна, находилась посередине, следовательно, наверх, к звездам, требовался только один шаг. Правда и вниз, к глинобитным, нужен был тоже один шаг-падение, но парикмахерша об этом не думала, уповая на свою удачу и умение выходить сухой из воды.

К ее дому можно было пройти через центр с небольшим базарчиком, который закрывался в два часа дня, и двумя супермаркетами уездного значения с одними и теми же дешевыми продуктами, оттого что часть из них была просрочена. Но можно было сократить путь и дать берегом, через соленое озеро по крупной гальке, наваленной еще в советское время, когда здесь решили сделать курорт, учитывая полезные свойства соленой воды и местной грязи. Технику пригнали, гальку навалили, но курорт не доделали, оставив это надвигавшемуся как туча капитализму, легкому на подъем, но тяжелому по приземлению на головы зрителей. Рудик и пошел по этой советской гальке сочинского формата, справедливо предполагая, что он будет у Лидки минут через пятнадцать-двадцать.

На горизонте в бликах отгоревшего светила были видны трубы химического комбината, напоминавшие бинокль откинувшегося навзничь человека. За спиной остался брезентовый шатер цирка шапито. Вода после несостоявшейся бури была спокойной, как уснувший новорожденный. В ней никто не купался, и на пляже никто не сидел.

Рудик наклонился к озеру, набрав его в руки. Вода была похожей на холодец — тяжелой, липкой.

— Плыви себе, Артемия салина, — сказал Рудик на всякий случай, хотя никаких рачков в своих руках не увидел. — Бог с тобой.

Он выпустил воду обратно в озеро.

Поднялся по крутому склону, цепляясь за сухие пучки травы и набирая песок в сандалии.

Над самым обрывом навис забор-ветеран, он не знал, что ему делать: то ли съезжать к воде, то ли, пусть качаясь и неустойчиво, но все-таки на своих ногах наблюдать за равнодушной действительностью.

Можно было пройти через дыру, но Рудольф Валентинович решил поступить цивильно, он отворил незапертую калитку и тем самым разбудил истеричный лай собаки. Из огромной будки, в которой мог бы жить человек, на него бросилась маленькая шавочка, плешивая и в блохах, компенсировавшая свою субтильность драчливым нравом, ибо в противном случае ее бы выбросили на помойку и вообще бы отдали приветливым живодерам.

Рудик порылся в карманах, вытащил из них пластинку жвачки и, стянув обертку, отдал цацку глупой собаке. Та, сразу же перестав лаять, начала жадно нюхать и лизать пластинку, лежавшую в пыли.

Он, не стучась, вошел в деревянный дом.

Навстречу ему выехал мальчик лет четырех на маленьком трехколесном велосипеде. Щечки у мальчика были толстыми, как у хомяка. Из-под коротких штанишек высовывались подгузники.

Рудольф Валентинович снова порылся в карманах и, ощущая в груди непознанную доброту, вытащил малышу очередную пластинку жевательной резинки. Увидев ее, малыш отчего-то сдрейфил, очень внимательно посмотрел в лицо вошедшего и укатил на своем велосипеде в глубину коридора.

Белецкий открыл дверь комнаты. Лидка сидела на раскладушке, подперев голову рукою.

— …И чего? — спросил ее Рудольф. — Чего ты меня звала?

— Он меня достал, Рудик!

— Чем тебя можно достать? Каким кайлом? — Он сел на раскладушку рядом и прислонился затылком к стене с ковром, на котором было изображено утро в сосновом лесу.

— Какой же ты все-таки мерзкий, — не сдержалась она.

— Я не мерзкий, у меня просто повышенная кислотность. Так в чем проблема?

— Он слова говорит.

— Кто? Кларк Гейбл?

— Скорее всего, он, — задумчиво согласилась Лидка.

— Какие слова?

— Разные. Я даже не могу тебе передать.

— А все-таки?

— Философию гонит. Дуализм неоплатоников… — пробормотала Лидка. — Вроде загадок.

— Но у неоплатоников, насколько я помню, нет никакого дуализма. Они разрабатывали идею триады, которая преобразовалась у христиан в идею Святой Троицы. — Белецкий сладко потянулся, да так, что кости затрещали. — И я тоже могу загадать тебе загадку. Отчего в Африке выбирают больших жен? — Рудик сделал паузу. — Оттого, что они больше отбрасывают тень.

Лидка с сомнением посмотрела на своего гостя.

— Ты не мерзкий, — сказала она. — Ты просто идиот.

— Идиот, — согласился врач. — Но я раньше не был таким. Мне предназначалось поприще необыкновенное, высокое. От этого трепетало юношеское сердце, и добрый гений смеялся в вышине.

— И когда же у тебя все кончилось? — с интересом спросила парикмахерша, не принимая в расчет его ернического тона. — Когда добрый гений перестал смеяться в вышине?

— Когда я встретил тебя, — ответил Рудольф Валентинович, — и стал делать по три операции в день. Тогда добрый гений призадумался и вскоре ушел куда-то.

— У меня тоже что-то было, — призналась Лидка. — Кто-то дышал мне в закрытые глаза, когда я спала.

— Любовник, — предположил Рудольф.

— Какой, на фиг, любовник? Я девочкой еще была, ты понял?

— Ты разве была когда-нибудь девочкой? Не верю, — буркнул Белецкий. — И когда он перестал дышать?

— Когда я встала у парикмахерского кресла.

— Не грузись ты этим. Не дышит, и ладно, — успокоил ее хирург. — Я тебе дам книгу, чтобы ты отвлеклась, — «Дао и женская сексуальная энергия».

— Кто автор?

— Не помню. Какой-то китаец. Но не Мао Цзедун.

— А что я буду делать с этой книгой?

— Читать, — объяснил он. — Там есть глава, которая тебя заинтересует, — «Тяжелая атлетика для разработанного влагалища».

— Дать бы этой книгой тебе по башке, — мечтательно произнесла Лидка, — чтобы твои мерзкие мозги вытекли бы наружу.

— А кто тогда будет слушать твой бред про Кларка Гейбла?

— Для этого мозги не нужны. Для этого нужно сердце. И попомни мое слово: он скоро всех нас достанет. Никто не уйдет.

В комнату въехал мальчик на велосипеде:

— Мама, я писать хочу!

— Писай в штаны, — разрешила ему Лидка. — Ты в подгузниках… Только не здесь, не при нас, — прикрикнула она, видя, что мальчик начал тужиться и пыхтеть. — Езжай в коридор и писай!

Мальчик послушно завертел педалями и со скрипом выехал в коридор.

— Это очень вредно, моя дорогая, — вкрадчиво объяснил ей Рудик. — То, что ты не приучаешь малыша к горшку.

— А у меня есть время приучать? — окрысилась Лидка. — Может, ты станешь у нас жить и сажать его на горшок?

— У меня же отец на руках, — напомнил ей врач. — И то я его на горшок не сажаю. И твоего малыша тем более не буду.

Лидка хотела ответить что-то резкое, но осеклась. В комнату вошел молодой человек с бритой головой и разными глазами. В руках он держал два ведра с пресной водой, которую накачал из колонки рядом с домом. Это был Игорек, тот самый парень, который прислуживал ей в парикмахерской и говорил с озером в начале нашей истории.

Увидев хирурга, он застеснялся, словно на медкомиссии, и покраснел всеми своими прыщами.

— Еще один малыш, — заметил Рудольф Валентинович философически.

— Не обращай внимания… Это чучело мне помогает, — сказала Лидка.

— Да я так… Чисто онтологический интерес, — пояснил свою позицию Белецкий.

— Ставь на табуретки и иди, — грозно распорядилась Лидка по поводу воды.

Игорь водрузил ведра на табуретки, как просила хозяйка, и начал топтаться, переминаясь с ноги на ногу, силясь сказать что-то, выдохнуть и объяснить.

— Еще работы хочешь? Держи. — Она вручила ему лопату. — Вскопай грядку. Рядом с теплицей. — И неопределенно махнула рукой в сторону окна.

Игорь проследил направление взмаха и увидел за стеклом пролетевшую ворону. Кинув боязливый взгляд на Белецкого, ушел.

— И откуда этот малыш? — спросил Рудик с теплотой проснувшегося отцовства.

— Из парикмахерской.

— Ты его стригла?

— Вот уж нет. У него волосы не растут.

— Значит, они растут вовнутрь головы, — философически заметил врач. — Зачем звала меня? Он бы тебя и защитил.

— Этот малыш хуже, чем взрослый. Вообще во! — И Лидка покрутила пальцем у своего виска. — Прицепился… Ходит по пятам. Ну я и нагрузила его работой.

— Ладно, — успокоился врач. — Аллах ему судья. Покажи мне еще раз визитку своего маньяка.

Лидка полезла в сумочку, начала в ней нервно шарить, наконец в сердцах вытряхнула ее целиком. Из нее вывалились губная помада, тушь для ресниц, какой-то окислившийся ключ и несколько канцелярских скрепок.

— Вот он! — В руках у Лидки был зажат кусочек картона.

— Да, — согласился Рудик, заглянув в него. — Действительно, есть странности. Я поначалу и не оценил.

— Именно!

— Пошли, — сказал он, вставая с дивана. — Найдем его контору и раскрутим это безнадежное дело.

— Спорим, что никакой конторы нет в помине?

— Спорим, что я сейчас засну?

И хирург действительно широко зевнул, демонстрируя свои желтоватые клыки, которые могли перегрызть любого, если бы Белецкий водился в саванне и выслеживал бы в кустах заблудившегося натуралиста.

— Погоди… Я только Лешку поймаю, — выдохнула Лидка, как если бы речь шла о бабочке.

Выбежала в коридор. Ее малыш боязливо сидел на велосипедике у входной двери в дом, втянув голову в плечи, будто опасался немедленной жестокой расправы. Лидка подошла к нему и тепло, по-матерински пощупала рукой его штанишки.

— Пойдем со мной, сынуля. Дядя Рудя хочет угостить тебя конфеткой.

— Я не хочу дядю Рудю, — сказал мальчик.

— Но конфетку ты хочешь?

Лешка не сдержался и кивнул головой.

Тогда она властно взяла его за руку.

— А конфетка сладкая? — поинтересовался малыш.

— Слаще пареной репы.

Лидка стянула его с велосипеда и поволокла за руку в комнату. Малыш, подозревая неладное, слегка упирался и тормозил своими желтыми сандаликами, как тормозит лыжник, когда спускается с горы.

Она втолкнула его в комнату. Рудик равнодушно окинул малыша взглядом, потому что не любил детей чисто онтологически: они напоминали ему о хрупкости всего сущего.

— У тебя есть конфетка? — спросила мать гостя на всякий случай.

Тот пожал плечами и отрицательно покачал головой.

И здесь вдруг Лидка сгребла своего сына в охапку. Истошно заорала, да так, что ветер пролетел по избе:

— Открывай шкаф, идиот!

Рудик вздрогнул от неожиданности. Но все-таки догадался, о чем идет речь. Отворил настежь платяной шкаф… Лидка запихнул туда сына, который уже кричал и кусался, как дикий зверек.

— Придержи дверцу!

Нашла навесной замок, всунула его в специально сделанные на шкафу петли и повернула ключом два раза.

Из запертого шкафа раздался сначала плач, а потом вой и стенание, как у заживо погребенных из рассказов Эдгара По.

— Ты сделаешь из него ницшеанца, — сказал Рудольф, с интересом наблюдая за этой сценой. — Темный шкаф воплотится в тяжелый комплекс. Твой сын будет всю жизнь сидеть в сумасшедшем доме или управлять Россией в ручном режиме.

— Пусть управляет, — разрешила Лидка. — Нас-то тогда в живых не будет, верно?

— Как знать, моя милая, как знать, — не согласился с нею врач. — Я, например, собираюсь дожить до ста двадцати лет.

В доказательство своих слов Белецкий надул во рту пузырь из чуингама, и тот громко прорвался, как лопается воздушный шар.

Изнутри запертого шкафа послышались глухие удары. Лидка взяла в руки швабру и, в свою очередь, дважды ударила ею изо всех сил по дверце. Внутри шкафа все стихло.

— Совершенно потерянное поколение, — вздохнул Рудик. — Как с ними можно иметь дело?

ГЛАВА ПЯТАЯ. ОБЫДЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

1

Один поэт, находясь на другой стороне земли, написал, что его маленький дистиллированный город без преступности, нищих, борделей и толп эмигрантов-переселенцев, с университетом посередине и парками по краям вечером превращается в безлюдный пейзаж, как после атомной войны. Поэт был этим, по-видимому, недоволен, в его словах сквозило вялое отвращение к этой нездоровой стерильности, он страдал одиночеством, и это одиночество делало его значимым в собственных глазах. В том же стихотворении, кстати, есть молочник, который оставляет бутылки молока у частных домов и, когда оно скисает, узнает о смерти хозяина. Белецкий помнил об этом стихотворении, он читал его в молодые лохматые годы, когда интересовался поэзией, тем более запрещенной, и никак не мог взять в толк, почему это оставленное молочником молоко не тибрят те, кому оно нужнее. В факте отсутствия воровства молочных бутылок скрывалась какая-то неправда о человеческой природе, возведенная в норму социальной политики. И сейчас, пробираясь почти на ощупь по вечернему Орлеану, Рудольф Валентинович вспомнил об этом полузабытом стишке, потому что город, по которому он шел, напоминал тот, что описал когда-то опальный поэт: такая же пустота на улицах, как при радиационной угрозе, отсутствие фонарей на окраине, красноватая пыль от осевшего солнца на западе, далекий шум одинокой машины, что катилась из Орлеана в Славгород по пустому шоссе, и только отсутствие молочных бутылок у шлакоблочных пятиэтажек говорило о том, что Рудик был на своей стороне земли. Здесь он родился, рос, получал очень среднее образование, состарился, стал циником и потерял веру в то, что молочник хотя бы однажды поставит у порога его подъезда свежее молоко.

…Он вертел в руке визитную карточку, тупо смотря на нее, словно не умел читать.

— Навалочная, пятьдесят два. А мы где?

Это дом десять. И все. Улица кончается, — сказала Лидка.

Они стояли вдвоем на типовой улице Орлеана — безликий шлакобетон, подстриженные под ноль тополя без веток, чтобы они не давали пуха, то ли гигантские кактусы, то ли деревья… И все, тишина, покой и сонная грусть, как на кладбище.

— Значит, адрес липовый. Твоя правда.

— Это был маньяк. Отпетый маньяк, а ты… — Но Лидка не договорила.

Рудольф вдруг пошел вперед, туда, где начиналась степь с ковылем, камнями, оставшимися здесь еще с ледникового периода, насаженными лесополосами и перекатиполем, которое вдохновляло иных бардов на сочинение песен о вольной бездомной жизни.

Улица оканчивалась бензозаправкой. Рядом чернела старая железнодорожная одноколейка, заросшая травой. Справа была какая-то стройка. В кассе никто не сидел. Рудик с сомнением вытащил заправочный пистолет из колонки, потрогал пальцем его дуло и не нашел на нем следов бензина.

— По-моему, здесь уже давно не заправляют.

— Пойдем с этой Навалочной, — посоветовала ему Лидка. — А то нам навалят. Начистят так, что костей не соберешь.

Но Рудик был непреклонен. Может, он втайне хотел, чтоб ему навалили, а может, как гончая, взял след. Он обогнул кирпичную коробку, где располагалась касса, зашел с торца и поманил Лидку пальцем. Дериглазова увидела обшарпанную дверь, рядом с которой висела вполне официальная вывеска — такие вешают у дверей министерств и ведомств: «Экзекуции. Моральный и материальный аспект. Тренд. Роуминг».

— Вот видишь. Оказывается, все легально. Они еще и моральный роуминг втюхивают. Просто незаменимые люди.

— А почему у них на двери буква «М»? — обратила внимание Лидка.

В самом деле, на единственной двери, ведущей в фирму, была прикреплена эта во всех смыслах сомнительная буква.

— Просто здесь раньше была уборная, — предположил Рудик. — Они сняли это помещение, чтобы меньше платить за аренду. Логично?

— Логично… — откликнулась парикмахерша. — А может, сюда только мужикам можно?

Белецкий пожал плечами:

— Сейчас проверим. Но они, наверное, закрыты…

Тронул дверь. И оказался неправ: она податливо провалилась под его рукой, потому что была незапертой.

Рудик и Лидка вошли в предбанник. Люминесцентная лампа в вышине мигала, освещая прозекторским светом один старый писсуар в нерабочем состоянии, который был обмотан захватанным целлофаном.

— Я оказался прав, — пробормотал Рудольф Валентинович.

Он задумчиво заглянул в писсуар, как будто хотел обнаружить в нем ответы на терзавшие Лидку вопросы. Но увидел внутри лишь многолетнюю ржавчину. Ему вдруг пришло в голову, что писсуар похож на чью-то забытую душу, не определенную ни в ад, ни в рай и томящуюся в безразличном антидуховном хаосе без надежды на муку или просветление.

Он взялся за ручку из поддельного золота и открыл еще одну дверь, уже дорогую, обделанную пластиком и деревом, указывавшими на то, что моральные экзекуции с респектабельным оттенком производятся именно за ней.

В легком офисном кресле сидела женщина лет тридцати, которая кормила грудью довольно крупного младенца. Голова его была непропорционально большой, толстые и, как показалось Белецкому, сильные ножки были загнуты дугой, почти соприкасаясь друг с другом ступнями. Перед ними стоял включенный телевизор, внутри которого бесновались помехи — то ли передачи давно кончились, то ли был включен какой-то пустой канал, под стать люминесцентной лампе в коридоре мигавший и заливавший кабинет веселым мертвенным светом.

— К тебе можно, дорогуша? — спросил женщину Рудик как мог развязно, ибо убедил себя, что тайны никакой не было, а был всего лишь общественный туалет, наскоро переделанный под офис, пустой телевизор и оставленная мужем кормящая мать.

Однако последняя оказалась довольно странной. Она кого-то сильно напоминала, но Рудольф Валентинович, обладавший энциклопедическими познаниями, не стал разбираться с аллюзиями в своей собственной голове и вымел их прочь азартом от возможного выяснения отношений.

— Да вы не стесняйтесь, кормите. Детей я не люблю, я с ними часто имею дело, — успокоил Рудик кормящую мать. — А зачем вы смотрите по телевизору помехи? Какой в этом толк?

— Мы используем его как осветительный прибор, — ответила женщина. — Кроме того, у нас принято медитировать на помехи. В них при желании можно разглядеть именно ту передачу, которая вам нравится, а не ту, которую показывают насильно.

— Не понял, — пробормотал Рудольф Валентинович, неожиданно наливаясь внутри некорректным гневом. — Какая здесь медитация?

— А японский сад камней? — нашлась кормящая мать. — Вы смотрите на маленький камень и переноситесь, к примеру, на Тибет или в затомис Небесной России. Правда, церковь это осудила, — сказала она самой себе. — Торквемада за медитацию сжигал на костре. И правильно делал.

— Ну это когда было, — по возможности беспечно поддакнул ей Рудик. — Сколько веток нужно было наложить, чтобы спалить какого-нибудь несчастного йога. У нас-то в Орлеане и деревьев почти нет.

— А керосин? — нашлась секретарша. — Про керосин-то вы и забыли.

— Слушай, не гони, — брякнула Лидка, потеряв терпение. — Она же гонит тебе, гонит! — воскликнула она Белецкому. — Ты разве не видишь?

— Я знаю, — согласился хирург. — И я уже заторчал.

— И отчего ты торчишь? — с подозрением спросила парикмахерша.

— А оттого, что каждый должен нести свой крест, — пробормотал Рудольф, переживая в голове какую-то потаенную мысль. — Но я не люблю носить тяжести.

— Нужно тренироваться, — посоветовала ему кормящая мать. — Кладите на плечи тяжелый камень, когда идете на работу.

— Ну все, хватит! — вышла из себя Лидия. — Ваш экзекутор ко мне пристает, вы поняли? Я его порву на куски, если не прекратит, вы поняли? Буду рвать, терзать и ломать, вы поняли?

— Погоди, — прервал ее Рудольф Валентинович. — Давай прозрачнее. Культурнее давай… А это что за тварь? — спросил он вдруг.

До него только сейчас дошло, что кроме секретарши в офисе находился какой-то загадочный зверь, который сидел в клетке за телевизором и время от времени просовывал сквозь прутья свою рыжую усатую морду.

— Это камышовая кошка, — сообщила секретарша. — Звать ее Гиневра.

— И чем вы ее кормите?

— Человеческими жертвами. Но чаще рыбой. Или мясным фаршем из кулинарии. Она олицетворяет беспокойную совесть, которая дает себя знать даже у отпетых подлецов. Клетка — это ребра. Гиневра — невидимая хищная субстанция, а клыки… Видите эти ужасные клыки? Они будут грызть вашу плоть изнутри и не успокоятся, пока не прогрызут насквозь.

— Ну, это уже фантазии, — отмахнулся Рудольф Валентинович. — У подлецов нет совести. А души тем более. И вообще… Он в своем уме… ваш экзекутор?

— Конечно, нет, — согласилась кормящая мать. — Но хочется верить, что ум у него когда-то был.

На это Гиневра, олицетворявшая совесть, посмотрела на посетителей недовольным взглядом и повернулась мордой к стене.

— В общем, у нас к вам дело. Ваш сотрудник решил, наверное, провести роуминг и начал приставать вот к этой бедной убогой женщине… — И Рудольф Валентинович показал на Лидку, лицо которой перекосило от возбуждения и гнева.

— Я голову проломлю, если не отстанет, — пообещала бедная убогая женщина, не уточнив, правда, кому именно.

— Прикрой хайло, — ласково, с высоты своего авторитета посоветовал ей хирург. — Нам не надо никаких роумингов, дорогуша, — проворковал он секретарше, не намереваясь выпускать разговор из-под своего контроля. — Кстати, что означает роуминг в вашем случае?

— Мы только начали работать, — ушла она от ответа. — Все вопросы к руководству.

— Но все-таки?

— Ну… бывает телефонный роуминг, знаете?

— Ну и?..

— А у нас морально-нравственный.

— А кому он сейчас нужен… морально-нравственный? — опять вонзилась в разговор Лидка.

— Пока не нужен. Но мы исходим из законов рынка. Во всем мире спрос рождает предложение, согласны?

— Согласен, — кивнул Белецкий.

— Но в России наоборот. У нас предложение рождает спрос.

— Ну и дальше что?

— Мы предлагаем истязания по морально-нравственной части. И надеемся, что это будет востребовано обществом.

— Но угрожать-то зачем? — рявкнула Лидка. — Про смерть угрожать зачем?

— А морально-нравственное и есть смерть, — сказала кормящая мать. — Для многих. А для вас уж точно.

— Истязания… — задумчиво повторил Рудольф Валентинович. — От этого, наверно, можно получать наслаждение. Как у маркиза де Сада или Мазоха. Вы ведь сюда клоните, верно?

— Я никакого Мазоха до сих пор не получила, — опять встряла в разговор Лидия Павловна.

— Еще получишь. Я тебе объясню, как это нужно делать, — пообещал хирург.

— Речь не про то, — не согласилась с ними секретарша. — Но если вам хочется наслаждаться и хлестать себя по сусалам, то ради бога…

— Ты хочешь хлестать себя по сусалам? — спросил Рудик у Лидки строго.

— У тебя чего, крышу снесло? — И Дериглазова покрутила указательным пальцем у своего виска. — Не ожидала от тебя такой гадости.

— В общем, кончайте с этим, — сказал Рудольф кормящей матери по возможности твердо. — Мазоха мы и сами подымем. А морально-нравственного нам не нужно. А то мы милицию позовем.

Здесь младенец заволновался, зашевелил ножками и как-то печально застонал. Начала мотыляться и Гиневра. Она просунула морду сквозь прутья и стала их ожесточенно грызть.

— Ладно, — согласилась секретарша, поправляя грудь так, чтобы младенец поглубже захватил черный сосок. — Я вижу, что с вами каши не сваришь.

— Именно. Мы такие. Где сядешь, там и слезешь; плюнь в глаза — Божья роса… В общем, не съешь, а выплюнешь.

— А буква «М» на входе, — прервала дотошная Лидка эскападу своего кавалера, — это ведь от мужского туалета?..

— Значит, она опять перевернулась! — расстроилась кормящая мать. — Я сейчас не могу пойти… А вы, когда будете уходить, переверните букву наоборот.

— И что тогда случится? — поинтересовался Белецкий.

— А вы сами догадаетесь, — ушла секретарша от ответа. — Значит, что передать экзекутору? Как звать-то вас?

— Скажите, здесь были те, кому жизнь по барабану, — пробормотал хирург.

— Скажите, что была чета Дериглазовых. — Лидка взяла Рудольфа Валентиновича под руку.

— Это она Дериглазова, а я нет. — И Белецкий вырвался из-под ее крепкого локтя.

Они вышли в мигающий предбанник с детской верой в сердце, что странная ситуация наконец-то разрешена. Там же темпераментная Лидка закатила хирургу звонкую пощечину:

— Это тебе за Мазоха. А это за де Сада!.. — И в довершение она хлопнула любовника по заднице.

Раздался глухой звук, напоминающий тот, с которым падают вниз лопнувшие штаны.

Рудик вытер подбородок несвежим платком, потому что от пощечины у него из носа потекли сопли.

Не сказав ни слова, он пошел на улицу и посмотрел на букву «М», прибитую к двери сомнительного офиса. Взялся рукой за металлический квадратик и перевернул его вверх ногами…

— В самом деле… — пробормотал он. — Вот черт.

Перед ними вместо «М» оказалась «W».

— И что это такое? — не поняла Лидка.

— «Welcome», значит, — объяснил просвещенный врач. — А может быть, и не «Welcome»…

На улице была египетская тьма.

2

— …Я думаю, после нашего визита все прекратится, — успокоил Лидку Белецкий, когда они подходили к ее дому.

— Что все? — не поняла она.

— Эволюция видов, движение Земли, всемирное тяготение… А твой все копает… — заметил Рудольф Валентинович, имея в виду Игоря.

Землекоп в темноте был похож на привидение. Его спину освещал фонарь на доме, пот катился градом, рубашка прилипала к телу, а он все рыл и рыл, рыл и рыл… Грядка получалась высокой, гигантской — сродни братской могиле. Веселые звезды, перемигиваясь, смотрели с высоты на Игоря, а Бог не смотрел, потому что у него были другие дела.

— Это что, для коллективного захоронения? — спросил Рудик беспечным тоном счастливого человека.

— Да пусть себе роет, чего привязался? — махнула рукой Лидка.

— Не спорю. Он может рыть. Но сперва пусть объяснит, кого он хочет здесь похоронить?

Рудольф Валентинович в одно мгновение сделался липким, сладким и гадким. Эта липкость была не снаружи, она была внутри, от нее сердце прилеплялось к ребрам, а желудок поднимался к мозгам. Впрочем, для подобного феномена нашлись объективные основания: Рудик почувствовал нечто вроде ревности. Любить он не умел, но ревновал, тем не менее, всегда, потому что знал себе цену и его задевало, когда эту цену не знали другие.

— Да отвяжись ты, — отрезал довольно внятно Игорек, работая лопатой, как снегоуборочная машина.

— Что? Что ты сказал? — Щека Рудольфа начала дергаться, рука легла на невидимый курок, а где был этот курок, черт его знает…

— Не грузи, — глухо повторил землекоп.

— Хватит, Рудя, отстань, — попросила Лидка, но было поздно.

Белецкий ударил мальчика под дых. Кулак вошел в Игорька, как в физкультурный мат. Землекоп сразу же, без борьбы осел на землю и получил еще удар ногою в лицо.

— Вот сука… Вот тварь! — шептал Рудик, слегка добавив и упиваясь своей бесконтрольной силой.

Взрыв его ненависти был страшен. Игорек пополз на карачках к калитке. Хирург же взял в руки лопату и начал забрасывать его землей.

Калитка под напором упрямого лба отворилась. Мальчик, подобно блуждающему кургану, выполз на улицу.

Где-то залаяла собака. Над озером в фиолетовой тьме показался абрис луны, похожий на лампочку, как если б ее зажгли за тюлевой занавеской.

Белецкий тяжело дышал, не выпуская лопату из рук. Он повернулся к Лидке и на всякий случай кинул в нее землею.

— А ты ведь убивец!.. — пролепетала потрясенная Лидка.

— Да пошла ты к чертовой матери, проститутка!.. — душевно сказал ей Рудольф Валентинович.

Он услыхал, что из дома доносились крики ее запертого сына. И в ответ на них парикмахерша сама зарыдала и стала грызть свой кулак, как неспелое яблоко.

А Игорь, меж тем, решил покончить с собой.

Решение это родилось мгновенно, но готовилось исподволь, потому что в крашеной Лидке была вся его юношеская жизнь, вся забота и страсть, а поношение, которое он только что перенес, не оставляло шансов для последующего уважительного отношения к себе.

Он вышел в земле и крови к берегу озера. Коснулся ступней соленой воды, которая показалась ему неожиданно холодной.

Игорек вдруг понял, что не может топиться в одежде. Разделся догола, отлепляя от себя майку и трусы, как если б они были намазаны клеем. Сначала прорезал, всхлипывая и задыхаясь, мелководье. Когда вода достала его живота, кинулся в глубину топориком. Рассек лбом волну, открыл рот под водой, пытаясь вдохнуть, чтобы сразу захлебнуться и кончиться тут же.

Ему показалось, что он находится внутри прохладной перины. Вода, тяжелая и густая, вытолкнула его на поверхность, как язык выталкивает из гортани застрявшую кость.

Он попробовал еще раз… Нет, бесполезно. Озеро как батут подбросило его прямо к луне.

…Он выбрался на берег, дрожа от нервов и невозможности совершить самое простое дело.

— Даже и не думай, — донесся с берега чей-то ласковый голос. — Здесь сто двадцать граммов соли на литр воды. Утонуть невозможно.

Игорь поднял голову. На берегу стоял какой-то незнакомый аристократ неприметной наружности. Кажется, с сигарой в зубах. Подробнее его наружность утопленник не рассмотрел.

Человек помахал ему рукой и скрылся из вида.

3

Рудольф Валентинович вошел в свои апартаменты уже успокоенным, обретшим прежнее лицо иронического стоика, готового ко всему и не жалеющего ни о чем.

Первым делом он заглянул к отцу. Тот спал, широко открыв рот и выпуская из себя смрадное дыхание старого человека.

Рудик потрогал простыню и нашел ее еще более влажной, чем она была двумя часами раньше. Тяжело вздохнув, он подумал о том, что медицина бессильна победить пролежни, бессильна победить смерть, бессильна вообще сделать нечто, что выходило бы за рамки обыденного. Да, он считал себя обыденным человеком. Когда-то в молодости он заходил в ванную и видел там потерявшую сознание мать. Кафель был залит густой кровью, перемешанной с гноем, кровь текла из шишкообразного образования на голове примерно раз в неделю. Поначалу это было очень страшно, но в конце концов Рудик привык и уже не пугался того, что мать становится невесомой, словно тополиный пух, и вот-вот взлетит. Она всю жизнь боялась врачей и цепенела перед ними, как перед нечистой силой. И, наверное, в пику этому страху Рудольф Валентинович стал неплохим хирургом, готовым на все и не принимающим беды пациентов близко к сердцу, потому что его сердце было очень маленьким, а беды пациентов были очень большими, они все равно бы не влезли в него, а лишь расцарапали бы нутро и изнурили до потери любви к жизни. А жизнь эту, с ее неурядицами и кровью, Белецкий очень любил, потому что считал себя первым. Когда ему предложили после аспирантуры остаться в Ленинграде, он отказался, уповая на то, что на родине своего отца, в Орлеане, он будет тем, чем никогда не станет во второй столице России. И это случилось. Он вошел в положение Бога с той лишь разницей, что в Кулундинской степи почти никто не давал взяток, а если и давали, то даже не борзыми щенками, а блохастыми дворнягами, которых не посадишь на цепь, не научишь рвать на части врагов, а просто поговоришь по душам, как человек с человеком, а этого, как ни крути, слишком мало…

Рудик скинул с себя грязную рубашку.

Пошел на кухню, намереваясь вскипятить чайник, но, вертанув кран, обнаружил его совершенно мертвым. Из него выпала только одна ясная капля воды, похожая на слезу замученного святого, и кран издал священный звук «ом», как написал однажды один барнаульский поэт.

— Ага… — пробормотал Рудик, неосознанно подражая ассистентке-ветеринару, — ага…

Он вспомнил, что сорвал резьбу перед уходом к Лидке Дериглазовой и сам же перекрыл в квартире воду.

Несмотря на поздний час, впихнул телефонный шнур в розетку и накрутил номер коммунальной службы.

— Диспетчерская? Это из сороковой. У меня кран издох на кухне. Ну да, дом шесть, квартира сорок. Белецкий Рудольф Валентинович… Только завтра? Ну черт с вами, пусть завтра…

Повесил трубку и некоторое время отупело смотрел в стену. Заглянул в пустой холодильник. В нем, кроме зимы, находилась пластиковая бутылка початого кваса.

Он отвинтил крышку, отпил из горлышка, скривился и выплюнул коричневую жижу в раковину.

В дверь позвонили. Рудик вздрогнул, потому что время было позднее и он никого не ждал.

Но, тем не менее, смело открыл дверь, чтобы его никто не назвал трусом, прежде всего он сам.

На лестничной площадке стоял мужичок в короткой остриженной бороде и войлочных ботинках на молнии. Выражение его обветренного лица было настолько добрым, что сразу закрадывалась тяжелая мысль: а уж не гуманист ли он? В руке он держал походный чемоданчик из поддельной кожи, на голове носил выцветшую жокейку с надписью «Born in the USA». В целом это выглядело привычным. Единственной странностью в его облике была, пожалуй, длинная палка в левой руке с загнутым носиком, напоминавшая хоккейную клюшку.

— У вас краны текут? — спросил он душевно, делая в слове «краны» ударение на последнем слоге.

— У нас… — откликнулся в замешательстве Рудольф Валентинович, скользнув взглядом по его руке, на которой синела татуировка «Э. Х. 21. 7. 1899». — А мне сказали, что только завтра будут, — добавил он, пытаясь уместить увиденное в голове.

— Ночами работать удобнее. За это сверхурочные платят. И потом, завтра — всегда неизвестность, ведь так? — Бородатый слесарь лукаво подмигнул ему, и матовые глаза его зажглись новым сполохом утробной доброты.

— Что ж… Заходите, — разрешил Рудик, опрометчиво пропуская его в квартиру.

Какое-то волнение подкатило вместе с кровью к голове. Что-то здесь было не так, но что именно настораживало в слесаре, этого Рудик не понял. Может быть, короткая интеллигентская бородка полярника, но мало ли полярников сновало кругом, особенно в Кулундинской степи, когда в январе морозы зашкаливают за минус тридцать?..

— Здесь… На кухне, — пробормотал хозяин. — Ботинки можете не снимать, у меня все равно грязно. А палку оставьте у двери. Кстати, что это за палка? Она у вас какая-то странная.

— Это клюшка для гольфа, — объяснил слесарь и, все-таки сняв ботинки, прошел на кухню.

— Я так и думал, — с готовностью подтвердил Белецкий, равнодушно прислушиваясь к тому, как его сердце сделало неритмичный сбой и провалилось куда-то к кишкам. — А для чего она здесь нужна, ваша клюшка для гольфа?

— Колоть орехи. Защищаться и наступать. Добро должно быть с кулаками, ведь правда?

Рудольф Валентинович кивнул, хотя и не разделял подобной точки зрения, потому что не разделял вообще никакой точки зрения. Сама точка зрения была слишком мелка для его широкой натуры, а от сентенции слесаря повеяло чем-то пыльным и полузабытым — какой-то «Литературной газетой», которую в свое время выписывал интеллигентный отец, дискуссиями о морально-этическом и литературно-типическом… В общем, нервы Белецкого от всего этого сдали еще больше, и Рудик приблизился к состоянию прострации.

А гость тем временем подошел к раковине. Он был без носков, и ногти на его пыльных ногах оказались аккуратно подстриженными и покрашенными в розовый цвет.

— Этот? — спросил он, имея в виду кран.

— Ну да, — беззаботно подтвердил Рудик, стараясь искусственным оптимизмом подавить внутреннюю нескладуху. — А вы как… вашей клюшкой деретесь, что ли?

Слесарь, не ответив, открыл кран. А потом его закрыл. Снова открыл и снова закрыл.

— А про немецкий клуб забыли? — напомнил он. — Что открылся две недели назад? Там сделана первая в Кулунде площадка для гольфа.

— Так вы немец, — облегченно выдохнул Белецкий. — Я тоже немец, но не клубного типа.

— Можете звать меня Эрни, — разрешил слесарь. — Мать моя была протестанткой-девственницей, отец — заядлым охотником. В день совершеннолетия он подарил мне ружье, а мать — толстую Библию. В ней было все за исключением Иоанна Богослова. И мне это показалось странным. Библия без Апокалипсиса… разве такое может быть? В чем же тогда смысл духовной жизни, если в ней отсутствует Судный день?

— Не знаю. Не интересовался, — ушел от ответа хирург, потому что влезать в эту тему ему показалось дурным тоном. — Девственница была вашей настоящей матерью?

— Возможно. Я как-то и не думал об этом. Девственность слишком легка для нашего тяжелого мира. Она улетучивается в стратосферу и парит выше всех облаков.

— Так что же насчет моего крана? — напомнил Рудик о наболевшем, земном.

— Воду, что ли, перекрыли?

— Перекрыл.

— И правильно сделали. — Слесарь вынул из чемоданчика ключ и начал вертеть им заскорузло-присохший кран. — Помните, как написано в одной древней книге? «Во время танго она терлась о его пах своим горячим выпуклым животом. Но под платьем оказалась такой же перезрелой, как и была снаружи…»

— Это ведь из Апокалипсиса? — предположил Рудольф Валентинович смиренно. — Глава пятая, стих десятый?

— Все точно. Ваше знание духовной литературы восхищает. А вы не верили, наверное, что я приду?

— Что сегодня — не верил.

— А вы вообще, по-моему, не верите людям… — Гость наконец-то отвернул кран, внимательно осмотрел его, придвинув вплотную к глазам, и засунул в свой чемоданчик. — Я вам керамический поставлю. Итальянский. Сделано в Китае. Керамика долго служит.

— Да мне все равно. Ставьте что хотите. По мне лишь бы лилось, — согласился Рудик, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел в уборную.

— Так что же по поводу веры? — напомнил слесарь, привинчивая свою китайскую Италию к алтайской трубе.

— Мне нечего сказать.

— А я вам объясню. Если кто-либо верует, тот и мыслит. Не веруя, не мыслят. Лишь веруя, мыслят. А вы не мыслите, потому и не веруете.

— Значит, я идиот? — осведомился Рудик без всякой злобы.

— А это уже вам самому судить… Думаю, что да, идиот, — задумчиво сказал гость. — Ну вот, готово… А вы волновались. — И он покрутил новый кран туда-сюда.

Белецкий кинул на слесаря озадаченно-тусклый взгляд. Только что он дрался по пустяковому поводу, вернее, вообще без повода. Сейчас же повод был — в собственном доме Рудольфа Валентиновича назвали идиотом. Хотя, если рассуждать в литературном смысле, то это было, скорее, почетно, нежели обидно. А если не трогать классическую литературу и оставить ее в покое, то за такого идиота нужно долго бить. Борясь с усталостью, похерив нежность и любовь ко всему живому, переработав классический гуманизм в подросткового, кипящего слюной Заратустру. Но рука не поднималась, пальцы не сжимались в узловатый кулак, язык прилип к гортани, а в ногах появилась старческая дряблость, которая бывает только при расслаблении членов.

— Нужно открыть воду, проверить… Где? — потребовал ответа слесарь.

— Там, — неопределенно сказал Рудик, имея в виду ванную.

Гость же вместо этого прошел мимо нее вперед, заглянул в маленькую комнату-пенал, где лежал парализованный отец.

— Не здесь, — пробормотал хирург.

— Вижу, что не здесь. Мокрые простыни несколько дней не меняли? Значит, пролежни уже начались. Старик долго не протянет, хорошо… — Он одобрительно похлопал Белецкого по плечу. — Падающего подтолкни., а тонущего утопи… все правильно.

Он заглянул в гостиную, будто удовлетворяя свой ленивый бросовый интерес…

— Не здесь, говорю, — возвысил голос хозяин.

Но слесарь его не слушал. Он вдруг встал на колени, залез под кушетку, на которую Рудик заваливал своих девиц, и вытащил из пыльного угла небольшую урну из поддельного мрамора с православным крестом на круглом боку и кремлевской звездой, парящей в выдавленном небе.

Рудольф Валентинович здесь вообще лишился дара речи, поскольку эта урна была главной тайной его многотрудной личной жизни сродни венерическому заболеванию или душевному дефекту, которые стараешься скрыть от других.

Слесарь покрутил урну в руках и заглянул в торец. Тяжело вздохнув, присел на кушетку.

— Рудик, Рудик… Ну зачем ты? Разве так можно? — Он сокрушенно покачал бородатой головой.

Рудольф на это рванул ворот майки, начав задыхаться то ли от наглости пришельца, то ли от собственной трусости, что сейчас все выяснится и разъяснится.

— Я расскажу тебе одну короткую историю, — вздохнул слесарь. — Учитель сказал ученику: «Положи соль в воду и отпей от края чаши. Каков вкус?» — «Соленый». — «Отпей немного от середины. Каков вкус?» — «Соленый». — «Отпей немного с другого края. Каков вкус?» — «Соленый». — «Тогда зачем ты пил столько раз? Достаточно было и одного…» — И гость поглядел Рудольфу в глаза. — Зачем увеличивать собственные преступления? Разве одного раза недостаточно, чтобы хоть что-нибудь понять? — Он сделал паузу.

Белецкий знал, что от него ждут внятного аргументированного ответа, но сказать ничего не мог.

— Я почти не ем соли… Соль — это белая смерть.

— Есть у тебя какой-нибудь нож? — деловито спросил Эрни.

Не дождавшись ответа, сам открыл обшарпанное трюмо, вытащил оттуда столовый нож и ловко поддел крышку урны. Запустил в нее руку, зачерпнул горстку пепла, понюхал его и обмазал им лицо и шею Рудольфа Валентиновича.

— Что это за пепел?! — заорал он. — Что это за пепел?! Это — твоя мать, сволочь! Твоя родная мать, которая всю жизнь свою положила, чтобы дать тебе, дураку, высшее образование! На тебе, на!.. — И он запорошил Рудольфу Валентиновичу глаза. — А ты пять лет, сволочь, не можешь ее похоронить! Пять долгих лет! Сжег в Петербурге и так и не похоронил!

— Я… не было времени… Не мог, — лепетал Рудик, кашляя, оттого что мать в виде пепла застряла у него в горле. — Земля дорогая, денег нет…

— …Только возишься со своими шлюхами! Устроил здесь траходром и торчишь! Только пыль в глаза пускаешь! Какая же ты сволочь, Белецкий! Низкая гнусная тварь!

Он начал бить его по лицу открытыми ладонями, по-женски, не больно, но очень обидно. И налитые щеки Рудика издавали жалкий беззащитный звук, похожий на чавканье грязи под резиновыми сапогами: хлюп, хлюп, хлюп…

Хозяин квартиры рухнул на колени. Измазанный материнским прахом, похожий то ли на негра, то ли на черта, которого изгоняют из ада, он вывалился в коридор, а потом дальше — на лестничную площадку, на ступеньки, что были выщерблены бессмысленными ногами, ходившими без дела туда-сюда…

Покатился вниз до следующего пролета, а дальше — еще ниже, не останавливаясь и сам не препятствуя своему падению.

Будто что-то тяжелое спустили в мусоропровод после дружеского застолья или же в подъезде хрущевской пятиэтажки появился лифт-призрак.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПАРАДОКСЫ ДОЗНАНИЯ

1

По арене цирка шапито в опилках и неубранном конском навозе бродил довольно мрачный человек с разрезанным надвое лицом. Точнее, его голову пересекал глубокий застарелый шрам, делая лицо асимметричным, разным, будто составленным из двух несхожих половинок. Его многотрудная жизнь сложилась так, что разрезанный вынужден был давать ответы на вопросы, которые его в принципе не интересовали, например, куда девалась валюта из единственного в городе обменного пункта или почему омывающая автомобильные стекла жидкость «Арктика», продававшаяся на местном рынке, была желтого, а не зеленого цвета, как ей положено, причем с резким ананасным запахом… В общем, вопросов было множество, а дознаватель в городе был всего лишь один, и ему приходилось отвечать, часто импровизируя и вытаскивая ответы из своей разрезанной головы, потому что это было его обязанностью и ему платили зарплату.

— Есть там что? — спросил он у своего товарища, сидевшего на корточках и рассматривавшего опилки через большую лупу.

— Есть полувысохшая жидкость красного цвета, — ответил тот, — по виду напоминающая вишневое варенье.

— От тети Моти? А может, это кровь?

— Экспертиза покажет, — уклонился от прямого ответа криминалист.

— Ну и все, дядя Боря, ты пропал, — сказал удовлетворенно человек со шрамом. — Теперь ты не дядя Боря, а голый Вася. Мотать тебе на всю катушку и не перемотать.

— Но вам же сказали, товарищ Неволин, что должна быть экспертиза, — напомнил ему фокусник. — И потом, мы в своем иллюзионе кровопролития не допускаем. Иллюзия для нас превыше всего. Тени на платоновской пещере, знаете? Латерна магика, знаете? Полет воображения, кислотная психоделия, путешествия из тоналя в нагваль…

— А ты думаешь, что я буду ждать какой-то экспертизы? — весело поразился дознаватель. — Пока твои заляпанные кровью опилки уйдут в Барнаул и придут обратно? За кого ты меня держишь, дядя Боря? Я просто тебя изолирую от великого русского народа, и все дела.

— А санкция прокурора? — опять напомнил иллюзионист, который решил не сдаваться и стоять до конца. — Как раз о ней вы и забыли.

— Вовсе нет. Я задержу тебя, предположим, на сутки и посажу в камеру к принципиальным содомитам, где ты и расколешься. Сам на коленях ко мне приползешь и будешь просить одиночку для продолжения своей веселой иллюзионной жизни.

— Опять невозможно, — сказал дядя Боря. — Где вы в Орлеане найдете принципиальных содомитов? Вам их из Москвы придется выписывать, никак не меньше.

Здесь дознаватель Неволин цыкнул зубом, превращаясь в вампира-неудачника и признавая свое временное поражение.

— Да, — пробормотал он. — Пожалуй, ты прав… В Кулунде даже содомитов нет. Дыра дырой.

— Об этом и речь, — согласился с ним дядя Боря Амаретто. — Ну и успокойтесь. Медитируйте на пупок и релаксируйте на пятки. А я давно собирался вас спросить об одной вещи… Вам бандиты голову так сильно нарушили?

— Почему бандиты? Такие же, как ты, иллюзионисты, — ответил дознаватель.

И соврал. Потому что голову ему нарушил нетрезвый отец в далекой юности, разозлившись на что-то и пригнув голову сына к крутящемуся железному колесу, которым они вдвоем обстругивали высушенную вагонку.

Ему нравилось разговаривать с иллюзионистом. Нравились его волосатые руки, нравилась заросшая грудь, выглядывающая из-под бухарского халата, но дядя Боря был человеком с Востока, нездешний, пришлый и чужой, хоть артист. А людей с Востока дознаватель Неволин недолюбливал, полагая, что именно они отделяли его соотечественников от социальной жизни, и с этой проблемой надобно было что-то делать.

— По-моему, мы можем договориться, — сладко предложил фокусник и сделался нежным, как кусочек бархата.

— О чем? — устало поинтересовался Неволин. — Тебя подозревают в перепиливании людей. Не в иллюзионе, дядя Боря, а в самом заскорузлом реале. И что я могу с этим поделать?

— Смириться, — предложил иллюзионист. — Это их карма, а не наша, и мы не в силах ее изменить.

— Какая, к черту, карма?! — возвысил голос дознаватель, по-видимому, потеряв терпение. — За последнее время в городе бесследно пропало около тысячи человек: Битюцких Надежда Савельевна, Мясопустов Валентин Степанович… — Он начал загибать пальцы на правой руке. — Карлмарксштадт Григорий Евсеевич… И половина из них была на твоем иллюзионе!.. Да что с тобой говорить! Теплые вещи готовь и закрывай свою лавочку. Баста. Иллюзион окончен. Россия — для русских, — добавил он машинально.

— Нет, — в испуге пробормотал дядя Боря. — Россия — для иностранцев. Ты неправильно говоришь.

— А перепиливать на сцене гражданку Битюцких Надежду Савельевну — это правильно?! — вскричал Неволин.

— У меня две девушки находятся в разных ящиках, причем одна — карлица, а я делаю вид, что перепиливаю. — И дядя Боря в доказательство своих слов вручил дознавателю пилу. — Разве этой туфтой можно кого-нибудь перепилить?

Неволин потрогал рукой незаточенные зубья, испачканные в чем-то красном. Спросил у криминалиста, сидевшего у его ног:

— Варенье это или кровь?

— Все может быть, — ушел от ответа криминалист. — Решительно все.

— Это тигр у нас лапу вчера поранил, она и накровила, а совсем не гражданка Битюцких, — объяснил Амаретто.

— Но ведь у тебя был мотив ее перепилить. Железный мотив. Битюцких была твоя любовница, об этом все знали, и она тебе надоела. И жена твоя, не к ночи будь помянута, закатывала в юрте истерику и била бубном себе по голове, разве не так?

— Это я в юрте живу, а не она, — поправил дядя Боря дознавателя. — Для жены я снимаю комнату в частном секторе. И потом… Да разве у меня только одна любовница, товарищ Неволин? — прошептал он интимно.

— …И карлицы? — поразился дознаватель от страшной догадки.

Здесь дядя Боря сделался пунцовым, хотя восточные люди если и краснеют, то краснеют изнутри, и этого никто не видит.

— Они сами… — пробормотал он, — сами захотели, чтобы их распилили.

— Тысяча человек?!

Иллюзионист смолчал.

— Так… Надоела мне эта баланда! Собирай кровь и отдавай на экспертизу! — приказал Неволин криминалисту.

Тот поддел опилки специальным совочком и заложил их в целлофановый пакет.

— …Я сейчас… сейчас все покажу, не уходите, — засуетился иллюзионист. — Доставьте сюда реквизит! — распорядился он униформистам.

— Вася! — услыхал Неволин чей-то голос за спиной. — Василий Карлович!..

Дознаватель оглянулся. В глубине темных рядов как призрак оперы, как тень Командора стоял хирург Рудольф Белецкий. Под правым глазом у него краснел большой фингал, ссадина над бровью была заклеена пластырем.

Неволин подошел к нему и молчаливо подал руку.

— Есть проблема, Вася, — прошептал Рудольф Валентинович.

Василий оценивающе оглядел его. Заметил, что верхняя губа у хирурга тоже подмялась и сделалась похожей на кожуру примороженного граната.

— И у меня проблема, — пробормотал дознаватель на всякий случай, отсекая длинную и надоедливую исповедь.

Из-за кулис, между тем, униформисты выкатили на колесиках большой ящик с наклейками мест и городов, в которых якобы бывал дядя Боря Амаретто со своим заскорузлым аттракционом: Берлин, Ванкувер, Магадан, море Лаптевых… Иллюзионист вывел на арену длинноногую молодку неопределенного возраста и с неподвижным лицом потерянного навсегда человека.

— Гражданин начальник… Где вы? — спросил темноту дядя Боря.

Неволин помахал ему рукой из четвертого ряда, приказывая начинать.

— Дамы и господа! Мировой иллюзион!.. Перепиленная пополам женщина ходит, говорит, рожает детей и работает по двенадцать часов в сутки в цветочном киоске, получая за выход от хозяина триста рублей. А кто же ее перепилил, спросим мы? Сама жизнь и перепилила. В социальном и моральном аспекте. Но она сама виновата, эта женщина, она не чистила карму по Лазареву, не качала энергии из одного человека в другого, не занималась тантрическим сексом, не поднимала свою кундалини от паха к груди, не заботилась о мировом законе сохранения энергии, не читала «Гарри Поттера» и Акунина, ничего не слыхала о трансцендентальной медитации, не обращалась с просьбами к безличному Богу, не ездила к Сай-Бабе за полным и окончательным просветлением, вообще никуда не уезжала из Кулунды, была дура дурой, такой, что даже ее и не жалко…

— Хватит! — крикнул ему дознаватель. — Начинай представление, пока я тебя не посадил!..

Дядя Боря приклонил свою голову к самой арене, переломившись пополам и задев лбом кровавые опилки. Подвел ту, которая не знала о трансцендентальной медитации, к ящику с ярлыками, запаковал ее, как сардину, и начал потихоньку пилить. Усы иллюзиониста были похожи на тронутые оттепелью сосульки, внутри груди что-то сладострастно всхлипывало. Чувствовалось, что, несмотря на подозрение, под которым он находился, ему было очень приятно ее пилить. Очень приятно, очень…

— Ко мне прицепился какой-то маньяк, — прошептал между тем Рудик в ухо Неволину. — Угрожает. Не отстает.

— Я так и понял, — ответил дознаватель, внимательно наблюдая за мимикой дяди Бори. — Ты стал похож на причморенного задрота.

— А кто такой причморенный задрот?

— Ну… я не знаю. Предположим, академик естественных наук или заведующий кафедрой какого-нибудь научно-исследовательского института.

— Ты хочешь сказать, что я теряю свой статус? — пробормотал с нескрываемым ужасом Рудольф Валентинович.

— Ну… не совсем, — уклонился в сторону Василий Карлович. — Если ты потеряешь, то мы поднимем. Он что, твой маньяк, вымогатель?

— Не похоже.

— Угрожает? Оружие у него есть? Нарезное, холодное?

— Да он и без него нарезает.

— Что именно?

— Сентенции, парадоксы.

— За парадоксы он ответит, — сказал Неволин. — И все афоризмы выветрятся из его дырявой головы, обещаю.

— Думаешь, можно привлечь?

— Я бы сам хотел сейчас прилечь, — согласился дознаватель, по-видимому не расслышав последнего слова. — Но разве с моей работой приляжешь?

— Да, и я тоже тяну свою лямку, — ответил Белецкий, потому что, как и дознаватель, ослышался и слово «приляжешь» истолковал как «лямку».

— Тогда чего ты стушевался? Поговори со своим психом как мужик с мужиком.

— Я бы поговорил… Да он слова не дает ввернуть.

— То есть?

— Он знает обо мне все, — объяснил Рудольф Валентинович обреченно. — Даже то, что отец мой раньше увлекался Хэмингуэем и заставлял меня читать его по вечерам. Вот смотри. — Хирург открыл черную потрепанную книгу, которую держал у себя на коленях, и тихонько прочел на ухо дознавателю: — «Двадцать первого июля одна тысяча восемьсот девяносто девятого года в небольшом городке Оук-Парк, близ Чикаго, в семье доктора Кларенса Хэмингуэя родился сын Эрнест. Мать, усердная посетительница молитвенных собраний, заставляла Эрни читать Библию и играть на виолончели. Отец — страстный охотник — подарил ружье и позволил учиться боксу…» Государственное издательство художественной литературы, Москва, тысяча девятьсот пятьдесят девятый год… — упавшим голосом докончил Рудик. — Предисловие к двухтомному собранию сочинений.

— А это здесь при чем? — не понял Неволин.

— А при том, что он нарядился под Хэмингуэя. Ну знаешь, как раньше портреты висели в каждой квартире… Белый старик на черном фоне.

— …Прошу, убедитесь сами, дамы и господа! Женщина есть как понятие, но женщины нет как тела!.. — прокричал между тем дядя Боря и раздвинул перепиленный ящик в разные стороны.

На месте распила были заметны кровавые подтеки.

Дознаватель вскочил со своего места, оставив на кресле вмятины от ягодиц, и бросился на арену.

От распиленной девушки из ящика торчала одна голова. Это голова сделала Василию Карловичу глазки и вытянула губы дудочкой, изобразив поцелуй.

Из второго ящика дядя Боря вытащил карлицу восточного вида, которая изображала ноги перепиленной девицы. Она раскланялась перед дознавателем с недовольным видом и выпустила из себя сомнительный звук, похожий на «мерси».

— Значит, ты победил? — незлобно спросил Неволин у иллюзиониста.

— Уверен.

— А вот в этом ты глубоко ошибаешься. Кровь всю собрал? — обратился дознаватель к своему напарнику, никак не комментируя произведенный иллюзион.

Тот кивнул и показал Василию целлофановый пакет с опилками.

— Сваливаем отсюда, — сказал Неволин.

Перелез через бортик арены и поднялся к Рудольфу.

— Это же детский фокус, чего ты паришься? — заметил Рудик, испытывая все это время чрезвычайное нетерпение, потому что его знакомый занимался всякой чепухой и совсем не въезжал в ЧП, которое произошло этой ночью.

— Детский? — мрачно переспросил Неволин. — А ты наблюдал за ширинкой дяди Бори, покуда он перепиливал свою потаскушку?

— Зачем мне это нужно?

— А я наблюдал. Дядя Боря — маньяк-убийца, — прошептал дознаватель доверительно. — Суть его иллюзиона в том, что мы все считаем, будто это — иллюзион, но на самом деле под покровом иллюзиона он делает совсем не иллюзион. И в этом состоит ноу-хау всей теперешней жизни — политики, социалки… всего. На нас набросили покров иллюзиона, а за ним вполне конкретные люди творят свои вполне конкретные дела.

— Наверное, я ничего не понимаю в иллюзионе, — признал Рудик свое поражение.

— И я тоже. Но в убийцах понимаю вполне.

2

Перед Василием Карловичем горел старенький монитор с защитным экраном, на который садилась пыль и облетали волосы с буйной головы дознавателя. Если он дотрагивался до защитного экрана пальцем или тряпкой, то тут же летели искры и по телу проходил легкий, словно весенний ветерок, заряд электричества, доказывающий тот факт, что ранняя эра персональных компьютеров была значительно романтичнее нынешней, и работать за ними было не только интересно, но и опасно для жизни пользователя.

На стене кабинета висел плакат тридцатых годов прошлого века с лаконичной надписью: «Не болтай!» На плакате была изображена суровая женщина в платке, приложившая указательный палец к губам. Что это была за женщина, с высшим образованием или без, партийная или сочувствовавшая, неведомо. Только вечность коснулась ее.

Неволин ударил по клавишам, и на экране загорелись различные адреса с фамилиями людей.

— Какая улица?

— Навалочная, пятьдесят два.

Дознаватель щелкнул своей «мышью»:

— Морально-нравственный роуминг… Это, что ли?

— Ну да!.. — Рудик вскочил со стула и прилип к экрану монитора. — Что там?..

— Да все тип-топ… — пробормотал Неволин после паузы, вглядываясь в ряды электронных строк. — Предприятие зарегистрировано в прошлом месяце на имя Павлючика А. Павлючека.

— Белоруса, что ли?

— Возможно. Но только прописан он в поселке Правда Табунского района.

— Далеко это?

— Километров сто будет.

— А зачем он пожаловал в Орлеан?

— А я почем знаю? Договор об аренде в порядке, налоги уплачены… Так что все в ажуре.

Дознаватель вышел из программы, погасил компьютер и начал раскачиваться на стуле, заложив руки за голову и распрямляя затекшую спину.

— Кстати, почему этот город называется Орлеан? — с тоской спросил хирург. — У меня есть друзья за границей. Они пишут мне письма, и все они попадают то во Францию, то в Америку. Ведь странно, правда?

— Ничего странного. Город основали немецкие колонисты в восемнадцатом веке. Сначала это было небольшое село, кажется, с другим названием, а потом уже советская власть выстроила здесь химический завод. И село превратилось в город…

Василий Карлович сообщил эти сухие сведения равнодушно и впроброс, потому что голова его была занята другим. В нее вдруг вошел неприятный призрак, грозивший дознавателю не то чтоб потерей покоя, но колючим, словно попавшая под палец канцелярская кнопка, раздражением, что отравляло радость бытия и сводило положительные эмоции от окончания трудовой недели к ледяному нулю.

Рудик подошел к раскрытой настежь раме.

Над озером снова появились лохматые тучи. Барашки волн напоминали проседь в чьей-то растрепанной голове.

— Кажется, дождь собирается, — сообщил Белецкий.

Взяв с подоконника пробку от шампанского, бросил ее на улицу.

Пробка попала в какую-то тетку с авоськой, в которой та несла два кочана капусты. Тетка озадаченно подняла голову вверх, но Рудольф Валентинович в это время быстро отошел от окна вглубь кабинета и расправы, пусть и моральной, тем самым избежал.

— Значит, поселок Истина? — переспросил хирург.

— Не Истина, а Правда. Раввин Шмуль… — сказал вдруг Неволин. — А может быть, не Шмуль… Притчу о котах знаешь?

Рудик смолчал, ожидая продолжения.

— Один старый ребе имел двух котов. Один кот был толстый и большой, а другой кот был худой и маленький. И ребе выпилил две дыры в своем заборе, чтобы коты могли ходить на улицу. Одну большую — для толстого кота, а другую маленькую — для кота худого. Люди удивлялись и говорили: «Зачем тебе, почтенный ребе, две дыры? Разве худой кот не может ходить в большую дыру?» Но ребе им ответил: «Может, конечно. Но это ниже его достоинства. Ведь у каждого — свой путь».

Стул под Неволиным затрещал и застыл в точке зыбкого равновесия.

— При чем тут коты? Ты же антисемит, Вася, — не понял Белецкий, приняв историю на свой счет и примеривая котов на себя.

Но дознаватель молчал, ибо сам не знал точно, что именно он имел в виду. Антисемитом он не был, а просто считал, что евреи плохо выглядят. Более того, из Москвы время от времени друзья привозили Неволину газету «Даркей шалом», где Василия Карловича интересовала постоянная рубрика «Навстречу Мошиаху». Дознаватель поглощал ее со свистом и нечеловеческим аппетитом, о Мошиахе, кажется, он знал теперь все. Когда же друзья спрашивали его, зачем это нужно, то Василий Карлович отмахивался от них, отвечая, что идеологию своих врагов он должен знать лично. Однако хитрил. В Мошиахе было для него какое-то вдохновение, и само явление выборочного национального мессии, который одних выведет из рабства, а других, как Неволина, оставит догнивать в Кулунде, вызывало завистливый и ничем не утолимый интерес.

— «Я верю всем сердцем в приход Мошиаха, и, хотя он медлит, я буду ждать его каждый день, пока он не придет», — процитировал дознаватель Белецкому и докончил: — Сто двенадцатый постулат Рамбама, пятый свиток.

Рудольф Валентинович слегка прибалдел. Он считал себя, и не без оснований, эрудитом, но о Мошиахе не знал ничего. Более того, услышав это непривычное слово от Неволина, он стал беспокоиться о психическом состоянии последнего.

Однако Василий Карлович гнал тюльку. Никакой Мошиах его в данную минуту не интересовал. Его заинтересовало другое, а именно фамилия человека из Табунов, который своим роумингом спешил изнахратить спокойную зыбь мегаполиса областного значения. Дело в том, что Неволин лет пять тому назад спустил какого-то Павлючика в места общего пользования за попытку изнасилования одной разбитной гражданки. И хотя гражданка позднее отказалась от своих показаний и насильника в Павлючике не признала, но дело было уже подбито и оформлено, как положено, и давать ему обратный ход не было никакого резона. Ну не насиловал и не приставал, возможно. Но мог бы насиловать и приставать, это тоже было возможно. Поэтому Василий Карлович выкинул порнографическую историю из своей умной головы сразу после суда, и симптомы тахикардии, которую кто-то назвал совестью, не тревожили его все это время. Он уже и забыл об этой катавасии, как на тебе! — выплыла улица Навалочная и какой-то навязчивый во всех смыслах роуминг…

— Что ты от меня хочешь? — спросил дознаватель Рудольфа Валентиновича. — Хочешь, чтобы я натравил на их контору налоговую инспекцию, пожарную охрану, мастеров разговорного жанра? Что именно?

— Ты меня не понял, Неволин. Это не тот человек, который испугается пожарников разговорного жанра… — Здесь Белецкий глубоко задумался и, прорвав паутину мыслей, вдруг брякнул: — А не может ли толстый кот сильно похудеть?

— Может, — согласился дознаватель.

— Тогда он должен ходить в дыру для маленького кота. Но ведь это тоже будет не его дыра. Что же ему делать? Как поступить с подобной переменой?

Василий Карлович пожал плечами.

— …кидаются сверху! — раздался с улицы голос тетки. — Срут на голову! Я сейчас милицию звать буду!

— Я и есть милиция! — гаркнул Неволин, высунувшись на улицу.

Тетка, увидав дознавателя, попятилась, выронила свою авоську с капустой из рук и, подобрав, ретировалась, оглядываясь и шепча что-то под нос.

— Чего замолчал? Говори, не томи душу, — подал голос Неволин.

— Я ведь резал тебе прободную язву, помнишь? Вытащил с того света… Ты какал кровью, ничего не мог есть, только протертое и пережеванное другими людьми…

— Я знаю, что тебе должен, — прервал его дознаватель. — Дальше что?

— А то. Я хочу, чтобы он испугался и больше никогда не входил в мою жизнь. И в жизнь близких мне людей.

Некоторое время оба молчали.

Внезапно за окном возник резкий шум обрушившейся с неба воды.

— Есть! — воскликнул дознаватель с облегчением. — Все-таки пошел!..

Он высунулся из окна. Под ливнем бежали счастливые мокрые люди, которым нечего было терять. Лужи вскипали пивной пеной.

Неволин подставил под дождь граненый стакан, высунув руку из окна.

Стакан довольно быстро наполнился до половины.

И задумчивый дознаватель полил набранной водой засохший фикус, стоявший на подоконнике его кабинета.

3

Орлеан радовался.

Лидка Дериглазова вместе со своей напарницей стояла в дверях «Ворожеи», наблюдая за разбушевавшейся стихией, которая напоминала ее жизнь, — Лидка тоже любила побушевать и лить воду ничего не значащих разговоров, тоже дула ветром и гремела молнией на многочисленных любовников, тоже вскипала пеной и шла пузырями отчаяния, но, как бы ни была прекрасна жизнь со всей своей грязью, парикмахерша существовала наперекор ей и сейчас, при ударах грома, отчетливо поняла, что никак внутри не запачкалась.

Она подставила под ливень стакан с помазком для бритья, набирая в него немного воды.

Возвратилась в салон и начала обмазывать помазком щеки и подбородок клиента, который слегка похрапывал в кресле, откинув голову назад и чуть приоткрыв серый рот со вставной челюстью.

4

А дождь лил и лил. Цирк шапито хлопал в ладоши своим брезентом и хотел улететь вместе с бурей. А это было бы здорово — давать веселые представления в поднебесье, на которые бы слетались птицы и ангелы, но в землю забили острые металлические колья, на которых крепился шатер, и улететь он никуда не мог.

Из проходной цирка высунулся дядя Боря Амаретто, халат на груди его был по-прежнему распахнут, однако усы приобрели горизонтальное положение, что указывало на спокойствие и уверенность в своих силах. Он жадно понюхал воздух разбушевавшейся стихии, раздувая ноздри, как дикий тигр.

Выставил под ливень пилу и начал смывать с нее губкой темно-красные густые подтеки.

5

Потоки воды заливали лобовое стекло, делая мир лучше, чем он был без них, — материальность улетучивалась, превращая Орлеан в Олирну, как назвал когда-то безумный романтик первый слой метакосмоса для просветленных душ. Тяжелое масло копииста истончалось до летучей акварели мастера, нарисовавшего мимолетный этюд между обедом и ужином в ожидании своих друзей: дома испарялись вместе с водой, деревья плыли по направлению к Свану, время превращалось в бессмертие и стекало вместе с водой в канализационные люки.

Просторный «москвич» с гордой надписью «Святогор» двигался на ощупь, как слепец, со скоростью десять километров в час. Дворники бессильно мотались из стороны в сторону, и человек в машине напоминал моряка, потерпевшего кораблекрушение: он крепко обнимал спасательный круг руля, который держал его на поверхности и не давал уйти на дно бурной и мутной реки… О чем думал этот человек? С этим было все просто: он думал о своей Навалочной, как доберется до офиса, выпьет горячего чая, покормит Гиневру свежим мясом из Аргентины, включит компьютер и там, по фамилиям людей, проживающих в славном городе Орлеане, решит, что делать с ними дальше. На кого был похож этот человек? Если приклеить к нему тонкие усики и зарядить зажженной сигарой, то, наверное, получится Кларк Гейбл. А если пойти дальше холеных усиков и прибавить к ним бравую бороду полярника-шестидесятника, то выйдет вылитый Хемингуэй. А если ничего не приклеивать и не создавать, что выйдет и что получится? С этим было сложнее. Мы видим лишь то, что хотим видеть, или то, что застряло в нашей памяти, и как выглядел экзекутор на самом деле, никто из смотрящих на него не знал. Может быть, он являлся вещью в себе, а может, был ничем, мнимой величиной, которую каждый наделял собственными чертами. Впрочем, вид его был вполне адекватен машине, разгребающей перед собой воду, как баржа.

Впереди возникли очертания бензоколонки, напоминавшей маяк посреди бурного моря.

Вдруг что-то глухо стукнуло с внешней стороны салона. То ли на крышу упал легкий метеорит, то ли крыло «Святогора» задело о железный бордюр.

Человек, открыв дверцу, выбежал под дождь.

Позади автомобиля на мостовой лежала девочка лет десяти в короткой юбочке и с крашеными, обесцвеченными волосами. Руки ее были раскинуты в стороны, дождь бил в круглое загорелое лицо, похожее на горчичник.

Экзекутор, волнуясь, наклонился над ней и поднял за плечи, оторвав от асфальта. Ему показалось, что он держит в руках намокшую вату.

Здесь девочка внезапно открыла глаза. Смачно плюнула ему в лицо и осклабилась, показав нехорошие зубы.

Позади себя он услыхал интимный шорох подъехавшей милицейской «шестерки».

— Ваше водительское удостоверение, — сказал милиционер, держа в правой руке резиновую дубинку.

За его спиной стоял еще один, задумчивый и погруженный в самого себя. Болото мрачных предчувствий засасывало его, как щепку, и не давало идти к людям с широкой улыбкой готового на все ангела-хранителя.

— Павлючик А. Павлючек? — спросил первый, внимательно всматриваясь в кусок пластмассы, который протянул ему водитель.

Тот кивнул.

— Экзекутор? — потребовал уточнения милиционер.

— Он хотел скрыться с места преступления, — наябедничала девочка, ковыряя в носу.

— Так ты еще и преступник? — с удивлением пробормотал первый.

Поглядел в лицо Павлючика, сравнивая его с фотографией. Ему показалось, что он видит перед собой ободок нуля. Не разобравшись в своих впечатлениях, он ударил экзекутора в плечо дубинкой, а второй удар пришелся по лодыжкам и пяткам.

— Не нужно к людям приставать, ты понял? Никто тебя об этом не просил! А то дело заведем за наезд на ребенка. И кердык твоей конторе и жизни твоей!..

Экзекутор обмяк от первого же удара, подломившись, подобно гнилому дереву и свалившись на асфальт.

Второй с задумчивым лицом добавил пару раз, а может быть, просто вытирал озябшие ноги о то, что лежало под ними.

— Он готов, — сказала девочка в короткой юбке, с интересом наблюдая за битвой.

— Заткнись, дочка, — посоветовал ей милиционер. — Вали домой и сообщи матери, что к футболу приду. И чтоб пельмени сварила. Двадцать штук. Купила она пельмени?

— Кажется, да, — ответила девочка.

— Опять, наверное, «Русский хит»? — предположил отец с отвращением. — Не люблю я их. Говорят, там пятьдесят процентов свинины.

— Ты, наверное, обрезанный, — меланхолично заметил его друг, по-прежнему не вылезая из самого себя, — и ешь только кошерное. Неволин, говорят, скоро обрежется, — добавил он почему-то.

— Не в этом дело. Просто написано — свинина, а ешь как будто бумагу.

— Все обрезанные спасутся, — поделился напарник сокровенным из глубины себя.

— Спасутся только еврейские первенцы, — наставительно встряла в разговор дочка. — А обрезанных будут судить по делам их, и часть из них уйдет в мир теней.

— Я сказал, чтоб шла домой! — возвысил голос отец. — В мир теней!.. Все. Закончили дело.

Он наклонился и пощупал пульс у поверженного противника, который, по-видимому, прикидывался куклой и не подавал признаков жизни. Глаза экзекутора были закрыты, на лице застыла счастливая улыбка покойника.

Милиционер побледнел и ощупал шею, пытаясь хоть там обнаружить биение сердца.

На лужах расплывались олимпийские круги. Дождь медленно и явно проходил.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ТОТ, КТО ЗАТАЧИВАЕТ ТОПОР

1

Василий Карлович смотрел в серое окно и думал. Мысли его были настолько странны, что пересказать их можно с известной долей осторожности, ибо касались они предмета во всех смыслах обыденного, а именно кресла или стула. Неволин думал о том, что в их офисе нет хороших стульев. Все они казались неподъемными: с железными ножками, спинки были сделаны из искусственной красной кожи и набиты отвратительно-желтым поролоном, похожим на мыльную пену, снятую с щек стареющего мужчины. Такой стул не подставишь под атласный зад уважаемого человека, не предложишь усталому начальнику, проходящему по уголовному делу как свидетель, а тот, кого ждал дознаватель со дня на день, был более чем уважаемый человек и сидеть ему нужно, конечно, на рукотворном деревянном троне, а не на каком-нибудь седалище провинциально-офисного значения. И бог весть кто сидел на этих железных стульях — какие-нибудь мелкие воришки с оптового рынка, проворовавшиеся бухгалтера с хроническим насморком, тупые бомбилы, отвинтившие колесо у чужой праворукой «тойоты», да пара некрасивых проституток с трассы Славгород — Павлодар, которых и не посадишь даже, а просто поговоришь на своих двоих и отпустишь с напутственным словом мудрого растроганного отца.

Неволин ударил по клавишам старенького компьютера, словно бил муху. Комп потупил минуту-другую, и, наконец, на экран выплыла электронная фраза, которая не давала спокойно жить в последнее время: «Поставьте удобный стул перед входом в селение или город, в тени цветущей смоковницы, дабы Мошиах, собираясь к вам, мог бы присесть и передохнуть перед исполнением своих скорбных дел…»

Василий Карлович вдруг вспомнил, что у его тестя есть подходящее кресло для Мошиаха. Честное слово, оно бы сгодилось: спинка его была из коричневого бархата, ножки с деревянной резьбой и покрытые лаком могли бы держать на себе хоть Ивана Грозного, если бы тот согласился слегка присесть. Но тесть был не в теме, скорее всего, он пожег эту роскошь в своей печи-голландке, в которую зимою засовывал все, что могло гореть. А если не пожег, ежели не успел? И Неволин заволновался. Он решил сегодня же вечером забрать деревянное кресло у старика и, если надо, применить силу, не останавливаясь ни перед чем. И коли Мошиах вдруг явится, выйдет из озера или опустится прямо с тучи, то, конечно же, отдохнет на том, что предоставил ему дознаватель, а уж потом будет спасать и судить, разделять и властвовать. Но кого судить и кого спасать, этого Василий Карлович в точности не знал. В Орлеане почти не было евреев, а те, которые остались, были настолько серьезно помешаны с немцами и кулундинцами, что отличить их от обыкновенных монголов не представлялось возможным. А если так, то надо ли ждать Его, нужно ли у тестя отбирать любимое кресло?

Дверь в кабинет Неволина отворилась без стука, и дознаватель суетливо вырубил свой компьютер, ибо не хотел, чтоб в его внутренний мистический мир лезли досужими атеистическими пальцами.

— Нам крышка, — бесцветно сообщил мокрый до нитки милиционер, бегло взглянув на умерший экран. — Он коньки откинул… Россия для русских…

— Какая Россия? — не понял дознаватель. — Ах, эта… — вспомнил он. — Да, да… — Он помял свой колючий подбородок, примериваясь к ситуации.

За спиной вошедшего стоял напарник, на устах которого блуждала нехорошая улыбка случайного свидетеля.

— Ты сказал о России… К чему это? — потребовал уточнения Неволин.

— Он не дышит! — почти вскричал милиционер. — Сколько тебе раз объяснять?!

Под башмаками вошедшего образовалась небольшая лужа дождевой воды.

— А ты постился перед заданием? — спросил дознаватель требовательно. — Небось, трескал все подряд. Пельмени, минтай и все такое… Не сосредотачивался, не говел…

Он подошел к милиционеру поближе, внимательно вгляделся в мокрое лицо. Оно показалось ему глумливым.

Размахнулся и дал кулаком в глаз.

Тут зазвонил казенный телефон. Василий Карлович поднял трубку.

— Неволин у аппарата. Да… Понял. Сейчас будем.

Он положил трубку на рычаг.

— Найден труп на улице Навалочная, — сообщил он. — Нужно выезжать на дознание.

— Несчастный случай? — предположил с надеждой милиционер.

— Похоже на убийство, — не разделил его оптимизма Неволин. — Это местный предприниматель. Оригинальный во всех смыслах человек. Представитель среднего класса. Наша опора. И на тебе. Нет ни среднего класса, ни человека.

— Нам хотя бы кипяточку попить. А то промокли до нитки, даже ноги не идут…

— Кипяточка тебе в аду нальют, — жестко отрезал дознаватель. — Пока ты будешь здесь кипяточек пить, вещдоки все испарятся. Знаешь, что такое вещдоки?

Милиционер отрицательно мотнул головой.

— Хотя какие тут вещдоки… — И Василий Карлович задумчиво поглядел в окно. — При такой-то погоде?..

2

Ливень прошел, но улицы были полны водой.

Недалеко от бензоколонки уже стояла подновленная в местном автосервисе машина «скорой помощи», к капоту которой был приварен товарный знак «Ламборгини». Рядом с нею чернел величественный «Святогор», и дверца его была приоткрыта. Недалеко от машины лежал сам водитель, асфальт под ним напоминал копирку, на которой виднелись белые пролежни от испарявшейся на глазах воды.

Неволин вылез из «уазика», втянул в себя влажный воздух, наклонился над трупом, не касаясь его руками.

— Я и говорю, — повторил он. — Какие тут могут быть вещественные доказательства?..

— Смерть наступила недавно, — сказала ему женщина-врач из «скорой помощи». — Предположительно, часа два-три назад.

Она вытерла губы платком, потому что до этого ела чипсы со вкусом белых грибов, и ей не хотелось, чтоб белые грибы висели на ее губах.

— Полтора часа назад убили, — поправил ее милиционер, который ранее на этом месте говорил о пельменях.

— А почему полтора? — переспросила она с вызовом.

— Поверьте моему опыту. Уж я-то знаю.

— Да не слоняйтесь вы здесь! — вспылил дознаватель, теряя терпение. — Вы мне все следы запутаете!

— Следов на воде никогда не бывает, — поправил его милиционер.

— Тут-то я тебя и поймал! — Одна половинка лица Василия Карловича задергалась, а другая, по ту сторону шрама, оставалась спокойной. — А зимою тоже не бывает, когда вода замерзнет?! Что ты на это скажешь?..

— Ладно, ладно… Вы мыслите парадоксами, а мы — люди маленькие, — пошел на попятную его товарищ.

— Это не парадокс. Это, скорее, апория, — объяснил ему Неволин, думая о своем. — Но скажу тебе больше… Когда Христос ходил по водам, ведь это зимою было дело, а не летом. И не в Палестине, а намного севернее, в Восточной Европе…

— Христос был римлянином, — сообщила женщина-врач, подводя губы помадой. — Из знатного аристократического рода. Я в газете об этом прочла.

— Не говорите о том, чего не знаете! — вспылил дознаватель, и так, что слюна брызнула с его губ. — Его же спрашивали, — крикнул он, — Ты ли есть Тот, о Ком предсказывали пророки, или нам ждать другого? Другого!..

Воцарилась неловкая пауза. Было слышно, как с мокрых крыш капают на мостовую последние мутные капли.

— …Вот оно, нашел! — неожиданно изрек милиционер, разряжая напряженную атмосферу религиозного скандала.

Недалеко от железного стока, куда устремлялись бурные потоки воды, он обнаружил резиновую дубинку и поднял ее с земли.

— Ею и били.

Аккуратно вытер с дубинки платком отпечатки пальцев и отдал дознавателю.

Тот положил ее в целлофановый мешок.

— Хотя бы что-то… — согласился с ним Неволин уже более спокойно, потому что взял себя в руки. — Это еще можно раскрутить, если обнаружатся отпечатки пальцев.

— Вряд ли. Здесь работали профессионалы, — выразил свое мнение милиционер.

Они водрузили остывшее тело на носилки и помогли женщине-врачу внести его в машину «скорой помощи».

— Что же это такое, товарищ следователь? — вздохнула она. — Ведь никогда такого бандитизма в городе не было!

— Не волнуйтесь. Мы делаем все, что можем, — успокоил ее Василий Карлович. — А это что? — спросил он вдруг с интересом.

В метрах ста от бензоколонки были видны плиты какого-то строящегося здания. Куски арматуры вылезали из серых бетонных плит, возле которых меланхолично бродили двое рабочих, напоминавших счастливых таджиков.

— Трехзвездочная гостиница средней величины, — объяснил милиционер. — Строится уже четыре года.

— А после нее нет никаких зданий, это ведь самая окраина?

— Так точно. Думаете, что они и убили?

Но Неволин ничего не ответил. Щеки его порозовели от возбуждения, из глаз посыпались искры. Он решительно пошел вперед, обогнул бензоколонку и уперся в хилый забор с большими прорехами, напоминавший железнодорожное полотно, поставленное набок. По всей фигуре Василия Карловича было заметно, что он взял след.

Заглянув в дыру, он увидел веселую бетономешалку и сильно просветлел лицом.

— Здесь выставим круглосуточный пост. Будешь наблюдать, понял?

— А за чем наблюдать? — не понял его товарищ.

— За всем, — уклонился Неволин от прямого ответа. — За чем я скажу, за тем и будешь наблюдать. И чтоб не пропустил, смотри у меня! — И дознаватель приставил кулак к лицу напарника, у которого под правым глазом и так чернел желвак.

Вдвоем они возвратились к своему «уазику».

— Есть версия? — с интересом спросила их женщина-врач, запивая американские чипсы родниковой водой «Святой источник».

— Версий нет и быть не может. Но дело практически раскрыто, — скромно ответил Василий Карлович.

Закрыл дверцу «скорой», посадив туда врачиху, а сам забрался в мятый «уазик», похожий на дом на колесах для тех, кто не верит в национальный проект доступного жилья.

Обе машины развернулись и, обдавая друг друга брызгами, поехали обратно в центр, в городскую больницу.

А у дверей приветливого морга томился несчастный Рудик. Забыв о собачьем дыхании терапевтического значения, он нервно обгладывал одну сигарету за другой, давясь, причмокивая, как объедают ставриду. Его рыжие волосы поднимал дыбом ветер, халат был застегнут не на ту пуговицу, и полы его были разной длины. Он напоминал безумного мельника из оперы «Русалка».

Во двор въехали две машины. Из «уазика» вылез решительный и умный Неволин. Вместе с напарниками они вытащили носилки из «скорой помощи» и поставили их на каталку перед Рудольфом Валентиновичем.

Рудик отвернул простыню и взглянул в лицо почившего.

Дознаватель бросил быстрый взгляд на хирурга — в том смысле, узнает ли он жертву и все ли сделано так, как надо. Но Белецкий не проронил ни звука, и руки его заметно тряслись.

— А где борода? — наконец вымолвил он.

— Бороды нет. Но документы на месте, — доложил Неволин.

— А зачем мне документы?..

— Ты что, обдолбанный, что ли?! — потерял терпение дознаватель. — Вскроешь в присутствии судмедэксперта и все оформишь, как полагается.

— …Несчастный случай?

— Скорее всего, убийство. К сожалению, убивали в дождь. Следов никаких. Пусто. — И Неволин пошел к своему «уазику».

— Куда едем, в контору? — спросил его товарищ, который сидел за рулем.

— К тестю. А контора твоя подождет.

Тесть Неволина служил когда-то в ракетных войсках стратегического назначения. В свое время он запускал космические корабли из Казахстана, что находился по другую сторону Кулундинской степи. Ракеты с Байконура перелетали рудный Алтай и сбрасывали свои радиоактивные ступени в Алтае горном на головы туристов-рериховцев, которые искали здесь Шамбалу, Мандалу, Бодхи или просто легкого отдохновения для своей мятежной души. Ступени дымились эзотерическим дымом и напоминали камень падшего ангела, его когда-то нашел на Тибете сам Рерих, но потерял где-то здесь, в районе горы Белухи, в это, во всяком случае, верили многочисленные паломники. И когда один из них подхватил в заповедных местах лучевую болезнь, то все решили, что камень падшего ангела нашел именно он, и начали поклоняться опасному осколку, к которому тесть Неволина имел непосредственное отношение.

Но самого тестя все эти дела совсем не интересовали. Его интересовало другое: он хотел изваять из гипса посмертный бюст Есенина, потому что считал себя крупным скульптором, талант которого пытался загубить советский ВПК, и сделал для этого многое.

— Притормози, — приказал Неволин своему напарнику. — Я быстро его разведу…

Он вылез из машины и, подтянув повыше штаны, вошел на территорию лепрозория — так дознаватель про себя называл двор тестя, и к этому были свои основания. Дело в том, что весь двор был заставлен фигурами русоволосого парня разных размеров и пропорций, который не смотрел тебе в глаза, потому что, по-видимому, стеснялся своего зависимо-подчиненного положения.

Неволин же, оставив его тоску без внимания, направился в дом, бегло взглянув на то, что происходит в гостиной. Тесть стоял посередине комнаты в коротких шортах и заляпанной майке с надписью «Metallica», в руках его был жидкий гипс, который он накладывал на голову очередного истукана, и был столь увлечен своей работой, что даже не заметил прихода Василия Карловича.

Но дознавателю это было и не нужно. Он прошел в кладовую, находившуюся в конце коридора, зажег засиженную мухами лампочку и обнаружил к удивлению своему то, что искал, — деревянное кресло с резными ножками кустарной хрущевской работы, которое не успел сжечь в печке вдохновенный тесть. Обтерев ножки носовым платком, Неволин вынес кресло на себе и хотел было прошмыгнуть как мышь на двор со своим неудобным грузом, но был застигнут врасплох трескучим виниловым голосом гениального родственника.

— Ну как?.. — Тесть стоял перед гипсом, подобно Вучетичу, горделиво накладывая последний мазок и прищурив острый глаз с лохматой, как щетка, бровью.

— Хорошо, — ответил Василий Карлович. — Только я хочу вас спросить… Почему вы лепите одних субтильных блондинов?

— Это же гипс, — ответил тесть, подумав. — Как я брюнетов-то буду лепить?

— Но можно же их покрасить, — не признал Неволин своей оплошности. — Измазать голову гуталином. Впрочем, я не специалист…

— Но ведь похож-то как… Похож! — сказал тесть с гордостью.

— Весьма, — согласился дознаватель. — Однако есть одна тонкость. Это посмертная маска, ведь так?

— Ну?.. — выдохнул тесть, не подозревая засады.

— Тогда почему вы слепили ее с открытыми глазами?

Это был удар ниже пояса. Тесть с удивлением приблизился к голове и понял, что она смотрит васильковыми своими глазами в самую душу.

Василий Карлович тем временем уже был по пути на двор и за своей спиной услышал зубовный скрежет. Потом что-то рухнуло и раскололось. Это скульптор, по-видимому, свел счеты со своим неудачным творением.

— Теперь на бензоколонку, — приказал Неволин напарнику. — Туда, где стройка.

«Уазик» выехал из частного сектора, поднялся на гору и через центр закозлил на противоположный конец Орлеана, минуя пирамидальные тополя, трепещущий красный кумач, оставшийся здесь еще со Дня независимости, салон красоты «Ворожея», местный рынок, уже закрытый и пустой, супермаркет «Экономыч» с кучкой нетрезвых граждан у входа и длинные ряды выкрашенных в цвета радуги пятиэтажек, вокруг которых были разбиты цветочные клумбы.

Затем пошли пустыри. Горизонт справа встал с коленей, обозначая трассу Славгород — Орлеан. Впереди показалась знакомая Навалочная, а за ней — долгострой трехзвездочной гостиницы среднего масштаба.

«Уазик» остановился у дырявого забора. Неволин вынес на своих плечах деревянное кресло. Переступил поверженный забор и начал осматриваться, примериваясь и прикидывая в уме, куда это кресло можно поставить. Впереди он увидел бетономешалку, из жерла которой вываливался на землю жидкий бетон.

— За мной! — сказал Неволин. — И не противоречь! — на всякий случай предупредил он.

Напарник-милиционер пожал плечами, так как не собирался прекословить и вообще был не в духе: он чувствовал, что пельмени «Русский хит», наложенные в тарелку у него дома, испаряют свое тепло в потолок, превращаясь в слипшуюся твердую массу, которую потом придется долго и нудно резать ножом.

Василий Карлович прошел к бетонной площадке и со всего маха впечатал в нее свое заповедное кресло с резными ножками.

— Ты че, обкурился? — кинулся на него с лопатой добрый таджик.

— Я обкурился, а ты лажанулся, — ласково ответил ему дознаватель, показывая свое удостоверение. — И если не замолчишь, то я тебя в двадцать четыре часа выставлю за пределы РФ.

— Да нет… Не кричи, начальник. Я буду тихо сидеть, — ретировался таджик, с опаской поглядев на деревянное кресло, ножки которого уже прихватил бетон.

— Товарищи таджики! Здесь мы производим следственный эксперимент, — торжественно объявил Неволин пустой стройке. — Не скрывайтесь и не прячьтесь от меня. Каждый из вас получит то, что заслуживает в соответствии с УПК РФ. А кресло это будет стоять столько, сколько надо правоохранительным органам. Спасибо вам за внимание. Пошли, — бросил он своему напарнику и, когда они удалились с территории стройки, доверительно шепнул ему: — Ты хоть что-нибудь понял?

— Понял, — сказал на всякий случай милиционер. — Но прошу уточнить оперативную задачу.

— Твоя задача следить и наблюдать, кто сядет в кресло. Это очень важно. Особенно, если появится какой-нибудь пришлый, внешне неприметный человек из колена Данова.

— Из какого колена?.. — переспросил на всякий случай напарник, запоминая все, как есть.

— Ну это уже моя головная боль. Я сам раскушу его колено. А твое дело — докладывать руководству, кто сядет в тени смоковницы… Да не нуди ты! — приободрил его Василий Карлович. — Я тебе сменщика дам. Вдвоем вы справитесь и осилите.

Главное дело состоялось, и теперь можно было слегка передохнуть.

3

Неволин вошел в деревянные двери со стеклянным глазком, на которых висела неприметная табличка с надписью «Оздоровительный клуб „Амазонки“. Отдых VIP-класса. Дешево». Настроение у дознавателя было так себе, душа походила на стекло, захватанное жирными пальцами, ум перестал мыслить апориями, а подсознание подло шептало, что самое неприятное еще впереди.

Навстречу бросился расторопный человек восточного вида в тренировочном костюме стиля ОПГ представительского класса:

— Приветствуем вас, гражданин начальник. Чего желаете?

— Желаю дешево, — сказал Василий Карлович, припоминая табличку на двери.

— Так у нас все дешево. Только люди для нас дороги.

— В каком смысле?

— Дорого обходятся, — неопределенно сказал восточный человек.

— А жизнь… Жизнь твоя тебе дорога? — с пытливым интересом осведомился дознаватель.

— Не знаю, — искренно ответил встречающий. — Какая может быть жизнь, если вы ко мне пришли?

— Тогда двести граммов водки, — распорядился Неволин. — И валокордина.

— В сауну?

— В стакан. И сюда неси, дурак!

— А закусочки?

— Не надо, — выдохнул Василий Карлович. — Ничего уже не надо. Я мыслить буду и соображать про себя и других.

Он посмотрел мутным взглядом на чучело усатого тигра, стоящее в предбаннике. Нос у хищника был боксерский и как будто перебитый. Неволин вдруг вспомнил, что точно такой же широкий боксерский нос был у осужденного когда-то Павлючика. Но в это время человек в тренировочном костюме поднес ему фужер прозрачной «Гжелки», в который влил пузырек сердечного лекарства, запрещенного в ряде стран Европы, и дознаватель, чтобы прервать в себе поток неконструктивных мыслей, опрокинул бурду в себя. Ему показалось, что он проглотил кочергу.

— Кто сегодня на массаже? Карен работает?

— Сегодня работает Сурен, — сказал человек в тренировочном костюме.

— А кто такой Сурен?

— Метание молота смотрите?

— Никогда.

— Вот он бывший мастер по метанию молота, — объяснил хозяин.

— Значит так. Вызови мне Карена, а Сурена мне не нужно. Если человек метает молот, то от него ждать нечего. В сауну поставь бильярд…

— И амазонок?

— Никаких амазонок, — отрубил дознаватель. — Мне нужно подумать. Собраться с мыслями… У меня вот здесь, — он показал на свою голову, — вращаются миллиарды планет.

Прошел вперед, открыв первую попавшуюся дверь. Перед ним старуха, согнувшись в три погибели, прочищала унитаз резиновым вантузом.

— Не сюда, не сюда… — И человек в тренировочном костюме направил его в проход рядом.

— Я забыл, как тебя зовут. Ты кто? — спросил его Неволин в неудовольствии.

— Я — Армен.

— Вали отсюда, Армен, — посоветовал ему дознаватель.

Отдал ему зачем-то слегка подмокший пиджак и вошел в сауну.

…Он гонял шары кием, гонял долго, упорно, и ни один из них не попадал в лузу.

Шары трещали, соприкасаясь друг с другом, били себе лбы, разлетались в стороны и падали на пол. А он лупил снова и снова. Царапая зеленое сукно. Плюя на пол в угрюмой досаде. С правой руки и с левой. С подкрутом, наискосок и впрямую. И все напрасно, все мимо, и все в молоко…

На левом плече Неволина был выдавлен священный знак «Ом», на правом — православный крест с косой перекладиной у основания, на внутренней стороне локтя сверкали две короткие черные молнии, а между пальцами левой руки синело лаконичное слово «Вася». Низ торса он обвязал махровым полотенцем, а сам торс был поджарым, как у обладателя черного пояса или давно пьющего человека.

В сауне висел горячий туман. Плафон под потолком горел тускло и отдавал зеленым. Комната, похожая на шкатулку, выгоняла из тела остатки жира. Несмотря на то, что ни один шар не попал в лузу, Василий Карлович становился с каждой минутой духовно сильнее.

Тихонько открылась дверь. Дознаватель увидел на пороге туманную фигуру и понял, что это, по-видимому, массажист, которого он вызвал к себе в сауну.

— Карен?.. — спросил он, напрягая зрение и силясь различить через пар черты лица.

Фигура кивнула головой. Василий Карлович не рассмотрел ее толком, а лишь заметил про себя, что Карен одет почему-то в выходной черный костюм, что совсем не подходило для банных и вообще интимных процедур. Тем не менее, дознаватель лег на лавку ничком, и через минуту его спины коснулись умелые, сильные руки.

— Где болит? — спросил его массажист.

— Внутри, — ответил Неволин неопределенно.

— Точнее? Душа? Позвоночник? Плечи?

— Спину немножко потянул, когда тащил одно кресло…

— Ну это мы сейчас поправим, — пообещал Карен. — Ничего чувствовать не будешь. Кроме боли, стыда и радости жизни.

Василий Карлович здесь слегка задумался и попытался уместить сказанное Кареном в своей умной башке.

— Стыда я не чувствую, — сказал он рассудительно. — Стыд чувствуют или бандиты, или порядочные люди. А я не принадлежу ни к тем, ни к другим. А боль и радость жизни… — это вообще не сопрягается.

— Еще как сопрягается, — возразил массажист. — Какая радость жизни без острой пронизывающей боли?

Он резко нажал на позвонок, и Неволин вскрикнул, увидев, что из черного рукава массажиста торчит белоснежный манжет с запонкой, сделанной из поддельного драгоценного камня.

— Ты зачем так вырядился? — не понял Василий Карлович. — Зачем надел в сауну дорогой костюм?

— Этот костюм не слишком дорогой. Просто он сделан для покойника французской фирмой «Пьер Карден». Фирма известная, не спорю. Но костюм одноразовый, если в нем двигаться и ходить. Швы расходятся тут же. А продается он в Орлеане по цене костюма для живых, почему?

— Напиши об этом в прокуратуру, — посоветовал Карену Неволин.

Ему снова пришлось закричать, потому что массажист довольно грубо распорядился его ягодицей.

— Не орать, — строго сказали ему под ухом. — И не звать на помощь, потому что никто сюда не придет.

— Чего… — спросил Василий Карлович, — чего ты от меня хочешь?

Он был удивлен, даже слегка деморализован, и эта деморализация наступила как-то сразу от одного легкого прикосновения сомнительного массажиста.

— Я хочу, чтобы ты послушал историю, — пробормотал Карен, массируя ему спину. — Ты вышел под дождь и стал мокрым. Было такое дело?

— Было, — признался дознаватель.

— Ты укрылся под деревом, но был мокрым. Ты зашел в дом, но был мокрым. Сел на стул, но был мокрым. Лег на диван, но был мокрым. И будешь мокрым, пока не сменишь одежду.

— Не понял намека, — сказал Неволин, смутно соображая, что подразумевается под мокротой и особенно под деревом.

Тело было разморено и не подчинялось командам, идущим из головы.

— А ты подумай, — посоветовал ему массажист. — Только не умом, а сердцем подумай. Душою сообрази.

— А другой истории у тебя нет? — осведомился Василий Карлович, чтобы замотать разговор и оттянуть неминуемую развязку.

— Есть, — ответил Карен. — И все про нас двоих.

— Давай, — согласился дознаватель. — Это даже интересно.

— Вот, дорогой мой, ведут человека, схватив его за руку. «Он грабил, он воровал, он убивал, заточите для него топор!» А человек отвечает им: «Вы не грабили, вы не воровали, вы не убивали. Тогда зачем вы затачиваете топор?..»

— И кто здесь я? — спросил Неволин, живо представив себе средневековую казнь.

— Догадайся.

— Тот, кто затачивает топор? — прошептал Василий Карлович страшно. — Погоди… А я тебя знаю?

— Откуда?

— Нет. Я тебя знаю! Я должен тебя знать!..

Собрав последние силы и сжав волю в кулак, он выскочил из-под рук Карена и впервые поглядел ему в глаза, потому что все это время лежал на животе и разговаривал как будто с самим собой.

Перед ним стоял человек с расплющенным носом тигра. Дознаватель узнал его, это был мертвый Павлючик. А нос ему повредил сам Неволин много лет назад, когда во время дознания нечаянно вышел из себя, но тут же в себя сразу и вошел.

— Возьми, — сказал ему Павлючик и дал в руки кожаные розги. — Хлестай себя изо всех сил. Потому что ты грязный подонок. Низкая мразь. Ты недостоин дышать одним воздухом с порядочными людьми. Ты хуже мухи-навозницы. Она сидит на дерьме и питает им себя и своих детей. Но тебе этого мало. Ты кормишь дерьмом других и приказываешь им кричать: «Вкусно! Вкусно! Вкусно!..»

— У меня нет своих детей, — признался Василий Карлович, — поэтому я кормлю чужих и вообще всех, кто у меня под рукой.

— Это не оправдание.

— Да, я — дерьмо, — согласился дознаватель спокойно. — Я давно это знаю.

— Точнее, духовный урод и моровая язва. Ты — саранча.

— Саранча, согласен. Но пойми… я тоже хочу жить как человек…

Взял из рук массажиста розги. Вяло ударил себя разок, другой…

— Да кто ж так бьет?! — вскричал мертвый Павлючик. — Вот как бьют! С морозца, с морозца!..

Он начал хлестать дознавателя с невиданной жестокостью, так, что сукровица, смешанная с кровью, забрызгала концы его плетки.

Их обоих объяла жаркая мгла. Со стороны могло показаться, что двое немолодых мужчин занимаются акробатикой.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КАМЕННЫЙ ГОСТЬ

1

Дознаватель бежал по вечерней улице в пиджаке, надетом на голое тело. Бежал босиком по лужам, по канализационным стокам, укрепляя ноги железом, как индийский факир, ничего не замечая и не различая пути.

Пробежал мимо парикмахерской «Ворожея», где Лидка заканчивала свой рабочий день. Она только увидела через стеклянную витрину чьи-то голые ягодицы, одновременно удивившись и обрадовавшись. Выглянула на улицу, светлая, как зажженная лампочка. От нее стремительно удалялась тяжелая тень, и звонкие брызги летели из-под волосатых ног.

…Дядя Боря Амаретто навел бинокль на улицы Орлеана. Он это делал частенько, воображая, что сидит в джунглях в засаде и должен быть безжалостным охотником, выслеживающим смиренную жертву, ибо в противоположном случае смиренной жертвой станет именно он. Цирк шапито стоял на холме, там же бок о бок находилась юрта известного иллюзиониста, откуда открывался прекрасный вид на городские окраины.

В бинокле был виден помешанный гражданин, скачущий по лужам и напоминающий своим видом дознавателя Неволина. Дядя Боря издал горловой звук, подслушанный у тувинских шаманов, и глубоко задумался. Если представитель власти, который хотел подсадить дядю Борю к принципиальным содомитам, сам разделся и бегает где попало, как принципиальный содомит, то это значит, что с самими принципами случилось что-то не то и всему городу грозят события, как минимум, поучительные. Иллюзионист снова взглянул в свои окуляры. Дознавателя в них больше не было, а появилась стеклянная витрина приветливой «Ворожеи». За нею Лидка Дериглазова, раздевшись до бюстгальтера, протирала влажной ватой свои соблазнительные подмышки. Слюна во рту дяди Бори начала кипеть, кундалини нехотя поднялась от паха в область грудной клетки, но парикмахерша, как на грех, погасила в помещении электрический свет, потому что рабочий день был окончен, и опустила на стекла металлические жалюзи.

Василий Карлович в это время добежал до здания городской больницы и нырнул вовнутрь, миновав деморализованного вахтера, который от удивления открыл рот.

…Ворвался в ординаторскую хирургического отделения и увидел, что Рудольф Валентинович сидит на полу с блаженной улыбкой ребенка и считает в голове пролетающих внутри нее ангелов. Рядом с ним стояла початая бутылка 36-градусного напитка «Велес».

— Где мертвец?! — спросил дознаватель, по возможности нежно сгребая врача за грудки и оторвав от пола.

Рудик машинально посмотрел на его крайнюю плоть и не нашел в ней ничего выдающегося. Неволин поймал его взгляд, натянул пиджак на бедра и даже на всякий случай застегнул его на все пуговицы.

Белецкий встал с пола. Оказалось, что он довольно уверенно держится на ногах. Протянул дознавателю врачебный халат, чтобы тот прикрыл свою срамоту.

В это время в кармане пиджака Василия Карловича затрепетал мобильный телефон.

— Неволин у аппарата! — рявкнул в трубку дознаватель.

— Балашов на связи, — услышал он голос своего напарника. — В кресле, за которым установлено наблюдение, кто-то сидит.

— Кто сидит?! — ахнул Василий Карлович, не веря своим ушам.

За всеми перипетиями с мертвым экзекутором он позабыл главное, а именно следственный эксперимент с креслом на стройке, который должен был выманить Мошиаха из его конспиративной норы.

— По виду птица удод. Я посмотрел атлас птиц, и характеристики совпали.

— Что делает птица? — спросил дознаватель, внутренне примеряя удода к противоречивой ситуации, сложившейся в последний час.

— Чистит клювом перья.

— А таджики… Таджики где?

— Все рабочие-мигранты, увидев поставленное вами кресло, разбежались в ужасе по степи.

— Хорошо, — сказал Василий Карлович. — Продолжайте наблюдение. Конец связи. — И, нажав на кнопку, погрузил свой аппарат в безмолвие.

Рудольф Белецкий открыл перед ним дверь ординаторской. Слегка покачиваясь, провел Неволина через коридор в реанимационное отделение. Запаха тушеной капусты в коридоре уже не было, потому что столовую закрыли пару часов назад.

Застыв на пороге, Рудик еле заметно кивнул на то, про кого спрашивал дознаватель.

В палате лежали трое граждан РФ. Двое из них не подавали признаков жизни. Однако провода, которыми они были опутаны, доказывали, что государство в лице городской больницы имеет на больных какие-то благоприятные виды. Один, с забинтованным лицом, так, что видна была только полоска глаз, поднял руку, радушно приветствуя вошедших.

— Экзекутор?! — спросил у Рудика Неволин шепотом.

Хирург как-то жалобно всхлипнул.

— Ожил?

— Да он и не умирал вовсе.

— Так он же холодный был!

— Холодный, оттого что лежал под дождем. А сюда принесли — отогрелся.

— Так… — пробормотал Василий Карлович сам себе. — Так!.. Оперативная обстановка проясняется.

Он вдруг схватился за свою голову, будто ее разрывала изнутри вращающаяся петарда. Зарычал, всхлипнул и вывалился из палаты боком.

Рудик побежал следом, не успевая.

Вместе они добрались до пустой обезлюдевшей столовой. За стойкой не было даже подавальщицы, только пищала в глубине радиоточка, передавая какой-то голос, говоривший невнятно о Венской опере.

Неволин заглянул в кастрюлю, из которой кормили больных. В ней лежали остатки пшенной каши и вареный минтай.

Дознаватель почувствовал внезапно приступ острого голода. Он зачерпнул половником кашу, положил на тарелку три вареных рыбехи и начал все это жадно есть ложкой, потому что вилок здесь не полагалось.

Рудик опустился за столик напротив и с содроганием наблюдал, как Василий Карлович поглощает непереносимую для желудка пищу. Сам Белецкий никогда не ел то, что полагалось больным и медсестрам, предпочитая питаться в кафе напротив, где обычно заказывал вареный язык и чашку натурального бразильского кофе, сделанного из экономичного польского порошка.

А Неволин, даже не присев, стоя и наскоро, поглощал минтай, чавкая, хлюпая и плюясь в ладонь мелкими костями. И Рудольфу Валентиновичу вдруг тоже захотелось минтая, страстно захотелось, мучительно, потому что чужой аппетит заражает сильнее гриппа. Он положил себе в тарелку кусок вареной рыбы и начал есть ее голыми руками.

Некоторое время оба молчали, работая челюстями.

— Слушай и запоминай… — сказал дознаватель, жуя. — Экзекутора — на выселки. В отдельную палату. Питание — только самое лучшее. Отборное питание.

— Из чьего кармана?

— Из моего. — И Неволин сунул хирургу смятую пятисотку. — Купи ему красной икры. Найми какую-нибудь прожженную сиделку с черным нижним бельем. Ты у нас в этом деле матерый, сам подберешь. В общем, организуй поклонение волхвов.

— Поклонение лохов? — переспросил Рудик, то ли пошутив, то ли не разобрав последнего слова.

— Никаких лотков, — не расслышал дознаватель. — Это будет план икс. Но есть еще план игрек, — пообещал он.

— Зачем?

— На всякий случай. Если солдат не вернется из боя.

Василий Карлович промокнул тарелку кусочком черного хлеба и отправил его в рот.

2

Столик был стеклянным, на колесиках, как в лучших домах Орлеана и Славгорода. На нем стояли деликатесы, купленные в местном подвальчике, в котором раньше размещалось бомбоубежище: банка липкой красной икры с Камчатки, сливочное масло из растительного жира в прозрачной стеклянной масленке, нарезанный алтайский сыр «Швейцарский», сделанный в Барнауле из сычуга по еще советской технологии, банка калининградских шпротов, потому что рижские перестали продаваться из-за сочувствия латвийских властей к фашистским извергам. Еще был хлеб «Степной» в ломтях и бутылка молдавского красного вина «Слеза монаха».

— Лучше было купить «Исповедь грешницы», — прошептала Лидка Дериглазова Рудольфу. — Оно крепкое, и вообще… Искреннее вино.

— Молчи, — отрезал тот. — И делай свое дело.

— Не могу… Боюсь я.

Из-под ее халатика высовывались худые ноги с острыми коленями в черных ажурных чулках.

— Не пойдешь, посажу, — пообещал ей душевно дознаватель, который стоял рядом.

— За что же? — обиделась Лидка.

— За истязание несовершеннолетнего сына, — сформулировал Василий Карлович предполагаемую статью. — Мне соседка рассказывала… Орет по ночам.

— Это мать орет, а не сын, — вступился за сожительницу Рудик.

Неволин решил не отвечать на этот детский лепет. Он не любил женщин и детей, хотя хорошо к ним относился. И чем лучше он к ним относился, тем больше их не любил. Его супруга сбежала несколько лет назад в Барнаул с артистом краевого драмтеатра, который играл статую Командора и поставленным голосом Левитана возглашал со сцены: «Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан…» Зрительницы падали в обморок, и этот обморок свидетельствовал о том, что их можно было увозить в Барнаул. А можно было и не увозить. Артист в костюме Командора подумал и решил увезти. Через год Василий Карлович получил открытку от жены со словами: «Я — чайка, я — чайка». Но поезд уже ушел, причем без жены и без самого Василия Карловича. И где этот поезд его судьбы, на какой станции стоит и на каком перегоне отдыхает, сего дознаватель не знал и не догадывался.

Лидка оправила халатик на своей круглой попе и, тяжело вздохнув, вошла в палату. Столик громыхнул, запутавшись в колесах, как последний пьяница, и камчатская икра чуть было не вывалилась на швейцарский сыр.

Экзекутор лежал здесь один, и лицо его теперь было размотано. Подо лбом вместо глаз на мир смотрели прорезанные узкие щелки, нос сделался шире, чем у любого тигра. И кроме этих двух особенностей нельзя было сказать ничего определенного. Видимо, свалившись на асфальт, когда его подкосили дубинкой, Павлючик сильно зашибся и потерял себя. Был ли он похож на Кларка Гейбла или Хэмингуэя? Навряд ли. Потому что если избить их обоих, то выйдет не первый и не второй, а всего лишь пациент хирургического отделения больницы города Орлеана.

— Входите, входите, мои дорогие! — тихо пробормотал он, улыбаясь и обнажая куски разбитых зубов. — Чего в коридоре-то стоять?

Все трое стесненно зашли в палату и сгрудились вокруг кровати. Лидка подкатила свои яства к изголовью больного. Белецкий стоял с лицом, подающим надежды, на котором играла зеленая улыбка растения. А дознаватель был похож на Гамлета, встретившегося с тенью собственного отца.

— Как себя чувствуешь? — прошептал приязненно пациент Лидии Павловне. — Мальчики кровавые по ночам не мучат?

Лидка отрицательно мотнула головой.

— Вот ведь удивительная женщина… Она уничтожила за свою короткую жизнь целый детский сад, и ее ничего не мучит. Есть люди, которые муху убьют и переживают. А этой — как с гуся вода… А здесь что… вино? — прохрипел экзекутор, остановив свой взгляд на «Слезе монаха».

— Натуральное. Сухое, — сказал Рудольф.

— От него сухо во рту, — пояснил Неволин. — О месте на кладбище надо бы распорядиться, — пробормотал он сам себе, — а то может быть очередь, и для всех это будет неудобно.

— Не нужно беспокоиться заранее, — беспечно махнул рукой избитый. — Вы же написали в своем завещании: «Прошу меня не хоронить, пока не появятся явные признаки разложения…» Было такое дело?

— Было, — согласился Василий Карлович, поражаясь его осведомленности.

— А все зазря. Потому что администрация лагеря, в котором вы будете сидеть, похоронит вас сразу, не дожидаясь явных признаков и вообще ничего не дожидаясь… Наливайте скорее, чего ждете? — поторопил он вошедших.

Белецкий начал нервно шарить в карманах своего халата, потому что хотел побыстрее выполнить волю покойного, но почувствовал, что опять прокололся и запаздывает.

— А штопор?! — страшно выдохнул он. — Мы забыли штопор!

В зрачках, расширившихся от страха, промелькнул затормозивший на мокром асфальте грузовик.

— Рви зубами, — посоветовал ему дознаватель с отвращением ко всей хирургии в целом.

Рудольф Валентинович содрал с горлышка бумажную наклейку, начав с остервенением кусать и обсасывать пробку, что было со всех точек зрения не совсем прилично.

— Дай сюда! — И Василий Карлович брезгливо вырвал у хирурга «Слезу монаха».

Со всей силой ударил ладонью в донышко. Хилая пробка выскочила сама, расплескав по полу веселую пахучую жидкость.

— Наливай, идиотка! — заорал дознаватель на Лидку.

Та трясущимися руками разлила вино по фужерам, и, по-видимому, от страха в животе ее что-то подло заурчало.

— Как идет расследование моего убийства? — спросил между тем экзекутор, разглядывая вино на просвет.

— Вполне, — успокоил его дознаватель. — Орудие преступления на руках. Следственный эксперимент проведен, кресло поставлено… В общем, передаем дело в прокуратуру, и если она не возвратит его обратно, то мы останемся без дела.

— …За самое лучшее, мои дорогие! — И Павлючик ткнул своим бокалом в бокал Лидии. — Выпьем за то, чтобы мораторий на смертную казнь когда-нибудь прекратился!

— Ура… — машинально прошептала Дериглазова и растерянно посмотрела на Рудольфа Валентиновича.

А тот был никакой, хуже статуи Командора.

— И не говорите, — светски поддержал тему Василий Карлович, отпивая «Слезу монаха» и нервно передернув плечами, потому что по спине прошла дрожь. — Этот мораторий нам ужасно мешает. Например, за такое вино я бы расстреливал.

— А вы разве знаете, какого вкуса должна быть слеза монаха? — с интересом спросил его экзекутор.

— Все зависит от самого монаха. Если это монах-схимник, то слеза безвкусная, никакая. А если монах-алкоголик, то у него вообще нету слез, а вместо них из глаз выходит спирт. Я сам монах, — признался вдруг Неволин и уточнил: — Рыцарь-монах.

— Да… Это все мне напоминает одну восточную историю, — сказал Павлючик мечтательно и со стоном потянулся в кровати. — Один купец пришел в предместья Иерусалима и спросил у мальчика, пасущего овец: «Какая дорога в город самая короткая?» «Есть две дороги, — ответил ему мальчик. — Одна короткая, но по ней нужно идти долго. И одна длинная, но по ней можно дойти быстрее». «Покажи короткую», — сказал купец не подумав. И пастух ему показал. Купец пошел по ней и добрался до города только к вечеру, потому что путь ему преграждали канавы и буераки. И когда он, усталый и голодный, вошел в городские ворота, то взалкал, обратившись к полной луне: «Зачем я не выбрал дорогу длинную? Я бы уже давно сидел в тени векового сада и пил кошерное вино, заедая его лепешкой».

— А разве бывает кошерное вино? — с подозрением спросил Василий Карлович.

— Это метафора, — ушел от ответа экзекутор. — Мне кажется, что да. Кошерные мысли, например, или общее кошерное настроение вполне возможно.

— А я бы вообще никуда не пошел, — вдруг бухнул Рудик решившись. — Надрал бы мальчишке задницу и заночевал в поле.

— У вас не будет такой возможности, — мягко заметил Павлючик. — Задницу надерут именно вам, а не мальчишке. Вы будете сидеть в колонии особого режима по неудобной и тяжкой статье. Изматывающая работа, невкусная еда, но свежий… очень свежий воздух. И интересное окружение. Люди трудной судьбы. Они вам понравятся.

— Свежий воздух способствует здоровью, — пискнула Лидка, побледнев, как картофель.

— Да нет. Здоровье — это дело десятое. После того как уголовники используют вас всех троих по назначению, какое может быть здоровье?..

Экзекутор намазал себе на хлеб камчатской икры, откусил маленький кусочек остатками зубов, и губы его начали слипаться.

— Но ведь можно избежать подобной участи, — мягко возразил Василий Карлович. — Мы должны договориться. Вы нас оставите в покое, а мы вам сделаем зубные протезы.

— Разве только зубы? У меня ноги не ходят.

— Тогда и вместо ног поставим протезы, — успокоил его дознаватель. — Выпишем из Москвы.

— Или из Лондона, — встрял в разговор бледный Белецкий. — Англичане хорошо делают, не придерешься.

— Так это ведь накладно, — выразил сомнение Павлючик. — Мне жалко ваших расходов.

— Было бы накладно, если бы вы были сороконожкой, — успокоил его Василий Карлович. — Сорок протезов, конечно же, стоят больших денег. А тут всего два.

— Потому что вы — двуножка, — пискнула Лидка, стараясь внести свою лепту в этот светский разговор.

— Что ж, вы свою совесть будете кормить протезами? — спросил экзекутор строго. — Нет, не задобрите вы ее и даже не помышляйте. Она сожрет вас целиком. Может, у вас будет даже онкологическое заболевание, когда выйдете из тюрьмы… При нем вы не сможете ни есть, ни спать, ни испражняться. Мальчишки, увидев вас на улице, будут смеяться над вашей немощью и бросать в спину камни. Собаки будут лаять, а женщины суеверно креститься и сплевывать через левое плечо… Как хорошо, — прошептал он. — Как хороша одинокая смерть в пустой комнате, из которой вынесена почти вся мебель. Соседей только будет тревожить дурной запах, и им придется вызвать слесаря, чтобы он взломал вашу дверь…

— Ну, мы пойдем, — прервал его тактично Неволин. — А вы уж здесь сами поправляйтесь… без протезов и без нас.

— Как же я без вас? — удивился экзекутор. — Я всегда буду с вами, до скончания века.

— Нет уж… Хватит. До скончания века… Это сколько ждать?.. — Василий Карлович вывалился в коридор и, подождав, когда вслед за ним выйдут его товарищи по несчастью, плотно закрыл за собой дверь реанимации.

И там, в коридоре, Лидка страстно бросилась на грудь к Рудольфу, плечи ее затряслись в скупых девичьих рыданиях, пирожки размякли и сделались тяжелыми, как будто в них налили повидло.

— …Бесполезно, — прошептал Рудик Неволину. — Его ничто не задобрит.

— План игрек, — сказал сам себе дознаватель. — Белые начинают и проигрывают.

— Знаешь, я не люблю Гражданской войны, — рассвирепел Рудольф Валентинович. — Особенно по телевизору. Белые начинают, красные начинают… Сколько можно?

Василий Карлович задумчиво посмотрел на кисть своей руки, на которой было выколото ласковое слово «Вася».

— Что делать мне, Вася? — спросил он свою руку.

— Можешь солить огурцы, — ответила ему рука. — Бери из теплицы мелкие, которые невозможно раскусить. Клади в банку чеснок, соль, лавровый лист и заливай колодезной водой…

— Да я не об этом! — вспылил дознаватель. — Что делать мне с подследственным?

— Кончай его, — сказала ласковая рука. — Но только культурно. Чтоб не сильно мучился. Иначе он всех вас достанет.

Василий Карлович нахмурился и пустил лоб складками. В том, что посоветовала ему рука, была, конечно, своя правда. Но истины в этом не было. Смысл был, а сути не наблюдалось. Точнее, суть была, а истинный смысл парил где-то в небе и перекликался с невидимой правдой. Короче, дознаватель совершенно запутался в существительных, и звериная тоска, вышедшая из сердца, начала разрывать его логическое мышление.

— Можешь ты его наколоть какой-нибудь гадостью и вырубить хотя бы на несколько часов? — спросил Неволин у Рудольфа Валентиновича.

— Вполне. А что потом?

— А потом для него никогда не наступит…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. НАЗАВТРА

1

«Скорая помощь» с логотипом «Ламборгини» неслась по улицам Орлеана.

Ветераны, встречавшиеся на пути, провожали ее тоскливыми взглядами, в которых можно было прочесть сентенцию Германна из «Пиковой дамы»: «Сегодня ты, а завтра я…» А молодые, веря в свое бессмертие, вообще не удостаивали «скорую» вниманием, потому что рассчитывали в голове цену продвинутого мобильного телефона, который необходимо было купить, чтобы послать с него Богу выразительный смайлик.

«Ламборгини» миновал улицу Дружбы, выехал на косогор и медленно, переваливаясь через кочки, подкатил к цирку шапито.

Остановился у черного хода. Из двери с красным крестом вылез белый Неволин и быстрым шагом прошел за кулисы.

В гримерной дядя Боря Амаретто пытался разрезать ножом копченую курицу, которую купил в киоске напротив. Через час должно было начаться представление, и иллюзионист никогда не выступал перед зрителями голодным, потому что работа его была нервной. И для того чтобы сделать ее, нужно было питание, витамины и амфитамины. Однако курица, которую ему только что всучили, была похожа на ластик, ее нельзя было разрезать, но ею можно было стирать. Дядя Боря, проверяя это подозреваемое им качество, даже написал мелом на черной доске, стоявшей в гримерной, первое слово, которое пришло ему на ум: «Гальванопластика». Поднес к доске курицу и легко стер написанное подкопченной тушкой.

Но после этого курица, почувствовав свое унижение, будто бы ожила и вырвалась из рук иллюзиониста. Она ускакала сначала на стол, потом свалилась вниз и отбежала на обрубленных лапках в угол, оскалившись и наблюдая за дядей Борей всем своим усеченным телом.

В гримерную вошел Василий Карлович Неволин. Молча подал дяде Боре руку. Тот хотел ее пожать, но дознаватель отдернул, потому что не хотел мараться и здороваться с каждым встречным за руку.

Поглядел на курицу, лежавшую на полу, ударил по ней ногой и сел на специальный коврик, на котором дядя Боря творил намаз.

— Мы сделали экспертизу крови, собранной на твоей арене.

— Слава Аллаху, — обрадовался иллюзионист словам гостя. — Теперь, конечно, с меня сняты все подозрения.

— Это штаны сняты, — возразил Неволин. — Но подозрения остались. Кровь оказалась человеческой.

— Вот как… Фу. — И дядя Боря вытер испарину со лба. — Ума не приложу, как она там оказалась. У меня мозг отлетает от ваших слов.

— И у меня отлетает. Более того, группа крови совпадает с группой крови гражданки Битюцких Надежды Савельевны. Думаю, что вопрос ясен.

— Ясен… А как же… А как же подробная генетическая экспертиза? — взволновался иллюзионист. — Без нее суд не поверит доводам обвинения.

В это время в кармане у Василия Карловича зазвонил мобильный.

— Балашов на связи, — раздался в трубке голос напарника, который наблюдал на стройке за следственным экспериментом. — В поставленном кресле появился целлофановый пакет.

— Откуда он взялся? — не понял Неволин.

— А черт его знает. Наверное, ветер принес.

— Приобщи пакет к делу и наблюдай дальше. Конец связи. — И дознаватель вырубил свой телефон. — Так о чем мы говорили? — пробормотал он растерянно, потому что не мог собрать в кулак разбегающиеся мысли.

— О подробной генетической экспертизе, — напомнил иллюзионист.

— Ишь чего захотел, старый хряк, — пробормотал душевно Василий Карлович. — Такую экспертизу делают только в Москве. На это уйдет несколько месяцев, и ты все это время будешь здесь перепиливать людей? На свободе? Собирая полные залы и щурясь, как жирный кот, от полученного удовольствия?

— Да… То есть нет… Не арестовывайте меня, гражданин начальник! Очень прошу!.. — вдруг взмолился иллюзионист, потеряв за секунду всю свою харизму. — Я еще вам пригожусь.

— Пригожусь… — повторил Неволин вслед за ним, думая о чем-то своем. — А чем ты пригодишься, скажи?

Дядя Боря потерянно молчал.

— Разве что перепилить нужного мне человека? — произнес дознаватель предположительным тоном.

Иллюзионист кинул на него быстрый взгляд.

Достал из угла гримерной поруганную курицу, обтер ее о свой халат и заглянул в разрезанный живот.

— Раньше в животе были потроха, — сообщил он. — В специальном целлофановом мешочке. Они были очень вкусные, эти потроха. А теперь ничего нет… Почему?

— В каком смысле?

— А в том, что здесь дилемма. Или из куриц их вынимают, или они родятся и живут без потрохов. Ваш ответ?

— Второе, — выбрал дознаватель.

— Значит, полые изнутри? — потребовал уточнения дядя Боря, сверля Неволина испытующим взглядом.

— Так же, как и люди.

— Большая ли масса тела? — спросил вдруг шепотом иллюзионист.

И Василий Карлович понял: поплавок пошел на дно. Удилище выгнулось радугой и потянуло самого рыбака в ледяную воду продуманного злодеяния.

— Если масса курицы, то не очень. А если человека, то много больше, — ответил осторожно Василий Карлович.

— А костная масса?

— Кости есть, — абстрактно сообщил Неволин.

— Кость толстая?

— А зачем тебе это знать?

— Мне нужно взять соответствующую пилу. Выбрать ее под предположительную костную массу, понимаете? Это очень трудоемкое дело.

— Выберешь, — пообещал дознаватель. — Тебе это раз плюнуть.

Дядя Боря не стал возражать. С трудом отломил от курицы толстую ляжку, и красноватый сок брызнул ему прямо в лицо.

— Будете?..

Неволин кивнул. Обтерев руки о штаны, он отломил себе легкое крылышко, и оба они начали хрустеть зажаренной коркой.

Им было хорошо, потому что они пришли к приемлемому компромиссу и нравственные муки обоих обещали закончиться обоюдовыгодной ямой.

2

На канате, подвешенном к куполу, болталась изможденная женщина средних лет. Ей хотелось разжать руки и упасть на головы зрителей, она боялась увольнения, эта женщина, и падение с высоты было бы достойным выходом из ситуации, в которой она пребывала. Жизнь не удалась и клонилась к закату. Номер ее не пользовался успехом, она знала, что половина зрителей задирают свои головы лишь затем, чтобы узнать, сделала ли она депиляцию, а вторая половина, не испытывавшая даже подобия влечения к ней, лишь зевает и ждет начала представления дяди Бори, который один пользовался относительным успехом, хоть никакой депиляции отродясь не делал.

Она ослабила свою хватку и плавно съехала по канату вниз в опилки. Раздались жидкие аплодисменты. Женщина изящно раскланялась и убежала за кулисы, рыдая.

В это время Лидка Дериглазова с напряженным лицом парикмахерши, подсчитывающей чаевые, вошла в зал и села на свободное место в третьем ряду. Лицо ее было покрыто толстым слоем штукатурки, однако щеки просвечивали сквозь мел горячим натуральным румянцем. Приходилось охлаждать их, обмахиваясь носовым платком, смоченным в духах «Шанель № 5», что продавались в киоске хозяйственных товаров недалеко от рынка и стоили недешево — 256 рублей за флакон.

Тогда же на сцену вышел развязный клоун, похожий на алкоголика, который решил закодироваться по требованию старшей сестры.

— Лидия Павловна Дериглазова! — произнес он торжественно. — Есть в зале такая?

— Есть, — выдавила из себя Лидка. — Чего тебе?

— Меня просили сообщить, что у вас сгорела квартира, — сказал клоун.

Его звали Петей, и он был известен тем, что ездил по городу в инвалидной коляске и показывал в автобусе удостоверение «Ветеран Чернобыля».

— А вот и соврал, — ответила ему Лидка на весь зал. — Нет у меня никакой квартиры, а есть собственный дом в частном секторе.

Петя натужно захохотал и стал вихляться по арене, как червь, надетый на рыболовный крючок. Шутке этой было лет восемь, но Пете зритель прощал все, потому что орлеанцы любили этого битого жизнью неформального человека хотя бы за то, что в ответ на замечание контролера: «Откуда у вас удостоверение?» — Петя отвечал: «Каждый, кто живет в постсоветской России, — это ветеран Чернобыля».

Пока он вихлялся, бился в конвульсиях, хохотал и плевался, униформисты выкатили на арену ящики с туристической наклейкой «Море Лаптевых», а это значило, что приближалась кульминация представления: дядя Боря Амаретто должен был перепилить сегодня очередного жителя Кулунды, попавшего по своей неосмотрительности в цепкие лапы соблазнительного аттракциона.

Из-за кулис вышел сам дядя Боря, кланяясь и прижимая смуглые руки к груди. Халат его блистал масонскими знаками, а глаза источали любовь ко всему сущему.

Когда стих последний хлопок, иллюзионист прокричал:

— Этот гражданин находится в глубоком гипнотическом сне… Прошу удостовериться, господа, что здесь лежит действительно человек, венец творения, этическая норма, мыслящий тростник, а не кукла, бревно или ведущий ток-шоу… Прошу засвидетельствовать!

Он скользнул взглядом по первым рядам цирка, заполненным наполовину. Ни одно из лиц не привлекло его внимания, не возбудило мысль и не зажгло чувство. Разве малахольные подростки, жующие «Стиморол», могут зажечь чувство, разве их родители с расплющенными широкими носами могут возбудить мысль? Нет, не могут.

Только одна фигура его вдруг заинтересовала. В размалеванной неживой кукле с красными щеками он узнал парикмахершу из местного косметического салона.

— Вот вы, — пригласил дядя Боря, испытывая первые искры срамного возбуждения. — Вот вас прошу!..

Он подошел ближе и подал Лидке руку.

Она, ни жива, ни мертва, оперлась на его кочергу и перелезла через бортик арены. На негнущихся ногах подошла к железной каталке. Именно такие каталки она видела в горбольнице. На них обычно везли больного в операционную, а он смотрел в потолок на пробегающие над головой лампы, подозревая, что они могут быть последним впечатлением пролетевшей короткой жизни.

Дядя Боря откинул простыню. Лидка вгляделась в лицо лежащего, и ей стало плохо. Все было на месте. Сладкие усики чернели на опухшем лице. Даже сигара, зажатая в уголке рта, слегка дымила. Парикмахерша хотела упасть в обморок, но дядя Боря поддержал ее за талию и спас хотя бы временно от публичного посрамления.

— А может быть, не надо его перепиливать? — спросил иллюзионист зал, чувствуя нарастающий азарт. — Пусть себе спит, бедолага. А как проспится, так и пойдет домой.

— Надо, — ответили из зала. — А за что мы деньги платили?

— Действительно, деньги… — смирился со своей участью дядя Боря. — Ну, если надо, значит надо.

Довел полумертвую Лидку до ее места. Возвратился к каталке и отдал распоряжение униформистам:

— Пакуйте материал!

Те подняли экзекутора с его одра и заложили в цирковые ящики.

Зазвучала барабанная дробь. Свет в зале погас, и луч прожектора выхватил из темноты фигуру иллюзиониста, который трогал пальцами зубья пилы и шептал себе под нос:

— Туповаты. Плохо заточены, плохо…

Василий Карлович, сидевший в зале позади Лидки, видел, что какая-то тайная мысль играет на челе дяди Бори, но что это за мысль, дознаватель понять не мог.

Сам же дядя Боря испытывал противоречивые чувства. Ему вдруг почудилось, что на каталке привезли вовсе не экзекутора, а его тещу Матильду Сергеевну в пепельном парике и с ярко накрашенными губами. Откуда она взялась в цирке, иллюзионист не знал, но желание перепилить ее сделалось совершенно нестерпимым. Теща часто обличала пороки этого мира, говоря, что дядя Боря — двусмысленный и гадкий человек, живущий в пучине философского релятивизма, и теперь, кажется, настал священный час, когда с помощью аттракциона можно было рассчитаться за все со старой стервой.

Он занес пилу над картонными ящиками. Опустил ее в специальный паз и начал делать вид, что пилит. Зазвучала барабанная дробь.

Зубья медленно опускались все глубже и вдруг застряли, упершись в спящее тело, накаченное наркотиками.

Дядя Боря крякнул. Нажал сильнее. Пила под рукой загудела, словно басовая струна. В лицо полетели кусочки мягких тканей. Под коробкой образовалось кровавое пятно. Зрители в ужасе закричали, и часть из них начала торопливо покидать шапито.

А он, собравшись с духом, начал пилить по-настоящему, раскачиваясь как метроном в ритме три четверти, в котором можно играть гитарный блюз, а можно ничего не играть, а только пялиться на стакан и вздыхать о прошедшем. Когда дошел до костей, то несколько человек истерически захлопали, начав аплодировать.

— Пила — вжик-вжик, а человек — прыг-прыг, — пробормотал иллюзионист невразумительную присказку, пытаясь заглушить скрежет зубьев.

Кого-то несильно вывернуло в проход. Неволин пригляделся и узнал в согнувшемся человеке Рудольфа Валентиновича Белецкого.

— Какой ты, к черту, хирург? — сказал ему дознаватель в своей голове. — У тебя же нервы как у дамочки. На что ты пригоден?

— А какой ты, к черту, дознаватель, — ответила ему голова хирурга не словами, а мыслями, — если даже обыкновенное злодеяние не можешь организовать без свидетелей?

Что-то тяжело упало с кресла как деревянная чушка. Это была Лидка Дериглазова, потерявшая сознание от общей победы.

Неволин же, возбудившись, наоборот, встал на ноги и внимательно вгляделся в то, что происходило в синем луче света.

— Раздвигайте… — приказал дядя Боря униформистам, тяжело дыша и вытирая кровавым рукавом пот со лба.

Униформисты раздвинули ящики. В них был виден срез распиленного тела, похожий на географическую карту.

Барабанная дробь прекратилась. Прожектор погас, и всё погрузилось в беспамятство.

3

Стояла непроглядная южная ночь, которая только бывает в степи, — без луны и со звездами мельче булавочной головки, словно кто-то поколол лист черной бумаги и намотал на горевшую лампу вместо абажура. Мотор у старенького автобуса чихал и кашлял. На борту его была проведена ритуальная полоса, а над нею чернели две стихотворные строки: «Мы опускаем покрывало на все, что душу согревало». Заднюю дверь приоткрыли, и в нее молчаливые униформисты забрасывали целлофановые мешки, в которые упаковали все, что осталось после вечернего иллюзиона, — искореженные части тела, несвежие опилки, кусочки одежды, пластмассовые стаканы, из которых зрители пили газированный напиток «Колокольчик», потерянные пуговицы и лошадиный навоз.

— …А пила? — спросил у них дядя Боря.

— И пилу туда же, — ответил один из них.

Дядя Боря кивнул, соображая, что теперь ему нужно покупать новый реквизит, и, скорее всего, за собственные деньги.

— А слышали, что было вчера в Славгороде? — спросил его униформист.

— Никогда.

— На площадь перед управой вышли тридцать пенсионеров с лозунгом: «Долой продажную власть!» Слава богу, милиция была с собаками и разогнала несанкционированный митинг.

— Странно, — сказал дядя Боря. — Не понимаю, чего им не хватает. Вроде все есть. И степь, и трава… А им все мало. Испорченный, дикий народ.

— И главное, неблагодарный, — согласился униформист.

Дверь автобуса закрыли, мотор взвыл, выпустив из себя облако запоминающегося дыма. Иллюзионист принюхался и пробормотал с тоской:

— Жалко, что дым пропадает даром. Немцы себе этого не позволяли. — И тут же пояснил свою мысль: — У них выхлопные газы шли прямо в салон, в котором сидели асоциальные элементы. Экономично, и не надо никакой пилы.

— Не понял, — сказал униформист. — Это какая машина была? «Опель» или «фольксваген»?

— И не поймете. Езжайте, — махнул рукою дядя Боря, поймав себя на мысли, что униформист и техническая фантазия — две вещи несовместные.

Ему стало грустно. Автобус набычился, вцепился в теплую землю и отвалил прочь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. КОНЕЦ НЕМЕЦКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

1

Василий Карлович Неволин бросал кусочки хлеба в портрет Людвига Фейербаха, повешенный на казенной стене. Этот портрет он вырезал в 90-х годах из одного популярного журнала, решив почему-то, что покойный философ, не угодивший в свое время марксистам, сильно смахивает на грядущего мессию, которого он искал везде и не находил. К лицу невезучего немца, ославленного, проклятого и забытого, дознаватель пририсовал круги с цифрами, как в тире: десятка была в середине, где-то в районе переносицы, а все остальные цифры — по бокам, по нисходящей в зависимости от удаления от центра. Перед Василием Карловичем лежал батон белого хлеба, дознаватель отламывал от него кусочки, макал в чернильницу и кидался в печальную мишень. Хлеб оставлял на портрете черные ссадины, подобные пулевым отверстиям, кровь у философа была чернильная, литературная. Неволин никак не мог попасть в десятку, все время мазал по бокам. Снова окунал хлеб в чернила и снова мазал и мазал…

Наконец, потеряв терпение, содрал портрет со стены, скомкал и бросил себе под ноги.

Что мучило его, что угнетало? Угнетало бездействие. Дознавателя не сильно беспокоил тот факт, что на местной свалке, занимавшей десяток квадратных километров степи, кто-то обнаружит части распиленного экзекутора, там находили и не такое, например, слиток золота весом в сто пятьдесят граммов, так что на куски тела в каких-то черных пакетах мало кто обратил бы внимание кроме бродячих собак… Но в душе была бесприютная пустота. Будто вместе с Павлючиком Василий Карлович отпилил что-то от себя самого.

Он тупо уставился в телефонный аппарат. Снял трубку и накрутил внутренний номер…

— Мошкарев?.. Неволин на проводе. Кто там у нас сидит в КПЗ? Ладно. Веди ее сюда.

Положил трубку на рычаг.

Снял ее и снова положил, качая трубку, как на качелях. Душе нужен был праздник. И если даже не праздник, то какая-нибудь легкая дурь, от которой можно было согреться изнутри, подразумевая, что весь окружающий мир намного глупее и гаже, чем ты сам.

…Дверь кабинета отворилась.

На пороге стояла сухопарая девица под два метра ростом, в синтетическом свитере, порванном на левой подмышке, и в коротких купальных трусиках, из-под которых глядели худощавые ноги в свежей дактилоскопии недавно поставленных синяков.

— Ты почему ее в трусах привел, Мошкарев? — строго спросил дознаватель. — Юбка где? Небось порвал, сволочь?!

— Да я ее пальцем не тронул, — ответил Мошкарев искренно. — У меня с этим строго… Да кто на такую лярву польстится? — добавил он.

— Маркитантова Наталья Сергеевна… — сказал задумчиво Неволин. — Что там на нее?

— Унесла с завода две чугунные чушки.

Василий Карлович сокрушенно покачал головой. Количество совершенных глупыми необразованными людьми преступлений иногда переполняло чашу его сознания, и тогда хотелось жалеть всех, и правых, и виноватых, и врагов, и друзей…

— Садись, Наташа, — ласково пробормотал Василий Карлович, почему-то вообразив себя отцом. — Две чугунные чушки… Как же ты сорвалась, Наташа? Как же ты сорвалась?!

Он пододвинул ей любезно железный стул. Наташка уселась на него, закинув ногу на ногу и пододвинув соблазнительные синяки поближе к Неволину. Губы у нее были толстые, прилипчивые, а нос вздернутый и широкий — слободской… Бесстыжие искры в раскосых глазах напоминали лирические строчки незабвенного поэта: «Что ж ты смотришь синими брызгами, или в морду хошь?»

— Нет, бить мы тебя не будем, — ответил Василий Карлович своим мыслям. — Телесные наказания у нас запрещены. Здесь, слава Мошиаху, не феодализм, не каменный век, а первобытно-общинный строй. Ты хоть понимаешь, какой ущерб нанесла заводу своими украденными чугунными чушками? Задумалась ли ты, что за эти чушки дирекция будет вычитать деньги из зарплаты рядовых тружеников?

— Рядовых тружеников у нас нет, — сказал Мошкарев. — Завод давно закрыт.

Неволин тускло взглянул на него с видом инженера Гарина, испытавшего только что свой гиперболоид. Он не любил, когда всякая бледная моль в лейтенантских погонах лезла ему под руку, сбивала с мысли, оскорбляла внутренний гуманизм и сводила прекрасные порывы на нет.

— Я и сам знаю, что все закрыто, — терпеливо объяснил дознаватель. — Но я ведь не об этом. Вот ты, положим, родишь, Наташа, от какого-нибудь честного мужчины…

— Чего? — не поняла она.

— Ребенка, — уточнил Василий Карлович, чтобы не было сомнений. — А душа твоя будет отягощена воровством. Как ты будешь сказки ему рассказывать, своему дитяте? Как в глаза посмотришь, как по головке погладишь?

— Для ребенка мужик нужен, — с отвращением напомнила Маркитантова, — а не козел в ментуре.

— А разве у тебя нет козла? — терпеливо продолжил допрос Василий Карлович. — Сколько у тебя их было, этих козлов-мужиков? Пальцев на обеих руках хватит, чтоб пересчитать?..

Наташка молчала, прислушиваясь к мыслям в горячем сердце. Потом зачем-то растопырила руки и подняла ноги, пытаясь растопырить пальцы на ступнях.

— Всего двадцать? — сосчитал Неволин. — Точнее, девятнадцать, потому что два пальца на ноге у тебя сросшиеся… Мало. Ты почти девственница.

Ноги ее были обуты в китайские босоножки из почти натуральной кожи, так что сосчитать предполагаемых кавалеров было делом примитивно арифметическим.

— Да не в этом дело, — сказал Мошкарев. — Последний в реанимации лежит. И случилось это именно в тот вечер, когда Маркитантова принесла с завода свои чушки.

— Что же случилось в тот романтический вечер? — поинтересовался дознаватель.

— Был нанесен удар по голове сожителя каким-то тупым предметом. Предположительно, чушкой или сковородкой.

— С тефлоновым покрытием? — уточнил Неволин.

Наташка, услышав неприличное словосочетание, только передернула плечами и оттопырила нижнюю губу.

— Чугунной лупила. Наотмашь. А тефлоновой у нее отродясь не бывало, — сообщил Мошкарев.

— И это все? — осведомился Василий Карлович, испытав внезапно смертельную скуку.

— Почти.

— Что еще?

— После этого она принесла фекалии из нужника и обмазала ими холодильник.

— Снаружи?

— Изнутри.

Василий Карлович задумчиво забарабанил пальцами по столу. Поглядел на голую стену и пожалел про себя, что уничтожил портрет Фейербаха.

— Ну это уже родовое, — сказал он. — Не видишь, у нее же вырождение написано на лице.

— Чего? — не поняла Наташка. — Чего говорите, не пойму…

— Мать и отец гуляли? — спросил он кротко.

— Какой отец? Вы чего?..

— Вот-вот. И я об этом. Все. Садись в мое кресло!

Неволин порывисто встал и одернул на спине мятый пиджак.

— Ты что, не слышала? — переспросил он грозно. — Садись в мое кресло, говорю! Руководить будешь!

У Мошкарева от удивления отвисла челюсть. А Неволин насильно посадил Наташку за свой рабочий стол, вдавив в кресло, так что кости ее затрещали.

— Рабочий день с восьми тридцати до семнадцати тридцати. А когда на дознание выезжать, то много больше. Но ты умная, потянешь. Зарплата хорошая. Двенадцать тысяч включая надбавки. И помни о любви. О любви к подследственному. У нас — презумпция виновности в рабочие дни, а в выходные — презумпция невиновности. При такой жизни любой виновный может быть невиновным и наоборот. Уважай человека в себе. Слушай полонез Дзержинского в своем сердце…

— Огинского, — подсказал Мошкарев.

— Чистые руки, горячее сердце, холодная голова… — докончил Неволин, игнорируя его реплику. — Всем вам нужна любовь, дайте миру шанс…

Во время его филиппики глаза Наташки Маркитантовой все более округлялись. Но когда она услышала о полонезе Дзержинского, то нервы ее сдали и она заплакала навзрыд.

— Пойдем отсюда, Мошкарев. Пусть она руководит, а нам здесь не место.

Василий Карлович вышел в коридор и, пропустив вперед лейтенанта, на всякий случай запер дверь своего кабинета на два поворота ключа.

— Зачем? — осведомился Мошкарев потрясенно.

— А затем, чтоб не сбежала. До конца рабочего дня еще два часа. Пусть сидит и вникает в суть дела…

Дознаватель заложил руки за спину, как ходят заключенные.

Направился через стеклянный коридор в пристройку, где располагались камеры предварительного заключения, сутулясь и опустив голову к земле. Плитки под его ногами были свежевымытыми, так что по ним было обидно идти. Но Василий Карлович нашел выход: он наступал только на черные, словно играл в шашки, а на белые не наступал.

Через пять минут он уткнулся лбом в железную мятую дверь.

— Открывай, что ли, Мошкарев.

Тот, все более удивляясь, отворил засов.

Неволин вошел в камеру, огляделся, глубоко вдохнул спертый воздух, потому что это был теперь его родной дом и следовало приручать его к себе, как собаку, — вот эти выщербленные стены должны полюбить его голову, когда он будет об них биться, а жесткие нары должны приспособиться к его сухопарому телу и принять его очертания, потому что сколько он будет лежать на них — неизвестно…

— Когда здесь обед?

— Обед уже прошел, — ответил Мошкарев. — Остался один кипяток.

— Будешь носить баланду, как другим… Не жиже и не гуще. Понял?

Лейтенант кивнул.

— А теперь исчезни!..

Мошкарев хотел что-то возразить, но, не найдя нужных слов, отдал честь — как старшему по чину. Выйдя, закрыл за собою дверь и произвел тяжелый грохот тупого металла, который отнимал последнюю надежду у сильных духом, но укреплял в вере тех, кто духа не имел и ни на что не надеялся. А Василий Карлович был, скорее, из вторых, нежели из первых.

Дознаватель некоторое время сидел неподвижно, подперев подбородок рукой и смотря в окно, забранное решеткой. Потом набрал номер на мобильном телефоне.

— Неволин на связи. Меня наконец-то посадили.

— За что? — спокойно спросил напарник на другом конце спутниковой связи, нисколько не удивившись.

— Навет, — ушел от подробностей Василий Карлович. — Лет через пять разберутся и выпустят. Что с делом Мошиаха? Наблюдаешь?

— Наблюдаю. Но все без толку. В ваше кресло никто не садится.

В другое бы время дознаватель полез на стену, оттого что все усилия идут прахом. Но сейчас была другая ситуация, не предполагавшая подвигов человека-паука.

— И черт с вами со всеми, — пробормотал Неволин, отключив телефонную связь.

Снова поглядел на решетки.

Повинуясь безотчетному чувству, пошарил рукою внизу у пола и довольно быстро обнаружил там примитивный тайник.

Достал из него самодельную колоду рукописных карт. Начал с интересом раскладывать их перед собой: десятка — налево, дама — направо. Туз, валет, король…

2

— …Рудольф Валентинович! — Медсестра-ветеринар потрясла его толстую холку, как трясла бы буйвола.

— Что? — не понял он.

— Биологический материал готов к операции.

Ее низкий голос доносился до хирурга, словно сквозь толщу воды. Он накрыл голову клетчатым пледом и, лежа на диване, дышал через рот, потому что нос его вспух изнутри и почти не пропускал в себя воздуха. Такое с Белецким случалось и раньше: от волнения и бесполезных переживаний слизистая оболочка носа отекала и он жил как будто в противогазе — с искаженным голосом насмерть простуженного доходяги и слезящимися глазами плакальщика на собственных похоронах. Рядом коптила толстая поминальная свеча, вдавленная в стол.

— Да, — пробормотал он, будто очнувшись от тяжелого бреда. — Помоги мне подняться.

Ветеринарша взяла его, как ребенка, за подмышки и усадила на диване. Он был перед ней в трусах и в майке, несвежий, старый и простой, как надоевший муж.

— Какой сегодня день?

— Среда. А вы опять у нас заночевали… — сочувственно сказала медсестра, подставляя ему свое плечо.

Опершись на него, он поднялся на ноги:

— Больной, говоришь, ждет?

— Больной… — повторила она озадаченно. — Но вы же сами приказали, чтобы я называла их биологическим материалом.

— Я пошутил. А ты и поверила. Какая же ты недалекая… — Он хотел сказать более грубое слово, но сдержался.

Чихнул, даже не прикрыв нос рукой. Нехотя вымыл руки в раковине и надел халат.

— А свечу гасить? — пискнула медсестра.

— Не надо. Она горит в честь дорого мне человека…

Слегка пошатываясь, направился в операционную.

На столе лежал бодрый пенсионер советских лет, еще не погруженный в общий наркоз, как многие другие, потому что не смотрел телевизор, а вместо него предпочитал ловить радио «Свобода» на приемнике «Тексан», привезенном из Москвы, с Митинского радиорынка. Щеки его, словно сито, пропускали через себя щетину, но глаза были как у ребенка, поверившего в то, что его, отведенного в детский сад, скоро оттуда заберут. Если бы он мог трезво мыслить сейчас, то сравнил бы близкую смерть с детским садом, который бывает или хорошим, или плохим, но всегда чужим, казенным и неудобным.

— Сколько продлится операция, товарищ хирург? — спросил пенсионер по возможности весело.

— Часа два-три… Может быть, больше, — ответил Рудик.

— Думаете, выдержу?

— А вы как сами чувствуете? — пробормотал хирург, бегло просматривая выписку из истории болезни.

— Думаю, что выдержу. Есть опыт.

Рудольф Валентинович оторвался от своих бумажек и поглядел старику прямо в глаза:

— Нет. Не выдержите. Я вас непременно зарежу.

— Что? — не понял больной, растягивая искусственную улыбку на синих обескровленных губах.

— Зарежу я вас, — громко повторил Рудольф Валентинович. — Шансов никаких. Ноль.

— Доктор шутит. — Медсестра попыталась сгладить неприятное впечатление от его слов, ибо ей показалось, что пенсионер после этого может написать в Минздрав или в Генеральную прокуратуру.

— Вовсе нет. Я ведь отвечаю за свои слова, — настоял на своем Белецкий. — Вы же не имеете денег, чтобы сделать операцию в Москве. У вас лежат под матрацем дома тридцать тысяч рублей на похороны. Вы копили их несколько лет. И это все. Значит, вопрос закрыт. Но без меня… — добавил он после паузы, — без меня вы еще пару месяцев протянете. Вы ведь хотите прожить еще пару месяцев?

— Хочу, — ответил больной, сглотнув слюну.

— Значит, операция отменяется. Бог дарит вам шестьдесят один день. И пусть все они будут солнечными. — Рудольф содрал с лица повязку и выбросил историю болезни в мусорную корзину. — Аминь.

Вышел из операционной в коридор уже сильным, смелым, гордо откинув рыжую голову назад.

— Рудольф Валентинович… Миленький! — затрещала медсестра, словно болотная птица. — У меня валерьяна есть… У вас нервный срыв!

— Какой срыв, Маша? — удивился Рудик, смерив ее взглядом с головы до ног. — Ты ведь из техникума, и я тебя не люблю, — сказал он. — У тебя птичьи руки и обвислая грудь. И всех больных я тоже не люблю. Какой я, к черту, врач? Это же курам на смех! Парацельс… Гиппократ!.. — Он громко захохотал.

Через десять минут, одевшись, он ушел из больницы.

Ему было хорошо — как человеку, принявшему важное решение. Обрезанные тополя навевали тихую радость. Желтое небо над городом казалось выше, чем обычно. Птицы свистели свои псалмы.

Белецкий дошел до дома если не с чистой совестью, то, во всяком случае, с отстоявшейся — когда песок осел на дно и нужно было лишь прокачать воду насосом «Малыш», чтобы из нее ушла мелкая взвесь и неприятный запах.

На лестничной площадке возле его двери переминалась с ноги на ногу очередная девица в коротком клетчатом платье и белых гольфах. Она напоминала японку и требовала немедленного вмешательства хотя бы делом, если не словом. Но слов Рудик, в общем-то, не любил, а в дело не верил, ибо деловым себя не считал.

— Грудь? — спросил равнодушно Рудольф Валентинович.

— Грудь, — согласилась девица.

— Дергает?

Она застенчиво кивнула. Белецкий пожал плечами, никак не прокомментировав ее слова.

Отворил дверь квартиры.

Заглянул сначала в маленькую комнату, где лежал отец, прислушиваясь с порога, дышит ли он.

Потом прошел в большую, в которой было целых четырнадцать метров, и там девица тут же расстегнулась, показав милый для кого-то бюстгальтер. На ее губах возникла улыбка невинности, которая в другое время заставила бы Рудика превратиться в громоотвод, принявший на себя молнию ленивой страсти.

— Мастопатия, — вынес диагноз Рудольф Валентинович, равнодушно поглядев в окно.

— Это смертельно?

— Не сомневайтесь, — сказал хирург.

— И что же мне теперь делать?

— Есть одно верное средство. Идите за мной.

Он бросил ей блузку и открыл дверь в маленькую комнату.

— Вот этот старик — мой отец. Он еще дышит, но скоро, наверное, перестанет. Обмойте его пролежни, постирайте простыни, накормите. Картошку чистить умеете?

Девица отрицательно мотнула головой.

— А макароны сварить можете?

Она снова мотнула головой.

— Почему?

— Это трудно, — ответила девушка. — Нужно ведь воду налить, реально…

— Да, — согласился Белецкий. — Реально работать невыносимо. Что же вы тогда можете?

— Ничего, — призналась девушка.

— Ответ принят, — смирился Рудик. — Вот это называется яблоко. — И он показал ей зеленое «семеренко». — А вот это — терка. И трите. Туда-сюда, туда-сюда…

Девица машинально повторила показанное ей движение. Из терки брызнула на тарелку прозрачная жидкость.

— Это картошка. Очистите ее от кожуры. Кладите в кипящую воду и ждите дальнейшего размягчения.

— И что потом?

— А потом — полное исцеление, — ответил врач. — Это — новейшая терапия, известная еще со времен праведного Ноя. Не сомневайтесь… — Он легонько хлопнул ее по бедру. — В праведном Ное, во всяком случае…

Ему вдруг показалось, что люстра над головой как-то странно дернулась, встав по отношению к полу не перпендикулярно, а зависнув под острым углом…

Белецкий равнодушно про себя отметил, что, по-видимому, сходит с ума.

3

Поднималась сухая буря. Со стороны степи налетело горячее дыхание поверженного Голиафа, от которого холодело внутри. Ветер был такой силы, что старые пистолеты на бензоколонке дрожали и лязгали на своих искусанных шлангах. Бился кусочек шифера, отлетевший с крыши, и за рваные шиферные крылья, оживавшие в непогоду, один казахский поэт назвал этот город Шиферодвинском.

Рудольф Валентинович запахнул воротник пиджака и, прижимая его рукой, чтоб из него не выпорхнуло холодное сердце, обогнул здание бензоколонки, зайдя с торца туда, где располагался морально-нравственный роуминг перепиленного пополам экзекутора.

Вывеска над конторой была снята. Дверь, как в эвакуацию, оказалась заколоченной.

Рудик поглядел в просвет между досками. Он увидал пустую комнату и клетку, в которой совсем недавно сидела мятежная Гиневра. На письменном столе были разбросаны бумаги. Из телефонной розетки торчал обрывок кабеля.

Сзади раздался мужественный скрежет советского мотора. Хирург оглянулся. К бензоколонке подкатила непотопляемая «копейка», продавленная, ржавая и вечно живая назло европейскому автопрому.

— Бензин есть, начальник? — спросил у него водитель, высунувшись в окно.

— А его здесь отродясь не было… — Рудольф зачем-то снял заправочный пистолет, направив себе в висок.

— Тогда чего ты здесь стережешь?

Белецкий пожал плечами.

— Иди домой, — посоветовал ему водитель. — Сейсмологами предсказано землетрясение в Казахстане. Наверное, и до нас докатится.

— Когда?

— А я почем знаю? Может быть, завтра…

— Довезешь до частного сектора? — попросил его Рудик, бросив пистолет и заставив его качаться на резиновой кишке.

— Садись. — Шофер неохотно открыл дверцу своей «копейки».

Он не любил подвозить незнакомых людей до частного сектора. И до общественного тоже не любил. Он не знал Белецкого как профессионала, потому что в Крещение сидел в ледяной проруби единственного в городе пресного источника и никогда не болел. Внук же, наоборот, когда его насильно загоняли в зимнюю воду, чихал и кашлял.

Машина взревела, как самолет, и со скоростью насекомого полетела, оступаясь, в частный сектор.

— Чем занимаешься? — поинтересовался шофер, чтобы скрасить недлинный путь.

— Людей разрезаю, — ответил хирург и тем самым прервал дальнейшие вопросы.

Дорога прошла в молчании. У Лидкиного дома испуганный шофер сам открыл ему дверь и даже не попросил положенного ему полтинника.

Ветер здесь дул тише. Белецкий обратил внимание, что шавочка Дериглазовой, трусливая и субтильная, стоит у своей конуры и истошно лает, не решаясь в нее вползти. Рудольф Валентинович не осмыслил сего явления в голове, не произвел синтеза внешне разорванных друг с другом событий и, взойдя на крыльцо, постучал в дверь дома.

— Кто там? — тревожно спросил из-за закрытой двери сын Лидки.

— Это дядя Рудик. А мама дома?

— Мамы теперь нету, — сказал маленький Леша, по-прежнему не открывая двери.

— Где ж она?

— А у тебя конфета есть? — осведомился малыш. — С косточкой…

Голос его задрожал от слабой надежды.

Белецкий задумался, но потом понял, что мальчик имеет в виду. Полез в карман пиджака и вынул из него конфету «Рафаэлло» в полупрозрачной обертке, которые часто таскал с собой, потому что ему их дарили. Лешка приоткрыл дверь, наблюдая за действиями гостя. Жадно содрал обертку и запихнул деликатес в рот, закашлявшись и словно боясь, что конфету у него отнимут.

— Она в конуре, — сказал он, раскусывая орех.

— Не понял.

— Моя мама теперь в конуре живет, — объяснил мальчик.

Рудольф Валентинович пожал плечами, потому что был ко всему готов. Спустился с крыльца и, осторожно подойдя к будке, постучал по крыше кулаком. Собака, стоявшая рядом, перестала лаять и тоскливо посмотрела в глаза хирурга.

— Оставьте меня, ради бога, в покое! — раздался из конуры истеричный голос не слишком дорогого человека.

— Это ты, что ли, Лид?.. — пробормотал Рудольф как можно более удивленно.

Наклонился и заглянул в круглое отверстие. Там в темноте он заметил скрюченную фигуру, которая лежала на боку, поджав острые колени.

— И как тебе здесь… не дует? — нашел он с трудом подходящие слова.

Рудольф Валентинович имел в виду, конечно же, погоду, которая с каждым часом наливалась гневом и грозилась жахнуть кулаком по столу.

— Шел бы ты отсюда, — сказала ему душевно Лидка. — Ни видеть, ни слышать тебя не могу.

— И я себя тоже, — согласился с нею Рудольф.

Он сел на землю и прислонил спину к деревянной будке. Шавочка подлезла к нему и начала униженно лизать правую руку.

— По-моему, мы раскисли, — пробормотал Белецкий задумчиво. — Ты не находишь?

— Это ты раскис. А я раскисать не собираюсь, — злобно сказала ему Лидка.

— Тогда отчего ты сидишь здесь? — не понял он. — Буря поднимается, доллар опускается, экономика стабилизируется, кризис углубляется, и все пьют чай по своим домам. Одни мы с тобой на улице, как собаки… Почему?

Лидка на это только громко засопела и ничего ответить не смогла.

— А я тебе скажу почему, — упрямо продолжил Рудик. — Потому что с этим поганым экзекутором, царствие ему небесное, нам жилось легче. Нам было с кем бороться и кому противостоять. Это нас держало в седле, мы скакали по прериям, помогали набожным колонистам, дружили с шерифом и гнали индейцев-язычников за границы каньона, разве не так?..

— Он был таким же засранцем-аристократом, как и ты, — раздалось из будки. — Даже хуже.

— Возможно, — согласился Рудик. — Но я тебе признаюсь… Без него стало скучно… Мне его не жалко, — одернул он сам себя. — Жалость унижает свободного человека. Я просто слегка заскучал.

— Так развеселись, — выдохнула она. — Езжай на городскую свалку. Собери его по кускам и похорони как человека…

— А что это даст? — возразил хирург. — У тебя есть какой-нибудь знакомый Христос?.. У меня тоже. Мертвого не воскресить. Но я бы взбодрился, — добавил он после паузы. — Я бы многое отдал за то, чтоб он снова был с нами…

— Уйди отсюда, черт поганый! — заорала Лидка истошно. — Пошел вон!

— Все. Ухожу. Успокойся… Уже ушел. — Он встал с земли. Отряхнул шорты.

Снова поднялся на крыльцо дома и постучал в запертую дверь.

— Ты где? — Он имел в виду маленького Лешу.

— Здесь я, — откликнулся мальчик, не открывая.

— Еще конфету хочешь? — предложил ему Рудик. — С косточкой.

— Не-а…

— Ну и ладно. Мне больше останется.

Пошел через двор к калитке. Но, проходя мимо конуры, не удержался и пнул ее ногой. Из нее послышалось сдавленное рычание Лидии Павловны.

4

…А ночью над озером вышла мутная Луна. Дул сильный ветер, и подвешенная в небе планета была слепой. Люди от ее света чувствовали себя привидениями, не находящими места и не способными совершить осмысленный поступок.

Дверь Лидкиного дома заскрипела, открывшись. И маленький Леша, выйдя во двор, тихонько подошел к собачьей конуре:

— Мама! Ты спишь, что ли?

— Чего тебе? — спросила Лидка недовольно.

— Мой папа пришел, — сообщил ей сын.

— Какой еще папа? У тебя нет папы!

— Он в доме сидит. За столом.

— Чего ты придумываешь? — сказала она недовольно. — Это семейный стол, и отцу там не место.

— А все-таки он сидит, — настойчиво повторил Леша.

Мать выглянула наружу. Была она растрепанной, с соломой в волосах и с мешками под глазами. В целом она выглядела прекрасно.

— Он блондин или брюнет? — заинтересованно спросила Лидия Павловна, потому что Лешкиного отца в точности не знала.

— Он — бледный, — пояснил малыш.

Лидка с трудом вылезла из конуры. Отряхнулась. Расправила смятую юбку и подобрала заколкой свалявшиеся волосы.

Сын взял маму за руку и нежно повел в дом.

За пустым деревянным столом сидел мертвый экзекутор. Чувствовалось, что он был перепилен в нескольких местах, потому что на костюмчике его зияли поперечные дыры, наскоро заделанные грубыми нитками. Усики были прилизаны, но на голове торчал хохолок, доказывающий, что бриолина на макушку как раз и не хватило. Но все-таки он был циничен. Циничен и красив, пусть и не совсем целый. Он затягивался дымом кубинской сигары, но дым выходил обратно не через рот, а через швы на туловище, потому что герметичность тела была сильно нарушена.

Он встал, когда в горницу вошла хозяйка, сдержанно улыбнулся, как улыбается аристократ, и глаза его налились сладостью Кларка Гейбла, которого Лидка любила и ненавидела одновременно. Она понимала, конечно, что они не могут быть вместе, потому что гость стоит на высоте социальной лестницы, а она — всего лишь мастер парикмахерского дела, пробившая стену социума упорным трудом и незаслуженно низкими чаевыми со стороны клиентов. Но все-таки она любила этого мерзавца, любила и ничего с этим поделать не могла.

Мальчик подвел Лидию Павловну к своему отцу, вложил ее горячую руку в снежные руки вечернего гостя и счастливо улыбнулся. Он чувствовал, что семья его воссоединилась, и теперь он находится под защитой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПОСЛЕДНЯЯ

1

Рудольф Валентинович тщательно мыл ногти. Чистил их специальной щеткой, потом хищно царапал хозяйственное мыло и опять запускал под ногти щетку. Смывал мыло водой.

Вытер руки вафельным полотенцем со сливочным запахом. Надел резиновые перчатки.

Внезапно в зеркале он увидел два отражения: мужское и женское. Кто-то бесшумно вошел в ординаторскую, пока он был занят.

Белецкий оглянулся.

Некоторое время все трое молча разглядывали друг друга. Лидка казалась поведенной, как человек, уехавший в Питер и покушавший там местных грибов. Она силилась что-то объяснить, напомнить, сказать, а другой… Другой был — как всегда.

Рудик почему-то не ощутил леденящего ужаса происшедшего, ибо порог вменяемости был им давно пройден. Он только зафиксировал в своем сознании, что из крана льется вода — он забыл ее закрыть, когда чистил ногти.

— Вот что я тебе расскажу, мой дорогой, — обратился к нему экзекутор, оглаживая правой рукою свою хемингуэевскую бородку. — Вокруг тяжело больного сидят его родичи. «Узнаешь ли ты меня? Узнаешь ли ты меня?» — вопрошают они. «Узнаю, — отвечает он. — А вы меня узнаете?» — «Нет, настолько болезнь тебя изменила». — «А я узнаю вас всех, значит я — здоровее вас». — Экзекутор засмеялся. — Ну здравствуй, здравствуй, мой славный мачо!.. — Раскинул руки, готовый к братским объятиям.

— Нет, — пробормотал вдруг Рудольф Валентинович. — Не стоит.

Он отстранился, сделав шаг назад и почти прижавшись халатом к стене.

— Почему? — не понял экзекутор. — Ты же сам этого хотел!

— Нет, — повторил Рудик. — Я ошибся.

Подошел к холодильнику, достал оттуда поминальную свечу, которая давеча горела у него, и запалил фитиль зажигалкой.

— Что это ты задумал, мой милый?.. — приязненно, с теплотой осведомился у него человек с лицом Хэмингуэя. — Ты что думаешь, будто я испугаюсь какой-то заштатной свечки? Уж если я пилы не испугался, то что мне твой суеверный огонь? Даже и не думай. Я теперь никуда не уйду, коли ты меня сам позвал. Я буду вечно с тобой. Ассистировать, когда ты производишь операции, вместе завтракать, вместе обедать, вместе сидеть на унитазе, вместе лежать в кровати со случайной женщиной и вообще быть вместе всегда и везде…

Рудик же, не слушая, капнул расплавленным воском на стол и начал скатывать его в мягкие шары…

— …А все для чего? — продолжал вещать экзекутор. — Почему я должен быть с тобой рядом и лежать в кровати со случайной женщиной? Чтобы уличить тебя в твоих преступлениях. Чтобы ты ни секунды не знал покоя, чтобы лез на стену от непереносимой муки, расцарапывал щеки в кровь нечищеными ногтями, харкал розовой слизью, плакал сухими слезами и бил поклоны о равнодушный холодный пол…

Рудольф Валентинович засунул восковой шар в правое ухо. Слегка подработал и подмял пальцами, чтобы он принял форму ушной раковины. Потом сделал то же самое и с левым ухом.

…Мир перед ним погрузился в относительную тишину. То есть со стороны экзекутора слышалось какое-то шуршание, напоминавшее звук однообразного прибоя, но значения слов разобрать было нельзя.

И здесь Рудик понял, что побеждает. В неравной безнадежной борьбе. Причем побеждает не по очкам, как несвежие спивающиеся боксеры, а одним точным ударом патентованного экс-чемпиона.

Мертвец и сам почувствовал неладное. Он начал жестикулировать, волноваться, что-то кричать… Не хватало только одного — чтобы его не видеть, чтобы эта отпетая жалкая фигура с седой бородкой фальсифицированного полярника никогда бы не тревожила зрение…

И Рудик догадался, что ему нужно делать.

Он подошел к аптечке и вытащил оттуда иглу с суровой хирургической нитью, которой зашивал вспоротые животы…

Сосредоточенно завязал на конце узелок.

Приблизился к зеркалу.

Глядя в него, зашил себе сначала левое веко.

Потом зашил правое.

Воткнул иголку в халат.

И мир перед ним исчез, испарился как ненужный и навязчивый морок.

…Он стоял перед людьми, словно новорожденный. Чистый, ничего не видящий и не слышащий. Шарил вокруг себя руками, как делают слепцы. Нащупал спинку стула и оперся на нее.

Лицо Белецкого изменилось. Зашитые глаза и заваренные уши придавали его лицу значительность, в нем появилось нечто торжественно-средневековое. Это был другой человек, которого можно было сначала сжечь на костре, а потом изваять статую, положив к мраморным ногам цветы и фрукты.

Гость внимательно вгляделся в его фигуру. На всякий случай помахал перед глазами Белецкого рукой. Рудольф Валентинович на это даже бровью не повел, хотя почувствовал на щеках теплый ветер.

— Растлитель… Убийца… Кровосмеситель, — сказал на всякий случай экзекутор, но без былой энергии, тихо и безнадежно, даже не надеясь на то, что его услышат.

Хирург счастливо улыбнулся.

Ему было хорошо.

2

Бирюзовое небо Орлеана исчезло, даже палевая желтизна, обычная для лета, куда-то растворилась и стерлась. Наверху висел свинец, холодная серость сводила с ума. Редкие пешеходы сливались с воздухом и были прозрачны. Большинство, наверное, знали об объявленном катаклизме и сидели тихо по своим норам, хотя они первые и должны были пасть.

Лидка бежала по пустой улице, рассекая лбом ветер. Никто, глядя сейчас на нее, не сказал бы, что эта женщина из конуры. Но откуда она, эта женщина, тоже бы никто не сказал, потому что если человек вышел из себя, то даже мудрец не скажет, откуда он вышел. Подвернула на ходу ногу и сломала каблук. Отбросила туфли в сторону, продолжив путь босиком, благо тротуар был пуст и никто не мог уличить ее в легкомысленности.

…На двери «Ворожеи» висела табличка: «Общая дезинфекция», трепетавшая на веревочке от порывов ветра, словно последний осенний лист.

Лидка подлезла под веревочку и вбежала опрометью в парикмахерскую с решимостью Жанны д’Арк.

Оба кресла были пусты. Зеркала отражали бессрочный отпуск. Один лишь Игорек стирал в раковине полотенце, заткнув слив пробкой и натирая ткань хозяйственным мылом, похожим на кусок размокшей глины. Он даже не включил электричества и в полутьме напоминал доброго гнома.

Лидка щелкнула выключателями, но лампы не зажглись.

Он поглядел на нее исподлобья, ничем не выдав радостного восторга.

Дериглазова постаралась двусмысленно улыбнуться в ответ, но вместо пассивного намека получилась какая-то побитая собака. Во всяком случае, ей самой так показалось.

— Ты ч-чего пришла? — спросил Игорь в темноте, демонстрируя проснувшегося в себе мужчину. — З-землетрясение объявили. Нельзя.

— А ты чего? — выдохнула она.

— А я ничего, — ответил Игорь.

— Что с электричеством?

— Н-нету во всем городе.

— Ладно, — сказала Лидка, тяжело дыша. — Темнота — тоже неплохо. В темноте кино показывают, ведь так?..

Поскольку она была не одна, а с неадекватным молодым человеком среднего рода, то заглянула инстинктивно в зеркало и попыталась себя оценить.

Там она увидела Белоснежку, которую кинули семь гномов.

Лидка поправила сбившуюся прядь волос. Обратила внимание, что Игорек старается на нее не смотреть.

Водопроводные трубы тихо гудели. Под потолком собирались облака страсти.

— Ты стирай, — приказала Лидка. — Нечего на меня пялиться.

Хотя он и не пялился.

Прошла в комнату отдыха. Легла на топчан, застеленный накрахмаленной простыней.

За окном скулил ветер. Стекла дрожали, как в железнодорожном вагоне. Пейзаж уезжал от комнаты, которая одна оставалась неподвижной.

Лидка закрыла глаза, о чем-то напряженно думая. Вдруг медленно раздвинула ноги.

Игорь в это время вытащил из воды полотенце и начал его отжимать.

— …Игорек! — услышал он вдруг голос, который снился ему по ночам. — Иди сюда скорее!

Его парализовало. Желание показаться мужчиной и страх им быть атаковали друг друга, уничтожив возможность физического движения. Пол сделался жидким и засосал его ноги по щиколотку. Раздвигая вязкий, словно болото, линолеум, Игорь с трудом вошел в комнату отдыха.

Жалюзи на окнах были опущены наполовину. Лидка лежала на топчане в одной черной, как смерть, комбинации.

— Иди сюда, дурачок! — повторила она. — Чего ты медлишь?..

Кровь ударила ему в голову. Дыхание вырвалось наружу, как из откупоренной бутылки.

Он принял решение распрощаться со средним родом. На цыпочках подошел к ней. Слушая завывание ветра, осторожно лег на Лидку, потому что так полагалось и так рассказывали.

— Фу ты… Полегче, — сказала она со смехом. — Совсем придавил. Тяжелый какой!

Игорек, слушая ее, попытался сделаться легким, вообразив себя пушинкой. Он не знал точно, что ему предпринять, потому что инструкции, которые он получал с детства от старших товарищей, оказались несущественными перед тем, что он испытывал сейчас.

Заерзал. Коснулся щекою ее голого плеча. Ощутил под пахом горячий выпуклый живот и жесткие бедренные кости, царапающие его, словно скобы.

Она стала помогать ему. Расстегнула брюки, поцеловала в плохо выбритую щеку. Ощутила запах пота, который привлекал ее к Белецкому, а от Игоря отвращал.

Он как-то неудачно попытался войти в нее, перепутав двери, на которых было написано «Вход» и «Выход».

Она засмеялась.

Игорь тяжело вскрикнул и затих.

— Все, что ли? — спросила Лидка деловым тоном.

Игорь молчал.

Тогда она сбросила его с себя на пол. Он слегка ушиб спину, но роптать не стал.

— Теперь книгу тащи!..

— Какую книгу? — не понял он.

Лидка, потеряв терпение, сама вскочила с топчана, бросилась в зал и взяла со стенда «Книгу жалоб и предложений», которая пылилась здесь с еще советских времен.

Снова легла на топчан и положила книгу себе на живот.

Игорь недоуменно смотрел с пола. Он не знал о разговоре, который произошел у Лидки в первую встречу с экзекутором, и поэтому тайна физиологической книги была для него закрыта.

…И книга внезапно дернулась. Сначала — еле заметно, как будто от дыхания Лидии Павловны. Потом — резче.

Зашелестела пыльными страницами…

— Это землетрясение, — пробормотал он. — Н-началось!..

— Дурак! — прошептала Лидка и добавила самой себе: — Просто у нас получилось… И слава Богу!..

Книга встала на ее животе дыбом. Раскрылась на середине. Повернулась, показав корешок.

И со стуком рухнула на пол.

ЭПИЛОГ. ДРУГАЯ КНИГА. ГОД 1921

1

Болеть лучше зимой, чем летом, тогда нет ощущения бесцельно потерянного времени, нет ощущения собственного горя, потому что за окном комнаты, в которой ты умираешь, — та же бесприютность лежащей в обмороке природы, мертвая заиндевевшая земля, ледяной воздух, который нельзя пить, но можно глотать, как лезвие ножа. Жиреющие от собственной силы сумерки и серые коты, старающиеся поскорее прошмыгнуть ледяной квадрат заиндевевшего двора…

В Москве стояло бабье лето, и ее болезнь казалась особенно дикой на фоне тенистых лип, высокого неба и куполов церквей, сквозь которые были видны облака и галки: со многих луковок ободрали золото, потому что нужно было чем-то кормить голодающих в Поволжье и на Урале. Голодающих не накормили, зато церкви стали похожи на человеческий скелет в лекционном зале Первой градской: венец творения изнутри был убог и напоминал паровую машину, которой нужно было только достать топлива, чтоб она двигалась вперед по проложенному Совнаркомом курсу, но где взять это топливо, никто не знал. Впрочем, и про курс Совнаркома догадывался, пожалуй, только один-единственный человек, работающий его Председателем, но что это за курс, внятно не говорил, ибо опасался, что его раздерут на части товарищи из того же самого Совнаркома.

По Садовой-Самотечной улице шел горбоносый молодой человек двадцати трех лет в дорогом твидовом костюме, не вполне подходящем для теплого сентября, но надетом оттого, что нечего было больше надеть, тем более что молодой человек шел навстречу своей мечте, и если его сегодня не расстреляют вместе с твидовым костюмом, то эта мечта обещала быть прекрасной. Он хотел заработать много денег, этот молодой человек, в то время как другие люди на одной шестой части суши хотели просто выжить, и поэтому чувствовал себя избранным. И не сейчас, а с детских лет, когда сделал свои первые шаги и папа Юлиус, севший недавно в тюрьму по надуманному предлогу, заметил тогда же: «Сынок, ты далеко пойдешь!»

Он вышел пораньше из гостиницы «Савой», почти ранним утром, потому что хотел пройтись по Белокаменной и понять перед судьбоносной встречей, на какую цифру ставить в рулетке под названием «Свободная коммунистическая Россия». Тем более что в «Савое», в который его поместили как иностранца, можно было жить с известным трудом: на матраце не было даже наволочки, из крана над грязной раковиной шла иногда горячая вода и никогда — холодная. Ее брали из мутноватой Москвы-реки, эту воду, не очищая и не обрабатывая, и почему она была горячей, оставалось тайной. Но главной проблемой были клопы; молодой человек мазал керосином ножки кровати (он покупал его за американские центы на Зацепском рынке), даже ставил эти ножки в блюдца с тем же самым керосином, но проклятые насекомые, обладающие, как и все живое на Земле, разумом, забирались по стенам на потолок и бомбили оттуда собой, сваливаясь на лоб и руки. Это было по-своему страшно, самые крупные напоминали изюм, и молодой человек мог бы погрузиться в занимательную пучину душевной болезни, если бы по жизни не был неисправимым оптимистом, и водолазные поиски в Марианской впадине собственного подсознания его не слишком интересовали.

Он приехал в Москву в начале июня из несвободной капиталистической Риги, везя с собой сумки, наполненные сосисками, хлебом, подсолнечным маслом и душистым мылом с нескромным запахом горной лаванды. Уже вагон, который вез его в Россию, озадачил и поразил: на каждой полке сидело по пять человек, в нем не было кипятка и света, приходилось жечь восковые свечи, радуясь тому, что все в этом мире проходит, даже этот самый медленный поезд. От ног попутчиков сильно воняло. За окном висела сиреневая мгла, деревни словно вымерли, поля стояли с прошлогодним сухостоем, и пейзаж окрест напоминал брошенную людьми планету, обреченную на быстрое и верное вымирание. Зато на перронах толпились свободные счастливые люди невиданной доселе государственной формации. Давя друг друга то ли от паники, то ли от бурного веселья, они шли на штурм бесплатного, дармового поезда, потому что брать деньги за общественный транспорт в этой новой, только что родившейся стране было не принято не из-за идеологических соображений, а из-за того, что денег не водилось вообще. Вместо них выдавали какие-то большие листы бумаги с отрывными купонами — с ними молодой человек столкнулся уже в Москве и смог приобрести в закрытом распределителе, отстояв длинную очередь, килограмм гнилой картошки и пару буханок странного хлеба с полынным привкусом. Покупательная способность билета в сто тысяч рублей равнялась стоимости одной царской копейки. На карточки, которые полагались гражданам, в иные дни давали всего пятьдесят граммов того же хлеба, так что роль распределителя была все-таки положительной. Говорили, будто запаса муки в городе хватит на одну неделю. И когда в вагоне начали курить махорку и какую-то траву, от которой глаза полезли на лоб, молодой человек понял, что вступил в область абсолютной свободы и в этом темном омуте бесконечных возможностей, конечно же, водится крупная рыба, которая озолотит его на всю оставшуюся жизнь.

Сосиски протухли на третий день путешествия, хлеб заплесневел тогда же, зато лаванда стала пахнуть еще интимнее. Потрясенного путешественника поместили в «Савой» по направлению Наркоминдела, который находился в другой московской гостинице — в роскошном еще недавно «Метрополе», и тогда же мыло с запахом лаванды сыграло милую, не совсем прогнозируемую роль. В номер вошла девушка-уборщица с прозрачными серыми глазами профессиональной девственницы, встала посередине комнаты и с укором посмотрела на молодого человека, держа в руке грязноватый веник. Она хотела здесь убраться, эта милая девушка, хотя всю гостиницу нужно было сначала сжечь, а потом уже убирать. Но молодой человек понял, что она намекает на нечто другое. Не зная ни слова по-русски, несмотря на то, что род его велся из Одессы, он показал девушке сосиску с запашком. Та отрицательно мотнула своей аккуратной головкой. Тогда молодой человек показал ей две сосиски. Результат был тот же. Ушки ее покраснели, в глазах возникла просящая собачья преданность. И молодой человек понял, что она имеет в виду. Он достал из саквояжа кусок душистого мыла. Девушка стесненно кивнула, жалко улыбаясь. И, когда он вложил в ее руки по лавандовому куску, она с готовностью расстегнула платье и легла на голый матрац. Молодой человек быстро взобрался на нее, но, прежде чем сделать себе приятное, осмотрел ее зачесанные на затылок короткие волосы, ибо сильно опасался вшей и вообще был брезглив. Вшей он не нашел, однако худые ключицы показались ему не слишком чистыми.

Во время любви она была неподвижна, как кукла, и в этом также было свое очарование и искренность, чего не найдешь у проституток в той же Америке, из которой молодой человек так романтично уехал, добираясь до России через Лифляндию, ставшую недавно Латвийской республикой. Застегнув штаны, он показал девушке на всякий случай, что с мылом делает цивилизованный, пусть и не свободный человек: он трет кусочком туда-сюда, по плечам и животу — туда-сюда, по ногам, бедрам и всему остальному — туда-сюда, туда-сюда… Девушка внимательно наблюдала за его действиями, наморщив лоб. Потом встала с матраца, одернула смятое платье, забрала почти все мыло и, сделав книксен, ушла. С тех пор он был с ней еще пару раз, но мыла теперь катастрофически не хватало.

На улицах города царила впечатляющая новизна по сравнению со старой Европой. Воздух был сперт и жарок. Мостовая в кратерах от попавших в нее снарядов напоминала Луну. Витрины магазинов были забиты досками крест-накрест, стены болели оспой, потому что их изрешетили пулями. На толкучках покупали гуталин, в основном, на те же самые купоны. Что делать с таким обилием гуталина и откуда он взялся, никто не знал. Зато повсюду сидели чистильщики обуви, но уже без гуталина. Они обрабатывали ботинки посредством плевка, натирая их до блеска. Молодой человек брезговал обращаться к ним, потому что в слюне могли содержаться болезнетворные бактерии. И когда он увидел заросший лебедой сквер у Большого театра, то сильно заскучал. Он вдруг понял, что красть здесь нечего, ибо все было украдено задолго до него. Беспризорники, сидевшие в лебеде и обступившие его с криками, напоминали цыган. Он решил рвать когти вглубь свободной дикой страны, надеясь хоть там обнаружить некий рычаг, с помощью которого можно было перевернуть мир и собственную жизнь ради денег и смысла.

Ему повезло, причем повезло дважды. Один из работников Наркоминдела по фамилии Гаев поразил его цветущим видом и розовыми щеками на фоне тотальной бледности всего остального. Молодой человек выследил его однажды в обеденный час. Бодрый Гаев, не подозревая о соглядатае, привел его в обшарпанный дом с безлюдным первым этажом, по которому бегали симпатичные крысы. Зато на втором этаже находился нелегальный частный ресторан. Молодой человек, чувствуя запах настоящего русского борща, только что сваренного, нагло вошел в открытую дверь и показал боязливому громиле, стоящему при входе, веселую американскую купюру потертого достоинства. Его безропотно пропустили вперед, посадили за стол с почти белой скатертью и тут же налили густой свекольной жидкости на мясном бульоне, положив рядом с тарелкой горячий пирожок с капустой.

Но второе везение было еще грандиозней. Начальник англо-американского отдела Наркомата внешней торговли Григорий Вайнштейн шепнул однажды в коридоре, что на Урал отправляется поезд с группой иностранных наблюдателей под предводительством социалиста Людвига Мартенса. Наблюдатели должны были выяснить два вопроса: чем можно помочь голодающим уральским рабочим и есть ли в России полная окончательная свобода. Молодой человек знал заранее оба ответа: голодающим рабочим помочь нельзя ничем, а окончательная свобода в России переливается через край. Но все-таки поехал вместе с наблюдателями, на этот раз в мягком вагоне с электрическим светом, потому что хотел наладить необходимые связи и вообще показать себя молодцом.

В Екатеринбурге дети с опухшими животами и провалившимися глазницами стучали в окно поезда с романтичным требованием дать поесть. Молодой человек выбросил им кусок булки, и они растерзали хлеб, как собаки, давя друг друга. Рабочие на митинге стояли угрюмой черной стеной и кричать революционные лозунги отказались. Зато, увидев брошенный асбестовый рудник, оставшийся здесь еще с царских времен, молодой человек вдруг почувствовал вдохновение. Он дал понять Мартенсу, что организует несколько пароходов с зерном для Советской России в обмен на возможность концессии, связанной с понравившимся ему рудником. В США за один бушель зерна на бирже давали один доллар. В двадцать первом году эта несвободная и отсталая, по сравнению с Советской Россией, страна разбухала от обилия собранной пшеницы, с нею не знали, что делать, куда девать, и молодой человек сказал, что жертвует одним миллионом долларов своих личных сбережений для того, чтобы уральские рабочие русского происхождения поели, наконец, американского хлеба. Миллиона у него не было. Он связался по телеграфу с маленькой фирмой в Нью-Йорке «Эплайд драг энд кемикл», с которой у него были особые, приватные отношения, нарушавшие уголовное законодательство штата. Ее президент Альфред Ван Хорн ответил, что миллиона у него тоже нет, но он попробует занять, раз дело пахнет асбестом в не обремененной законодательными условностями стране.

Но это стало уже неважно, будет миллион или нет. Услышав о неслыханной щедрости молодого человека, Людвиг Мартенс прослезился и тут же отослал телеграмму задумчивому Председателю Совнаркома: «У нас есть замечательный американец, который хочет накормить голодающих пятью хлебами. Что с ним делать?» Ответ пришел из канцелярии Совнаркома незамедлительно: «Пошлите его к чертовой матери». Мартенс засомневался. Он не хотел посылать никого к чертовой матери, он вообще ничего не хотел, а хотел, пожалуй, только одного: снова забраться в мягкий вагон и укатить с голодного Урала, например, в полуголодный Китай. Однако следующая телеграмма, присланная из Москвы, все поставила на свои места: «Давайте этого субчика сюда. В. Ленин».

И молодой человек почувствовал: свершилось! И если даже «Эплайд драг энд кемикл» все завалит, то это не имеет большого значения. Его вызывает в Москву сам Председатель Совнаркома, а это значит… Бог знает, что это значит. От одного предположения мозг отделялся от головы и парил в небе курчавым подозрительным облаком.

Они возвратились с Урала в конце августа и поняли: в Москве что-то произошло. Конструктор революционной свободы вынул очередную идею из своей задумчивой головы и предложил такое, от чего подкашивались ноги и сердце начинало выбивать неистовый ресторанный степ. Забитые витрины исчезали на глазах. На улицах появились люди, а не одни только бандиты и беспризорники. Веселые трамваи, по-прежнему бесплатные, были переполнены оживленным народом. Лебеду перед Большим театром скосили, весь город просыпался, как воскрешенный Лазарь. И когда молодой человек обнаружил в одном из открывшихся магазинов дорогое французское вино, то чуть не упал в обморок от удивления и, опершись о фонарный столб, спросил у безъязыкого пространства: «What is it?» «НЭП, — ответило ему безъязыкое пространство устами подтянутого гражданина в кожанке, который, по-видимому, знал английский. — Наш Старик придумал и воплотил». «Но это же отступление от революционной свободы», — мысленно заметил молодой человек. «Полное отступление, — согласилась с ним кожанка. — И он за это ответит».

Молодой человек обрадовался и огорчился одновременно. Обрадовался, оттого что придет в свою гостиницу с бутылкой добротного вина. А огорчился как раз из-за стеснения свободы. Это свобода, посулившая ему своим хаосом миллионы, теперь оборачивалась какой-нибудь сотней тысяч долларов, а это, как ни крути, в десять раз меньше ожидаемого минимума. Однако гостиница «Савой» успокоила, как любимая и надоевшая жена. В ней все осталось по-старому. Клопы были те же. Отсутствие холодной воды вдохновляло. Уборщица ходила по-прежнему голодной и готовой на все. И молодой человек почувствовал прилив прежнего оптимизма: нет, потеряно далеко не все, еще можно что-то придумать, соблазнить Старика-председателя, провернуть концессию, оприходовать антиквариат, оставшийся в музеях, и возвратиться в Америку, чихая на любое уголовное законодательство.

И теперь, направляясь в Кремль окольным заячьим путем, молодой человек еще раз все прокрутил в голове и взвесил: асбестовая концессия — да, зерно для голодающих, которых, возможно, уже накормили, — да, медицинская помощь со стороны «Эплайд драг энд кемикл» — конечно. Но не хватало еще какого-то эффектного номера, последнего звена, которое бы приковало Конструктора революции к нему, молодому посланцу капиталистической Америки с дипломом врача, дырой в кармане и морским ветром в сердце.

Его встретил у Троицких ворот Кремля Борис Рейнштейн, американский коммунист, работавший в Профинтерне и согласившийся проводить до заветного кабинета.

— Страшно? — спросил он.

Молодой человек не понял, о чем говорит Борис. Если бы страх был осязаем, то разве Америка не осталась бы за спиной, то куда бы он добрался с этим страхом? Разве что до какой-нибудь Небраски, где выпил бы рюмку в частном притоне и забылся некрепким сном…

— Это солнце, — сказал Борис. — И оно светит всем.

Однако не уточнил, кого именно имеет в виду. Молодой человек задрал голову в сентябрьское небо и не нашел там солнца, а одну лишь душную воздушную пену.

Пройдя через белую и круглую башенку, названия которой они не знали, оба поднялись по мосту к воротам. Возле них дежурил молчаливый и недовольный часовой. Молодой человек поглядел вниз: под его ногами шумел ржавой листвой городской сад. Рейнштейн показал часовому свой партийный билет, и тот, развернув его, отдал обратно. Однако паспорт молодого человека забрал себе, вручив вместо него заранее выписанный пропуск.

— Это как понимать?

— Не волнуйся, — успокоил Борис. — Тебе отдадут паспорт при выходе из Кремля.

Они прошли за зубчатые стены, изрешеченные, как и весь город, картечью. Молодой человек озадаченно посмотрел на золотые шапки соборов и ощутил разочарование: золото куполов еще не успели содрать.

— Продается? — спросил он у Рейнштейна.

— Что? — не понял тот.

— То, что внутри.

— Навряд ли. А ты знаешь, что внутри?

— Нет.

— Там прах русских царей.

Мысль заработала тут же. Можно было вывезти в Америку, например, кости Ивана Грозного, единственного местного царя, которого знал молодой человек. Выставить их в естественном музее и брать с бойскаутов за вход пятнадцать центов. Детишкам это понравится, они любят смотреть мертвецов. А со взрослых взимать не меньше пятидесяти, а может, и доллар, ведь царь все-таки, не какой-нибудь Фенимор Купер…

— По-моему, ты не готов к встрече со Стариком, — сказал Борис.

— Я готов, — ответил молодой человек. — Хотя стариков не люблю.

Он мрачно поглядел на старинные пушки, которые стояли по периметру площади. Читал где-то, что все они были захвачены у Наполеона. Внезапно что-то кольнуло в сердце. Пронеслось подозрение, что его, молодого бизнесмена цветущих лет, привяжут к жерлу цепями и выстрелят ядром, поворотив дуло на Запад.

— Нет, — вздохнул Рейнштейн. — Ты не готов к встрече со Стариком…

Они вошли в прямоугольный каменный дом, бывшее здание Сената, которое показалось молодому человеку более современным, чем все остальное. У входа часовой снова попросил у них пропуск и, ни слова не сказав, пропустил вовнутрь.

Молодой человек поднял голову вверх и посмотрел на потолок. Он был высок и недосягаем. Они поднялись по широкой лестнице на третий этаж, прошли по коридору до закрытой двери, где стоял еще один часовой. Что-то подсказало молодому человеку, что он был не русский, как и два других. Бегло взглянув на пропуск и партийный билет Бориса, он пропустил их в большую комнату, а точнее, в залу.

Окна были занавешены белым коленкором и мадаполамом. В зале кипела работа. Трещал телеграф. За многочисленными столиками сидели сильно озабоченные люди, в основном женщины закатных лет, и делали вид, что работают. К ним подошла низкорослая горбунья с короткой шаркающей ногой.

— Это мы, Мария Игнатьевна, — сказал ей Рейнштейн по-русски.

— Как о вас доложить? — спросила горбунья, не здороваясь.

— Скажите, что пришел доктор Арманд Хаммер из дружественной Америки, — объяснил ей Борис.

Горбунья бегло осмотрела молодого человека с ног до головы. Повернулась и пошла в кабинет, таща за собой шаркающую ногу.

— Это кто? — прошептал молодой человек со страхом.

Он не любил горбунов с детства, считая, что они его сглазят и произведут частичный разор в делах.

— Мария Игнатьевна Гляссер, личный секретарь Старика… Ты в Бога веришь?

— Нет, — сказал молодой человек.

— Тогда помолись тому, в кого ты не веришь, — посоветовал ему Рейнштейн.

— Можете войти… Владимир Ильич вас ждут, — сказала Гляссер, выйдя из кабинета.

Молодой человек тоскливо оглянулся. Встретился с глазами Бориса и понял, что тот с ним не пойдет.

На негнущихся ногах переступил дубовый порог…

2

За массивным письменным столом сидел очень бледный человек с короткой монгольской бородкой. Увидев гостя, он медленно встал, то ли нехотя, то ли оттого, что каждое движение давалось ему с некоторым трудом. Он был одет в темно-серый полотняный костюм; белая рубашка с отложным воротником резко контрастировала с черным галстуком, слегка съехавшим набок.

— Вы в самом деле доктор? — спросил он на английском, не слишком хорошем по произношению, и внимательно посмотрел посетителю в глаза.

— Да, naturally, — ответил по-русски молодой человек, потому что за три месяца, проведенных в России, успел выучить целых два слова, которые дались ему не совсем легко: «да» и «нет».

— Гм… — задумчиво пробормотал хозяин кабинета. — И кого же вы успели вылечить?

— Никого, — сказал доктор на английском. — Лечу не я, а моя спиртовая настойка, выполненная по весьма оригинальной рецептуре. А вы что, больны?

Ленин не ответил. Он бегло подал американцу руку и широким жестом пригласил присесть в глубокое кожаное кресло. Рука его была влажноватой, мягкой. Молодой человек, присев, как будто провалился в черную дыру. Старик не был высокого роста, но тут сделался великаном, так что доктор даже не доставал ему до паха.

— Спиртовая настойка… Гм. Но ведь в Америке сухой закон? — поинтересовался Ильич бесцветным ровным голосом, присыпая легким песочком глубокую и опасную яму.

И здесь в голове доктора Хаммера всплыло странное, подслушанное на улице слово: амба — пропал! Вождь мирового пролетариата расколол его с первой попытки даже не молотком, не специальными щипцами для орехов, а голой влажной рукой, проникнув в ноу-хау, в святая святых прежней коммерческой жизни.

— Сухой закон. Определенно. Спору нет, — подтвердил молодой человек, приняв мгновенное решение идти напролом. — И это очень прискорбно. Именно из-за сухого закона в Америке и не происходит пока социалистической революции, которая давно назрела. Но ведь в России не так, верно?

— Гм… — Ильич потер задумчиво подбородок. — Гм… Можно ли вас понять, что революция произошла у нас оттого, что мы споили русский народ?

— Можно, — ответил молодой человек. — Но я так не думаю.

— А что вы думаете? — спросил Ленин, уточняя позицию гостя.

— Я вообще не привык думать. Я коммунист по своим убеждениям и думать мне не обязательно. А что думаете вы?

— У меня с головой что-то, — ответил Владимир Ильич, уходя от ответа. — Бессонница и временами сильные боли.

— Это поправимо. Наша настойка делает чудеса… Мы… В общем, голову мы изменим. А за остальное я не ручаюсь.

Во время этого короткого разговора молодой человек сидел в кресле ни жив, ни мертв. Со Стариком, который годился ему в отцы, он разговаривал столь вольно, что его давно уже должны были вытолкать в шею. Однако Ленин почему-то медлил.

Он стоял над столом, заваленным книгами и газетами, упершись в края руками, и в большой голове его ворочалась неизвестная ему самому мысль. Газеты были в основном иностранные, по большей части немецкие, и на этом основании молодой человек сделал вывод, что хозяина кабинета почти не интересует советская пресса. Книги также лежали везде: на ковре, на подоконнике, в углах и на шкафу. Только на потолке их не наблюдалось, потому что закон всемирного тяготения не был пока отменен советской властью. В кадке стояла пыльная зеленая пальма. Рядом с отрывным календарем чернело бронзовое пресс-папье, изображавшее голову сеттера.

Набравшись наглости, доктор Хаммер схватил наугад одну из книг и открыл титульную страницу. Это были «Половые извращения и эксцессы. Том 2». Ленин тем временем пришел к какому-то определенному решению. Накрутив вертушку, он сказал по-русски в трубку:

— Голубушка, соедините меня с Львом Давидовичем.

Некоторое время трубка молчала, транслируя лишь помехи и трески на линии. Потом явственно раздался короткий выстрел.

— Троцкий на проводе, — сухо ответили в трубку.

— Лев Давидович, я хочу посоветоваться с вами по одному архиважному вопросу… У вас что, стреляют?

Трубка некоторое время молчала.

— Прошу говорить по существу, Владимир Ильич, — еще более холодно заметил Лев Давидович, что-то пережевывая и, по-видимому, прикрывая микрофон рукой.

— Может быть, мне позвонить чуточку позже?

— Позже я буду еще более занят, — сказал Троцкий, и в голосе его зазвенела холодная сталь. — Что вам нужно?

— Но вы уже прожевали?

— Прожевал и слушаю вас внимательно.

— У меня в кабинете сидит один свободный до развязности американец.

— И что дальше? — спросила трубка.

— Я хочу узнать ваше мнение об Америке.

— В каком смысле?

— Ну, это свободная страна?

— А почему вы об этом спрашиваете именно меня? — с раздражением заметил Лев Давидович. — У меня что, других дел нет, чем отвечать на подобные вопросы?

— Потому что вы жили в Америке, а я нет, — смиренно выдохнул Ленин.

— Мерзкое полицейское государство, — объяснил Троцкий. — Америка не актуальна. Ее скоро не будет.

— Гм… — пробормотал Ленин, бросая тревожные взгляды на своего посетителя, который слегка заскучал, потому что не понимал существа разговора на неизвестном ему языке. — Что же с ней случится, с этой Америкой? Может, ее смоют волны мировых океанов?

— Там будет социалистическая революция, — сказал Троцкий голосом школьного учителя, который объясняет двоечнику элементарный вопрос. — И они все перебегут к нам.

— Гм, гм… Вы думаете, там такой сильный пролетариат?

— А разве у нас такой сильный пролетариат, чтобы совершить то, что мы совершили? — Здесь Лев Давидович слегка сорвался на фальцет и пустил в трубку петуха.

— Не думаю. Пролетариат у нас глупый, неразвитый, — осторожно объяснил Ленин, стараясь не выходить из себя. — Он неаккуратен, ленив, продажен. Он не видит дальше своего носа.

— Именно. А все состоялось именно потому, что у нас есть вожди, — нехотя сказал Троцкий. — Такие, как вы, Владимир Ильич, — добавил он уже совершенно упавшим голосом.

— Но это свободная страна?

— Да вы что, сбежать туда хотите?! — опять потерял терпение Лев Давидович. — Свободой там и не пахнет. Они даже лишили свой пролетариат возможности выпить рюмку после окончания трудового дня.

— А мы разрешили. Что из этого следует?

— А вывод тот, что более свободной страны, чем сегодняшняя Россия, не было и быть не может. Во всей мировой истории.

— Но ведь американцы весьма деловиты, — продолжал пытать трубку Владимир Ильич. — Деловиты, как муравьи. Это не русский байбак-трутень, читающий графа Толстого и рассуждающий о рисовых котлетках. Не русская проститутка, раздвигающая ноги перед тем, кто ее пожалеет и погладит по головке. Согласитесь.

— Владимир Ильич. У меня очень мало времени, — окончательно потерял терпение Лев Давидович. — Если вы хотите, чтобы мы все стали американцами, я сделаю это. Лично для вас. Но не тяните душу. Не могу я больше с вами говорить. Отдайте неразрешимое распоряжение, и мы будем работать над его окончательным разрешением.

— А чем вы заняты?

— У меня второй завтрак, — нехотя признался Троцкий.

— Извините, Лев Давидович. Я позвоню позже. Приятного аппетита.

В голове Ленина сразу же пронеслась картина, как молодой секретарь Троцкого в кожаной тужурке открывает бутылку шампанского в кабинете Наркомата обороны. Пробка бьет в потолок, и из горлышка хлещет зловонная кислая жижа, которую Владимир Ильич не переносил еще с университетских времен. Когда стреляли в Петрограде в октябре 17-го, то издалека казалось, что матросы открывают бутылки в винных погребах Зимнего дворца. Потом это случилось на самом деле, и многих участников штурма пришлось расстрелять. Оправдывало лишь то, что казнимые стояли под дулами винтовок совершенно пьяными и ничего не понимали.

— Мы их аннулировали, — пробормотал Ленин задумчиво по-английски, смотря на раскрытый том сексуальных извращений и эксцессов.

Доктор Хаммер вздрогнул. Реплика вождя мирового пролетариата заставляла задуматься. О Ленине ходило множество слухов, но все они были не слишком кровожадного характера. Борис Рейнштейн, который провожал молодого человека до кабинета Ильича, рассказал о предводителе кронштадтских матросов Дыбенко. Тот яростно влюбился в некую Коллонтай, феминистку и революционерку в интимных вопросах, увез ее в Ялту, чтобы вместе изучать второй том «Капитала». Братишки-матросы, оставшись без своего предводителя, сильно заскучали до анархических настроений. Троцкий негодовал и поставил на Политбюро вопрос о немедленном расстреле Дыбенко и «всей прочей порнографической сволочи», как он выразился. Однако Ильич, взяв слово, сказал: «Нет, расстрел будет для Дыбенко и Коллонтай слишком мягкой мерой. Нужно приговорить их обоих к тому, чтобы в течение ближайших пяти лет они оставались верными друг другу». Все рассмеялись, и вопрос был закрыт, несмотря на то, что Троцкий в знак протеста положил свой партийный билет на стол. Но через час, когда обсуждали вопрос о тифе, опять засунул билет в карман кожаной куртки и сделал вид, что слегка помягчел к окружающим.

Однако сейчас доктор Хаммер струхнул. Вождь говорил о загадочном аннулировании, и молодой человек принял это на свой счет.

— Россия и Америка дополняют друг друга, как муж и жена, — сказал посетитель выспренно, оттого что страх скрутил его солнечное сплетение до размеров молекулы. — У вас есть полезные ископаемые и дешевая рабочая сила. У нас — технология и организация производства. Что еще нужно для успеха?

— Я знаю, что вы мечтаете о концессии. Вам приглянулись асбестовые рудники, — пробормотал Ленин, проявляя осведомленность. — Но ведь асбест — это еще не все. Что вам нужно кроме него?

— Ничего. Я хочу дать России все, на что способен, асбест — это только начало. Я… — Молодой человек запнулся, и взгляд его упал на карандаш, лежащий на столе. — Я… я построю вам карандашную фабрику!

Ленин с любопытством посмотрел на него. Ему показалось, что перед ним сидит жулик, разыгрывающий бизнесмена, но с этого жулика в условиях экономической блокады было что взять.

— Карандаши — это архиважно, — согласился Ильич. — НЭП скоро раскрутит нашу экономику, и карандаши нам понадобятся неимоверно. Много хороших и быстрых карандашей.

Импровизация удалась, и архимедов рычаг был найден. Через пробитую стену недоверия молодой человек увидал глаза Старика: они начали светиться нездешней космической добротой.

— Правильно ли я понимаю, что НЭП — это частичная реставрация капитализма? — осторожно спросил доктор Хаммер.

— Не реставрация, а построение. Настоящего капитализма у нас никогда не было, — признался Ленин себе под нос, рассматривая страницу немецкой газеты.

Доктор Хаммер не понял, шутит ли он или говорит серьезно. Молодой бизнесмен ехал в страну победившего коммунизма, а она на его глазах вдруг вывернулась наизнанку, и вождь пролетариата вдруг оказался вождем нарождающейся буржуазии… Было отчего пошатнуться умом. Ему даже показалось, что перед ним стоит Гудвин из страны Оз, играющий чуждую для него роль и тщательно скрывающий лицо перед своими же товарищами.

— Могу ли я понимать вас так, что американскому капиталу в России будут оказаны преференции? — осторожно спросил гость.

— Можете, — ответил Ленин. — Рабочих накормите?

— Накормим, — опрометчиво пообещал доктор Хаммер. — Пароходы с зерном уже в пути.

— Больницы построите?

— Сделаем. А что потом?

— А потом… Потом мы заложим американские города, которые будут лучше ваших, — произнес Ленин странным глухим голосом, как будто говорил через дремоту. — Лет через десять-пятнадцать они уже появятся. В них вырастет культурный образованный пролетариат, который, окрепнув, возьмет управление государством в свои руки. И государства больше не будет, потому что государством станут сами люди. Ничего больше не будет. Ничего не останется…. — Голос его стал тихим и еле слышным.

— Значит, свобода через капитализм? — решил уточнить доктор Хаммер.

— Свобода через суровую диктатуру. Это диалектика. Эх, да вы все равно ничего не поймете! — махнул рукой Ильич, произнеся последнюю фразу по-русски.

Он как будто скинул с себя минутную слабость и попытался снова стать энергичным, бодрым и злым.

Молодой человек кивнул на всякий случай, хотя прекрасно знал, что никакой пролетариат в его Америке не был допущен к государственному управлению и в ближайшие сто лет это ему не светило. Почему через НЭП возникнет какая-то особая самоорганизация, превышающая американскую, это оставалось великой тайной пролетарского Старика.

— А какая вам вообще от нас польза? — вдруг спросил Ленин. — Вы что, хотите сделать на асбесте миллионы?

— Как пойдет дело. Не знаю, — ушел от ответа Хаммер.

— И на карандашах больших денег не сделаешь. Тогда что же? Что вы хотите у нас хапнуть? — поинтересовался Ильич запросто, как будто сидел с бизнесменом за одним столиком в каком-нибудь Цюрихе или Женеве.

— Я вообще-то поклонник антиквариата… — тихо и с усилием сказал доктор Хаммер, но дальше продолжать не стал.

В его голове сидела несколько лет странная мысль, похожая на манию. Появилась она после того, как в одной из американских газет он увидел фотографию проломленной стены Зимнего дворца. Подпись под фотографией гласила, что это след от снаряда крейсера «Аврора», расстрелявшего Эрмитаж прямой наводкой. Ниже была помещена заметка, в которой говорилось о тотальном разграблении музейных коллекций городской беднотой, проникшей через этот разлом. Сейчас, конечно, через четыре года после судьбоносных событий о подобном обогащении посредством штурма не могло быть и речи. Хотя в Эрмитаже, наверное, сохранились вещи, не имевшие исторической ценности, но которые можно было пустить в дело. Например, старые ковровые дорожки. Кому они были нужны, кроме моли? Можно их вывезти в США и сшить, положим, домашнюю обувь. «Царские тапочки от доктора Хаммера!» Звучит? Не просто звучит, а это хит сезона!

— Так что же насчет антиквариата? — продолжал пытать Ленин.

— Нет… Антиквариат мне не нужен, — с усилием пробормотал молодой человек, потому что врал и язык его поворачивался с трудом. — Я не могу отбирать у русского пролетариата культурные ценности. А вот, например, иконы… — Он запнулся.

— Иконы?! — с веселым удивлением переспросил Ильич.

— Без окладов. Одни деревяшки, — просительно выдохнул доктор Хаммер. — Они весьма интересны… Интересны с этнографической точки зрения.

— Нелепые картинки деревенских богомазов, не получивших специального академического образования? Интересны? — очень явственно, почти по слогам осведомился вождь.

— Да. Они мне нравятся… — выдавил из себя молодой человек.

— Сейчас. Я напишу записку, — пробормотал Ильич, подавляя в себе приступ хохота.

Он взбодрился. Слабость и потливость, которые мучили его уже несколько дней, неожиданно прошли. Он понял, что перед ним сидит сибирский валенок, пусть и американского производства. В асбесте гость кое-что понимает, но в живописи, конечно, ни в зуб ногой. И даже не скрывает своей серости, своего полного незнания искусства как такового.

— Пойдете к товарищу Горбунову, и он вам отсыплет сколько захотите, — сказал Ленин. — Но только без окладов. Оклады пошли на помощь голодающим.

— Да, спасибо. Оклады мне и не нужны, — согласился доктор Хаммер, принимая записку. Он был на седьмом небе от счастья.

— Когда составите контракт на концессию с нашими юристами, мы сразу же одобрим его в Совете Народных Комиссаров… Вы будете первым из зарубежных капиталистов, кто будет работать на нас. Поздравляю.

Все происходило с катастрофической быстротой. Однако, услышав слово «контракт», молодой человек затуманился, и затмение ума, происшедшее с ним, не ускользнуло от внимания Ильича.

— Бюрократия? — весело осведомился Ленин, называя предмет, который напугал наивного американца. — Вы боитесь наших кувшинных рыл, которые будут ставить палки в колеса?

— Боюсь, — признался доктор Хаммер.

— И я боюсь, — согласился с ним Ильич. — Но мы их обыграем. Я к вам приставлю чекистов. — И он энергично рубанул ладонью пустой воздух.

— Чекистов? — повторил доктор Хаммер, не веря своим ушам.

— Именно. С ними дело пойдет веселее. Один будет связан с рабоче-крестьянской инспекцией, а другой напрямую — с Всероссийской чрезвычайкой. Всего два человека. Но отборных. Отборных двое… Сами же мне потом спасибо скажете. Двое. Очень мало. С пользой для дела…

Голос его стал глух. Вслед за короткой вспышкой энергии и веселья последовало другое: кислород вдруг вышел из воздушного шара и весь экипаж начал падать на землю с катастрофической быстротой.

— О деталях не беспокойтесь. Я обо всем позабочусь. Идите…

На лбу его выступил пот. Ленин вложил в руку молодого человека кусочек картона, и тот вышел из кабинета в частичной прострации. «Какие чекисты? — подумал он. — Зачем мне чекисты? Чтобы меня расстрелять?»

Он разжал ладонь. В ней оказалась скромная визитка с выдавленной надписью, сделанной мелким невыразительным шрифтом: «Владимир Ильич Ульянов (Ленин). Председатель Совнаркома Р.С.Ф.С.Р.»

Приемная Ильича показалась ему мрачной. Мадаполам на окнах почему-то напомнил склеп. Горбунья Гляссер смотрела на него с вожделением. Все окончилось не совсем так, как он задумал.

Ленин же тем временем накрутил вертушку и сказал в трубку слабым голосом смертельно уставшего человека:

— Девушка, соедините меня с Феликсом Эдмундовичем.

3

Дзержинский приехал к Ильичу в начале третьего дня. Одернув на спине гимнастерку, он вошел в кабинет с меланхоличным выражением водянистых глаз, которые многих располагали к нему лично. Человек с такими глазами, конечно же, знал и понимал все. Знал литературу. Разделял кантовский императив. Был снисходителен к человеку как таковому, потому что догадывался о его хрупкости. Худоба говорила об аскетизме. Продолговатое лицо напоминало то ли Дон Кихота, то ли Христа, если бы тот вдруг пошел на государственную службу. Феликс имел вид оголенной совести. И только проработав с ним некоторое время, люди понимали, что совесть эта какая-то странная, жестокая, совесть не только к себе, что было бы нормально, но к окружающим, и никогда не поймешь, что имеют в виду эти меланхоличные глаза: исступленное добро, которое он насаживал силой вокруг себя, или просто жгучую отрыжку, терзавшую постоянно его больной желудок.

Ленин лежал в это время на черном кожаном диване, массируя себе виски. День перевалил на вторую половину, и приближавшиеся сумерки пугали тем, что никогда не уйдут. Он будет длиться вечно, этот лиловый сумрак, и Ильич, как ослепленный Эдип, будет бродить по коридорам на ощупь, хватаясь за стены и коряво зовя безъязыким ртом какого-нибудь случайного поводыря.

Вечером он чувствовал себя особенно гадко. Пол уходил из-под ног, и голоса людей звучали, словно через стеклянную банку. А будет еще ночь с мучительной бессонницей, и всю хворь, всю подступающую, как прилив, болезнь, нужно будет скрывать от товарищей по партии, ибо многие из них были хуже голодных псов: заметят слабость и вцепятся в тебя мертвой хваткой, разорвут на куски…

Заметив вошедшего Феликса, Ильич, как мог, встал и, пересилив головокружение, подал Дзержинскому руку.

— Я решил основать город в пустыне, — быстро, почти скороговоркой сказал вождь.

Феликс Эдмундович бросил на Ленина осторожный взгляд и оценил нездоровый цвет лица, которое когда-то было рыжим. Начало разговора не сулило ничего хорошего.

— Совершенно правильное решение, — осторожно ответил Дзержинский, присаживаясь в кресло.

— Вы думаете? — спросил Ленин.

— Бесспорно. Это то, чего нам сегодня не хватает.

— Гм… — пробормотал сам себе Ильич, и в голове его пронеслась быстрая мысль: «А чего это он со мною так сразу согласился?»

— Но это ведь город в пустыне, — заметил он Феликсу. — Там архискверный климат. Бураны, солончаки, перекати-поле… Почему именно в пустыне и зачем он нам нужен, ваше мнение?

— Мое мнение таково. Чем больше городов в пустыне, тем лучше. А деревень должно быть меньше. И предателей тоже. Как можно меньше предателей, — с неожиданным надрывом сказал Феликс.

Глаза его наполнились влагой, голос стал звучать словно у пастора, нараспев, и Ильичу показалось, что он вот-вот заплачет. Он был странным человеком, этот Феликс. В партии ходила грязная сплетня, будто он в детстве случайно убил собственную сестру Ванду из охотничьего ружья. Мать скрыла это убийство, потому что мальчик был с явным приветом и верил в Бога сильнее, чем местный ксендз. Дознание полиции определило неосторожное обращение с оружием. Сразу после убийства Феликс решил посвятить себя духовной карьере и попросился в монастырь. Мать и духовник целый год отговаривали его от этого опрометчивого, даже по меркам конца 19 века, поступка. И в голове мученика (а Феликс был именно мученик, в этом в партии никто не сомневался) что-то перевернулось. Он остался по-прежнему страстно верующим. Но теперь он горячо поверил в то, что Бога нет. Его горячечная исступленная вера в отсутствие Создателя всего сущего внушала Ленину некоторые опасения. Ильич предпочитал видеть у себя под боком холодных агностиков, но тем, кто страстно верит хотя бы в то, что ничего нет, доверял не вполне. В этой горячке было что-то мистическое. Ну нет и нет, и ладно, убиваться-то зачем, плевать слюнями зачем? Биться в истерике зачем? Непонятно. И сейчас, услышав о каких-то предателях, Ильич сильно насторожился. Он не принимал слухов в расчет, тем более о каком-то детском убийстве, зная, что от пущенной кем-то утки не отмоешься до конца жизни. Его самого называли за глаза немецким шпионом, а Льва Давидовича — шпионом американским. Один раз даже перед заседанием Совнаркома он услышал краем уха шепот одного партийца: «Ну вот и шпион пришел!» Но про себя самого Ленин точно знал, что шпионом не является, а что знает про себя Троцкий — это оставалось его личной тайной. А вот что Дзержинский, в отличие от большинства коммунистов, сидел на настоящей каторге, это был непреложный естественно-научный факт.

— Вы не поняли, — мягко сказал ему Ильич, игнорируя пассаж о предателях. — Этот город американский. И к русской жиже он отношения иметь не будет.

— Так, — согласился Феликс, что-то обмозговывая внутри себя. — Вы хотите, чтоб он подчинялся правительству Соединенных Штатов?

После Брестского мира, когда пришлось отдать немцам целые города и веси, это предположение не было столь фантастичным.

— Вовсе нет, — еще более мягко, совсем тихо пробормотал Ленин. — Просто новое лучше строить на новом месте. Мы не сделаем из Москвы Нью-Йорка, если даже захотим. Питер здесь тоже помочь не сможет. А вот в какой-нибудь степи… На берегу озера построить химический завод, чтобы не нужно было рыть котлован для отходов. Сделать для рабочих просторные чистые дома, выстроить столовые, читальни, современную больницу… Как вам эта идея?

Его начало лихорадить. Чтобы справиться с внутренней дрожью, он начал фонтанировать идеями.

— Глауберова соль, — выдохнул он, открывая толстый том справочника по минералам, заложенный на середине. — Эту соль можно добывать из соленых озер. Соленых озер у нас много в степи, например, в Сибири и на Алтае. Как вам эта идея? Глауберовый город на берегу глауберового озера? Эта соль архиполезна для желудка. И вам нужно ею лечиться, и мне… Всем коммунистам надо лечиться. Что вы об этом думаете?

— Лечиться нужно, — опять тонко, нараспев одобрил предложение Дзержинский. — Но предатели нам мешают. А отсутствие ресурсов подрубает крылья. У нас уже нет крыльев!

— Вы опять ничего не поняли, — тяжело вздохнул Ленин. — Ведь все теперь завертелось. За какую-то пару месяцев старушка Русь пришла в движение. Рабочих и крестьян у нас достаточно. К нам уже идут зарубежные капиталисты, и скоро в казне появится валюта… Мы обречены на экономическое процветание. Накормим народ и начнем строить.

Дзержинский на это ничего не сказал. Он понял, что разговор идет о НЭПе, в него никто не верил, кроме Ильича. Люди формации, к которой принадлежал Феликс, несмотря на свою вынужденную жестокость, еще продолжали мыслить внеклассовыми моральными категориями, и когда Старик отменил продразверстку и вслед за ней пал военный коммунизм, то сразу же встал вопрос: а зачем были принесены столь сокрушительные жертвы? Зачем одна часть необъятной страны накинулась на другую? Все для того, чтобы реанимировать погребенный ранее, ославленный и оплеванный капитализм?

— Да не было в России никакого капитализма! — прокричал Ленин, как будто читая его мысли. — О чем вы, Феликс? Революция продолжается, и вы, ее Дон Кихот, без работы не останетесь.

— Да я хоть сейчас могу подать рапорт о своем увольнении, — неожиданно сухо сказал Дзержинский, оставив распевные интонации пастора.

— Почему? — стараясь держать себя в руках, спросил Ильич.

— Предательство, — повторил Феликс почти шепотом.

Это уже становилось невыносимым. Ленин знал о его крылатом высказывании, что террор уничтожает способность предавать. Однажды между ними даже зашел интересный разговор за шахматами, когда Феликс, обдумывая очередной ход, вдруг брякнул, что если бы Христос развернул террор против своих учеников, то предательства Иуды не состоялось бы.

— Опять вы за свое, — тяжело вздохнул Ильич. — И кто же теперь… Кто теперь нас предал?

— Это будет очень тяжело для вас… Слишком тяжело знать всю правду. Я не могу сказать. Пока не могу. Не спрашивайте, — пробормотал Феликс, стараясь не смотреть собеседнику в глаза.

— Лучше подумайте о названии этого города, — сказал Ленин, тяжело дыша и пытаясь переключить его мозги из подозрительного в созидательный план, — города глауберовой соли и просторных чистых улиц.

Он сел за письменный стол и схватился руками за голову. Некоторое время оба напряженно молчали.

— Сегодня я договорился о первой концессии с одним энергичным до неприличности американцем. Экономическая блокада прорвана. Этот мальчишка годится мне в сыновья, но я в него поверил… Арманд Хаммер. Кто он?

Дзержинский был готов к этому вопросу. Он ехал к Ильичу именно из-за энергичного американца и теперь, дождавшись возможности отчета, медлил, оттягивая свой триумф. Только горько хмыкнул и поджал без того тонкие губы.

— В каком смысле? — не понял Ленин, потому что с первого раза не смог расшифровать этот хмык.

— Во всех, — сказал Дзержинский. — С ним спит наш агент.

— Гм … И какого пола наш агент? — на всякий случай поинтересовался Ильич.

— У агентов нет пола. — В голосе Феликса послышалась настоящая непридуманная боль. — Девушка из гостиницы. Она изображает уборщицу. Но она, конечно же, не уборщица. И совсем не девушка.

— И что же? — с ужасом спросил Ильич, ожидая чудовищной новости, которая вот-вот должна была на него обрушиться.

— Арманд Хаммер… Вам не кажется странным это имя?..

— Мне — нет. А вам?

— Arm and hammer, — прозвенел в тишине напряженный голос Дзержинского. — Разве вы не помните, что такое «arm and hammer»?

— Серп и молот… — обескураженно произнес Ленин.

Его сломали не сами эти слова, а то, что он, полиглот, энциклопедист и умница, прозевал тайное значение имени и фамилии доктора Хаммера. А разгадал их какой-то шляхтич, пусть и поставленный на важное государственное дело.

— Серп и Молот, — насмешливо повторил Дзержинский. — Вы когда-нибудь встречали человека по имени Серп и Молот? Я не встречал. Этот человек — фикция, зеро, ноль. Он плод нашего голодного воображения и всеобщей тотальной нищеты.

— Но я его видел сам, Феликс, — вступился Ильич за самого себя. — Он сидел в этом кресле. Жал мне руку. Говорил какие-то слова… Более того, Людвиг Мартенс дал ему прекрасные рекомендации.

— Людвиг Мартенс… Социалист Людвиг Мартенс! — язвительно пропел Феликс Эдмундович, возвышая голос.

И это был уже не Феликс. Это был дух изгнанья и мести. За его худой спиной, позвонки которой просвечивали через истертую гимнастерку, показались крылья. Так, во всяком случае, представилось Владимиру Ильичу.

— Отец этого Арманда Хаммера был арестован за аборт, в результате которого погибла женщина, — продолжал вбивать гвозди Феликс в умную голову Старика. — А первоначальный капитал прыткий юноша сделал на якобы лечебной настойке имбиря, выполненной на чистом спирте. Эту настойку он отправлял бутлегерам галлонами, и они опаивали ею трудовой народ в подпольных питейных заведениях, потому что в США — сухой закон. Из Америки пришлось уехать, потому что нашему Серпу и Молоту грозил длительный тюремный срок… — Дзержинский начал задыхаться. — Я его арестую, этого подлеца! — простонал он.

— Да наплевать, — неожиданно спокойно заметил Ленин. — Наплевать и забыть.

Он, сидя за письменным столом, начал раскачиваться на любимом плетеном кресле, с которым не расставался и на заседаниях Совнаркома. Поставил его на задние ножки, оторвав от пола передние. И в этом неустойчивом равновесии продолжал сидеть, снисходительно поглядывая на Феликса.

— Хорошо. Наплевать, — тут же согласился с ним Дзержинский, убавив голос до шепота.

— Я готов работать хоть с чертом, если это послужит делу.

— Вам виднее про черта, Владимир Ильич. Мое дело предупредить, — сказал Феликс.

— Именно. Предупредить, — повторил Ленин, о чем-то тяжело раздумывая. — Он в какой гостинице живет?

— В «Савое». Жуткая дыра.

— А мы переселим его во Дворец

Cахарного короля, — предложил Ильич. — Там почище, и следить за этим субчиком будет сподручнее. Вы не находите?

Феликс вынужденно кивнул. «Дворцом Сахарного короля» назывался особняк купца Харитоненко, торговавшего до революции сахарной свеклой и нажившего на этом деле около четверти миллиарда долларов. Туда теперь селили иностранцев, к которым советская власть проявляла бдительный интерес вплоть до круглосуточной слежки: английского финансиста Лесли Уркарта, американскую писательницу Клер Шеридан, бизнесмена Вашингтона Вандерлипа, положившего свой глаз на нефтяные месторождения Камчатки…

— Так что же насчет предательства? — возвратился к прежней теме Владимир Ильич, потому что с Серпом и Молотом было покончено.

Феликс молчал, раздумывая, с чего начать. Те безобразия советской жизни, с которыми он сталкивался повсеместно, расцарапывали его душу до мучительного наслаждения. Но он понимал, что Ильич был устроен по-другому и удовольствия от страдания, скорее всего, не получал.

— Что бы вы сказали на то, что видный коммунист, известный деятель партии, на самом деле коммунистом не является? — начал он издалека.

— Организационно или фактически? — потребовал уточнения Ленин.

— И организационно, и фактически.

— А что это за видный коммунист? — насторожился Ильич. — Я знаком с ним лично? Я был с ним в эмиграции? Меньшевик он или большевик?

— Он — народный комиссар, и его знают многие, — ушел от прямого ответа Феликс.

— Тогда в чем загвоздка?

— А в том, что он исключен из РСДРП в тысяча девятьсот десятом году, — вывалил свой булыжник Феликс Эдмундович.

— Не ухватил существа вопроса, — пробормотал Ленин после молчания. — Вы утверждаете, что народный комиссар, один из руководителей нашего государства, исключен из партии, и мы про это забыли?

— Именно это я и утверждаю, — сказал Дзержинский.

— Фамилия коммуниста. Назовите, — сурово потребовал Ильич.

Развязка приближалась быстро, словно курьерский поезд. По сторонам железнодорожной насыпи стояли глупые крестьяне и восхищенно провожали глазами желтые и синие вагоны. А в зеленых, как известно, плакали и пели…

Феликс сделал эффектную паузу.

— Джугашвили, — сказал он. — Иосиф Виссарионович Джугашвили. Партийная кличка Сталин.

Было слышно, как стекло в кабинете таранит своим лбом залетевшая оса.

— Исключен? В десятом году? — спросил Ленин, не веря своим ушам.

— Именно. По вашему требованию, — уточнил Дзержинский.

— Но мы, должно быть, восстановили его позже? — не понял Ильич. — Кооптировали в состав ЦК за рубежом?

Дзержинский пожал плечами, наслаждаясь страданием, которое проснулось в его душе. А страдание было великим: национальным вопросом в стране занимался коммунист, который коммунистом, во всяком случае, организационно, являлся условно и не вполне.

— Бросьте, Феликс… Бросьте! — с тоской сказал Владимир Ильич, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Сталин. Тоже мне фигура! Я думал, что речь идет о более серьезном предмете…

От души отлегло. Предмет и в самом деле оказался ничтожным. Ленивый молчаливый грузин, нигде не учившийся и ни в чем себя особо не проявивший, если не считать ограбления банка лет двенадцать тому назад, оказался исключенным за это же ограбление… Тоже мне новость.

— Да кого мы не исключали? — спросил Ленин. — Мы всех исключали, а потом принимали обратно. Я только сам себя не исключал, — добавил он задумчиво.

У Сталина были ограниченные умственные способности и ничтожный кругозор, об этом Ильич знал точно и ничего не ждал от него в будущем. Серого цвета, с оспенным лицом, он окуривал Троцкого своим вонючим табаком во время гражданской войны, и все время мешался под ногами, изображая активность. Скорее корова могла заговорить, чем Джугашвили мог сделать для страны что-либо полезное. Этот балласт Ильич собирался сбросить с корабля в ближайшем будущем, и роковое будущее для тов. Сталина в виде НЭПа уже настало…

— Владимир Ильич, дорогой, — неожиданно взмолился Дзержинский. — Ну позвольте мне дать приказ о его аресте. Как я отдал приказ об аресте изменника Мартова…

— Так вы и Мартова приказали арестовать? — поразился Ленин. — Когда же?

Это было для него новостью. Меньшевика Юлика он почти любил, и в эксцессе Феликса ему почудился личный выпад. Выпад против себя и своего прошлого.

— Пятнадцатого августа сего года. По согласованию с вами, — ответил Дзержинский, досадуя, что, по-видимому, слишком сильно расстроил Старика.

— Гм… Не знаю. Не помню о таком приказе, — пробормотал напряженно Ленин. — И как вы собираетесь произвести арест? Мартов же находится в эмиграции. У вас что, такая сильная агентурная сеть за рубежом?

— Агентурная сеть у меня слабая, — признался Феликс. — Но я сделаю это исключительно из-за морального аспекта.

— Не трогайте моральный аспект, — отрезал Ленин. — Боритесь лучше с экономической преступностью, которой теперь при НЭПе будет предостаточно. А моральный аспект оставьте мне.

— А что со Сталиным? — спросил после молчания Дзержинский.

Он не собирался сдаваться, он был слишком упорным и фанатичным, потому что родился поляком, так, во всяком случае, думал Ильич. Но Ленин не мог сказать Феликсу всего, не мог сказать, что уже придумал, как зарыть Джугашвили поглубже. Он даст ему должность в секретариате ЦК и погребет в бесконечных бумагах, где ленивый грузин докажет свою полную некомпетентность. Чтобы он не расстраивался, ибо был чудовищно самолюбив, ему придумают должность с высокопарным названием, например, Первый секретарь или даже Генеральный, пусть потешится, пусть выпьет кахетинского вина, не догадываясь, как его провели, как зарыли и отрезали от реальной работы… Всех, кто не умеет заниматься практическим делом, — в бумаги. Тем более что и сама партия скоро станет другой. Ее кастовая замкнутость в условиях новой экономической политики уходит в прошлое…

— Джугашвили — это фигура без политического будущего, — прокомментировал Ильич свои мысли.

— А все-таки? — продолжил пытать Феликс.

Ленин молчал, потому что исчерпал свои аргументы.

— Я сейчас брошу жребий, — сказал вдруг Дзержинский и вытащил из кармана галифе монету царской чеканки. — Если орел, значит, арест. Если решка — то вам решать…

— Я уже все решил, — промолвил Ленин, вставая из-за стола.

— Но все-таки. Если орел, значит — арест, если решка, то…

Ильич его не дослушал. Тихонько и не прощаясь, он выскользнул в коридор и с великой осторожностью прикрыл за собою дверь.

4

Эта была вторая дверь в его кабинете, которая вела не в обширную приемную, где проходили заседания Совнаркома, а в личную квартиру, точнее, государственную, потому что ничего личного за исключением костюма и нижнего белья у него не было.

По коридору до двери в столовую он доходил за полминуты, но эти тридцать секунд, словно в эйнштейновском времени, растягивались в целую вечность. Внутри этой бытовой домашней вечности, отгороженной от казенного пространства толстыми стенами, он успевал почувствовать многое, и то, что он успевал, не внушало ему особого оптимизма. «Орел или решка?» — навязчиво крутились в его голове слова Дзержинского, — «орел или решка?»

Он и сам не знал про этого орла. Прожив пятьдесят один год на Земле и находясь внутри вселенского переворота, он не слишком часто мог взглянуть трезво на то, что происходит внутри души, но иногда в тишине, одиночестве и на ходу эта трезвость вдруг наступала, приобретая угрожающий душевному здоровью характер.

Ленин не был стратегом и не мог за всю свою жизнь сыграть на опережение исторических волн, которые качали его, ломали и били, но все же не могли потопить. То, что он идеально держится на волне, не тонет, гимназист Ульянов понял еще в юности, когда переплывал Волгу в районе Симбирска. Река к августу сильно подсыхала, и баржи, груженные зерном и лесом, запутывались в мелководье, но в начале июля Волга была еще широкой, и переплыть ее считалось опасной удалью. Однажды ударил гром и рухнул оглушительный ливень, но упрямый лобастый мальчик с калмыцкими скулами плыл дальше, точно зная, что доплывет туда и обратно, туда и обратно… Молодая возня с «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса», который волей судьбы превратился в прообраз РСДРП, была похожа на организацию литературного кружка. Кто-то испытывал наслаждение от поэзии, кто-то от истории, но он испытал не сравнимую ни с чем эйфорию от первого прочтения Маркса, превратившуюся в постоянное вдохновение почти эротического характера. Оно оставило его лишь в последние годы, когда выяснилось, что все, написанное бородатым кабинетным ученым, есть полуправда и даже опасная утопия, не пригодная к реализации в конкретных исторических условиях.

Знал ли кто-либо об этом, кроме него? Иногда Ильичу казалось, что знают все, кроме молодого поколения партийцев, подобных Бухарчику, схоластичных, необстрелянных и диких зверей в своей пошлой вере в то, чего нет. Но чаще он думал, что о полном провале знает лишь он один, и тогда приходилось носить маску, от которой уставало не только лицо, но и то, что дикие необразованные люди назвали когда-то душой. Он сам предпочитал оперировать другим термином, не менее убийственным по отношению к себе.

За всю свою политическую карьеру, которая продолжалась уже почти тридцать лет, он лишь дважды сыграл на опережение исторических волн. Дважды на опережение — не слишком ли мало? Один раз, когда предложил превратить войну империалистическую в войну гражданскую. Лозунг был красив, звучал неплохо и бежал впереди реки времени, подпиравшей спину. Уже через несколько лет эта самая гражданская война, которую он звал, пришла в Россию, и, если бы не остервенение простого народа, не идейная пустота белого движения, что пережевывало старую монархическую мякину, чем бы все это кончилось? Черт знает чем, даже несмотря на организационные способности неприятного Троцкого, который создал Красную армию почти с нуля, спаяв ее кровью, мечом и железной дисциплиной. Этот красный Бисмарк мог многое, почти все, но что он думал на самом деле, оставалось для Ленина тайной.

Второе опережение состоялось в апреле семнадцатого, когда, приехав в Россию из эмиграции, мало кому известный и совсем непопулярный глава социал-демократического кружка набросал десяток тезисов о перерастании революции буржуазной в революцию социалистическую. Это был его звездный час. Опять исторические волны остались за спиной, а впереди простерлась нематериальная гладь великого будущего. В воздухе было разлито электричество. Правительство Львова, а потом Керенского заваливались набок, легонько ткни — и развалится на глазах. Города заполнились озверевшими дезертирами, которым надо было что-то делать. Меньшевик Суханов, тершийся рядом, сказал кому-то, что электричество, разлитое вокруг, неожиданно нашло себе материальное воплощение в низкорослом человеке, имя которому Ленин. Но стоило Дыбенко привести несколько кораблей к набережным Петрограда и пальнуть в сторону Зимнего дворца, как электричество внутри Владимира Ильича кончилось. Никто не понял, что произошло. Городские обыватели высыпали на набережную и махали платочками морякам с линкоров, ибо были уверены, что перед ними происходит военный парад. Ильич сидел в Разливе вместе с Гришкой Зиновьевым, опасаясь ареста за шпионаж в пользу Германии. Кстати, лукавый Джугашвили двумя месяцами раньше стоял за то, чтобы Ленин присутствовал на суде в качестве обвиняемого в этом бессмысленном шпионаже, и сего Ильич, конечно же, Сталину не забыл…

А потом… Потом начались позорные догонялки истории, которые не кончились и в этот теплый сентябрь двадцать первого. Точнее, продолжились. Ленин не слишком верил в революцию на родине, помня замечание не Маркса, а Тютчева, сказавшего как-то, что будировать антиправительственные настроения в России — это все равно, что высекать искры из мыла. Ильич будировал их в юности из одного чувства азарта и, когда мыльные искры превратились вдруг в настоящий костер, слегка растерялся. В канун февральской революции он умудрился даже брякнуть, находясь в эмиграции, что нынешнее поколение российских социал-демократов вряд ли дождется перемен у себя в стране в обозримом будущем. И вдруг жахнуло, затрещало по швам… Пришлось догонять историю в вагоне, который кто-то назвал пломбированным, срочно возвращаясь в Россию через враждебную Германию. Это было неэтично, даже гадко, но выбирать не приходилось, и если уж германский Генеральный штаб пошел на это, преследуя свои утилитарные цели, то тем хуже для германского Генерального штаба.

И дальше продолжились одни догонялки. Тот же Суханов написал позднее, что после октябрьского переворота Ленин начал терять энергию, разряжаясь на глазах и переставая быть похожим на самого себя. Какая-то слепая полудохлая каторжанка, переходившая улицу с поводырем, умудрилась попасть в Ильича из револьвера с метров восьми на заводе Михельсона. Тело ее сожгли в железной бочке на территории Кремля, чему был свидетель поэт Придворов, пошлейший и бездарнейший писака, которого Ленин в грош не ставил. Подстроенные кем-то выстрелы значили только одно: петух прокукарекал, но Ильич, застигнутый очередной волной исторического шторма, не имел сил разобраться в хитросплетениях заговора. Нужно было догонять волны и выплывать из них живым. Грянула Гражданская война, Троцкий сделал Красную армию и, разбив белых баронов, предложил идти на Индию. Это была игра на опережение, но Ленин медлил, не понимая, что будет делать армия в сезон тропических дождей в другой части света. В это время озлобленные до последней степени крестьяне начали заживо закапывать комиссаров в землю за то, что они отбирали у них зерно. Следовало срочно опередить историческое время, чтобы оно тебя догоняло, а не ты его, и Кронштадтский мятеж явился, казалось бы, последней каплей в принятии радикальных решений. Но каких?

Выход подсказал все тот же Лев. Он положил ему на стол записку, в которой критиковал продразверстку и предлагал меры, существенно ослаблявшие давление на крестьянство. Ленин не вник в ее содержание и на всякий случай отверг. Тогда неугомонный красный Бисмарк, находившийся в зените своих творческих сил, предложил прямо противоположное тому, что сам утверждал ранее: создание трудовых армий и экономики мобилизационно-лагерного типа. Ильич отверг и это, потому что стал раздражаться от постоянного творческого напора. Но волны по-прежнему катились впереди, и, когда в стране грянул страшнейший голод, Ленин понял: права была именно первая записка, и, не ссылаясь на автора идеи, заменил продразверстку на продналог, скрыв от партии, что этим решением начинает формировать в разоренной коммунизмом стране буржуазный свободный рынок.

Он становился вождем возрождающейся на глазах мелкой буржуазии и сейчас, направляясь в свою кремлевскую квартиру, думал: а скоро ли партия его раскусит, через год-два? И если раскусит, то что с ним сделает? Опять заставит стрелять какую-нибудь слепую, отравит ли ядом или просто объявит сумасшедшим сифилитиком и задушит в своих объятиях на подмосковной даче? Убьет или изолирует, орел или решка? Он не знал ответа. Скрытая ненависть к нему росла, это он чувствовал кончиками редких волос на своей седеющей голове.

Он всегда был прогрессистом и по-своему модником. Когда интеллигенты читали Надсона и Мережковского, он конспектировал Энгельса и Фейербаха. Все еще донашивали котелки и цилиндры, а он уже надел кепку, которая через полвека превратится в битловку и отошлет тех, кто знает, к законодателю специфического гламура из далекой России. В 1918 году Норвегия выдвинула его на Нобелевскую премию мира за то, что он способствовал прекращению Первой мировой войны, но Нобелевский комитет заартачился, и премия грохнулась, улетев восвояси. Если бы не Маркс и его «Манифест коммунистической партии», сбивший с пути и прививший иллюзию повелителя истории, он к своим пятидесяти уже был бы успешным премьер-министром какой-нибудь тихой европейской страны с законопослушными бюргерами, стерильными улицами и сытым пролетариатом, который бы он накормил от пуза. Почему все так получилось, почему он угодил в столь глубокую яму?

Ленин винил во всем Россию. Ее просторы, в которых терялась всякая рациональная мысль, напоминали василиска. Мистическое чудовище с женским лицом и плотными щетинистыми усами смотрело прямо в глаза, выпивая энергию и повелевая молчать. Но молчать он не мог, потому что был профессиональным журналистом, искавшим полемики там, где ее не было. И он сочинял, говорил и доказывал… Количество сочиненного уже превосходило то, что написал когда-то граф Толстой. И когда через год он выдумает несуществующую должность Генерального секретаря ЦК, которая лично его не интересовала, то к этому Генеральному секретарю пойдут доносы на Ильича от приближенных дам, и Генеральный, затягиваясь дурным табаком, будет внимательно читать каждую строчку.

Ленин открыл дверь своей квартиры. В нос ударил кислый запах русских щей. Жена, расставляя тарелки в столовой, вздрогнула от его присутствия.

— Что такое? — пробормотала она. — На вас лица нет.

Ленин не ответил. Он сел за стол и забарабанил пальцами по скатерти. Перед ним стоял никелированный поднос, который он вывез из «Националя», с витиеватой монограммой гостиницы — он жил там с семьей первое время после побега из Петрограда в ожидании кремлевской квартиры, сравнительно тесной и не совсем удобной для нескольких человек.

Крупская с опаской поглядела на мужа, потому что барабанная дробь пальцев не сулила ничего хорошего. Заметила, что из крупного носа его вытекает жир. Вытащила из кармана серого платья носовой платок и, приблизившись к Владимиру Ильичу, вытерла жир с носа и заодно отерла его влажноватый лоб.

— Я хочу спросить… Когда мы сможем освободиться от совести? — сказал он, отстраняясь от ее платка.

Он не любил, когда к нему лезли с телячьими нежностями, тем более, отирали нос, который часто потел и излучал испарения.

— А что вы подразумеваете под совестью? — поинтересовалась Надежда Константиновна, отступая.

— Внутреннее самокопание. Бесплодную достоевщину. Истерику прыщавых курсисток.

— Через сто лет, — медленно ответила Крупская, смотря поверх его головы.

Иногда она напоминала сомнамбулу, его жена. Не требовавшая мужской ласки, вообще какого-нибудь внимания, мягкая, словно резиновая игрушка, она смотрела выпученными глазами в пустое пространство и как будто прозревала в нем то, чего не видел сам Ильич. О ней нельзя было сказать словами Гоголя: баба, что мешок, что положишь, то и несет. Он клал в нее невнимание, усталость, раздражение, которое часто переходило в открытую грубость, но она никогда не отвечала тем же. Иногда ему казалось, что Надежда общается с духами, в которых он, материалист и политик, конечно же, не верил. Однажды в каком-то дешевом журнале Ильич увидел фотографию госпожи Блаватской, медиума, эзотерика и авантюристки, и поразился: одно лицо!

— Гм… Значит, через сто лет, — повторил он, чтобы донести до собственной головы слова Надежды Константиновны. — Через сто лет не будет совести, вы утверждаете… У всего народа не будет или только у руководящего партийного звена?

— При чем здесь партийное звено? — не поняла она. — У них совести отродясь не было.

— Но у меня-то есть, — неожиданно возразил муж.

Крупская промолчала, ничем не выразив своих чувств.

— И какая же это будет Россия — без совести? Свободная процветающая страна или пустыня, в которой плачет дикий, необузданный человек?

Надежда Константиновна опять не ответила. Она была одета в платье мышиного цвета свободного мешковатого покроя, которое делало ее похожей на беременную. Пол в гостиной был вымыт до блеска. Его она мыла сама вместе с Марией Ильиничной, сестрой вождя, согнувшись, задыхаясь и кряхтя.

— Гамлет, — пробормотал вдруг Ленин задумчиво. — Он как будто разговаривает со своим отцом, и никакой идиот-постановщик не додумался до того, что на самом деле принц разговаривает с самим собой.

— Это не отец, это призрак к нему приходит, — напомнила Надежда Константиновна.

— Он разговаривает с самим собой, — повторил Ильич упрямо. — А где же Маша? — спросил на всякий случай, переключая разговор на бытовые темы.

— Пошла прогуляться по Кремлю.

— Прогуляться по Кремлю… Гм. А что там смотреть? — не понял он, подавляя проснувшееся раздражение. — Ладно, — махнул рукой, словно отгонял тревожную мысль. — У нас что на обед, щи?

— А у вас разве кончился рабочий день? — осторожно спросила Крупская.

— Все завершено. Хотя в кабинете остался Феликс. Может, дать ему щей?

— Зачем?

— Он покушает и уйдет поскорее.

— Вряд ли, — не согласилась Надежда Константиновна. — Феликс все отнесет беспризорным детям, а сам останется сидеть до ночи.

— Ну и черт с ним! Пусть сидит, — зло сказал Ильич. — Мне нужно съезжать отсюда, — добавил он с тоскою. — Подальше. А то меня здесь задушат. Под Москву, что ли…

— А почему вы вдруг спросили о совести? — поинтересовалась Крупская с подозрением. — Она вам сильно мешает?

— Мне мешает только глупость. Просто есть одна проблема… Орел или решка… Орел! — вдруг страшно произнес Ильич.

Глаза его просветлели от пролетевшей внутри молнии.

— Орлеан! — воскликнул он. — Я назову его Орлеаном!

Вскочил со стула, так что тарелка на столе звякнула о ложку, помчался в спальню, которая одновременно служила ему домашним кабинетом, и через минуту возвратился с большой географической картой.

Расстелил ее на столе, сгреб приборы на самый край, и пустая супница чуть не грохнулась на пол.

— Вот здесь! — Он ткнул карандашом куда-то в Сибирь. — Или здесь! — Его карандаш спустился в пустыню на самый край Алтайской губернии. — Цепь озер, видите? Здесь самое место химическому комбинату. И новому американскому городу с названием Орлеан!

Крупская с горестью в глазах смотрела на него, как смотрит на помешанного заботливая дальняя родственница.

— Химические отходы будут сливаться прямо в озеро, котлован рыть для этого не потребуется. Глауберова соль будет цениться выше золота. А на берегу заживут счастливые советские люди. Десятичасовой рабочий день, шесть дней работаешь, на седьмой отдыхаешь… Из Ойрота сюда приедет партийная молодежь. Поклонившись могиле одиннадцати партизан, замученных белогвардейцами, они явятся в Орлеан за опытом построения города будущего в безжизненной пустыне. Есть отчего сойти с ума!

В груди Крупской что-то заклокотало, заворочалось, будто ворона в гнезде.

— А потом? После Орлеана что? — вскричал Ленин. — А после Орлеана мы пойдем на юг к диким кочевникам и везде настроим американские города… И пусть в ЦК будет кто-нибудь не согласен… Расстреляю! — прохрипел он. — Меньшевистскому охвостью, попам-елейникам, белогвардейскому подполью — по рукам! Алчных сволочей, политических проституток, всех, кто мешают коммунизму доказать свое преимущество — к Феликсу! За душевным разговором в ледяном карцере!

— Володя, окстись! — вдруг пробормотала Крупская с величайшей мукой в голосе. — Какой коммунизм в условиях НЭПа?

— Ах, да. НЭП, — прошептал он разочарованно. — И правда. Я как-то забыл…

Он замолчал, потом закашлялся. Опустился на стул, потому что слабые ноги уже не держали. Электрическая батарея внутри разрядилась окончательно.

— Ты бредишь наяву, — сказала ему Крупская.

— Гм… Я в самом деле несколько увлекся, — согласился нехотя Владимир Ильич.

Он свернул карту, положил на нее карандаш и, закинув руки за голову, откинулся на спинку стула.

— Отдай все Леве, — вдруг произнесла жена голосом глухим и подземным. — Ты стал слабый, больной… Ты всего этого не потянешь!

— Леве?! — по возможности едко осведомился Ильич. — Почему именно Леве? Что, у нас других нет?

В действительности он лишь разыгрывал полемическое изумление, потому что слышал это имя от жены не впервые.

— Льву Давидовичу, — уточнила жена, чтобы не осталось никаких сомнений. — И чем скорее, тем лучше.

Он хотел ее отчитать, даже шлепнуть небольно по щеке, как это делал раньше, но сейчас настолько почувствовал себя скверно, что даже явная глупость из уст товарища по партии показалась невинной шуткой.

— Я не против, — сказал он, вставая. — Как решит ЦК, так и будет. Камнем на шее у партии я быть не хочу.

— А щи? — осведомилась Крупская, видя, что муж уходит.

— Я сыт вашими щами по горло, — ответил Ильич, потому что неожиданно обиделся.

В душе открылась какая-то рана, и горше всего было то, что эта женщина напротив не понимала очевидного.

— Как только я сдам дела, меня сразу же убьют. И вас вместе со мной. Этого может не знать новичок в политике. Но не вы.

Он сообщил об этом почти равнодушным тоном, без ложной аффектации и драматизма, ни один мускул на лице не дрогнул, только уголки узких глаз слегка опустились вниз.

— За что вас убьют? — не поняла жена.

— За все. За НЭП. Разбудите меня через полчаса, если я засну.

Он прошел в свою спальню и разделся до нижнего белья. Это белье он носил после ранения даже в жаркие дни, ибо стал мерзляв. Лег на кровать, покрытую клетчатым пледом, подаренным ему собственной матерью в Стокгольме в далеком унылом году, когда первая русская революция бесславно сошла на нет, а нового революционного подъема уже никто не ждал…

5

Неизвестно, сколько именно он пролежал в кровати. Когда дремлешь в вечерних сумерках, то теряешь представление о времени. И если бессонница ночью съедает мгновенно целые часы, то сон днем растягивает минуты в бесконечно-длинное забытье. Сзади у головы стоял письменный стол, обитый зеленым сукном. «Откуда он взял тысяча девятьсот десятый год? — думал Ленин, вспоминая демарш Феликса. — Ведь это что-то известное. Какая-то сплетня, которая уже была в партии и на которую я раньше не обращал должного внимания». Вдруг в голове возникла бульварная фраза «Таинственный незнакомец», но что это за незнакомец и к чему он, Ильич не осознал. Дыхание сделалось глубоким. Пробка в голове, которая целый день распирала мозг, опустилась в область солнечного сплетения. Он задремал.

…А открыл глаза, когда за окном была уже полная тьма. На пороге узкой спальни стояла испуганная жена.

По выражению ее отечного лица Ильич понял, что случилось нечто необыкновенное.

— К вам… Вас просят, — сказала Крупская, слегка задыхаясь. Она как будто не находила нужных слов.

— К черту всех. Я спать хочу.

— Юлий Осипович. К вам, — произнесла потерянно Надежда Константиновна.

— Юлий Осипович… — повторил он, не понимая. — Какой Юлий Осипович?

Страшная догадка вдруг проколола сознание и заставила Ленина окончательно проснуться.

— Мартов?! — выдохнул Владимир Ильич.

Жена как-то жалко всхлипнула, выражая этим то ли нечаянную радость от давнего знакомого, то ли свою полную прострацию.

— А прогнать его никак нельзя? — зачем-то спросил Ильич.

Надежда Константиновна растерянно молчала.

— Зови, — пробормотал Ленин, еще не понимая, что на самом деле произошло.

Крупская посторонилась. В спальню вошел невысокого роста человек, опирающийся на толстую палку. Одна нога его сильно шаркала, другая, выступая вперед, тянула за собой изможденное тело туберкулезника. Несмотря на сюртук, было заметно, что грудь у гостя впалая, вогнутая. Круглые грибоедовские очки указывали на общий либерализм, но, заглянув в глаза гостя, Ильич понял, что никаким либерализмом здесь и не пахнет. Они сияли праведным гневом, эти глаза, не сулившие хозяину спальни ничего хорошего.

— Оставь нас, Надя, — сказал Крупской гость как старой своей знакомой. Та, что-то пискнув в ответ, выкатилась из спальни задом.

Посетитель встал напротив Ленина, опираясь на палку. Ильич заметил, что короткая аккуратная бородка сделалась седой за те годы, как они не виделись.

— Юлик? — поинтересовался он, чувствуя стеснение не только от его неожиданного визита, но и от своего нижнего белья. — Гм… Каким ветром тебя занесло в наши горестные края? Ты приехал из Берлина?

Мартов молчал, внимательно глядя на Ленина. У того мелькнула мгновенная догадка, что Юлия Осиповича должны были арестовать сразу на границе, коли Дзержинский отдал приказ своим опричникам. И если этого не произошло, то значит…

— Да что мне твой Феликс, Ульянов? — сказал Мартов, очевидно, прочтя мысли сонного человека. — Неужели ты думаешь, что какой-то безумный шляхтич может воспрепятствовать нашей последней радостной встрече?

— Ты присядь, — предложил ему Ильич, инстинктивно откладывая момент ожидаемой расправы. — У тебя же больные ноги и туберкулез горла, как я слышал… А я оденусь.

— Да нет, я постою, — отказался Юлий Осипович. — Лучше иметь туберкулез горла, чем туберкулез мозга и сердца.

— Это ты обо мне, что ли? — решил на всякий случай уточнить Владимир Ильич, срочно напяливая на себя брюки.

Они с давних пор обращались друг к другу на «ты», и это было исключением в рядах исконных, прокаленных боями партийцев.

— О тебе, мой милый Ульянов, о тебе, — признался Мартов. — А знаешь, зачем у меня в руках эта палка?

— Чтобы было легче больной ноге, — предположил Ильич.

— Чтобы тебя побить, — открыл карты Юлий Осипович.

Ленин глубоко вздохнул. Дело принимало нешуточный оборот, но страха не было. Скорее, подступала радость от неожиданной встречи с неприятным другом, который славился принципиальным нравом и стремлением обличить всех и вся.

— А за что меня бить? — не понял вождь, надевая пиджак на тельник. — Я же тебя не бью. Более того, я дал тебе спокойно уехать из России для лечения туберкулеза, хотя некоторые товарищи требовали твоего немедленного ареста.

— Я тебя буду бить не из-за личных отношений. А из-за того, что ты сделал с Россией! — произнес гость глухо.

— Ах, оставь, Юлик! Оставь свою либеральную песню об угнетенном народе! — застонал Владимир Ильич. — Россия… Ты же еврей, Юлик, а разыгрываешь из себя патентованного великоросса! Ну что тебе эта Россия, Юлик? Что тебе эта грязная нелепая страна? Аракчеевы, неумытые рыла, столыпинские галстуки… Снег, тиф, оспа… Не могу! Не понимаю!

Ильич в возбуждении вскочил с кровати и, подбежав зачем-то к письменному столу, схватил чернильницу. В его сознании промелькнула мысль, что хорошо бы ударить этой чернильницей гостя по голове.

— Положи на место, — приказал ему строго Мартов. — Даже и не думай об этом. Уж если меня твой пес Феликс не остановил, то что мне чернильница? Дело не в том, что я — еврей, а в том, что у меня есть сердце. А у тебя, Ульянов, сердца нет!

— Сердца нет… Вранье, все это вранье! — И Ленин, подумав, возвратил чернильницу на зеленое сукно. — Мое сердце всегда любило тебя… А твое сердце только ненавидело и алкало! Жаль, — добавил он вдруг. — Жаль, что тебя не арестовал Дзержинский. Мы бы встретились на Лубянке и поговорили в более подходящих условиях.

— В одной камере? — поинтересовался едко Мартов.

Ленин пожал плечами и не нашелся в ответе.

— А знаешь, почему меня не арестовали? — спросил Юлий Осипович. — Я тебе расскажу одну притчу. Лиса забралась в курятник и нашла там десять цыплят. Сосчитала их и начала тихонько есть, приговаривая: «Я съела первого, я съела второго, я съела третьего…» Но ошиблась. Дело в том, что она никак не пометила первого цыпленка, а второго назвала первым. Понимаешь?

— Второго назвала первым… Чепуха какая-то, — тяжело вздохнул Ленин. — Еврейская софистика и каббалистический бред… Я устал от него еще в эмиграции.

— А ты дослушай. В общем, сожрала она девять цыплят, но по ее данным выходило, что съедено было все десять. А один цыпленок остался живым и радовался. «А ты чего здесь бегаешь? — спросила его сытая лиса. — Почему ты еще жив?» «А жив я, — ответил ей цыпленок, — потому что не дал себя сосчитать. У меня нет номера. И мне ничто не угрожает».

— Гм… Нет. Номера. Ну да. Я же и сказал — еврейская софистика, — согласился сам с собой Ильич, прощупывая глазами спальню в поисках предмета, которым можно было бы огреть незваного гостя. — Это ты про себя. Ты — человек без номера, так я понял?

— Именно. И потому абсолютно свободен.

— Что ж. Начинай свою экзекуцию, — согласился Владимир Ильич. — Тем более что я давно пронумерован.

— Ты не понял. Экзекуция уже началась и сейчас продолжится. — Юлий Осипович присел на край кровати. — Какой же ты подлец, Ульянов! Грязный безнравственный человек!

— Доказательства! Я слушаю. — И Ленин сел рядом.

— Почему ты присвоил себе авторство в названии нашего безымянного кружка, из которого выросла потом вся партия? Ведь это я придумал на допросе в полиции «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Вольная импровизация. Мгновенное озарение. Ничего не значащие слова…

— Забирай их себе, — рубанул ладонью Ильич. — Дальше.

— А когда нас отправляли в ссылку, разве не ты запасся различными медицинскими справками и попросился в Енисейскую губернию, где так прибавил в весе и здоровье, что твоя собственная мать тебя не узнала? «Эко, как вас разнесло!» — воскликнула она. Ничего себе ссылка! Да там курорт открывать надо, а не эсдеков гнобить!

— Во всем виновато парное молоко, — сознался Владимир Ильич. — И прогулки на свежем воздухе. Ты бы сам представил им какую-нибудь справку и поехал бы со мной в Енисейск, а не гнил бы в Туруханском крае, теряя здоровье. Ходили бы вместе на охоту, крыли бы тамошних девок… И, глядишь, ничего бы не случилось.

— Ничего. Ничего бы не случилось… — повторил Юлий Осипович, как будто под гипнозом. — Россия бы осталась прежней.

— Прежней, — простонал Ленин с величайшей мукой. — Мы оба упустили свой шанс.

Он схватился за голову, смешно растянул ладонями глаза и стал похож на детскую игрушку. Мартов внезапно обнял его.

— Да как могло остаться по-прежнему, если ты окружил себя грязными ублюдками? — прошептал он горячо в ухо. — Разве ты заступился за меня перед партией в восемнадцатом, когда я разоблачил в своей статье бандита Иосифа Джугашвили?

— Какого еще Джугашвили? — переспросил Ильич на всякий случай.

Но внутри пронеслось: вот откуда взялся «Таинственный незнакомец»! Вот откуда Дзержинский поймал предательство Сталина! Из старой, никому не нужной и позабытой всеми брошюрки!

— «Таинственный незнакомец»! Так она называлась, — подтвердил Мартов прозрение Ильича. — А все потому, что партии нужны были бандитские деньги. Ты можешь рисковать своей жизнью и своей репутацией, Ульянов! Но жизнью всей страны ты рисковать не имеешь права!

— Стране до меня нет дела, — ответил Ленин тяжко. — Мне бы свое дожить и умереть тихой смертью.

— Тихой смертью тебе умереть не удастся. Ты слишком далеко зашел. — И Юлик порывисто отсел от него. — Зачем ты расстрелял бесполезных Романовых? Тебе что, лавры Робеспьера не дают спокойно жить?

— Это сделал покойный Яшка, — слукавил Ильич, имея в виду Свердлова. — Не я.

Бывший Председатель ВЦИК поставил своей телеграммой, разрешавшей внесудебную расправу над царской семьей, жирную точку в монархической традиции России. И Ленин, конечно же, об этой телеграмме знал.

— А что за дичь ты сейчас придумал, что это за капитализм ты навесил на выю несчастной, погубленной тобой родины?

— А вот этого я не понимаю. И понять не могу, — воскликнул Ильич, вскакивая с кровати. — Ты мечтал всю жизнь о мелкобуржуазной стихии, в которой окрепнет демократия и вырастет культурный образованный пролетариат. Этого не было при царе, и это мы делаем сейчас. Так чем же ты недоволен? Это же твоя заветная мечта! Все меньшевики, начиная с Плеханова и кончая тобой, твердили мне: рано, рано, рано! Страна не готова для коммунизма, нельзя перепрыгивать через целые исторические этапы. И я сделал! Сделал НЭП и вернул Россию в русло последовательного эволюционного развития!

— Да ты что, в самом деле безумен? — вскричал Мартов и легонько ударил Ленина по ногам своей палкой.

Тот ойкнул и заслонил лицо локтями, предполагая, что второй удар будет более принципиальным.

— Какой капитализм при диктатуре? При диктатуре одной партии? Это ли развитие демократии? Да это загон страны в полный исторический тупик.

— Другую дееспособную партию я создать не позволю, — глухо сказал Ленин. — В этом ты прав.

— Значит, капитализм с диктатурой? И с однопартийной системой? Так у тебя получается? — потребовал уточнения Юлий Осипович.

Ленин молчал. Не дождавшись ответа, Мартов огрел его палкой по плечам. Но огрел слабовато, скорее обидно, нежели больно.

— Прекрати экзекуцию! Побойся Бога! — пробормотал Ильич, отступая к окну.

— Какой Бог? Мы оба в него не верим!

— Это ты не веришь! А я верю. Для меня Бог — внутрипартийная демократия. Я увеличу численный состав ЦК, Политбюро… Я введу туда рабочую молодежь, заставлю работать Рабоче-крестьянскую инспекцию! При таком контроле вторая партия окажется немыслимой и ненужной.

— Все мимо! — пробормотал Мартов. — Как только в страну возвратятся деньги и собственность, все они окажутся в руках партийных чиновников и чекистов. При диктатуре, которую ты придумал, иного и быть не может. Из военного коммунизма Россия пойдет не вперед, а назад, обратно в феодализм. Что ты наделал, Ульянов? Что ты наделал?! — прохрипел он и тяжело закашлялся.

— Но, может быть, не все еще потеряно… Я вывернусь! Дайте мне жизни еще лет пять или десять… Ты не узнаешь страну, Мартов! А лихоимцев мы будем стрелять! Посадим на баржу, как проституток, и утопим в Финском заливе!

— Убьют сначала тебя, а не их. — И Юлий Осипович, вынув носовой платок из сюртука, сплюнул в него густую красноватую мокроту. — Ты хотя бы страдаешь? — спросил он с тоской. — Страдаешь от того, что ты сделал, Ульянов? Ведь все оказалось напрасным: жертвы, разруха, голод и война… Напрасное, пустое и дорогостоящее мероприятие!

— Конечно, страдаю, — успокоил его Ильич. — Иначе бы ты здесь не сидел.

— Тогда страдай громче. Вот так! — Мартов, собравшись с силами, ударил его палкой по голове. — Ну как, хорошо? — прохрипел он. — Хорошо тебе сейчас?!

Ленин вскрикнул. Ухватившись за шторы, он упал на пол. И ткань сверху тяжело рухнула на него, укрыв коренастое тело как саваном.

Мартов склонился над ним, наблюдая, жив ли он или нет.

Промокнул платком свое лицо, протер сначала очки, а потом бороду. Услышал, как тикают ходики на стене.

…Столовая была пуста. На белоснежной скатерти тускло поблескивали чистые тарелки.

Обогнув стол, Юлий Осипович отворил дверь в коридор и тихонько пошел по нему, опираясь на палку.

Его никто не задерживал и никто не провожал.

Content

Юрий Арабов
Орлеан

ГЛАВА ПЕРВАЯ. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЛЮДИ ОРЛЕАНА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВЫЯСНЕНИЕ ОТНОШЕНИЙ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

ГЛАВА ПЯТАЯ. ОБЫДЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПАРАДОКСЫ ДОЗНАНИЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ТОТ, КТО ЗАТАЧИВАЕТ ТОПОР

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. КАМЕННЫЙ ГОСТЬ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. НАЗАВТРА

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. КОНЕЦ НЕМЕЦКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПОСЛЕДНЯЯ

ЭПИЛОГ. ДРУГАЯ КНИГА. ГОД 1921