Софи Ханна

Домашняя готика

Посвящается Сьюзан и Сьюзи

– И твою семью заодно!

Эти три слова она не произнесла, а выкрикнула. Пока Пэм проталкивается через толпу передо мной, я не слышу ничего, кроме этого последнего всплеска злобы. Слова впечатываются в мозг ударами боксера.

Зачем втягивать моих родных? Они-то что ей сделали?

Несколько человек остановились поглазеть, как я отреагирую на вспышку Пэм. Можно прокричать что-нибудь вслед, но она меня не услышит. Звуки так и несутся со всех сторон: сигналят автобусы; из дверей магазина вырывается музыка; уличные музыканты немилосердно лупят по струнам гитар. И низкий металлический гул – поезда прибывают и отправляются от станции Роундесли.

Пэм быстро удаляется, оставляя за собой широкий клин в толчее. Еще долго видны ее белые кроссовки со светящимися полосками на пятках, коротенькое квадратное тело и темно-фиолетовые стриженые волосы. Я не собираюсь преследовать ее и не хочу, чтоб кто-то из зевак подумал, будто я сейчас брошусь за ней. Женщина средних лет, на руках которой ручки от пакетов оставили багровые следы, шепотом – как ей кажется – повторяет слова Пэм девочке-подростку в шортах и ярком топе, пропустившей все самое интересное.

Меня не должно волновать, что сцену наблюдало столько народу, и все же неприятно. С моей семьей все в порядке, но с десяток посторонних людей уверены, что это не так, – и все благодаря карлице с фиолетовыми волосами. Следовало ответить Пэм, оставить за собой последнее слово.

Выхлопные газы и пыль забивают легкие, пот течет по лицу. Жара ужасная, воздух точно кисель. Я всегда плохо переносила жару. Внутри словно кто-то надувает бетонный пузырь – вот что со мной делает злость. Я поворачиваюсь к аудитории, слегка кланяюсь и говорю: «Надеюсь, вам понравилось шоу». Девочка в шортах заговорщицки улыбается мне и отпивает из пластикового стаканчика. Так бы и врезала ей.

Бросив еще один уничтожающий взгляд на зевак, иду в сторону «Фэрроу и Болл». Надо бы успокоиться. Я направлялась туда за образцами краски, и будь я проклята, если позволю Пэм с ее истерикой нарушить мои планы. Проталкиваюсь через толпу на Кэдоган-стрит, ожесточенно орудуя локтями и получая от этого чуть больше удовольствия, чем положено. Как же я зла на себя. Почему не кинулась и не схватила Пэм за ее нелепые волосы, не облаяла ее в ответ. Господи, да заурядное «Пошла ты на хрен!» лучше чем ничего.

В магазине вовсю надрывается кондиционер, холод как в морозилке. Кроме меня тут только мамаша с дочкой. У девочки огромные металлические скобки на зубах. Желает выкрасить свою комнату в ярко-розовый, но мамочка полагает, что белый или другой нейтральный цвет будет уместнее. Они пререкаются шепотом в дальнем углу магазина. Вот как положено скандалить на публике – тихо, чтоб никто ничего не слышал.

Сообщаю подошедшему консультанту, что просто смотрю, и поворачиваюсь к стенду с разноцветными картонками. Меня переполняет столь сильная ярость, что я даже шевельнуться не в силах. Пот на лице засыхает липкими полосками.

Если опять встречу Пэм, сшибу ее на землю и раздроблю ей голову. Не только ей можно бесноваться! Я тоже умею устраивать истерики!

Не могу я ничего покупать, когда не в настроении, а сейчас я точно не в настроении. Выхожу из ледяного магазина обратно в зной, взбешенная еще больше тем, что эта идиотка настолько выбила меня из колеи. Осматриваю Кэдоган-стрит, но Пэм не видно. Возможно, я и не размозжила бы ей башку – вообще-то я бы точно этого не сделала, – но приятно представить, что я из тех, кто способен нанести быстрый и беспощадный удар.

Многоэтажная парковка находится на другой стороне городка, на Джиммисон-стрит. На ходу исследую сумочку в поисках талона, который надо скормить парковочному автомату. Талона нет. Лезу в застегнутый на молнию боковой карман. Пусто. И где именно я припарковала машину, на каком этаже и в какой зоне? Понятия не имею. Вечно я слишком спешу, стараясь впихнуть беготню по магазинам, которую бесконечно откладывала, между работой и детским садом. Кстати, что там на работе? Есть что-то срочное? Мозг опережает сам себя, впадая в панику прежде, чем для паники появится причина. Куда я положила предварительные исследования для Гилсенена? Отправила ли факс с диаграммами эрозии осадочных пород? Вроде бы все в порядке.

Может, ничего важного я и не забыла, но лучше бы знать наверняка – как раньше. Теперь, когда у меня двое малышей, у работы появился дополнительный, личный аспект: каждый раз, когда я говорю или пишу о Венецианской лагуне, которая размывает город, я отождествляю себя с этим чертовым местом. Два сильных течения, по имени Зои и Джейк, возрастом четыре и два года, вымывают из моего мозга все важное, подменяя мыслями о Барби и «Калполе». Может, написать статью, набитую диаграммами и доказывающую, что мой разум зарос илом и нуждается в очистке? Написать и отправить Нику, у которого талант забывать про все на свете, кроме работы. Он вечно советует мне следовать его примеру.

Детский сад закроется через сорок минут. И пятнадцать из них я потрачу, бегая вверх-вниз по бетонным коридорам, задыхаясь, рыча сквозь стиснутые зубы и пытаясь опознать свой черный «форд гэлакси». А потом, поскольку парковочный билет я потеряла, придется искать служителя и давать ему на лапу, чтобы он поднял шлагбаум и выпустил меня. И я снова опоздаю, и воспитательница снова будет недовольна, и образцов краски у меня по-прежнему нет, как нет и детской переноски, которую давно следовало купить для Джейка, а то он вечно вырывается у меня из рук и бросается прямо на проезжую часть. А пробежаться по магазинам я теперь не смогу до следующей недели, поскольку завтра прибывают люди из «Консорцио» и сорваться с работы пораньше не удастся.

Сильный удар в правый бок. Я заскакиваю на бордюр в попытке устоять на ногах, но теряю равновесие. Бетонное покрытие дороги несется мне навстречу. Сзади кто-то кричит: «Осторожней, дорогая, осторожней!..» Разум, осознав неизбежность катастрофы, заходится в визге. Прямо на меня надвигается автобус, он уже нависает надо мной, а я будто издалека наблюдаю, как какой-то мужчина колотит по железному боку автобуса и орет: «Стой!»

Времени нет. Автобус слишком близко. Я отвожу взгляд от огромных колес и пытаюсь откатиться в сторону. Отшвыриваю сумочку, и она приземляется в нескольких футах, и мне кажется, что это хорошо, что я барьер, благодаря которому телефон и ежедневник не пострадают. И зеркальце от Вивьен Вествуд в розовом мешочке уцелеет. Но нельзя же просто валяться здесь кулем. Шевелись! Бетон царапает лицо. Что-то пихает меня вперед. Огромные колеса вот-вот раздавят мне ноги.

И вдруг колеса замирают. Пытаюсь пошевелиться и с удивлением обнаруживаю, что мне это удается. Я выползаю на свободу и сажусь, готовясь увидеть кровь и кости, торчащие из разорванной плоти. Чувствую я себя нормально, но мозг выкидывает разные штуки. Людям часто кажется, что все в порядке, а потом они падают замертво. Ник вечно достает меня мрачными историями из больницы.

Платье разодрано, все в грязи. Колени и руки стерты, сочатся кровью и горят от боли. Какой-то человек надрывается в злом крике. Почему-то он одет в бежевую пижаму с забавным значком, и только через несколько секунд я понимаю, что это водитель автобуса, едва меня не убивший. Вокруг уже целая толпа, люди орут на водителя, требуя оставить меня в покое. Я смотрю, слушаю, чувствуя себя сторонним наблюдателем, хотя это уже второй скандал за сегодня с моим участием. Похоже, это входит в обычай. Я неуверенно улыбаюсь двум дамам, особо рьяно вступившимся за меня. Они придвигаются ближе.

– Я в порядке, правда, – бормочу я. – Со мной все хорошо.

– Но не стоит сидеть посреди дороги, милая, – говорит одна из дам.

Но я не хочу двигаться. Да-да, конечно, сидеть здесь вечно я не могу – и команда из «Консорцио» приезжает, и ужин пора готовить, и детей забирать, – однако ноги словно приросли к бетону.

Начинаю хихикать. Я ведь могла бы быть уже мертва, но – жива.

– Меня чуть не задавили, – смеюсь я. – Так почему бы мне не посидеть тут пару секунд?

– Нужно доставить ее в больницу, – предлагает мужчина, колотивший по автобусу.

На заднем плане знакомый голос говорит:

– Ее муж работает в центральной больнице Калвер-Вэлли.

Я снова смеюсь. Вот умора. Как будто у меня есть время прохлаждаться в больнице.

– Как тебя зовут, милая? – спрашивает женщина, держащая меня под правую руку.

Не хочу называть свое имя, но и не ответить – невежливо. Надо придумать себе имя. Точно! Например, Джеральдин Бретерик. Я уже разок пустила его в ход, когда таксист проявил к моей особе чрезмерный интерес, а мне понравилось ощущение риска, заигрывания с судьбой.

Но представиться я не успеваю, снова раздается знакомый голос:

– Салли. Ее зовут Салли Торнинг.

Странно, но только увидев лицо Пэм, я вспоминаю, что перед падением меня что-то толкнуло в бок. У Пэм не лицо, а бульдожья морда – все в складках, а посередке маленький носик. Так что же меня толкнуло? Чья-то рука?

– Господи, Салли. – Пэм опускается на колени рядом со мной, наклоняется. Кожа в ложбинке груди у нее вся в морщинках, темная и плотная, а ведь Пэм нет и сорока. – Господи, ты в порядке! Слава богу! – Она оборачивается к публике: – Я отвезу ее в больницу. Я ее знаю.

Слышу, как кто-то говорит: «Это ее подруга», и у меня в голове что-то взрывается. Я отшатываюсь от Пэм:

– Лицемерка! Ты мне вовсе не подруга! Ты злобная ведьма! Это ты толкнула меня под автобус?

И пусть для меня сегодня скандалы не в диковинку, зеваки-то этого не знают, и я вижу, как меняется выражение их лиц. До публики доходит, что я замешана в чем-то постыдном – приличные люди не падают просто так под автобусы.

Подбираю сумочку и хромаю к парковке, Пэм ошеломленно смотрит мне вслед.

Часом позже, погрузив в машину детей, я наконец въезжаю на Монк-Барн-авеню, все еще во власти ощущения «повезло-что-выжила». Это чувство сиянием обволакивает меня, не давая боли разлиться по телу. Нечто похожее я испытала, когда родилась Зои, – накачанная обезболивающим, я никак не могла поверить в случившееся.

Я так рада видеть наш дом – впервые с тех пор, как мы в него переехали. Если мне предложат умереть или прожить в этом мирном доме всю жизнь, я точно выберу последнее. Надо бы поделиться этой мыслью с Ником, когда он опять заявит, что я слишком мрачная. Дом мне все еще кажется новым, хотя мы живем здесь уже полгода. Нам принадлежит лишь часть этого просторного, элегантного особняка, некогда имевшего даже художественную ценность. До того, как банда архитекторов-вандалов перепланировала его, разделив на три части. Мы с Ником купили треть. Прежде мы обитали в старинном, насчитывающем под три сотни лет коттедже в Силсфорде, с тремя спальнями и чудесным зимним садом, который любили Зои и Джейк. И мы с Ником.

Я паркуюсь у бордюра, как можно ближе к нашему новому жилищу, чтобы было не так мучительно волочить к двери детей, их сумки, игрушки, одеяла и пустые бутылки. Монк-Барн-авеню – два аккуратных ряда четырехэтажных викторианских домов с узенькой полоской проезжей части меж ними. Узкой улицу делают машины, припаркованные вплотную друг к дружке по обе стороны. Гаражей тут нет, так что все паркуются на улице, – еще одна причина для моей неприязни к этому месту. В Силсфорде у нас был гараж на две машины с красивыми голубыми воротами.

Приказываю себе не быть сентиментальной идиоткой – господи, гаражные ворота! – и выключаю двигатель. И тут же оглушает мысль: Пэм Сениор пыталась меня убить. Нет. Невозможно. В этом нет никакого смысла. В этом так же мало смысла, как и в том, что она прокричала мне на улице.

Зои и Джейк спят. Рот у Джейка приоткрыт, он сопит, щечки розовые, оранжевая майка в пятнах – остатки дневной трапезы. У Зои головка склонена набок, ладошки на коленях, светлые кудряшки растрепаны. Каждое утро я провожаю ее в детский сад с аккуратным хвостиком, а возвращается она неизменно взлохмаченная, пушистые волосы золотистым облаком окружают лицо.

Мои дети обескураживающе красивы, в отличие от нас с Ником. Я переживаю из-за их совершенства, ведь в Спиллинге тьма завистливых родителей, способных запросто похитить моих деток. Но Ник уверяет меня, что даже самые уродливые маленькие грязнули, с ног до головы измазанные соплями, для своих родителей столь же прекрасны, как Зои и Джейк для нас. Но верится мне в это с трудом.

Смотрю на часы: семь пятнадцать. В голове пусто, никак не могу решить, что делать. Если разбудить детей, то после сна в машине они либо до десяти часов не успокоятся, либо, наоборот, будут вялыми и плаксивыми, так что придется поскорее их уложить, не накормив. А в половине шестого они подскочат с воплями «ЯЙКИ!!!», что на их языке означает яичницу.

Достаю из сумки сотовый и звоню на наш домашний номер. Ник берет трубку, но отвечать не спешит. Голова у него явно занята чем-то другим.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Ты какой-то растерянный.

– Я просто…

Ну да, так и есть. Витает неизвестно где. На заднем плане слышно телевизор. Я жду, пока он спросит, почему я опоздала, где я нахожусь и где дети, но Ник усмехается в трубку и говорит:

– Что за чушь! Да кто в это поверит!

Многолетний опыт подсказывает, что обращается он к новостям по Четвертому каналу, а не ко мне. Интересно, Джона Сноу[1] он тоже иногда раздражает?

– Я снаружи, в машине, – сообщаю я. – Дети спят, выключи ящик и помоги мне.

На месте Ника я бы разъярилась, попробуй кто-нибудь так мной командовать, но он пребывает в отменном настроении, а потому не обижается и через минуту возникает в дверях. Темные вьющиеся волосы примяты с одной стороны, – значит, валялся на диване с того момента, как вернулся с работы. В телефоне все бубнит голос Джона Сноу.

Опускаю стекло и говорю:

– Ты забыл положить трубку.

– Господи, что у тебя с лицом? И с платьем? Салли, да ты вся в крови!

Вот с этого момента я начну врать. Если скажу правду, Ник поймет, что я обеспокоена. И тоже забеспокоится. И притвориться, будто ничего не случилось, не получится.

– Расслабься, ничего страшного. Ну упала, меня немного задавили, ерунда. Пара царапин и синяков.

– Немного задавили? Ты имеешь в виду, затоптали? Выглядишь ужасно. Ты уверена, что в порядке?

Я киваю, радуясь про себя. Ник такой доверчивый.

– Ладно. – Он смотрит на заднее сиденье и хмурит брови. – Дети. Что будем делать?

– Если оставим их спать, просидим в машине до девяти вечера, а потом они будут скакать до полуночи.

– А если разбудим, они устроят нам кошмар прямо сейчас.

Я молчу. Я бы предпочла кошмар сейчас, а не с девяти до полуночи, но хотя бы раз не хочу принимать решение. Одно из главных отличий между мной и Ником состоит в том, что он на все готов, лишь бы оттянуть неприятности, в то время как я предпочитаю с ними справляться. Как не устает повторять Ник, это означает, что я ищу проблемы на свою голову, тогда как он ловко избегает их.

– Мы могли бы заказать еду, откупорить бутылку вина и устроить пикник в машине… Вечер такой теплый.

– Ты мог бы, – поправляю я. – Извини, но твоя жена слишком стара и слишком сильно устала, чтобы жевать пиццу в машине, когда под боком нормальная кухня. Кстати, почему только одну бутылку?

Ник ухмыляется:

– Могу принести две, если это решит дело.

Я качаю головой, сознавая, что единственный унылый взрослый человек, основная задача которого – портить всем удовольствие, тут я.

– Мне их разбудить? – вздыхает Ник.

Открыв дверцу машины, я кое-как выползаю наружу.

– Господи! – вскрикивает Ник, увидев мои колени.

Я хихикаю. Не знаю почему, но из-за его бурной реакции мне становится лучше.

– Каким образом такой паникер, как ты, умудрился получить работу в больнице?

Ник работает рентгенологом. Наверное, его бы уже уволили, если бы он имел привычку пугать раковых больных криками «Господи, отродясь не видел такой ужасной опухоли».

Открываю багажник и начинаю собирать детское барахло, пока Ник осторожно тормошит Зои, нежно уговаривая ее проснуться. Я пессимист, поэтому прикидываю, что у меня есть примерно двадцать секунд, чтобы добраться до двери и покинуть зону поражения, прежде чем дети сдетонируют. Нагруженная багажом, несусь к укрытию, в кильватере полощутся детские одеяла, врываюсь в дом и, сцепив зубы в ожидании боли, которая наверняка заявит о себе, когда придется согнуть разбитые колени, начинаю подниматься по лестнице.

Дом номер 12-А по Монк-Барн-авеню обладает одной необычной особенностью: он почти целиком состоит из лестниц. О, тут есть кусочек холла, пара ярдов лестничной площадки, а если вам действительно повезет, можете споткнуться о комнату, но, по большому счету, мы купили кучу лестниц в приличном месте. Вообще-то это самое приличное место в округе, и проживание здесь гарантирует, что Зои и Джейк отправятся в начальную школу Монк-Барн.

Я жалею, что из-за школы нам пришлось сюда переехать, так что, надеюсь, школа действительно хорошая. В прошлом году ее показывали по телевизору, в программе про государственные начальные школы (кроме Монк-Барн, еще одна в Гилфорде и одна в Эксетере), сравнимые по качеству образования с частными. Я предпочла бы заплатить за частную школу и остаться в нашем старом доме, но Ник учился в жутко дорогой частной школе, и годы, проведенные там, вспоминает с ужасом, так что частные школы мы отвергли с самого начала.

Из окна нашей ванной открывается вид на игровую площадку этой школы. Впервые увидев ее, я была разочарована, поскольку выглядело все вполне обычно. Неужели мы покинули уютное насиженное место ради вот этой бетонной скукоты? Я-то рассчитывала, что как минимум в этом бетоне будут вырезаны ученые тексты на латыни.

Ежась от боли, преодолеваю первый лестничный пролет и ковыляю мимо нижнего туалета, спальни, которую делят Зои и Джейк, и ванной. Самое интересное в нашей квартире – квадратная выгородка, скрывающая еще одну лестницу, которая ведет в квартиры 12-В и 12-С. Ужасно раздражает, что посреди моего дома стоит огромная коробка, а в ней – чужая лестница, мало того, что сжирающая половину пространства, так еще из-за нее приходится то и дело поворачивать за угол. Когда мы только переехали, я подскакивала всякий раз, когда за стенкой раздавался топот буйволиного стада. Вскоре я поняла, что это всего лишь соседи возвращаются домой.

Хромая мимо кухни, слышу крики с улицы. Дети проснулись. Бедный Ник, ему и в голову не придет, что я попросту сбежала от бедлама, который сейчас накроет его с головой. Поворачиваю за угол. Наша спальня слева. Она настолько крошечная, что если вздумаешь, стоя в дверях, упасть, то приземлишься на кровать. Эта идея мне нравится, но я продолжаю идти, снова поворачиваю за угол и оказываюсь в гостиной; это единственная комната, из которой видно улицу, а я хочу проверить, как Ник держится против объединенных сил Зои и Джейка.

Стараясь не замечать почерневшую банановую кожуру на подлокотнике дивана, подхожу к окну. Ник стоит на коленях, держа под мышкой вопящую Зои. Джейк лежит на обочине, заходясь в плаче, лицо у него багровое. Ник безуспешно пытается подобрать его, едва не роняя при этом Зои. Та вопит во все горло: «Паааапаа, ты чуть не уронил меняяяя». Наша дочь недавно научилась констатировать факты и старается как можно больше практиковаться.

Наши соседи Фергус и Нэнси выбрали самый подходящий момент, чтобы припарковать свой сверкающий красный «мерседес»-кабриолет. Крыша, само собой, опущена. Фергусу и Нэнси принадлежит дом 10 по Монк-Барн-авеню – целиком, и в первозданном виде. Оставив машину на улице после тяжелого рабочего дня, они могут пройти прямо в квартиру, налить себе по бокалу вина и расслабиться. Нам с Ником это кажется чем-то из области фантастики.

Я открываю окно гостиной, чтобы впустить немного воздуха, ставлю телефон на базу и выключаю телевизор. Лучший способ не дать порезам и ссадинам зарубцеваться – продолжать двигаться. Об этом я напоминаю себе, быстро приводя гостиную в порядок: подушки на диван, программу на кофейный столик, пиджак Ника в шкаф. Бегу на кухню, размахивая банановой кожурой. Если я когда-нибудь уйду от Ника к другому, сперва обязательно удостоверюсь, что этот другой – аккуратист.

Возвращаюсь в гостиную, раскрываю пакеты, раскладываю вещи пятью привычными кучками: пустые молочные бутылки и стаканчики из-под сока, грязная одежда, требующая внимания корреспонденция, разнообразный мусор и произведения искусства, которыми должно восхищаться. Дети все еще воют. Слышно, как Ник пытается тактично избавиться от Фергуса и Нэнси, которые вечно норовят остановиться и поболтать. «Простите, я, пожалуй…» – слышу я голос мужа, визг Джейка заглушает остальное.

«Ох, господи, бедняжка», – прорывается голос Нэнси. Только вот кто там «бедняжка» – Ник или верещащий Джейк? У наших соседей всегда такие перепуганные лица, когда они наблюдают, как мы сражаемся с Зои и Джейком. Сейчас они наверняка убеждены, что в детском саду случилось нечто ужасное – всех покусала бешеная собака, к примеру. Представляю, как бы они опешили, скажи я им, что это нормально и подобные истерики случаются по два раза на дню.

Когда Нику удается затащить детей в кухню, я уже загрузила в мойку большую часть посуды, протерла все поверхности, плюхнула по порции пастушьего пирога в две тарелки и сунула в микроволновку. Дети вваливаются в кухню как выжившие с «Титаника»: мокрые, растрепанные и стенающие. Веселым голосом сообщаю, что к чаю будет их любимый пастуший пирог, но они меня не слышат. Джейк плашмя валится на пол: «Бутылочка! Кроватка!» Игнорируя эти требования, я продолжаю соловьем разливаться про пастуший пирог.

Зои хнычет:

– Мамочка, я не хочу пастуший пирог на ужин. Я хочу пастуший пирог!

Ник зигзагом огибает ее, добираясь до холодильника.

– Вино! – рычит он.

– Ты и получишь пастуший пирог, дорогая, – говорю я Зои. – И ты, Джейки. А теперь давайте-ка все к столу.

– Неееет! – кричит Зои. – Не хочу!

Джейк, видя, как Ник наливает вино в два стакана, садится и тычет пальцем:

– Дай. Дай!

– Джейк, тебе нельзя вино. Хочешь лимонад? Апельсиновый сок? Зои, ты не будешь пастуший пирог? Чего тогда ты хочешь? Сосиски с фасолью?

– Неееет! Я же сказала! Я не хочу пастуший пирог, я хочу пастуший пирог!!!

Моя дочь для своих четырех лет очень развитая. Уверена, никто из ее сверстников не додумался бы до такого простого и гениального способа вывести родителей из себя.

– Хочу! – Джейк снова тычет в стакан Ника: – Пить! Стлиттл!

Мы с Ником переглядываемся. Мы единственные люди в мире, кто понимает все, что говорит Джейк.

Перевод: наш сын желает усесться перед телевизором со стаканом вина и смотреть «Стюарт Литтл». Я его понимаю. За исключением пары деталей, я хочу того же.

– После ужина можно посмотреть «Стюарт Литтл», – твердо говорю я. – А теперь, Зои, Джейк, давайте все сядем за стол, вы поедите замечательного пастушьего пирога и расскажете нам с папой, как прошел день. Мы устроим чудесный семейный ужин. – Я даже сама себе кажусь наивной идиоткой. Но попытка не пытка.

Ник поднимает Джейка с пола и сажает на стул. Сын ожесточенно извивается. Зои хватает меня за ногу, все еще настаивая, что она одновременно и хочет и не хочет пастуший пирог.

– Ладно, – уступаю я, мысленно переходя к плану Б. – Кто хочет посмотреть «Стюарт литтл»?

Данное предложение вызывает страстный отклик среди младших членов общины.

– Хорошо. Идите в гостиную и садитесь на диван, а я принесу ужин. Но вам придется все съесть, ладно? Иначе я выключу телевизор.

С восторженным визгом Зои и Джейк несутся в гостиную.

– Они не станут это есть, – сулит Ник. – Зои будет размазывать еду вилкой по тарелке, а Джейк – по полу.

– Попробовать стоит, – кричу я через плечо, поднимаясь по лестнице с тарелками пастушьего пирога в каждой руке.

Джейк первым добирается до верха лестницы. Через пару секунд его догоняет Зои, он тут же легонько шлепает ее по носу. Она бьет его в ответ, он падает на меня. Я тоже падаю. Прибежавший Ник застает следующую картину: Зои рыдает на лестнице, Джейк рыдает в дверях гостиной, а я ползаю на четвереньках и собираю облепленные шерстью фарш, морковь, грибы и куски картошки.

– Так! – объявляет Ник. – Если все перестанут плакать, то… получат шоколадку!

В руке он держит наполовину развернутый батончик «Кранч». Так разбойник держал бы пистолет. В глазах мужа – откровенное отчаяние.

– Никакого шоколада! – говорю я. – Спать! Немедленно!

Подбираю остатки пастушьего пирога, сгребаю детей и волоку вниз, в их комнату.

Твердо решив настоять на своем вопреки судьбе, натягиваю на Зои ночнушку, Джейка засовываю в пижаму и запихиваю обоих под одеяла. Грозно приказываю им ждать и удаляюсь за теплым молоком. По возвращении застаю обоих сидящими рядышком на кровати Зои. Сестра обнимает братика, Джейк лучезарно улыбается.

– Я почистила зубы себе и Джейку, мамочка, – гордо сообщает Зои. Я замечаю розовую и голубую зубные щетки, торчащие из-под кровати Джейка, и широкие белые разводы на ковре и на левой щеке Джейка.

– Умница, солнышко.

– Азка? – с надеждой спрашивает Джейк.

– Какую сказку вы хотите?

– Еселыферки, – говорит он.

– Ну хорошо.

Беру с полки «Веселые циферки» доктора Сюса и сажусь на кровать. Зои и Джейк переворачивают страницы и ищут спрятанные цифры. Но стоит закончить, как Джейк говорит «Ова!», и я читаю снова. Потом переношу Джейка в его кроватку, укрываю и пою колыбельную. Я сочинила ее, когда Зои была совсем крохой, и теперь нам с Ником приходится распевать ее каждый вечер, а дети хохочут над нами, будто мы пара чудаковатых старых дураков, ведь песня состоит из их имен и нагромождения непонятных слов.

Целую детей и закрываю дверь. Не понимаю я их. Если они устали и хотят спать, почему просто не скажут об этом?

Ник устроился на полу, веник и совок валяются рядом. Опять смотрит новости и пьет вино. Нику нравятся все новости: 24, Четвертый канал, Си-эн-эн. Прямо новостной наркоман.

– Как они?

– Хорошо. Дорогой, ты не собираешься… – деликатно киваю на веник.

– Секунду. Только досмотрю. Этого не достаточно. Только не сегодня, когда меня пытались убить. Ведь если человека толкнули под автобус, значит, его хотели убить, верно?

– Попробуй совместить, – предлагаю я. – Можешь смотреть и убирать одновременно.

Бесполезно. Ник глядит на меня как на сумасшедшую.

– Я просто хочу сказать, это было бы намного эффективней.

Он понимает, что я говорю серьезно, и смеется:

– Почему бы мне не перейти сразу к последнему дню жизни? Это было бы очень эффективно.

– Я звоню Эстер, – цежу я сквозь зубы и, схватив телефон, направляюсь в ванную.

Теплая ванна с лавандовыми пузырьками все расставит по местам.

– Не забудь заодно поужинать, поспать и съесть завтрашний завтрак, – кричит Ник мне вслед. – Так будет гораздо эффективней.

Он понятия не имеет, что обычно я и делаю сто дел разом.

Включаю горячую воду и набираю номер Эстер. Приветствие для меня у Эстер традиционное:

– Уже спасла Венецию?

– Нет пока, – отвечаю я.

– Ну ты и тормоз. Давай уже за работу!

Я работаю три дня в неделю на фонд «Спасем Венецию», а Эстер считает название дурацким и пафосным. Мы дружим со школы.

– Кстати, о тормозах… – стонет она. – Имбецил, ну такой имбецил. Знаешь, что он сегодня отмочил?

Эстер работает в университете Роундесли. Она секретарь декана исторического факультета.

– Сегодня для него поступила куча электронных писем. Аж шесть штук. Понятно, я переслала все шесть ему и – поскольку знаю, что он за имбецил, – предложила два варианта: он может ответить напрямую сам или сказать мне, что написать, и я отвечу за него. Два простых варианта, так?

Я соглашаюсь, очень надеясь, что история скоро закончится. Мне надо выговориться.

Надо? Я собираюсь ей рассказать?

– Через три часа на мою почту сваливаются уже семь писем, все от имбецила. В одном он сообщает, что ответил на все сам. Остальные шесть – ответы всевозможным важным типам из мира исторической науки. Он-то думает, что отправил письма этим типам, хотя на самом деле отправил их мне. Просто кликнул «ответить»! И этот болван – декан целого факультета!

Ее гнев меня утомляет. Надо бы просто разозлиться, но вместо этого я просто оцепенела.

– Сэл? Ты там?

– Ага.

– Что случилось? Делаю глубокий вдох.

– Мне кажется, что приходящая няня Пэм Сениор сегодня днем пыталась меня убить.

Пэм не была постоянной няней Зои и Джейка, но она часто с ними сидит и помогала Нику, когда в прошлом году я уезжала на неделю. Обычно это жизнерадостная, говорливая женщина, пусть и немного упрямая, если речь заходит о лекарствах или прививках. Встретив ее в Роундесли, я обрадовалась – решила, что теперь не придется ей звонить. В будни я часто настолько устаю к вечеру, что сил на звонок и осмысленный разговор просто не остается.

Я окликнула Пэм, и, судя по всему, она тоже обрадовалась встрече, принялась расспрашивать про Зои и Джейка, которых называет «мелкими». Потом я поинтересовалась:

– Вы ведь сможете присмотреть за Зои на осенних каникулах?

У Пэм сделался какой-то хитроватый вид, как будто она что-то знает, но не скажет.

Осенние каникулы в начальной школе Монк-Барн совпадают с конференцией, на которой я должна присутствовать. Большинство венецианских экологов и эксперты со всего мира, работающие над спасением Венецианской лагуны, собираются на пять дней в Кембридже. Как один из организаторов, я обязана быть там, а значит, нужно найти кого-нибудь, чтобы присматривать за Зои. Сперва я рассчитывала на детский сад, надеялась, что они подержат ее хотя бы неделю, но у них и так все забито. Когда Зои уйдет оттуда в начале сентября, другой ребенок сразу же займет ее место. И я вспомнила о Пэм.

– Без проблем, – согласилась она три месяца назад. – Запишу это в ежедневник. – Ни следа неуверенности, никаких «точно скажу ближе к делу». Надежность, сказала бы я еще сегодня утром, главная черта Пэм. Ежедневник цвета морской волны всегда при ней.

Кажется, у Пэм вообще нет личных интересов. Она одинока, и, насколько я могу судить, ее социальная жизнь ограничивается общением с родителями, с которыми она до сих пор ездит на отдых каждый год. Они останавливаются в отелях одной и той же сети по всему миру и собирают баллы, которыми Пэм очень гордится. Всякий раз, как мы разговариваем, она сообщает мне текущий счет, а я стараюсь изобразить восхищение. Однажды она заявила, что они с мамой всегда оставляют комнату в безупречном состоянии. «После нашего отъезда уборщицам там нечего делать, нечего!»

Книг она не читает, в кино или театр не ходит, не смотрит телевизор. Не увлекается никаким спортом, хотя вечно щеголяет в сиреневых или бледно-розовых спортивных костюмах, велосипедных шортах и куцых лайкровых топиках. Искусство ее не интересует: однажды она спросила, почему у меня на стенах висят «все эти картинки-кляксы». Она не любит ни готовить, ни есть, ни мастерить что-нибудь, ни работать в саду. В прошлом году Пэм сообщила, что больше не будет сидеть с детьми по выходным, поскольку ей нужно больше времени для себя. Понятия не имею, что она собиралась делать с этим временем. Однажды она упомянула, что они с родителями записались на курсы по витражу, но речь об этом больше никогда не заходила – не похоже, чтоб из этого что-нибудь вышло.

Сегодня, на мой вопрос об осенних каникулах, Пэм ответила:

– Я собиралась вам позвонить, но все никак руки не доходили.

– Все ведь в порядке, правда? – заволновалась я.

– Ну… есть небольшая закавыка, ага. Дело в том, что моя соседка уезжает в больницу в ту же неделю, и… в общем, я ужасно себя чувствую из-за того, что приходится вам отказывать, но я вроде как сказала, что посижу недельку с ее близнецами.

Близнецы. Мамаша которых заплатит Пэм вдвое больше того, что я заплачу за Зои. Серьезно ли она больна? Мать-одиночка? Мне необходимо было знать, что Пэм кидает меня по уважительной причине.

– Я думала, мы твердо договорились. Ты ведь сказала, что записала в свой ежедневник.

– Знаю, и мне очень жаль, но эта женщина ложится в больницу. Может, я подыщу вам кого-нибудь еще? Знаете что, а почему бы не попросить мою маму? Я уверена, она согласится.

Немалая часть меня склонялась к тому, чтобы быстренько согласиться, – часть, которая жаждала пропустить все неудобные подробности, лишь бы вопрос был решен. Иногда – нет, часто – я чувствую, что вся моя жизнь, а заодно и мой рассудок разлетятся на тысячу маленьких кусочков, если мне придется заниматься еще одним делом. На данный момент я начинаю день со списком из тридцати-сорока пунктов, которые требуют внимания. И с раннего утра до позднего вечера список этот крутится в моей голове, и каждый пункт его начинается с глагола: позвонить, заказать, забронировать, назначить, купить, сделать, приготовить, отправить, выписать счет…

Как легко было бы сказать: «Спасибо, Пэм, твоя мама отлично подойдет». Но я встречалась с матерью Пэм. Она коротышка и передвигается с таким трудом, что четырехлетнего ребенка доверять ей рискованно. И я сказала: «Нет, спасибо, сама что-нибудь придумаю». И не удержалась, добавила вполголоса, что надеюсь, ее соседка поправится.

– О, она не больна, – охотно объяснила Пэм. – Она себе пластику груди собралась сделать. За пару дней обернется, но проблема в том, что ни ее мужа, ни ее сестры на той неделе не будет, так что помочь ей некому, а после того, как сиськи сделают, тяжести поднимать нельзя, так что она не сможет носить близнецов, им всего по шесть месяцев.

– Пластику груди? Ты серьезно?

Пэм кивнула.

– А когда она тебя попросила? – Видимо, я что-то упустила.

– Пару недель назад. Я обещала, что и Зои тоже возьму, только вот мне нельзя больше троих за раз, а на ту неделю у меня еще один ребенок записан.

– Не понимаю, – стараясь сохранять спокойствие, произнесла я. – Мы договорились обо всем месяц назад. Ты пообещала, что запишешь в дневник. Когда тебя попросила соседка, почему ты просто не сказала «нет», не сказала, что уже занята?

Уголок рта Пэм чуть дернулся.

– Слушайте, я думала, что справлюсь с четырьмя, на одну-то недельку, но моя мама сказала – и она права, – что оно не стоит того, чтобы нарушать правила. Няням нельзя брать больше троих за раз. Я не хочу проблем.

– Я знаю, но… прости, если это звучит мелочно… но почему ты извиняешься передо мной, а не перед своей соседкой или родителями другого ребенка?

– Я подумала, вы это воспримете лучше, чем остальные родители. Вы более… покладисты.

Прекрасно, вот тебе наказание за хорошее поведение.

– Если я заплачу вдвое, это не изменит ситуацию? Если заплачу столько же, сколько мама близнецов? – Улыбаюсь самой ободряющей улыбкой. – Пэм, я в отчаянии. Кто-то должен присмотреть за Зои на той неделе, а ты ей очень нравишься. Не думаю, что она захочет остаться с незнакомым человеком…

Выражение сочувствия сползло с лица Пэм. Глядя в ее глаза, я буквально видела, как превращаюсь для нее в склизкую пупырчатую тварь.

– Я у вас денег не выпрашиваю, – отрезала Пэм. – Мне от вас лишнего не надо. Вы что вообразили, будто я вас шантажирую?

– Нет, конечно нет. Я просто… Господи, Пэм, прости, я не хочу тебя умолять, но поставь себя на мое место. Впереди у меня очень важная конференция. Я месяцы угрохала на ее организацию, так что никак не могу не поехать, и Ник не может бросить работу – весь свой отпуск он уже использовал. А ты меня подводишь ради женщины, которая пожелала большие сиськи? А попозже она не может свое силиконовое вымя смастерить?

– Она не хочет большие сиськи! Она вообще операцию по уменьшению груди собирается сделать, хотя вам-то что! У нее спина адски болит, она даже с постели иной раз встать не может!

Я тут же пошла на попятную и рассыпалась в извинениях – да-да, я все неправильно поняла, это серьезная медицинская проблема, – но Пэм уже не слушала. Обозвав меня заносчивой стервой, объявила, что всегда знала: со мной что-то не так. А потом принялась орать, чтобы я отвалила, оставила ее в покое, что я ей никогда не нравилась, что она не хочет иметь со мной ничего общего, видеть меня больше не желает. И мою семью заодно!

Мне казалось, что так кричать, как орала Пэм, можно, только если убивают твоих детей или поджигают твой дом…

– Или толкают тебя под автобус, – завершает мой рассказ Эстер. И хихикает.

– Она меня не толкала. – Убираю волосы с шеи, чтобы кожа ощутила прохладу бортика ванны. Вода умеренно теплая – сегодня и так жарко, а тут еще все тело изранено. – Если бы она меня толкнула, то не пыталась бы мне потом помочь.

– Это почему? Люди сплошь и рядом так делают.

– Как «так»? Что за люди? – Шевелю мутную воду пальцами ног. Пена уже вся осела, надо было вылить всю бутылку. Ванная комната в нашей новой квартире меня тоже раздражает. Она слишком узкая. Если, сидя на унитазе, чуть наклониться вперед, то носом уткнешься в дверцу шкафа.

– Откуда я знаю, что за люди, – нетерпеливо отвечает Эстер. – Но ведь известно: преступник бросается жертве на подмогу, чтобы избежать подозрений.

На заднем плане слышен писк микроволновки. Интересно, что она разогревает сегодня – готовое блюдо или вчерашнюю еду на вынос? Мимолетный укол зависти к простой, бесхлопотной жизни Эстер заставляет меня закрыть глаза. Живет себе одна, в просторной, перепланированной на заказ квартире, на самом верху роскошной башни, получившей награды за дизайн, с большим балконом и видом на реку и город. Две стены ее гостиной целиком из стекла, и – с этим смириться труднее всего – в ее квартире ни единой лестницы.

– Я уверена, что она пыталась убить тебя. Может, просто увидела, как ты бредешь, ничего не замечая вокруг, и дала волю ярости. И понятно, почему она повела себя так мило, когда ты и вправду пострадала, – перепугалась и пожалела о том, что претворила в жизнь свою фантазию о мести.

Эстер всегда с энтузиазмом придумывает сценарии. По-моему, она зря растрачивает свой талант в университете Роундесли, ей кино надо снимать. За годы работы кем она только не воображала своего босса-имбецила: геем, свидетелем Иеговы, влюбленным в нее, сайентологом, масоном, националистом и больным булимией. Обычно я нахожу полет ее фантазии забавным, но сегодня мне нужны серьезность и здравый смысл. Я вымотана. И не уверена, хватит ли сил выбраться из ванны.

– Там было полно народу. Кто-нибудь мог толкнуть меня случайно.

– Возможно, – нехотя признает Эстер.

– Господи, не могу поверить, что обозвала Пэм злобной ведьмой. Надо позвонить, извиниться.

– Не усердствуй. Она тебя никогда не простит, даже за миллион лет. – Эстер снова хихикает. – Ты ее правда так назвала? Ты же такая чопорная и правильная.

– Вот как?

Кое-чего Эстер обо мне не знает. Однажды она попросила не рассказывать ей своих секретов, иначе, «если история интересная, я не смогу удержаться и не разболтать всем». По-моему, про «всем» она говорила буквально…

– То есть, думаешь, мне не надо… обратиться в полицию или вроде того?

Эстер уже хохочет в голос.

– Точно! В полицию! Что они сделают, опросят свидетелей? Так и вижу заголовки: «Автобусная катастрофа года».

– Я даже Нику не сказала.

– И не вздумай ему рассказывать. – Эстер фыркает, будто я предложила излить душу мойщику окон. – Кстати, что за история про соседку и сиськи? Это же полная чушь. У нее шестимесячные близнецы, так?

– Да.

– Наверняка кормила грудью как полоумная, вот ее сиськи и пали духом. А теперь хочет заменить их на новые, развеселые как прежде. Вся эта медицинская чушь просто для эмоционального шантажа, чтоб муж раскошелился.

Слышу, как меня зовет Ник. Я игнорирую, но он не унимается. Обычно он сдается почти сразу.

– Пойду, наверное, – говорю я в трубку. – Ник зовет. Кажется, это срочно.

– Ник? Срочно?

– Невероятно, но факт. Ладно, я перезвоню.

– Нет, возьми меня с собой! – командует Эстер. – Знаешь ведь, какая я любопытная. Хочу прямой репортаж с места событий.

Я корчу рожу телефону, потом кладу трубку на бортик ванны и заворачиваюсь в полотенце. При этом не успеваю сообразить, что на белом полотенце наверняка останутся пятна от крови. «Ваниш» у нас кончился, так что в список дел добавляются два пункта: купить пятновыводитель и вывести пятна крови с полотенца.

Ник по-прежнему сидит на ковре, телевизор изливает поток круглосуточных новостей от Би-би-си.

– Ты это видела? – спрашивает он, указывая на фотографию женщины и маленькой девочки на экране.

Мать и дочь. Под снимком – рамка с именами. Они мертвы. Я успеваю сложить слова и фотографию в общую картину.

– В новостях целый день крутят, – говорит Ник. – Забыл тебе рассказать. Не часто Спиллинг упоминают на национальном телевидении.

Через ватную пелену шока я вдруг замечаю, что женщина похожа на меня. Пугающе похожа. У нее такие же густые, длинные, волнистые темно-каштановые, почти черные волосы. Мои в мокрую погоду на ощупь становятся как моток шерсти, у нее наверняка тоже. Как и у меня, у нее удлиненное овальное лицо, большие карие глаза, темные ресницы. Нос поменьше, чем у меня, и губы более пухлые; она красивее меня, но общее впечатление…

Понятно, почему Ник захотел, чтобы я ее увидела.

– Они жили примерно в десяти минутах отсюда. Я даже дом знаю, – говорит он.

– Что там происходит? – Господи помилуй! Я и забыла, что прижимаю к уху телефон.

Не могу ей ответить, потому что не в состоянии оторваться от слов на экране. Смерть Джеральдин и Люси Бретерик: полиция подозревает, что мать совершила самоубийство после того, как убила свою дочь.

Джеральдин Бретерик. Нет, это невозможно. И в то же время я знаю, что это именно она. Дочь Люси. И тоже мертва. О господи, господи. Сколько в Спиллинге женщин с таким именем и с дочерью Люси? Джеральдин Бретерик. Я ведь едва не назвалась этим именем сегодня, когда чуть не угодила под автобус.

– Что с тобой? – спрашивает Ник. – Странно выглядишь.

– Салли, что происходит? – требовательно спрашивает голос у меня в ухе. – Ник только что сказал, что ты выглядишь странно. Почему? Как ты выглядишь?

Заставляю себя сообщить Эстер, что со мной все в порядке, но мне нужно идти – дети зовут. Бездетные люди с готовностью принимают эту отмазку и затыкаются быстрей, чем пугливый сексист, услышавший о «проблемах женщин». Но только не Эстер. Я даю отбой, несмотря на ее протесты, и выдергиваю телефонный шнур из розетки.

– Салли, не… Что ты делаешь? Я жду звонка насчет велосипедной прогулки в субботу.

– Тсс!

Стараюсь не пропустить ни слова телекомментатора.

Марк Бретерик, муж Джеральдин и отец Люси, нашел тела, вернувшись из деловой поездки. Он не входит в число подозреваемых.

Ник поворачивается к экрану. Он уверен, мой интерес обусловлен тем, что я люблю местные новости, а тут еще умершая женщина выглядит точь-в-точь как моя сестра-близнец и живет рядом с нами. А мертвая девочка… Пытаюсь не поддаться ужасу. Может, я неправильно все поняла, может, это из-за шока… но нет, все так и есть. Люси Бретерик тоже мертва.

Девочка на фотографии нисколько не похожа на Зои. Облегченно перевожу дух. У Люси длинные темные волосы, как и у меня, обычно заплетенные в две толстенькие косички, одна из которых вечно непослушно изгибается и упирается хвостиком в шею. Белые заколки с мультяшными мордашками. Девочка на фото улыбается, видны белые, чуть торчащие вперед зубы. Джеральдин тоже улыбается, ее рука лежит на плече Люси. Одна, две, три, четыре улыбки – две на заколках, две на лицах.

Джеральдин. Люси. Мысленно я была с ними на короткой ноге уже больше года, хотя они обо мне даже не слышали.

Комментатор рассказывает о других подобных случаях. О родителях, которые лишили жизни себя и своих детей.

– Девочке всего шесть, – говорит Ник. – Подумать страшно. У матери наверняка с головой было не в порядке. Сэл, включи телефон. Представляешь, как себя чувствует отец ребенка?

Я моргаю и отворачиваюсь от телевизора. Надо держать себя в руках. Если разревусь, Ник сразу сообразит, что это новости довели меня до слез. Обычно, если показывают про какие-то происшествия с детьми, я тут же прошу переключить канал. Легко не обращать внимания на ужасы, если тебя они не касаются.

Может, расспросить Ника, не говорили ли в новостях, почему – почему Джеральдин Бретерик сделала это?

Полиция знает?

Но я молчу. Меня все еще трясет. Никак не могу свыкнуться с мыслью, что жена и дочь Марка Бретерика мертвы.

О, Марк, мне так жаль. Хочу сказать это вслух, но, конечно же, не говорю.

Когда я снова сосредотачиваюсь на экране, двое мужчин и женщина беседуют в студии. Понимаю, что они обсуждают «семейное убийство».

– Кто это? – спрашиваю я Ника.

У людей в телевизоре серьезные лица, но видно, что они наслаждаются дискуссией.

– Женщина – наш член парламента. Лысый – какой-то напыщенный идиот-социолог, помогающий полиции. Написал книгу о людях, которые убивают свои семьи, он по ящику каждый вечер, с того момента, как это случилось. В очках – психиатр.

– А… Полиция уверена? Что мать это сделала?

– Сказали, расследование продолжается, но они считают, что мать совершила убийство, а потом покончила с собой.

Смотрю на бледные губы лысого социолога. Он говорит, что женщины – «уничтожительницы семей» (он изображает в воздухе кавычки) до последнего времени встречались гораздо реже, чем мужчины, но он уверен, что их будет больше и больше, все чаще женщины станут убивать себя и своих детей. Бегущая строка сообщает, что это «профессор Кит Харбард, Университетский колледж Лондона, автор книги „Разрушение домашнего очага: жестокие убийства в семье“». Он самый разговорчивый, хотя остальные и пытаются – безуспешно – прервать поток его словоизлияний. Интересно, на его взгляд, бывают не жестокие убийства?

Женщина, член парламента, обвиняет его в раздувании нездоровых интересов, утверждает, что у него нет права делать столь мрачные предсказания, не подкрепляя их фактами. Знает ли он, насколько противно природе матери убивать собственное потомство? И даже если происшедшее – действительно убийство с последующим самоубийством, то это всего лишь единичный случай, и таковым и останется.

– Но матери убивают своих детей, – присоединяется к дискуссии Ник. – Как насчет младенца, которого скинули с балкона девятого этажа?

Я изо всех сил стараюсь не заорать, чтобы он заткнулся. Чтобы все они заткнулись. Никто из них ничего не знает об этом. Я ничего не знаю об этом. Кроме…

Но я молчу. Ник так ничего и не заподозрил – и не должен заподозрить. Меня бросает в дрожь, когда я представляю, как какой-нибудь кошмар происходит с моей собственной семьей. Нет-нет, не такой кошмар, как в новостях, но все же. К примеру, Ник уходит от меня, забирает детей каждые выходные, знакомит их со своей новой женой. Нет! Этого не случится. Я должна вести себя так, будто у меня к этой истории лишь праздный интерес и у нас с Ником нет ничего общего с Бретериками.

Внезапно картинка на экране сменяется, появляются другие люди. Тоже двое мужчин и женщина. Все трое плачут. Один из мужчин отвечает в микрофон на вопросы журналистов.

– Родственники? – спрашиваю я.

Марк, наверное, слишком расстроен, чтобы говорить о смерти жены и дочери. Это, должно быть, кто-то из близких – возможно, его родители и брат. Я знаю, что у Марка есть брат. Хотя семейного сходства не вижу. У человека на экране каштановые с проседью волосы, болезненно-желтоватая кожа. Голубые глаза с набрякшими веками, нос тяжелый и длинный, губы тонкие. Не самая заурядная внешность, хотя и не скажешь, что непривлекательная. Возможно, это родственники Джеральдин.

– Я любил Джеральдин и Люси всем сердцем, – говорит мужчина. – И буду всегда их любить, даже теперь, когда их нет.

Почему Марк не сказал, что я – копия его жены? Думал, что меня это разозлит? Что почувствую себя использованной?

– Бедный парень, – вздыхает Ник.

Человек у микрофона всхлипывает. Пожилая пара поддерживает его.

– Кто это? – спрашиваю я. – Как его зовут?

Ник бросает на меня странный взгляд.

– Муж этой сумасшедшей.

Я собираюсь сказать ему, что он ошибается – это вовсе не Марк Бретерик, но вовремя вспоминаю, что не должна этого знать. По официальной версии, которую придумали мы с Марком, мы никогда не встречались. Я помню, как мы смеялись над этим. Марк тогда говорил: «Хотя, само собой, я не буду бегать и кричать, что отродясь не встречался с некой Салли Торнинг, это выглядело бы подозрительно».

Муж сумасшедшей. Ник очень спокойный человек, но я не знаю никого, кто был бы склонен к столь же категоричным суждениям по любому поводу. Если бы я ему рассказала правду, он бы меня не понял, да и кто бы стал его за это винить?

– Разве это ее муж? – безучастно вопрошаю я.

– Ну разумеется, муж. А то кто, по-твоему, их молочник?

На экране появляется бегущая строка. У меня едва не отвисает челюсть, когда я читаю: Марк Бретерик, муж Джеральдин и отец Люси.

Но это не он. Точно не он. Я знаю, потому что провела неделю с Марком Бретериком в прошлом году. Сколько в Спиллинге Марков Бретериков, у которых есть жена Джеральдин и дочь Люси?

– Где они живут? – спрашиваю я напряженным голосом. – Ты говорил, что знаешь их дом.

– Корн-Милл-хаус, здоровенный шикарный особняк рядом со Спиллинг-Велветс. Я постоянно мимо него проезжаю на велосипеде.

Мне становится нехорошо, как будто кровь резко прилила к голове.

Я помню историю дома, почти слово в слово. У меня хорошая память на имена и названия. «На самом деле никакой кукурузной мельницы там не было[2]. Мельница стояла рядом, а люди, владевшие им до нас, – напыщенные сволочи. И Джеральдин нравится название. Она не разрешает мне его поменять, хотя я, поверь, старался».

Так кто мне это говорил?

Я провела неделю с Марком Бретериком в прошлом году, и человек, на которого я смотрю сейчас, – определенно не он.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 1 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

18 апреля 2006, 10.45 утра

Я не знаю, чья это ошибка, но моя дочь верит в монстров. Дома мы о таком не говорим, так что, наверное, она узнала о них в школе, как и о Боге (о котором дома она слышала так мало, что поначалу даже называла его Боб, – Марк считал это забавным) и о том, до чего же чудесен розовый цвет. Образование, даже фальшивое (простите, творческое), по системе Монтессори[3], за которое мы платим бешеные деньги, не более чем промывка мозгов – надо учить детей думать самим, а они делают все наоборот. Так или иначе, Люси теперь боится чудовищ и согласна спать только при включенном ночнике и открытой двери.

Узнала я об этом вчера, когда укладывала ее спать в восемь тридцать – и, как обычно, выключила свет и закрыла дверь. При этом почувствовала обычное невыразимое облегчение (не думаю, что смогу объяснить кому-нибудь, как важно для меня закрывать эту дверь) и триумфально вскинула руки – я часто так делаю, когда Марк не видит. Руки мои летят вверх, прежде чем мозг успевает их остановить. Чувство такое, будто сбежала из тюрьмы – кошмар позади, и даже уверенность, что завтра он начнется снова, не может испортить мне радость. Когда Люси отправляется в постель, моя жизнь и мой дом снова мои, и я могу быть собой, я свободна и вправе делать все, что захочу, без оглядки, и все в моей жизни снова «о’кей».

Так было до вчерашнего дня. Я закрыла дверь, вскинула руки, но не успела сделать и пары шагов на свободе, как раздался громкий вопль. Она? Я замерла. Но нет, это не кошка на улице, и не проезжающая машина, и не колокола в церкви через поле (какое блаженство, когда все происходит наоборот: слышишь слабое жалобное хныканье и уверена, что это ребенок, а потом – о, слава Бобу! – оказывается, что это просто сигнализация чьей-то машины, и, значит, опасность миновала). Но в этот раз звуки издавала моя дочь.

У меня есть правило, которое я установила для себя именно на такой случай и придерживаюсь его, что бы ни случилось: как бы я себя ни чувствовала, как бы мне ни хотелось вызвериться на Люси, я делаю все ровно наоборот. Так что я спокойно вернулась в ее комнату, погладила по голове и спросила: «Что случилось, милая?» – хотя на самом деле мне хотелось выхватить ее из кроватки и трясти, пока у нее зубы не вывалятся. Я надеялась, что несколько ласковых слов вернут «статус кво».

Бывают родители столь строгие и внушающие такой ужас, что их дети стараются не раздражать их. Я их не выношу и одновременно завидую им. Дети этих жестоких злодеев-людоедов ходят на цыпочках и лишний раз глаза родителям не мозолят. А моя дочь меня ни на грош не боится. Вот чего она сегодня раскричалась, ведь все с ней в порядке: выкупана, накормлена, поцелована, обнята и только что прослушала три сказки на ночь.

Мне необходимо, чтобы вечером ее не было рядом. Вечером! Можно подумать, я имею в виду время с шести до полуночи. Но нет, мне нужны жалкие два с половиной часа с восьми тридцати до одиннадцати. Я настолько устаю днем, что физически не в состоянии ложиться позже. Ношусь как белка в колесе, с приклеенной к лицу фальшивой улыбкой, говорю то, чего говорить не хочется, никогда не успеваю поесть, прихожу в восторг от «шедевров», которым самое место в мусорном баке. Таков мой самый обычный день. Вот почему время с половины девятого до одиннадцати неприкосновенно, а то я рехнусь.

Когда Люси сообщила, что боится монстра, который придет за ней в темноте, я объяснила, насколько могла терпеливо и добро, что монстров не существует. Поцеловала ее, закрыла дверь и замерла на лестничной площадке. Снова раздались крики. Я просто слушала – минут десять или около того. Отчасти я делала это ради Люси – понимала, что существует опасность (никогда нельзя недооценивать опасность, а то может случиться что-нибудь ужасное), что я разобью ее голову об стену, настолько я была зла за то, что она отняла у меня целых десять минут. Я не могу уделить ей больше времени, чем уже уделила, ни секунды больше. Плевать, что нельзя так говорить, – это правда. Важно говорить правду, не так ли? Пускай только самой себе.

Удостоверившись, что контролирую свою ярость, я вошла в комнату и снова уверила ее, что монстров не существует. Но, сказала я – понимающая и разумная мамочка, – ночник я оставлю включенным. Я закрыла дверь и на этот раз спустилась до середины лестницы, прежде чем она опять заорала. Я вернулась, поинтересовалась, что на этот раз не так. «Темно!» – был мне ответ. Люси потребовала еще и дверь оставить открытой.

– Люси, – сказала я самым уверенным-но-добрым голосом, на какой была способна. – Спать нужно с закрытой дверью. Ты всегда спала с закрытой дверью. Если хочешь, я открою шторы, чтобы немного света попадало с улицы.

– На улице темно! – завопила она.

К этому моменту она уже билась в истерике. Лицо покраснело, все слезах и соплях. Ладони у меня так и чесались, пришлось стиснуть кулаки, чтобы не ударить ее.

– Скоро твои глаза привыкнут, и небо не будет казаться таким уж черным.

Как объяснишь ребенку, что небо ночью не черное, а серое? Марк у нас в семье за умного, слушают только его. (Откуда мамочке знать о чем-нибудь важном? Мамочка ведь не производит ничего полезного для общества. Вот что думает папочка.)

– Я хочу, чтобы дверь была открыта! – завыла Люси. – Открыта! Открыта!

– Прости, дорогая, – сказала я. – Понимаю, ты напугана, но в этом нет никакой необходимости. Спокойной ночи. Увидимся утром.

Я наполовину раздвинула шторы, вышла из комнаты и закрыла дверь.

Вопли усилились. Беспричинные вопли, ведь в комнате уже вовсе не было темно. Я сидела на лестнице, и ярость разрывала меня. Я не могла утешать Люси дальше, потому что не воспринимала ее как напуганного ребенка – крики были оружием. Я была жертвой, а она – моей мучительницей. Она могла испоганить мой вечер, и она это знала. Она может испоганить всю мою жизнь, если захочет, в то время как я ее – не могу, потому что, во-первых, Марк меня остановит, а во-вторых, я люблю ее. Я не хочу быть ужасной матерью, я не брошу ее и не стану бить, так что я в ловушке: она может заставить меня страдать столько, сколько ей захочется, а я не могу ответить тем же. У меня нет власти – вот что бесит меня сильней всего.

Люси и не думала умолкать. Можно было решить, будто ее заживо сжигают прямо в постели. Через какое-то время она выбралась из кровати и попробовала открыть дверь. Но я вцепилась в ручку снаружи. Тогда она запаниковала. Люси привыкла, что все двери всегда открываются. Я все еще не чувствовала ничего, кроме ярости, хотя и знала: надо просто подождать. Так что сидела под дверью, пока Люси не охрипла, пока она не начала умолять меня вернуться и не оставлять ее одну – и пока я не начала жалеть ее сильней, чем жалела себя. Когда я вошла, она лежала на полу. Вцепившись в мои ноги, она принялась причитать: «Спасибо, мамочка, спасибо, ох, спасибо!»

Я подняла ее, посадила себе на колени. Капельки пота покрывали маленький лобик. Я успокоила ее, обняла, гладила по голове. Стоит ей дойти до полного отчаяния, как я снова становлюсь доброй. Но никак не раньше. Раньше я просто не в силах симпатизировать этому сытому и залюбленному ребенку, который жалуется и вопит, несмотря на то что у него есть все: дом, дорогая школа, одежда, любые игрушки, книжки и диски с кино, друзья, каникулы за границей.

Пережив крайнюю степень отчаяния и получив наконец материнское прощение, Люси становится такой нежной и благодарной. Настоящий «момент истины». Вот тогда мне легко почувствовать то, что должна чувствовать мать. Хотела бы я научиться пробуждать в себе материнский инстинкт в любой момент. Однажды Люси стало плохо, прежде чем я заставила себя успокоить ее, и я поклялась никогда так далеко не заходить.

Я похлопывала ее по спине, и вскоре она заснула у меня на коленях. Я уложила дочь в постель, укрыла стеганым одеялом. Потом вышла из комнаты и закрыла дверь. Я победила, хотя это и заняло немало времени.

Марку я ничего не рассказала в полной уверенности, что и Люси промолчит, но она проболталась. «Папочка, – сообщила она утром за завтраком, – я боюсь монстров, а мамочка не разрешила мне оставить дверь открытой вчера вечером, и мне было страшно». Губы у нее задрожали. Она устремила на меня полный негодования взгляд, и я поняла, что мой мучитель, этот пыточных дел мастер – всего лишь ребенок, наивная маленькая девочка. Она боится меня не так сильно, как мне иногда кажется, и не так сильно, как я сама себя боюсь, и не так сильно, как следовало бы ей бояться меня. Это не ее ошибка – ей всего пять лет.

Папочка принял сторону любимой дочурки, само собой, и теперь у нас новая система: дверь открыта, тщательно подобранный ночник на месте (не слишком яркий, но вполне достаточно). Я не могла возражать, не открыв собственной иррациональности. «Нам же все равно, открыта дверь в ее комнату или закрыта, – сказал Марк, когда я пыталась убедить его. – Какая разница?»

Я ничего не ответила. Разница есть; мне нужно, чтобы эта чертова дверь была закрыта. Вечером, вместо того чтобы чувствовать, что я наконец свободна, я передвигалась по дому на цыпочках и повсюду слышала ее дыхание, посапывание, шорох одеяла. Я чувствовала ее присутствие каждой частичкой своего тела, чувствовала, как она вторгается на территорию, которая по праву принадлежит только мне.

Хотя не так все плохо. Всякий раз, как я пытаюсь пожаловаться, моя убийственно жизнерадостная мамочка заявляет, что мне повезло больше, чем многим женщинам, – Люси ведь в основном ведет себя хорошо, и мне помогает Мишель, а потому все прекрасно. Тогда почему я просыпаюсь каждую субботу с чувством, будто меня будут душить сорок восемь часов подряд, без всякой уверенности, что я доживу до понедельника?

Сегодня говорила с Корди по телефону, и она сказала, что ее Уна тоже озабочена монстрами. Корди винит детей из класса Люси и Уны, детей «с той стороны улицы» (ее слова, не мои).

– Готова держать пари, родители забивают им голову чушью про фей и дьяволов, и наши дети этим заразились, – сердито сказала Корди. – Ты платишь бешеные деньги, чтобы отправить дочь в частную школу, где, надеешься, она не будет общаться со всякой белой рванью, но потом оказывается, что она таки общается, потому что у некоторой рвани много денег.

– Благодаря соляриям и совершенной технологии эпиляции зоны бикини, – горько добавила она.

Я не очень поняла, что она имела в виду.

Что еще? Ах да, человек по имени Уильям Маркс, похоже, собирается разрушить мою жизнь. Пока он этого не сделал, но, должна признать, особых надежд я не питаю. Поживем – увидим.

7.08.07

Детектива Саймона Уотерхауса потрясло, что все, как обычно, было неправильно. В последнее время это чувство становилось все пронзительнее. Дорожка была неправильной, и дом неправильным – даже его название было неправильным, – и сад, и работа Марка Бретерика, и тот факт, что Саймон здесь, с Сэмом Комботекрой, в его тихой, благоухающей освежителем воздуха машине.

Саймона и прежде многое раздражало, но в последнее время его бесило буквально все: окружение, друзья, коллеги, семья. Теперь его зачастую переполняло не раздражение, но отвращение. Когда он увидел трупы Джеральдин и Люси Бретерик, рот его наполнился непереваренными остатками последней трапезы, но все же он воспринял их смерть вовсе не так, как отнесся бы к ней раньше. Занимаясь этим ужасным делом, он удивлялся собственной бесчувственности.

– Саймон? Ты в порядке?

Машина переваливалась по глубоким рытвинам на дорожке, ведущей к особняку Корн-Милл-хаус. Комботекра был новым начальником Саймона, так что игнорировать его не представлялось возможным, да и послать было нельзя. Желание послать тоже было неправильным, поскольку Комботекра – честный и достойный малый.

Он перевелся из полицейского департамента Западного Йоркшира год назад, когда Чарли ушла из отдела убийств. Она, впрочем, продолжала работать в том же здании, так что Саймону приходилось встречаться с ней и выслушивать ее неестественно-вежливые приветствия и вопросы о самочувствии. Сам он предпочел бы никогда с ней больше не встречаться, если все не может быть по-прежнему.

Новая работа Чарли – полный идиотизм. Она и сама должна понимать это, считал Саймон. Теперь она возглавляла команду, совместно с социальными службами трудившуюся над созданием позитивной обстановки для местной швали, дабы той расхотелось нарушать закон. Саймон читал о ее деятельности в полицейском новостном листке: Чарли с подчиненными покупала чайники и микроволновки всяким подонкам, а также ломала голову, какую бы работу, расширяющую кругозор, предложить кокаиновым дилерам. Слова суперинтенданта Бэрроу о заботливой полиции цитировали в местной газете, и Чарли – с ее новой, фальшивой, фотогеничной улыбкой – была у них за главную, следила, чтобы всяким говнюкам подтирали задницы мягчайшей туалетной бумагой, будто говнюки от этого станут лучше. Бред. Она должна работать с Саймоном. Все должно было оставаться как раньше. А не как сейчас.

Саймон ненавидел, когда Комботекра называл его по имени. Все остальные звали его Уотерхаус: и Селлерс, и Гиббс, и даже инспектор Пруст. Только Чарли звала его Саймоном.

– Если что-то не так, лучше об этом сказать, – предпринял новую попытку Комботекра.

Они подъехали к развилке. Вправо дорога уводила к группке серых, явно не жилых зданий – Спиллинг-Велветс, там было заасфальтировано и все выглядело ухоженным. Дорога, уходившая влево, была вся в рытвинах. Дважды по дороге в Корн-Милл-хаус Саймон встречал машину, и оба раза ему приходилось пятиться задним ходом до Роундесли-роуд. Все равно что кататься спиной вперед по американским горкам из необработанного камня.

Саймона бесила ситуация с Чарли. Без нее он чувствовал себя чужаком, отделенным от других людей.

Чарли была единственным человеком, сумевшим приблизиться к нему, и он не понимал, почему потерял ее. Она покинула отдел из-за него – в этом Саймон не сомневался, но понятия не имел, что сделал не так. Срань господня, он рисковал своей карьерой, чтобы защитить ее, что ей не понравилось-то?

Но все это никоим образом не касалось Комботекры. Усилием воли Саймон заставил себя сосредоточиться на работе. Там тоже пакости хватало. Он не верил, что Джеральдин Бретерик убила свою дочь и покончила с собой, и его неприятно удивило, что большая часть команды вроде бы склонялась к этой версии. Но он и раньше ошибался, порой сильно, – а психология и сама жизнь Бретериков были ему совершенно чужды.

Марк Бретерик и Джеральдин жили в конце длинной и практически непроезжей дороги. Саймон никогда не поселился бы там, куда так сложно добираться. И ему было бы стыдно жить в доме с названием, а не с номером. Он чувствовал бы, что притворяется аристократом. Его собственный дом – аккуратный квадратный коттедж с двумя комнатами на каждом этаже – стоял в ряду таких же аккуратных квадратных коттеджей, напротив еще одного такого же ряда на другой стороне улицы.

Вместо сада – маленький квадратный газон, окруженный узкой дорожкой, с маленькой бетонной площадкой, тоже квадратной.

Сад Бретериков наводил на него ужас. Там всего слишком много. И такой огромный, что из одного окна целиком взглядом не охватишь. Крутые террасы, заросшие деревьями, кустами и травой, окружали дом со всех сторон. Многие деревья стояли в цвету, но выглядели искусственными, поникшими и безразличными, терялись в море всклокоченной зелени. Что-то зеленое и цепкое покрывало стены, окна на нижнем этаже заросли, граница между домом и садом была размыта.

Террасы сбегали вниз к большой квадратной лужайке, единственному аккуратному участку. Еще ниже располагался заброшенный сад, в который, казалось, годами никто не заходил, а за ним – ручей и заросший выгул. Сбоку от дома находилась двойная теплица, заполненная чем-то, на взгляд Саймона, напоминающим волосатые зеленые конечности, и корытами с грязной водой. Ветки прижималась к стеклу, точно змеи, рвущиеся на волю. На широкой дорожке по другую сторону дома стояли два каменных здания, которые, похоже, никак не использовались. Каждое вполне могло бы вместить семью из трех человек. В пристройке одного из зданий обнаружился пыльный, давно не работающий туалет с треснувшим черным унитазом. Вторая постройка, как выяснилось, раньше служила угольным складом. Саймон не понимал, как люди могут терпеть на своей земле два бессмысленных дома. Чрезмерность, расточительность и заброшенность – все это вызывало у него отвращение.

Каменная лестница между двумя пристройками вела в гараж, куда также можно было попасть с Касл-парк-лейн. Если подняться по лестнице и посмотреть вниз, создавалось впечатление, будто Корн-Милл-хаус упал с дороги и приземлился прямо на подстилку из дикой зелени. Крышу дома покрывала черная черепица, но сам он был серым. Не равномерно серым, как шкафы с документами в полицейском управлении, а размытого, воздушно-серого оттенка, как подернутое туманом небо. При определенном освещении цвет казался скорее болезненно-бежевым. Из-за этого дом выглядел призрачно. Все окна располагались на разной высоте, все странной формы. Огромные гостиная и прихожая были обшиты темным деревом и оттого производили мрачное впечатление.

Оконные рамы отсутствовали, стекла были вставлены прямо в каменные стены, и это сбивало с толку: казалось, что дом похож на тюрьму. Но Саймон понимал, что попал сюда не в лучшее время: приехал по вызову, зная, что увидит здесь мертвых мать и дочь. Наверное, не стоило обвинять в этом дом.

Марк Бретерик был директором компании под названием «Спиллингское Магнитное Охлаждение», которая производила оборудование для исследований в области физики низких температур. Саймон понятия не имел, что это означает. Когда на первом брифинге Сэм освещал детали дела, Саймон представил себе кучку ученых, стучащих зубами от холода в своих белых халатах. Марк с нуля создал компанию, теперь на него работало семь человек. И не надо было слушать приказы тех, кому платят больше, чем тебе. «Я что, завидую Бретерику? – спросил себя Саймон. – Если да, с головой у меня гораздо хуже, чем кажется на первый взгляд».

– Думаешь, он это сделал? – спросил Сэм Комботекра, паркуясь на бетонном дворе перед особняком.

Места здесь хватило бы для двух десятков машин. Саймон ненавидел людей, которые старались произвести впечатление. Относился ли к ним Марк Бретерик или к нему правда приезжает столько народу? Считает ли он, что заслуживает большего, чем обычный человек? Чем, к примеру, Саймон?

– Нет, – ответил он. – Мы знаем, что он этого не делал.

– Точно. – В голосе Комботекры звучало облегчение. – Мы его проверяли под микроскопом, изучили его передвижения, состояние финансов – он не искал профессионалов для этого дела. А если и нашел, то не заплатил им. Если ничего нового не выяснится, он чист.

– Не выяснится.

«Человек по имени Уильям Маркс, похоже, собирается разрушить мою жизнь». Вот что записала Джеральдин Бретерик в своем дневнике. Вернее, напечатала. Дневник нашли на жестком диске ноутбука, который стоял на антикварном столике в углу гостиной. У Марка имелся свой компьютер, в кабинете наверху. Прежде чем уволиться со службы, чтобы ухаживать за Люси, Джеральдин работала в компании, занимающейся разработкой различных программ, так что в компьютерах она явно разбиралась, но даже если и так… кто ведет дневник в компьютере?

Комботекра пристально смотрел на него, явно ожидая продолжения, так что Саймону пришлось добавить:

– Уильям Маркс их убил. Кто бы он ни был.

Комботекра покачал головой:

– Колин и Крис проверили и ничего не нашли.

Саймон отвернулся, чтобы скрыть раздражение. Первый раз, когда Комботекра назвал Селлерса и Гиббса «Колин и Крис», Саймон не сразу понял, о ком он говорит.

– Пока мы не нашли Уильяма Маркса, который был знаком с Джеральдин Бретерик.

– Он не был с ней знаком, – нетерпеливо прервал Саймон. – И она его не знала. Иначе бы она не написала «человек по имени Уильям Маркс», она бы написала просто «Уильям Маркс» или «Уильям».

– Откуда такая уверенность?

– Вспомни остальных, кого она упоминает. Люси, Марк, Корди. Не «женщина по имени Корделия О’Хара».

Вчера Саймон провел два часа за разговором с миссис О’Хара, настоявшей, чтобы он называл ее Корди. Она была твердо уверена, что Джеральдин Бретерик никого не убивала. Саймон посоветовал ей поговорить с Комботекрой. Он сомневался, что сумеет объяснить сержанту, насколько Корди уверена в неспособности Джеральдин совершить убийство или самоубийство.

Но либо миссис О’Хара не удосужилась найти Комботекру и поделиться с ним своим видением ситуации, либо ей не удалось поколебать его уверенность в том, что Джеральдин в ответе за обе смерти. Саймон давно заметил, что вежливость и мягкие манеры Комботекры прячут упорство, которое было бы совсем не таким эффективным, играй он в открытую.

– Мишель Гринвуд знала Джеральдин не так хорошо. – Комботекра говорил извиняющимся тоном. – Она время от времени сидела с ребенком, с Люси, и все. Да, дочь и мужа Джеральдин называет в дневнике по именам, но как насчет «моя убийственно жизнерадостная мамочка»?

– Есть существенная разница между ироничной характеристикой члена семьи и «человеком по имени Уильям Маркс», и не говори мне, что ты ее не видишь. Ты бы назвал Снеговика «человеком по имени Джайлс Пруст»? В дневнике, не предназначенном для чужих глаз?

Впрочем, Саймон никогда не слышал, чтобы Комботекра называл инспектора Пруста «Снеговиком». В то время как Саймон, Селлерс и Гиббс порой забывали, что у их шефа есть какое-то иное имя.

Комботекра ободряюще кивнул:

– Хорошо. Верно замечено. Ну и к чему это нас приводит? Предположим, что Джеральдин не знала Уильяма Маркса, но знала о нем.

– Думаю, так.

– Ну и каким образом человек, которого она даже не знала, с которым никогда не встречалась, мог разрушить ее жизнь?

Саймона бесила сама постановка вопроса.

– Я еврей, гей и коммунист в инвалидном кресле и живу в Германии в тридцатые годы, – устало ответил он. – Я лично не знаком с Адольфом Гитлером и никогда с ним не встречался…

– Ладно, – согласился Комботекра. – То есть она узнала нечто такое об этом Уильяме Марксе, из-за чего решила, что он может разрушить ее жизнь. Но мы не можем его найти, – мы не можем найти ни одного Уильяма Маркса, хоть как-то связанного с Джеральдин Бретерик.

– Это не значит, что он не существует, – проворчал Саймон.

На крыльце их ждал Марк Бретерик. Пока они вылезали из автомобиля, Марк распахнул входную дверь. То же самое было вчера. Ждал ли он в холле, вглядываясь сквозь грязное освинцованное окно? – спрашивал себя Саймон. Или бродил по своему огромному дому, разыскивая жену и дочь? Марк был в голубой рубашке и вельветовых брюках, которые не менял с тех пор, как нашел тела Джеральдин и Люси. Под мышками темнели пятна в белом ореоле засохшего пота. Бретерик сделал было шаг навстречу, но тут же отступил, словно оценил расстояние и понял, что преодолеть его не хватит сил.

– Она написала предсмертную записку. – Спокойный голос Комботекры следовал за Саймоном до самого дома. – И муж, и мать опознали ее почерк, и все наши проверки это подтвердили.

Это тоже в привычках Комботекры – огорошить самым сильным аргументом, придержав его до момента, когда крыть тебе наверняка нечем.

Саймон уже протягивал руку Бретерику, который, казалось, со вчерашнего дня похудел еще больше. Костлявые пальцы вцепились в ладонь Саймона железной хваткой, точно проверяя кости на прочность.

– Детектив Уотерхаус. Сержант. Спасибо, что приехали.

– Нет проблем, – сказал Саймон. – Как вы?

– Никак. – Бретерик отступил, пропуская их внутрь. – Не всегда понимаю, что делаю. Если вообще что-нибудь делаю.

Это был не тот сдавленный голос, к которому Саймон почти привык. Бретерик говорил свободней, он больше не выталкивал из себя каждое слово.

– Вы уверены, что вам стоит здесь оставаться? Одному? – спросил Комботекра. Он никогда не сдавался.

Бретерик не ответил. Он был тверд в своем желании вернуться домой, как только полиция закончит изучать место преступления, и отказывался от многочисленных попыток приставить к нему офицера-наблюдателя.

– Скоро приедут мои родители и мать Джеральдин. Проходите в гостиную. Хотите чего-нибудь выпить? Я, кажется, нашел кухню. Такое случается, если проводить дома больше времени, чем полчаса утром и час вечером. К сожалению, пока мои жена и дочь были живы, я здесь практически не бывал.

Саймон решил, что право ответа он предоставит Комботекре, и сержант уже начал произносить приличествующие случаю слова: «Это не ваша вина, Марк. Никто не может отвечать за самоубийство…»

– Я отвечаю за то, что поверил в ваши истории, вместо того чтобы подумать самому.

Марк Бретерик горько рассмеялся. Он остался стоять, а Саймон и Комботекра уселись по разным концам длинного дивана, который был бы очень к месту при дворе французского короля.

– Самоубийство. Именно так. Вы уже все решили.

– Расследование не завершится, пока мы не выясним все обстоятельства, – заявил Комботекра. – Но да, в данный момент мы рассматриваем смерть вашей жены как самоубийство.

На одной из стен гостиной висело двадцать с лишним рисунков в рамах. Произведения Люси Бретерик. Саймон смотрел на улыбающиеся рожи, солнца, дома. Часто встречались держащиеся за руки фигуры, иногда по три за раз. Над некоторыми в воздухе плыли слова. «Мама, папа, я». Если эти картинки хоть что-нибудь значат, Люси была нормальным, счастливым ребенком из нормальной, счастливой семьи. Как там сказала Корди О’Xара? Джеральдин была не просто довольна жизнью, она лучилась счастьем. И она вовсе не была наивной дурочкой. Она реалистически и приземленно относилась к жизни – ее трудно было увидеть раздраженной. И Марк – она могла по-разному о нем отзываться, но ей нравилась такая жизнь, даже глупые повседневные мелочи делали ее счастливой: новые туфли, новая пена для ванной, что угодно. В этом отношении она была как ребенок. Джеральдин была из тех немногих людей, кто наслаждается каждой минутой каждого дня.

Свидетельские показания, особенно если свидетель был близок с жертвой, бывают ненадежны, но все же… Комботекре надо услышать то, что слышал Саймон. Слова Корди О’Xара, как ему показалось, заслуживали большего доверия, чем предсмертная записка Джеральдин Бретерик.

Бретерики отпраздновали десятую годовщину свадьбы за три недели до смерти Джеральдин и Люси. Поздравительные открытки все еще стояли на каминной полке, – вернее, снова стояли на каминной полке. Наверняка команда, работавшая на месте преступления, их исследовала. Если бы Саймон по-прежнему работал вместе с Чарли, он обсудил бы с ней открытки и их содержание. С Комботекрой говорить на эту тему бессмысленно.

– Одного из костюмов не хватает, – сообщил Бретерик. Он говорил резко, будто ожидая возражений. – От Освальда Боатенга, коричневый, двубортный. Он исчез.

– Когда вы видели его в последний раз? Когда заметили пропажу? – спросил Саймон.

– Сегодня утром. Не знаю, что заставило меня посмотреть, но… я не слишком часто его ношу. По-моему, вообще ни разу не надевал. Так что затрудняюсь сказать, когда он пропал.

– Марк, я не понимаю, – вступил Комботекра. – По-вашему, пропавший костюм имеет отношение к тому, что случилось с Джеральдин и Люси?

– Именно так. Если кто-то их убил, у него на одежде осталась кровь, а ему нужно было в чем-то уйти из дома.

Саймон думал о том же. А Комботекра явно нет, Саймон понял это по его чрезмерно сочувственному тону:

– Марк, я понимаю, сама мысль о том, что Джеральдин совершила самоубийство, для вас невероятно печальна…

– Не самоубийство! Убийство. Убийство нашей дочери. Не изображайте тактичность, сержант. Можно подумать, я смогу забыть, что Люси мертва, если вы не произнесете этого вслух.

Бретерик вдруг словно обвис. Обхватив голову руками, будто защищаясь от удара, он беззвучно зарыдал, раскачиваясь взад-вперед.

– Люси…

Комботекра подошел и похлопал его по спине:

– Марк, почему бы вам не присесть?

– Нет! Как вы объясните это, сержант? Почему пропал мой костюм? У вас есть объяснения, кроме того, которое я предложил? Он пропал. Я обыскал весь дом! – Бретерик повернулся к Саймону: – А вы что думаете?

– Где обычно висел костюм? В шкафу в вашей спальне?

Бретерик кивнул.

– И вы точно его оттуда не брали? Не оставляли в отеле? – предположил Саймон.

– Он висел в моем шкафу! Я не терял его, не отдавал на благотворительность и никому не дарил.

Бретерик вытер мокрое лицо рукавом.

– А Джеральдин не могла отнести его в химчистку, скажем, на прошлой неделе? – спросил Комботекра.

– Нет. Она относила одежду в химчистку, только когда я просил. Точнее, когда я приказывал, потому что я был слишком занят, чтобы самому заботиться о чистоте своей одежды. Грустно, правда? Вот и хожу теперь грязный. – Бретерик поднял руки, демонстрируя новые влажные пятна под мышками. – Вы, наверное, удивляетесь, почему я вообще расстроен, – он обращался к сводчатому потолку, – я ведь едва знал жену и дочь. Даже когда они были здесь, я на них не смотрел – пялился в газету, или в телевизор, или в смартфон. Будь они живы, проводил бы я с ними больше времени? Вряд ли. Так что с этой точки зрения я не так уж много и теряю, правда? Теперь, когда они мертвы.

– Вы проводили с ними все выходные, – терпеливо проговорил Комботекра.

– Если не уезжал на очередную конференцию. Я никогда не одевал Люси, представляете? Ни разу, за все шесть лет ее жизни. Ни разу не купил ей ничего из одежды – ни пары туфель, ни кофты. Все это делала Джеральдин…

– Вы покупали ей одежду, Марк, – сказал Комботекра. – Вы много работали, чтобы содержать семью. Джеральдин смогла отказаться от работы благодаря вам.

– Я думал, она этого хотела! Она так сказала, и я думал, что она была счастлива. Сидя дома, присматривая за Люси, обедая с другими родителями из школы… Я-то ни с кем из них не знаком. Корди О’Xара – вот ее теперь знаю. Я вообще многое узнал о своей жене, прочитав этот дневник…

– Какой химчисткой пользовалась Джеральдин? – спросил Саймон.

Бретерик мрачно усмехнулся:

– Откуда мне знать? Я никогда не встречался с ней днем.

– Она предпочитала делать покупки в Спиллинге или в Роундесли?

– Я не знаю. И там и там, думаю.

Он упал в кресло, голос его стих до едва слышного бормотания:

– Чудовища. Люси боялась чудовищ. Я с трудом вспомнил разговор про ночник – едва слушал Джеральдин. Я думал: «Разберись с этим сама, не грузи меня, я слишком занят работой, я делаю деньги». Разберись с этим – я так на все отвечал.

– В дневнике написано иначе, – заметил Саймон. – Судя по записи Джеральдин, вы были достаточно озабочены этой проблемой, чтобы убедить ее позволить Люси спать с открытой дверью.

Бретерик фыркнул.

– Поверьте, я больше и не вспоминал, что моя дочь боится монстров, – думал, у нее просто такой период.

– Дети проходят через столько всяких «периодов», что вполне естественно забывать о них, когда они заканчиваются.

У Комботекры было двое мальчиков, семи и четырех лет. Он носил их фотографии в бумажнике, там же, где и деньги. Фотографии вываливались всякий раз, как он доставал банкноту, и Саймону частенько приходилось подбирать их с пола.

– Джеральдин не писала этот дневник. Теперь я уверен, сержант.

– Прошу прощения?

Саймон смотрел, как глаза Комботекры медленно округляются. С удовольствием смотрел.

– Тот, кто его писал, знал о жизни Люси и Джеральдин достаточно, чтобы сделать его убедительным. Отдаю ему должное – он знал о Люси и Джеральдин больше, чем я.

– Марк, вы позволяете своему…

– Я подводил свою семью много раз, сержант. Даже не сосчитать сколько. И теперь я тоже не многое могу для них сделать, но хотя бы то единственное, что в моих силах. Я отказываюсь принимать вашу убогую теорию. Где-то бродит убийца, и если вы думаете, что не сможете его найти, – скажите мне, я заплачу тому, кто это сделает.

Комботекра выглядел смущенно. Он никогда не вступал в открытые конфликты, всячески избегал их.

– Марк, я понимаю, что вы чувствуете. И все же нельзя выстраивать гипотезу на пропаже костюма, нет никаких улик, зато есть предсмертная записка, найденная на месте преступления. Прошу прощения.

– Вы уже нашли Уильяма Маркса?

Саймон напрягся. Этот вопрос задал бы и он. Ему не хотелось выступать в качестве союзника Бретерика против Комботекры, и он не хотел думать так же, как этот фактически незнакомый ему человек, – чтобы случайно не почувствовать его боль.

Он знал, что Бретерик сейчас представляет, как Уильям Маркс – насколько возможно представить незнакомца – покидает Корн-Милл-хаус, одетый в коричневый костюм от Освальда Боатенга, а под мышкой у него сверток с окровавленной одеждой. Он и сам это сейчас представлял. Ладно, он представлял просто коричневый костюм. Модный бренд не говорил ему ничего, кроме «наверняка абсурдно дорогой».

– Я хочу знать, кто он, – сказал Марк. – Если Джеральдин… встречалась с ним…

– Мы не нашли никаких свидетельств в пользу того, что у Джеральдин была связь с другим мужчиной. – Комботекра улыбнулся, используя шанс сказать что-нибудь одновременно правдивое и воодушевляющее. – Пока имя Уильям Маркс ничего не дало, но мы делаем все, что в наших силах, Марк.

«Делаем или делали?» – подумал Саймон. Изначально над делом работали три группы. Теперь, когда с Марка Бретерика сняты подозрения, когда нет причин предполагать, что в смерти девочки повинен кто-то другой, а не мать, расследование продолжали только Саймон, Селлерс, Гиббс и Комботекра. Пруст выжидал, не вмешиваясь, чтобы облить их ледяным неодобрением в самый неподходящий момент, – так он представлял себе обязанности лидера. Саймон сомневался, что поиски упомянутого в дневнике Уильяма Маркса продолжатся.

Ему захотелось в туалет, и он уже собрался встать, как вспомнил: в Корн-Милл-хаус есть только две ванные комнаты, обе наверху. Бретерик еще в прошлый их визит сообщил, что переделка большой кладовой в ванную комнату значилась на первом месте в списке ожидаемых улучшений дома. И добавил: «Теперь этого не будет».

Тело Джеральдин нашли в большой, примыкающей к хозяйской спальне ванной, а Люси – во второй, поменьше, хотя все равно огромной ванной, по соседству с ее комнатой. Саймон невольно вспомнил, как контрастно это выглядело: родительская ванна, наполненная красной от крови водой, и нетронутый белый мрамор второй ванной, прозрачная вода, чистое тело Люси. Лицо погружено в воду, волосы, точно черные водоросли, колышутся вокруг головы. В одну ванную комнату вели полированные каменные ступени прямо из спальни, дверь во вторую располагалась посреди коридора. Ванны были устроены по центру помещения, как будто их вынесли на сцену, чтобы подать эти чудовищные смерти как можно драматичнее.

Саймон решил потерпеть. Не станет он подниматься ни в одну из этих ванных комнат.

– Моя теща, мать Джеральдин… она хотела бы прочесть дневник, – сказал Бретерик. – А я этого не хочу. Это ее убьет. В отличие от меня, она верит, что это написала Джеральдин, потому что так считает полиция. – В его голосе угадывалось презрение. – Что ей сказать? Что обычно происходит в таких случаях?

Нет больше таких случаев, подумал Саймон. По крайней мере, он не сталкивался. Он повидал достаточно зарезанных в драках у ночных клубов, но только не матерей с дочерями, убитыми в одинаковых ваннах с забавными витыми бортиками и золочеными ножками-лапами… как будто ванна вот-вот прыгнет и обрушит на вас свое содержимое…

– Это тяжелый выбор, – Комботекра опять похлопывал Бретерика по плечу, – тут не может быть правильного решения. Сделайте так, как будет лучше и для вас, и для матери Джеральдин.

– Тогда я не буду ей показывать, – сказал Бретерик. – Не буду расстраивать ее, поскольку знаю, что Джеральдин этого не писала. Дневник написал Уильям Маркс, кто бы он ни был.

– Я знала, что возникнут проблемы, – говорила Филлис Кент. – На том первом собрании я так и выложила суперинтенданту. Повернулась к нему и сказала: «Ничего хорошего из этого не выйдет». Вам-то что! Так оно и получилось. Это для меня все проблемы.

Чарли Зэйлер позволила заведующей Спиллингским почтовым отделением завершить тираду. Они смотрели на фотографию радостно скалящего зубы члена приходского совета Робби Микена. Фото было прикреплено к небольшому красному почтовому ящику на стене, справа от рабочего места, и рекламировало Микена в качестве представителя полиции Спиллинга. «Полиция Калвер-Вэлли – мы работаем ради большей безопасности в обществе». Слоган, написанный жирными прописными буквами, на вкус Чарли, выглядел угрожающе. Под фотографией значился телефон Микена и призыв к гражданам – звонить ему по любому волнующему их вопросу.

– Я повернулась и сказала суперинтенданту: «Почему он должен быть красным? У нас красные почтовые ящики для нормальных писем. Люди будут путать». Они и путают. Постоянно возвращаются и говорят: «По-моему, я опустил письмо не в тот ящик». А обратного хода нет. Ваш человек ящик-то запер и ушел, и все письма пропали.

– Если к нам что-то попадет по ошибке, мы сделаем все возможное, чтобы переслать письмо по назначению, – пообещала Чарли. Интересно, каким идиотом надо быть, чтобы не заметить огромной полицейской эмблемы на ящике? – Я поговорю с Микеном и остальной командой и проверю.

– Сегодня утречком приходила женщина, – продолжала Филлис. – Прямо кипела от ярости. Написала письмо своему дружку, а письмо-то не дошло. Я ей и говорю: «Это не я виновата, милочка, обратитесь в полицию». Но злятся-то они все на меня. И почему суперинтендант не может прийти и поговорить со мной? Почему он вместо этого прислал вас? Ему слишком стыдно? Понял наконец, что идея ужасная?..

Монологу конца-края не было. Чарли сдавленно зевнула. Точно такой же полицейский ящик висел в почтовом отделении Силсфорда, и там никто не жаловался. Исследование, которое она провела в прошлом году, недвусмысленно показало, что люди желают иметь больше возможностей связаться с местной полицией.

Чарли подозревала, что Филлис Кент наслаждается своим выступлением. Придется ходить в супермаркет, только бы не слушать нудных речей этой дамы. А жаль. Почта Спиллинга была также и магазином – и неплохим, на вкус Чарли. В маленьком помещении продавалось ровно по одному варианту всего необходимого, так что не приходилось тратить время, ковыряясь в рядах с одинаковым товаром. Нарезной белый хлеб и мягкий чеддер соседствовали с довольно необычными продуктами – консервированными маринованными осьминогами и фазаньим паштетом. И располагался магазин как раз на полпути между работой и домом Чарли. Удобней и не придумаешь. Чарли даже начала планировать свои покупки в зависимости от того, что имелось в продаже у Филлис. Хлопья на завтрак, бутылка джина «Гордонс» и шоколадные конфеты на день рождения сестре Оливии, для ванны – медовый «Радокс», единственное жидкое мыло, имевшееся в магазинчике. Оно стояло за холодильником, на третьей полке снизу, между зубной пастой «Колгейт Тотал» и супердлинными прокладками «Олвэйс» с крылышками.

– Я прослежу, чтобы Микен вернул всю почту, которая попадет к нам по ошибке, – повторила Чарли, когда Филлис все же умолкла.

– Ну так мне-то ее возвращать, поди, ни к чему, а? Ее надо опустить в нормальный ящик, как тот, что снаружи.

– Если письма будут с марками и адресом, мы так и поступим.

Ничего иного Чарли пообещать не могла, так что оставалось надеяться, что Филлис этим удовлетворится. Но почтальоншу было не так-то легко успокоить.

– Вы ведь не уходите, нет? – всколыхнулась она, заметив, как Чарли медленно отступает к двери. – Что насчет женщины?

– Какой женщины?

– А той, что утречком заходила. Ну, та, что бросила письмо своему полюбовнику в ваш ящик. Она хочет получить свое письмецо обратно. Я так и сказала: «Положись не меня, дорогуша. Я прослежу, чтоб суперинтендант забрал твое письмо. Весь этот бедлам из-за него».

Чарли вздохнула. Господи, почему бы этой бабе не позвонить своему кавалеру? Или не отправить электронное письмо? Или, в конце концов, не запустить в его окно кирпичом – в зависимости от характера сообщения, которое она хотела передать.

– Я обязательно прослежу, чтобы Микен прислал кого-нибудь за почтой.

– А сами-то, что, не можете открыть ящик? Вы вроде бы говорили, что вы сержант.

– У меня нет ключа. – Чарли рискнула ответить честно. – Понимаете, этот ящик, честно говоря, ко мне не относится. Я предложила прийти просто потому, что Робби Микен в отпуске по уходу за ребенком, и… ну, мне нужно было сделать покупки.

– У меня есть ключик! – воскликнула Филлис, и глаза ее победно сверкнули. – Я его здесь держу, под прилавком. Но мне нельзя открывать ящик, это должен сделать офицер полиции.

Чарли больше не могла держать набитые покупками пакеты. Она нежно опустила их на пол, чтобы не разбить яйца и лампочки. Значит, у Филлис имеется ключ. Так какого черта она так законопослушна? Открыла бы ящик, достала письмо для полюбовника, а прочее не трогала. Зачем напрягать Чарли, если ничего не стоит самой с этим справиться?

Но раз уж Филлис такая ярая любительница правил… Однако ничто не мешает менее щепетильному человеку в любой момент залезть в ящик и спереть пару писем, когда рядом нет полиции, то есть – давайте смотреть фактам в лицо – когда угодно. Чья это была смехотворная идея – оставить ключ на почте? Чарли с удовольствием сказала бы этому болвану пару ласковых.

Пока Филлис искала ключ, она достала из кармана телефон и стерла десяток эсэмэсок. Хоть какое-то занятие. Перспектива даже минуту остаться без дела приводила Чарли в ужас. Такой опасности не было на работе или дома, там дел хватало. Чарли ободрала стены во всем доме около года назад и теперь переделывала комнату за комнатой. Это был долгий и медленный процесс. На данный момент она закончила кухню и занялась спальней, в прочих помещениях стены могли похвастать только голым бетоном.

– Хоть бы оставила старую мебель, пока не купишь новую, – регулярно ворчала ее сестра, ерзая на деревянном кухонном стуле. Оливия была принципиальной противницей подобного спартанского существования – округлости ее фигуры не приспособлены к прямым углам и твердым сиденьям.

– Не хочу старую, хочу поменять на новую. Я бы и себя поменяла, будь такая возможность, – отвечала ей Чарли. – Заменила бы на новую модель.

– Вариантов хватает, – радостно огрызалась Оливия, пытаясь спровоцировать сестру.

Правда заключалась в том, что Чарли не хотела заканчивать ремонт. Закончишь – а что потом? Что делать дальше? Найдет ли она достаточно масштабное предприятие, чтобы не оставалось места для мыслей и чувств? Легко содрать старые обои и заменить их более радостными, а вот с отчаянием разобраться не так просто.

Из глубин конторы вынырнула Филлис Кент, помахивая ключом. Вручила его Чарли и отступила в сторону, изготовившись разразиться очередным монологом. Чарли не знала, читала ли о ней Филлис в газетах в прошлом году. Некоторые читали, некоторые – нет. Кто-то знал, кто-то – нет. Филлис вполне могла бы брякнуть что-то, если б знала, но Чарли не обольщалась. Каждый, с кем она разговаривала, рано или поздно вдруг вспоминал о той истории. И всякий раз это было словно выстрел в спину.

Большинство знакомых все понимали и старались не судить строго. Но от слов, что это не ее вина, внутри Чарли все так и скисало. Им бы честно сказать: «Как ты, мать твою, могла быть такой тупицей?»

Она отперла ящик, вынула четыре конверта и разлинованный листок. Два конверта адресованы Робби Микену, на одном ни имени, ни адреса, а еще один, вздувшийся так, что, казалось, сейчас лопнет по швам, предназначался Тимоти Лэшу.

– Вот ваше письмо, – сказала Чарли, сочувствуя бедному мистеру Лэшу. Несчастному придется продраться через роман. У Чарли самой периодически возникало искушение написать такое же письмо Саймону. К счастью, она сдерживалась. Дурная идея – рассказывать о своих чувствах. Нет уж, увольте.

Филлис выхватила конверт из рук Чарли и бросила в железный поддон под стеклянной крышкой прилавка, как будто письмо могло взорваться. Два конверта, адресованных Микену, Чарли опустила обратно в ящик и развернула линованный листок. Это письмо тоже предназначалось Микену, автором его был доктор Морис Гидли, который обедал на прошлой неделе в «Бэй Три» в Спиллинге, и на пути от ресторана к машине ему докучали подростки. Молодежь на него не напала, но над ним насмехались «в неприемлемой и оскорбительной манере». Он хотел знать, можно ли что-нибудь сделать, дабы «нежелательные элементы» не шатались вокруг его любимых ресторанов, а именно «Бэй Три Шиллингс Брассери» и «Хэд 13».

А как же, доктор. Закон 2006 года о нежелательных элементах… Чарли улыбнулась. С каким удовольствием она пересказала бы эту абсурдную записку Саймону, но все это в прошлом. А теперь у нее не осталось даже его эсэмэсок. Она уже жалела, что стерла их, хотя большую часть могла воспроизвести слово в слово. Это серьезно. Пора бросать пить и встретиться лицом к лицу с музыкой. Так Саймон ответил на вопрос, как у него с похмельем после особенно бурного вечера. Гуляю по воздуху, парю в лунном небе. Ее любимое. Она была в замешательстве, получив его, совершенно не понимала, в чем дело. Позже уточнила у Саймона, что бы это значило.

Тебя Снеговик искал. Это песенка из мультика. Ну, знаешь, Аледа Джонса[4].

А она взяла и удалила. Дура. Идиотка, потому что нажала на кнопку, удалив то, что хотела сохранить, и дважды идиотка, потому что хотела сохранить. Ничего особенного, обычные ничего не значащие слова, написанные больше года назад. Господи, я жалкая дура.

Она положила письмо доктора Гидли в ящик и открыла четвертый конверт, без адреса. Это могло быть как дурной шуткой, так и чем похуже. Неподписанные запечатанные конверты редко содержат что-нибудь приятное.

– А вам можно это открывать? – раздался из-за плеча голос Филлис.

Чарли не ответила. Она смотрела на короткое отпечатанное письмо. В голове билась мысль: это шанс снова встретиться, слишком хороший, чтобы его упускать. Чарли моргнула и прочла еще раз. Джеральдин и Люси Бретерик. Дело, над которым работает Саймон. Ну и остальная команда.

Чарли скучала по всем. Даже по Прусту. Стоять в его кабинете, выслушивать дурацкие покровительственные выволочки… Всякий раз, проходя мимо бывшего своего отдела, Чарли чувствовала, как ее сердце рвется туда.

Пожалуйста, передайте это тому, кто расследует смерти Джеральдин и Люси Бретерик.

Длиной всего в один абзац, письмо было отпечатано обычным шрифтом, без засечек и маленьким кеглем.

Возможно, человек, которого в новостях назвали Марком Бретериком, на самом деле – не Марк Бретерик. Присмотритесь к нему повнимательней и удостоверьтесь, что он тот, за кого себя выдает. К сожалению, не могу сказать больше.

И все. Ни объяснений, ни имени, ни подписи, ни контактной информации.

Чарли достала телефон. Выбрав номер Саймона, замерла. Надо всего лишь нажать кнопку. Ну что может случиться?

Чарли знала по опыту, что случиться может такое, что и в страшном сне не приснится. Она вздохнула, прокрутила телефонную книжку и позвонила Прусту.

Четверг, 7 августа 2007

Сегодня утром меня преследовали. Или я схожу с ума.

Я иду к столу, опустив глаза, через весь наш просторный офис без перегородок. Из-за того, что все постоянно на виду, мы стараемся не замечать друг друга и притворяемся, будто работаем в отдельных комнатах.

Включаю компьютер, открываю первый попавшийся файл, делая вид, что работаю. Это старый черновик доклада, который я представляю в Лиссабоне в следующем месяце: «Искусственное создание солончаковых экосистем». Вроде нормально.

Интересно, есть хоть одно доказательство того, что от глубоких вдохов становится легче?

Кто-то преследовал меня на красной «альфа ромео». Я запомнила номер: YF52 DNB. Эстер посоветовала бы позвонить в автоинспекцию и уговорить их выдать мне имя владельца машины, но я не умею уламывать людей. И пусть в каждом голливудском фильме всегда найдется один отчаянный клерк, с радостью готовый предоставить информацию незнакомцу, в реальном мире – по крайней мере, в моем мире – большинство клерков обычно с нетерпением ждут возможности сообщить, как мало они могут для вас сделать и как им строго запрещено хоть чуточку облегчить вашу жизнь.

У меня есть идея получше. Беру телефон, игнорирую прерывистый писк, уведомляющий, что на автоответчике есть сообщения, набираю 118118 и прошу соединить меня со спа-отелем Сэддон-Холл. Мужской голос интересуется, в каком городе.

– Йорк, – отвечаю я.

– Одну минуту.

Только бы не начали задавать вопросы, от которых мне обычно хочется разбить себе голову чем-нибудь тяжелым. Голос спрашивает:

– Вас соединить?

– Да. Я так и сказала – «не могли бы вы меня соединить», – не сдержалась я. Включи мозги, болван. Любое промедление стоит мне толики моей жизни.

Даже если никто и не пытается меня убить, все равно лишней жизни у меня нет. Пытаюсь найти в происходящем что-то забавное – безуспешно.

В трубке раздается другой голос, женский, и выдает стандартное приветствие: «Доброе-утро-отель-„Сэддон-Холл“». Это я уже слышала прежде. Прошу ее проверить, останавливался ли у них некий Марк Бретерик между пятницей, второго июня, и пятницей, девятого июня 2006 года. Первые два дня он провел в номере 11, потом переехал в номер 15. Ясно представляю оба номера, расположенные на галерее над внутренним двориком.

Судя по возникшей паузе, она уже смотрела новости.

– Могу я спросить, как вас зовут?

– Салли Торнинг. Я останавливалась в отеле в это же время.

– Могу я узнать, зачем вам эта информация?

– Просто хочу кое-что проверить.

– Ну, обычно мы не…

– Ладно, забудьте Марка Бретерика, – прерываю ее я. – Возможно, его звали не так. Я просто хочу узнать, кем был мужчина, останавливавшийся у вас со второго по девятое июня прошлого года. Он занял номер одиннадцать на всю неделю, но потом возникла проблема с горячей…

– Простите, мэм, – прерывает меня вежливый голос. Слышу тихий гул ее компьютера; возможно, прямо сейчас она смотрит на его имя. – Сожалею, что не могу вам помочь, но мы не сообщаем информацию о гостях без веских причин.

– У меня есть веская причина. Кто бы он ни был, я провела неделю с этим человеком. Он сказал, что его зовут Марк Бретерик, но, по-моему, это был не он. И по причинам, которые я не могу выдавать из-за моей собственной политики конфиденциальности, мне необходимо узнать его имя. Срочно. Так что если вы можете проверить записи…

– Мне правда жаль, но, боюсь, мы не храним записи так долго.

– Да, конечно. Само собой.

Я швыряю телефонную трубку. Вот тебе и уломала. Говорила слишком честно или, наоборот, недостаточно честно? Или говорила как самоуверенная стерва? Ник считает, что иногда я задаю вопросы таким тоном, что люди безумно радуются, если не знают ответов.

Вчера вечером я дождалась, пока Ник уйдет спать, и сочинила письмо в полицию. Никакой конкретной информации я не сообщала, просто уведомляла, что человек, именующий себя Марком Бретериком, может оказаться самозванцем. По дороге на работу я завернула на почту и сунула письмо в полицейский ящик. К этому времени кто-нибудь уже должен был его прочитать.

Наверняка они сочтут, что писал чокнутый. Любой мог такое написать, чтобы привлечь внимание или устроить бедлам, – пьяный подросток, скучающий пенсионер, да кто угодно.

Но я провела с этим человеком неделю и могла бы сообщить это полиции, не выдавая своего имени. Почему я этого не сделала? Чем больше подробностей, тем выше вероятность, что они мне поверят.

Объясни я, как и почему все это случилось… Как же хочется поделиться с кем-нибудь всей правдой! Пусть даже с полицией и пусть даже анонимно. Больше года я держала все в полном секрете, рассказывая только самой себе.

Выделяю черновик статьи про солончаки и стираю его, оставляя лишь заголовок – на случай, если кто-нибудь заглянет через плечо. И начинаю печатать.

7 августа 2007

Тем, кого это может касаться.

Я уже писала вам о Бретериках. Первое письмо отправила сегодня утром около восьми тридцати, по дороге на работу. Оно тоже было анонимным. Я пишу снова, потому что поняла, что вы, вероятно, предпочтете не тратить время на мое письмо.

Я не могу назвать своего имени по причинам, о которых скажу ниже. Я женщина, 38 лет, замужем, есть дети. Я работаю полный день. Я закончила университет, и у меня докторская степень (пишу это, поскольку мне почему-то кажется, что вы тогда станете воспринимать меня всерьез, так что я, наверное, еще и сноб).

Как уже упоминалось в предыдущем письме, у меня есть причины считать Марка Бретерика, которого я видела в новостях вчера вечером, не настоящим Марком Бретериком. Эта история может показаться на первый взгляд не имеющей отношения к делу, но, поверьте, это не так, а потому, пожалуйста, дочитайте до конца.

8 декабре 2005 года мой босс предложил мне поехать в заграничную командировку, на неделю, со второго по девятое июня. В то время дети были еще совсем маленькими, а на работе я разрывалась между несколькими проектами, так что это был ад. Каждый день давался с боем. Я сказала боссу, что у меня, скорее всего, не получится. После рождения второго ребенка я не уезжала из дома больше чем на одну ночь. Уехать на целую неделю казалось нечестным по отношению к мужу и детям, и вряд ли я бы пережила генеральную уборку, которую пришлось бы устраивать после возвращения. В общем, оно того не стоило. Я была немного огорчена, поскольку проект казался интересным, но я даже не слишком раздумывала, настолько была уверена в решении.

Позже я рассказала о предложении мужу, ожидая ответа вроде «ну и правильно, ты ведь никак не сможешь поехать». Но он посмотрел на меня как на сумасшедшую и спросил, почему я отказалась.

– Это же твой шанс. Если бы мне такое предложили, я бы зубами вцепился.

– Но это просто невозможно, – ответила я, удивляясь, как это ему удалось забыть, что у нас маленькие дети.

– Почему? Я же буду дома. Мы отлично справимся. Может, я и не стану бодрствовать до полуночи каждый день, выглаживая носки и платочки, но как-нибудь устроимся.

– Я не могу, – упорствовала я. – Если я уеду на неделю, у меня потом уйдут две, чтобы со всем разобраться.

– В смысле, на работе? – удивился он.

– И дома. И дети будут сильно скучать.

– Все с ними будет в порядке. Мы повеселимся. Я разрешу им объедаться шоколадом и не спать допоздна. Только учти, я не могу присматривать за детьми и содержать дом в чистоте одновременно. Но мы найдем подмогу.

И он упомянул имя одной женщины, которая регулярно сидела с нашими детьми.

Когда он обрисовал план – помню так живо, словно это было вчера, – во мне начало расти странное чувство. Рискуя показаться излишне мелодраматичной, скажу, что это напоминало озарение или откровение. Я могу поехать. Это возможно. Муж прав, с детьми ничего не случится. И я ведь могу звонить им каждое утро и каждый вечер, они будут слышать мой голос.

Кто бы ни читал это, простите мне мою восторженность. Но если я не расскажу этого, в остальном не будет смысла. Это не оправдания, просто объяснение.

Уехать на неделю, размышляла я. На целую неделю. Семь спокойных ночей. Я смогу отоспаться за все недосыпы. В те времена мы с мужем просыпались по три-четыре раза за ночь. И мы оба работаем на полную ставку. Не похоже, чтобы это напрягало моего мужа. «В самом худшем случае, – обычно говорил он, – мы устанем. Но это же не конец света». (Мой муж сказал бы то же самое, если бы наткнулся на человека с большой ядерной бомбой в руках и с бейджиком «Нострадамус».)

Я позвонила боссу и сообщила, что все-таки смогу по-ехать. Наняла няню, о которой упоминал муж, и через пару дней все было готово к поездке. Я должна была поселить-ся в пятизвездочном отеле, в котором никогда не бывала. Я уже смаковала предстоящую поездку. Днем – работа, а вечера – в моем полном распоряжении. Буду нежиться в горячей ванне и заказывать чудесные ужины в номер. И никакой готовки! Буду заваливаться в постель в полдесятого и спать до семи часов следующего утра – этого я ждала больше всего. А то мне уже начинало казаться, что мои отношения со здоровым сном безвозвратно испорчены.

То, что так недавно представлялось нереальным, вскоре превратилось в навязчивую идею. Каждый раз, как выдавался тяжелый день на работе или трудная ночь с детьми, я повторяла про себя название отеля и города, куда предстояло поехать. Если доживу, говорила я себе, то все будет в порядке. Отдохну недельку душой и телом, компенсирую ущерб, нанесенный годами переработки и недосыпания. (Я, кстати, еще и трудоголик. Даже после рождения детей в отпуск по-настоящему не уходила – работала, сколько могла, дома, а они спали в кроватках рядом с моим столом.)

Поездка была запланирована на июнь прошлого года. В марте босс сообщил, что проект отменили. Значит, моя поездка тоже накрылась, вот так вот просто. Я едва не расплакалась. Думаю, босс заметил мое разочарование, потому что весь день приставал с вопросами, в порядке ли я, все ли хорошо дома.

Я чуть не заорала тогда на него: «Дома все будет, мать вашу, просто отлично, если я смогу хоть на неделю оттуда свалить!» Я уже не представляла, как выживу без передышки, на которую так рассчитывала. Перестроиться и отказаться от этой идеи не получалось. Мне срочно требовалась замена сдохшей поездке. Я спросила босса, не может ли он отправить меня куда-нибудь еще. Компания, в которой я работаю, выполняет заказы для разных организаций, так что просьба была не такой уж абсурдной. К сожалению, он не сумел ничего предложить.

Чувствуя себя совершенно разбитой, я собралась выйти из его кабинета, но он меня остановил. Глянул строго и сказал:

– Если хочешь отдохнуть – вперед. Возьми неделю отпуска.

И как я сама об этом не подумала! Но он тут же все испортил, добавив:

– Свози детей на море.

Однако его слова упали на подготовленную почву.

Я решила уехать, никому ничего не объясняя. Забронировала себе номер в спа-отеле на безопасном расстоянии от дома. Решила: расслаблюсь, отдохну и вернусь совершенно другим человеком. Чувства вины я тогда не испытывала. Убедила себя, что если бы муж знал, то одобрил бы. Раз или два я подумывала признаться: «Кстати, мою командировку отменили, но вместо этого я недельку поваляюсь у бассейна. И это обойдется нам примерно в две с половиной тысячи фунтов. Ты не против?»

Да, он мог и согласиться, но я побоялась рисковать. Даже если бы он сказал: «Отлично, поезжай», я не решилась бы на такой поступок. Я не могла сделать это в открытую – оставить своих детей на неделю и свалить туда, где мне в спину будут втирать апельсиновое масло. Я лгала, ведь вся эта затея казалась такой легкомысленной и в то же время – не могу даже описать, насколько – абсолютно, отчаянно необходимой. Я чувствовала, что умру, если не сделаю этого.

Я выехала утром в пятницу, второго июня, даже не позаботившись упаковать вещи для командировки. Мой муж и за миллион лет не заметил бы, что я что-то забыла, ему бы в голову не пришло спросить: «Минуточку, а почему она эту штуку с собой не взяла?» Он никогда ничего не замечает, так что врать ему легко.

Отель оказался такой красивый! В первый же день мне сделали полный массаж (впервые в жизни!) – никогда не испытывала ничего подобного. Я заснула на массажном столе. Проснулась через шесть часов. Массажистка объяснила, что она пыталась разбудить меня, но я не просыпалась. Потом она просмотрела анкету, которую я заполнила при регистрации, заметила, что я поставила «двадцать» на шкале стресса от одного до десяти, и решила дать мне поспать.

Проснувшись, я чувствовала себя совсем иначе. Мозги прочистились и уже не так скрипели. В тот вечер я позвонила мужу из шикарного бара. Сообщила, что прибыла в отель. Названия он, конечно, не помнил. Я сказала, что буду жутко занята, так что звонить мне разумней на мобильный. Не удержалась и назвала отель, в который должна была поехать в командировку, на другом конце мира.

Положив телефон обратно в сумку, я подняла голову и увидела, что он смотрит на меня. У него были темные золотисто-каштановые волосы, зеленые глаза, бледная кожа и веснушки. Мальчишеское лицо, такие в любом возрасте выглядят молодыми. Перед ним стоял небольшой стакан, полный чего-то прозрачного. Я заметила белые волоски у него на манжетах. Помню, что на нем был голубой с сиреневым свитер с закатанными рукавами и черные брюки, по-моему, из чертовой кожи. Он усмехнулся.

– Простите, – сказал он. – Мне не следовало подслушивать.

– Не следовало, – согласилась я.

– Я и не подслушивал, – поспешно объяснил он немного пьяным голосом.

– Но услышали, и теперь вам интересно, почему я солгала.

Не знаю почему, но я рассказала ему все: об отмененной командировке, о массаже, о том, как заснула прямо на столе. Он повторял, что я ничего не должна объяснять, но мне хотелось выговориться, ведь причины моей лжи казались мне самой такими безобидными. Это, по большому счету, была самозащита. Я действительно верила в это, и верю до сих пор. Он рассмеялся и сказал, что знает, как тяжело иногда бывает. У него у самого есть дочь, зовут ее Люси.

Мы разговорились. Он представился мне как Марк Бретерик. Его жену зовут Джеральдин, они вместе почти девять лет. Рассказал, что работает директором компании, производящей научное оборудование – холодильники со сверхнизкой температурой.

Я спросила, есть ли в этих его холодильниках специальные полочки для яиц. Он рассмеялся и сказал, что нет. Не помню, что точно он говорил, но что-то там было про жидкий азот. Он сказал, что если бы я увидела один из его агрегатов, то даже не поняла бы, что это холодильник.

– На нем не написано «Бош» или «Электролюкс». Туда не положишь фаршированные оливки или сыр бри, – рассмеялся он.

Потом выяснилось, что он живет в Спиллинге. А мы в то время жили в Силсфорде, совсем недалеко от Спиллинга, – забавное совпадение. Я рассказала ему о своей работе, ему вроде было интересно – он задавал много вопросов. И все время говорил о своей жене, Джеральдин, – было очевидно, что он любит ее. Впрямую он этого не говорил, но я поняла, как много она для него значит. Он был из тех мужчин, которые в каждой фразе поминают жену. Если я спрашивала, что он думает о чем-либо (а спрашивала я часто, не в тот вечер, а всю неделю, что мы провели вместе), он отвечал, а потом сразу же добавлял, что думает по этому поводу Джеральдин.

Я поинтересовалась, работает ли она. Оказывается, Джеральдин четыре года проработала начальником техподдержки в Институте Гарсия Лорки в Роундесли, но всегда мечтала бросить работу, что и сделала после рождения Люси.

«Повезло ей», – сказала я. Хотя я и не могу без работы, все-таки почувствовала укол зависти при мысли о легкой и спокойной жизни Джеральдин.

В тот первый вечер в баре Марк Бретерик произнес одну странную фразу, которая засела у меня в голове. Когда я спросила, считает ли он, что я неправильно поступаю, обманывая мужа, он ответил:

– По мне, ты почти идеальна.

Я рассмеялась.

– Я серьезно, – сказал он. – Ты не совершенна, и это делает тебя совершенной. Джеральдин – идеальная мать и жена в традиционном смысле, и иногда меня это… – Он за-пнулся и тут же вернулся к обсуждению моих достоинств: – Ты эгоистка. (Судя по голосу, он находил это восхитительным.) Ты рассказывала практически только о себе, о том, что тебе нужно, чего ты хочешь, что ты чувствуешь.

Я предложила ему отвалить.

Даже не подумав отвалить, он сказал:

– Слушай… Проведи эту неделю со мной.

Я уставилась на него, лишившись дара речи. Неделю? Я была не уверена, хочу ли провести с ним следующие десять минут. Да и что он имеет в виду?

– По-настоящему. Со мной, в моем номере.

Я обозвала его говнюком. И вообще наговорила кучу грубостей.

– Ты хочешь недельку покувыркаться с какой-нибудь дурочкой, а потом вернуться к своей идеальной жизни со своей идеальной Джеральдин. Отсоси! – Прямо так и сказала. Практически слово в слово.

– Нет, – он схватил меня за руку, – все не так. Слушай, возможно, я неправильно выразился, но… Ты сказала, что мечтала о неделе отдыха, мечтала отоспаться, что такая возможность у тебя появится снова не скоро, ну и… – Он замолчал, подбирая слова. И не сумел. Лицо его сморщилось, он отвернулся. – Забудь. Может, ты и права. Отсосу согласно полученным инструкциям.

Сперва меня поразила его напористость, а теперь – его внезапное отступление. Судя по лицу, он готов был расплакаться, и я почувствовала себя виноватой. Возможно, я слишком поспешно его осудила.

– Что? – спросила я.

Он вздохнул, склонился над стаканом.

– Я собирался сказать, что сон и отдых – не единственное, чего тебе не хватает после рождения ребенка.

– Ты имеешь в виду секс?

– Нет, – он почти улыбнулся, – я имею в виду приключения. Веселье. Непредсказуемость жизни.

Я растерянно молчала. Скажи он все что угодно, только не это, – и я бы осталась при своем.

– Знаешь, я часто бываю в разъездах, – продолжал он. – Постоянно. Уезжаю на день, на два. Сейчас вот на неделю.

И каждый раз, вселяясь в очередной отель, я бросаю сумку на кровать и думаю, чего же хочу больше – спать или приключений. Заказать обед в номер, посмотреть телевизор перед сном, лечь пораньше и проснуться попозже – или пойти в бар отеля и попробовать подцепить интересную незнакомку.

Я рассмеялась:

– И сегодня ты выбрал второе. – Хотя вряд ли я казалась ему интересной. Я ведь живу меньше чем в полутора часах езды от его дома. – Ты сказал, что Люси всего пять лет. Она, наверное, сейчас уже спит.

– Не могу вспомнить, когда в последний раз говорил ей «спокойной ночи». – Он выглядел несчастным, но решительным. Почти разозленным. Он меня заинтриговал.

– Черт, – сказала я. – Меня не предупредили, что может стать хуже.

– Может. – Неожиданно он улыбнулся. – Но может стать и лучше. Немного. К примеру, на эту неделю. Нет?

Я никогда не изменяла мужу до этого. Никогда не изменю в будущем. Мне ненавистна сама идея супружеской неверности.

– Ты напрасно тратишь время, – сказала я.

– Ты не можешь сказать «нет». Я тогда просто умру от унижения. Единственный способ спасти – сказать «да».

Я осознавала, что этот тип должен бы раздражать меня все сильнее с каждой секундой, но он начинал мне нравиться.

– Прости, – вздохнула я, – не могу. Мне действительно нужно отдохнуть. Провести неделю с другим мужчиной – это чересчур. Я впаду в панику и вернусь домой в худшем состоянии, чем уезжала.

– Всего одна неделя. Нам не нужны дальнейшие отношения. Мы оба счастливо женаты и не хотим разрушать семьи. Нам обоим есть что терять. Мы родители. Другими словами, никто не ждет от нас никаких тайн или необычных поступков.

Он был прав. Моя лучшая подруга, которая до сих пор живет одна, постоянно твердила, что я слишком правильная и чопорная. А она всего-то и видела пару раз, как я пытаюсь заставить детей есть брокколи или переключаю на другой канал, если на экране кого-нибудь убивают. По ее мнению, я превращалась в унылую клушу, и это меня бесило. А кроме того, я находила этого мужчину – Марка Бретерика – физически привлекательным, особенно после того, как он пообещал, что мы сможем ограничить наше небольшое приключение, как он это называл, днем и ранним вечером, так что я смогу получить свои семь часов сна.

Мы не жили в одном номере. Мы ни разу не провели ночь в одной кровати. Ежевечерне, к десяти тридцати, каждый возвращался в свою постель. Но мы ели вместе, вместе ходили на массаж, вместе сидели в джакузи и вместе нежились в турецкой бане – и, понятное дело, занимались понятно чем.

Однажды вечером, в ресторане, он вдруг расплакался. Беспричинно. Он вскочил и убежал, а вернувшись, попросил меня забыть о случившемся. Я переполошилась, уж не влюбился ли он в меня, но в последующие дни он вел себя как обычно, так что я успокоилась.

Как бы ужасно это ни звучало, я не чувствовала никакой вины за собой. Мне вспоминалась книга, которую я читала подростком, «Цветы для Элджернона», не помню, кто написал[5], но там рассказывалось про умственно отсталого уборщика, который внезапно стал умным. То ли он принимал какое-то лекарство, то ли кто-то ставил над ним эксперимент. Ему это кажется чудом. Он влюбляется и начинает жить полной счастливой жизнью. А потом эффект начинает выдыхаться, и он понимает, что скоро опять станет дурачком, не сможет ясно мыслить и его чудесная жизнь, которую он так любит, закончится.

Вот так и я себя ощущала. Я знала, что у меня всего неделя. И нужно вместить в нее все, чего так не хватало в моей жизни, – отдых, приключения, возможность заняться собой. Но что очень важно – я чувствовала, что, вернувшись домой, буду вполне счастлива. Я ведь была уверена, что муж никогда не узнает, он и не узнал.

А вчера ночью я увидела в новостях человека, которого назвали Марком Бретериком, но это был не он. Возможно, мужчина, которого я встретила в отеле, просто назвался чужим именем.

Но даже если так, он должен хорошо знать семью Бретериков, он ведь мне очень много рассказывал об их жизни. У меня и сомнений не возникло, так можно говорить лишь о своей семье.

Если то, что я тут понаписала, не имеет никакого отношения к смерти Джеральдин и Люси Бретерик, то прошу прощения, что трачу ваше время. Но я никак не могу избавиться от мысли, что мой рассказ может пригодиться. Джеральдин и Люси Бретерик умерли несколько дней назад, муж говорит, что в газетах только об их гибели и пишут. Я-то газет в руки не брала с тех пор, как родился мой первый ребенок. Но если это так, человек, которого я встретила в отеле в прошлом году, наверняка должен знать о случившемся. И к настоящему моменту он наверняка догадался: мне известно, что он не тот, за кого себя выдает. Это может показаться безумием, но вчера кто-то толкнул меня под автобус, и я чуть не погибла. А сегодня меня преследовала красная «альфа ромео», номер YF52 DNB.

К сожалению, не могу сообщить ни название отеля, ни свое имя, ничего, кроме того, что уже сообщила. Если каким-либо образом в процессе расследования вы узнаете, кто я, пожалуйста, пожалуйста, позвоните мне на работу, а не домой, и не рассказывайте ничего моему мужу. Иначе моя жизнь рухнет.

За спиной раздается низкий скрежещущий голос, и я испуганно подскакиваю.

– Я вижу мертвецов!

Отзываюсь нервным смешком и оборачиваюсь.

Оуэн Мэллиш, самый неприятный из моих коллег. Обвисаю на стуле проколотым воздушным шариком. Быстро крутанувшись к компьютеру, сворачиваю файл, лицо у меня горит. Оуэн громко смеется и хлопает себя по коленям, довольный, что напугал меня. Его приземистое пухлое тело, затянутое в узкую зеленую майку и рваные джинсовые шорты, зажато во вращающемся кресле, которое он катает туда-сюда, отталкиваясь волосатой ногой-бочонком.

– Я вижу мертвецов, – повторяет он громче, надеясь развеселить остальных коллег.

С каким бы удовольствием я выдрала его бороденку, волосок за волоском.

Никто не смеется.

Оуэн теряет терпение:

– Что, никто «Шестое чувство» не смотрел?

Бубним, что смотрели.

– Эта баба в новостях – Бретерик. Ну, та, что пришила своего ребенка и покончила с собой, – предвестник несчастья. Особенно для Сэл, не так ли? Стремно-то как!

До чего же у него неприятный голос – будто ему постоянно нужно прочистить горло. Когда Оуэн говорит, слышно, как у него в горле что-то булькает, просто омерзительно.

– Тебя и впрямь ждет несчастье, если не научишься водить, – хихикает он. – Что ты устроила на улице сегодня?

Он оглядывается, приглашая остальных поглумиться надо мной. Как Пэм Сениор вчера, прилюдно разоравшаяся. Наверное, это Оуэн сигналил мне, пока я парковалась перед нашим зданием.

– Извини, – бормочу я. – Просто устала.

– Забудь! – Оуэн хлопает меня по спине. – На твоем месте я бы тоже был не в себе. Знаешь, согласно легенде, если твой двойник умирает, ты тоже умрешь.

– Правда? – Я вымученно улыбаюсь, демонстрируя, что мне его подколки по барабану. Но это не так. Они меня успокоили. Оуэн всегда так предсказуем. Эта чушь про двойников заставляет меня собраться. Ну и что с того, что Джеральдин Бретерик похожа на меня? Куча людей похожа на кучу других людей, и ничего плохого в этом нет.

Я отношусь с симпатией почти ко всем коллегам, но Оуэна Мэллиша искренне не перевариваю. Он мнит себя остроумцем, но все его шутки сводятся к откровенным издевкам. Однажды я позвонила в офис сообщить, что застряла в пробке примерно на час, а он рассмеялся и ответил: «Ага, пораньше-то выезжать надо, когда на дорогах пусто».

Оуэн моделирует осадочные породы, и, к сожалению, мне приходится с ним работать едва ли не над каждым проектом. Он создает компьютерные гидродинамические модели осадочных пород, а я не могу работать без них. Его программы могут рассчитать любое возможное изменение воды или шельфа, естественное или антропогенное, с любым видом осадка, от песка до густой грязи, с любым размером частиц. Меня бесконечно раздражает мысль, что без Оуэна и его программ моя работа была бы гораздо менее точной.

В данный момент мы с ним корпим над исследованием для «Гилсенен Лимитед» – корпорации, которая хочет построить большую охлаждающую установку в устье реки Калвер. Наша задача состоит в том, чтобы рассчитать возможные уровни загрязнения – в случае постройки станции.

Мы должны выдать итоговый отчет через две недели, а «Гилсенен» должны притвориться, что им вроде как есть дело, поскольку их имидж требует стремления защищать окружающую среду. Так что мне часто приходится обсуждать работу с Оуэном, слушать его булькающий голос, и я не могу выкинуть из головы, что у них с женой всего четыре месяца назад родился первенец, а два месяца назад Оуэн ушел к другой. Теперь он каждые выходные водит детей своей новой подружки в парк и даже хранит в бумажнике их фото, но никогда не упоминает о собственном сыне, у которого врожденный порок сердца.

– «Тем, кого это может касаться». – Оуэн смотрит на экран, где опять красуется мое письмо. Должно быть, случайно его развернула. – Что это? Завещание пишешь? Очень разумно. Что у тебя с лицом, кстати? Муж опять побил?

Хватаю мышку и пытаюсь закрыть файл. Хочу ли я сохранить изменения? Оуэн продолжает маячить за спиной, и в спешке я случайно щелкаю «нет».

Боже! Боже, помоги…

Открываю файл. Пожалуйста, пожалуйста…

Бога нет. Письмо не сохранилось. Черновик доклада про солончаки снова на месте. Оттолкнув Оуэна, выбегаю в коридор. Письмо, которое далось мне с таким трудом, уничтожено одним кликом мышки. Дерьмо! Отправила бы я его? Сомневаюсь, что хоть одно отделение полиции в мире хоть раз получало такое письмо, но мне все равно – каждое слово в нем было правдой, и, пока я его писала, мне было легче. Надо вернуться к компьютеру и написать заново, но сейчас я не готова.

Пытаюсь сконцентрироваться на неприязни к Оуэну, но думать могу только о красной «альфа ромео». В полицию я писала, чтобы отодвинуть эти мысли на задний план. Теперь, когда письмо пропало, от них не спрятаться.

Первый раз я заметила ее по дороге в детский сад. Машина почти все время ехала следом, а я как завороженная пялилась в зеркало заднего вида. Обычно в машине я накладываю макияж и завтракаю – единственный момент за все утро, когда можно причесаться, подушиться и съесть банан. Сегодня я чувствовала, что за мной следят, и не могла заставить себя заняться привычными делами.

Водителя «альфа ромео» я не видела, потому что солнце отражалось от лобового стекла. Конечно, я первым делом подумала на Пэм, но это не ее машина. У нее черный «рено». Я свернула налево, на Болксхэм-роуд, где находится детский сад, «альфа ромео» проехала прямо. Почувствовав облегчение, я даже посмеялась над собой, вынимая Джейка из детского сиденья, пока Зои ждала на тротуаре, помахивая своей розовой сумочкой с голубыми бабочками. Моя дочь одержима сумочками, из дому без сумочки она ни ногой. В сегодняшней лежат пятьдесят пенсов монетами по десять и двадцать пенсов, розовый пластиковый ключ от машины и браслет из разноцветных пластмассовых бусин.

– Никто за нами не следит. Глупая мама, – пробормотала я.

– А кто за нами следил? – Зои повертела головой и устремила на меня внимательный взгляд.

– Никто, – твердо ответила я. – Никто за нами не следил.

– Но ты думала, что следил, так про кого ты думала?

Я улыбнулась, гордая за логический склад ума своей дочери, но ничего не ответила.

Я оставила детей в саду и на выходе столкнулась с Антеей, менеджером садика, – ей за пятьдесят, но одевается она как подросток, в короткие топики и тугие джинсы, под которыми явственно угадываются стринги. Накручивая на указательный палец длинные мелированные волосы, она прочла мне нотацию. Четырежды за последние две недели я опаздывала забрать детей и забыла принести новую порцию подгузников для Джейка, так что девушкам пришлось использовать казенные запасы. И то и другое считается в саду ужасающим преступлением. Я извинилась, мысленно добавила «купить подгузники, покончить с опозданиями» в свой список и, матерясь сквозь зубы, побежала к машине.

Сегодня тяжелый день на работе, и времени на лекции Антеи не было. Почему она просто не потребовала деньги за подгузники для Джейка? Почему они не берут дополнительной платы, если персоналу приходится задерживаться, когда кто-то опаздывает? Я бы с удовольствием заплатила вдвойне, даже вчетверо, за лишний час. Все равно чек приходится выписывать один раз, в конце месяца. Меня не особо волнуют деньги, но от мысли о потере хотя бы секунды драгоценного времени просто трясет.

Я заехала на почту отправить свое анонимное письмо, периодически поглядывая в зеркало заднего вида. Ни следа. Снова я заметила красную «альфа ромео», только проехав полдороги до Силсфорда. Тот же номер. Солнце все так же отражалось от лобового стекла, и по-прежнему не удавалось разглядеть водителя. Только темный силуэт. К горлу подступила тошнота с банановым привкусом.

Я съехала на обочину и проводила взглядом красную машину, пролетевшую мимо. Это просто совпадение, убеждала я себя, не одна я живу в Спиллинге, а работаю в Силсфорде.

С трудом успокоившись, я завела мотор и оставшуюся дорогу до работы поглядывала в зеркало каждые несколько секунд, как начинающий водитель под бдительным взглядом инструктора. Красная «альфа ромео» не показывалась, и, добравшись до Силсфорда, я решила, что это и впрямь совпадение. Но, свернув за угол, увидела ее на стоянке и не сумела сдержать вскрик. Сердце учащенно забилось. Этого не может быть. Я поддала газу, но «альфа» при моем приближении сорвалась с места и скрылась за углом, прежде чем я успела разглядеть водителя.

Черт! Номер! Вид красной машины меня настолько потряс, что на номера я не посмотрела. Я не могла поверить в собственную глупость. Ведь наверняка та же самая. Сколько людей ездит на «альфах»? Сзади громко сигналили. Я вдруг поняла, что стою посреди дороги, перекрывая движение в обе стороны. Посигналила, извиняясь, – как выяснилось, именно Оуэна Мэллиша я задержала, – и свернула налево, на подземную парковку «ГР».

«ГР» в названии компании значит «гидравлические решения». Мы занимаем первые пять этажей прямоугольной высотки, уродливой и неуклюжей. Снаружи здание состоит из темного металла и зеркал, а внутри – сплошь белое и бежевое, с коричневыми замшевыми диванами, растениями в горшках и маленьким фонтанчиком в шикарном вестибюле.

Я работаю здесь два дня в неделю, а остальные дни – в фонде «Спасем Венецию». Спасителям Венеции был нужен кто-то из «ГР» на полставки на три года. Практически все в офисе подали заявки, соблазнившись перспективой оплаченных поездок в Венецию. Уверена, Оуэн тоже был среди кандидатов и до сих пор не может мне простить, что выбрали не его.

Возвращаюсь в офис.

– Мадам Рыло только что звонила тебе, – сообщает Оуэн. – Сказал ей, что ты где-то прячешься от работы, она почему-то не пришла в восторг.

– По вторникам и четвергам я не работаю на нее, – сухо отвечаю я.

– Ох, да мы обиделись, – ухмыляется он. – Я бы на твоем месте послушал голосовую почту. Ты ведь ее до смерти боишься.

Там два сообщения от Наташи Прэнтис-Нэш, или Мадам Рыло, как зовет ее Оуэн. Она директор фонда «Спасем Венецию» и настаивает, чтобы ее называли именно директором, а не директрисой. Еще два сообщения от Эстер – в семь сорок и в восемь утра, – их я удаляю. Слушаю оставшиеся – из детского сада в восемь десять, из начальной школы Монк-Барн в девять пятнадцать, от Ника в восемь тридцать. «О, привет, это я, Ник… пока» – и все, ни слова больше, ни просьбы перезвонить.

После привета от Ника в трубке раздается глубокий баритон, который я не узнаю. Но тут же представляю чуть обрюзгшие щеки и белозубую улыбку над шейным платком, хотя не уверена, что знаю, как выглядит шейный платок. «Привет, это сообщение для, хм, Салли. Салли Торнинг». Похоже, тип этот не слишком хорошо знает меня, если звонит в полдевятого утра во вторник. «Привет, Салли, это, хм, Фергус. Фергус Ленд». Фергус Ленд? Это кто еще? И вдруг вспоминаю: наш сосед, мужская половина кабриолета «Фергус&Нэнси». А ведь у него действительно чуть обвисшие щеки! Надо же, угадала.

– Это немного странно, – говорит Фергус, – ты можешь мне не поверить, но, уверяю, это правда.

Я замираю. К еще одной странности я сегодня не готова.

– Я вот сейчас сижу с книгой, которую взял из библиотеки на прошлой неделе. Про «Тур де Франс». Понимаешь, только что купил новый горный велосипед.

А я тут при чем?

– В общем, если коротко, я нашел в книге водительские права Ника. Ну, знаешь, маленькие, розовые, с фотографией. Он, очевидно, брал когда-то эту книгу – я знаю, он фанат велосипедов, – и, наверное, использовал права как закладку или вроде того… в общем, они у меня. Не хочу оставлять их в почтовом ящике, у вас ведь там и другие люди живут, но можешь заскочить попозже и забрать…

Я слабею от облегчения. Ник оставил права в библиотечной книге. Вполне в его духе, ничего зловещего.

Беседовать с Наташей Прэнтис-Нэш сил нет, так что звоню на мобильный Нику.

– Наш сосед Фергус нашел твои права.

– А я их потерял.

– Угадал. Они были в библиотечной книжке про «Тур де Франс».

– А, точно, – голос у мужа довольный, – наверное, использовал их как закладку.

– Ты звонил. Чего хотел?

– Правда?

– Да.

– А, ну да. Звонили из детского сада. Сказали, ты не отвечаешь на звонки.

– Пропустила парочку, – уклончиво отвечаю я. – Довольно суматошное утро.

Я перестала реагировать на телефон после четырех попыток Эстер дозвониться до меня. Она знает – что-то происходит, и полна решимости разведать, что именно.

– Чего они хотели?

– Джейк повредил ухо.

– Что?! Я же только что его там оставила. Что-то серьезное?

Муж медлит.

– Они не уточнили.

– Сказали, что ничего серьезного?

– Ну… нет, но…

– Что случилось?

– Не знаю.

– Они хоть что-нибудь сказали?

– Ничего, только то, что я уже передал. Просто сказали, что Джейк повредил ухо, но теперь все в порядке.

– А если с ним все в порядке, зачем бы они звонили? Ничего с ним не в порядке!

Даю отбой и звоню Антее, которая сообщает, что Джейк бодр и весел. Слегка оцарапал ухо и немного поплакал, но давно уже успокоился.

– Мы заметили, что ему неплохо бы подстричь ногти. – Антея говорит извиняющимся тоном, будто ей неприятно лезть в чужие дела.

– Каждый раз, как надо стричь ногти, он орет, словно его тащат на гильотину. – Я понимаю, что защищаюсь. Тащат на гильотину? Я правда это сказала? Знает ли Антея, что такое гильотина? Может, ее представления об истории ограничиваются прошлым сезоном «Большого Брата»?

– Бедняжка, – вздыхает она, и мне становится стыдно за свой снобизм.

Когда я была подростком, от любого проявления снобизма я заходилась в яростном протесте. Однажды мама посмела предположить, что мне, возможно, не следует идти на свидание с Уэйном Москропом, отец которого в тюрьме, так я неделю ходила за ней по дому с воплями: «Ох, ну конечно! Значит, мне можно встречаться только с парнями, родители которых не сидели в тюрьме? Значит, если бы у Нельсона Манделы был сын, который помогал бы отцу бороться с апартеидом, ты бы не хотела, чтоб я с ним встречалась?»

Если Зои когда-нибудь спутается с парнем, хоть как-то связанным с исправительными учреждениями, я заплачу ему, чтобы он исчез и забыл о ней. Интересно, сколько он запросит денег? Надеюсь, он не окажется столь же благородным и принципиальным, как воображаемый Мандела-младший.

– Просто я не понимаю, – говорю я в трубку. – Если Джейк в порядке, зачем вы звонили его отцу? И оставили сообщение мне?

– Мы должны ставить родителей в известность о любых травмах. Таковы правила.

– То есть забирать его сейчас не нужно?

– Нет, нет, он в полном порядке.

– Хорошо.

Выкладываю Антее свою проблему с октябрьскими каникулами и намекаю, что подарю ей стринги, усыпанные бриллиантами, если она поступится правилами и приютит Зои на одну неделю. Она обещает посмотреть, что можно сделать.

– Спасибо! – сердечно благодарю я. – И… вы уверены, что Джейк в порядке?

– Конечно, это всего лишь царапина. Он и не плакал почти. Маленькая розовая царапинка на ухе, вы ее и не разглядите.

Устало благодарю, завершаю разговор и звоню Пэм Сениор. Ее нет дома, так что я оставляю сообщение – униженные извинения. Прошу ее перезвонить, надеясь, что к тому времени я буду уверена, что она не пыталась меня убить. Затем звоню в начальную школу Монк-Барн. Секретарь хочет знать, почему я не заполнила регистрационную форму для нового ученика и не оставила телефона для экстренной связи. Отвечаю, что не получала никаких форм.

– Я передала их вашему мужу, – сообщает секретарша. – Когда он приводил Зои на день открытых дверей.

В июне. Два месяца назад. Прошу отправить новые по почте и удостовериться, что конверт адресован мне. К концу недели я их верну.

Провести неделю вместе. Так он и сказал, Марк Бретерик, или как его там зовут. Откуда он мог знать, на какой срок я остановилась в отеле? В тот первый вечер я не упоминала о неделе. Рассказала про отмененную командировку, но не уточняла, сколько она должна продлиться или как долго собираюсь оставаться в Сэддон-Холл.

Он тоже приехал туда на неделю. В этот раз на неделю, так он сказал. Бизнес. Но я не слышала, чтобы он отменял какие-нибудь встречи, и определенно ни на одной не был. Я тогда решила, что он плюнул на работу ради меня, но ведь и по телефону он ни разу не разговаривал. Я видела его мобильник, но ни разу – как он им пользуется, ни разу.

О господи. Он же поменял номер. Перебрался из комнаты 11 в комнату 15. Объяснил, что в ванной проблема с горячей водой. Но разве такое возможно в пятизвездочном отеле, где номера по триста фунтов за ночь? Я не слышала, чтобы он разговаривал с кем-нибудь из персонала отеля. Просто однажды утром небрежно заметил, что переехал. Жил в обычном номере, теперь в «романтическом».

А что, если он оказался в Сэддон-Холл только потому, что следовал за мной? Потому что я похожа на Джеральдин?

Я больше не в силах выносить эту неопределенность. Выключаю компьютер, хватаю сумку и вылетаю из офиса.

Оказавшись в машине, звоню Эстер.

– Вовремя, – говорит она. – Я почти решила, что разрываю нашу дружбу. Можешь остановить меня только одним способом – немедленно рассказать, что происходит. Ты же знаешь, какая я любопытная.

– Заткнись, Эстер.

– Что?

– Слушай, это важно, понятно? Я тебе все расскажу, но не сейчас. Я еду в место под названием Корн-Милл-хаус, поговорить с человеком по имени Марк Бретерик.

– С тем самым, из новостей? У которого жена и дочка погибли?

– Да. Уверена, все обойдется, но если вдруг я не позвоню тебе через два часа и не скажу, что со мной все в порядке, звони в полицию, ясно?

– Нет, не ясно. Сэл, что за хрень творится? Если ты думаешь, что можешь надуть меня этим…

– Обещаю, я все объясню позже. Просто, пожалуйста, пожалуйста, сделай это.

– Это как-то связано с Пэм Сениор?

– Нет. Возможно. Не знаю.

– Не знаешь?

– Эстер, ничего не говори Нику. Ничего! Поклянись, что не скажешь.

– Звони через два часа – или я звоню в полицию, – отвечает она, как будто это ее идея. – И если не объяснишь, что происходит, я сама столкну тебя под автобус. Понятно?

– Ты просто ангел.

Бросаю телефон на пассажирское сиденье и мчусь в Корн-Милл-хаус.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 2 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

20 апреля 2006, 10 вечера

Не думаю, что мы с Корди останемся подругами. Жаль, она из тех немногих людей, кто мне нравится. Она звонила пару часов назад и рассказала, что влюбилась в какого-то мужика, с которым провела всего четыре дня. И при этом заявляет, что жизнь у нее одна и, несмотря на очевидное безумие этой идеи, хочет прожить ее с ним. Дермот, видимо, все знает и совершенно раздавлен. Я сказала, что не могу винить его за это. В прошлом году Корди заставила его сделать вазэктомию. Он не хотел, но согласился на «процедуру», чтобы ей не приходилось больше принимать таблетки.

Она сказала, что не может оставаться с Дермотом всю жизнь только потому, что у него перекрыт «кран».

– Я не настолько склонна к самопожертвованию, – заявила она. – Вот ты бы пошла на это?

Честно говоря, я не знала, что ответить. Так и хотелось сказать: «А шла бы ты лесом». Последние пять лет я чувствовала себя запертой в крошечном помещении на подводной лодке, где на исходе запас кислорода, и не сделала ничего, чтобы это изменить. До сих пор не сделала. Сегодня я в кухне нарезала чоризо к ужину, а Люси подкралась сзади, обняла меня за ноги и запела песенку, которую выучила в школе. Громко. Я опять ощутила приступ паники, почувствовала себя бабочкой, зажатой в кулаке. Это чувство всегда охватывает меня, стоит Люси неожиданно появиться рядом. «Привет, милая, обними маму покрепче», – а в голове уже зазвучал знакомый крик: нет места, нет покоя, нет выбора, и это навсегда…

В общем, я сказала Корди, что на ее месте проявила бы больше жертвенности и осталась бы с мужем. В ответ она злобно зарычала. Мне стало жаль ее, и я уже собралась взять свои слова назад – откуда мне знать, что бы я сделала на ее месте? – но тут она добавила:

– Я не могу остаться, но… жить без Уны – это будет настоящее мучение.

Услышав это, я похолодела.

– В смысле… если ты уйдешь, то не возьмешь Уну с собой? – спросила я, стараясь говорить обычным тоном. А потом поняла ее замысел. Корди сказала, что если она уйдет от Дермота, то Уна останется с ним.

– Я себя не прощу, если отберу у него ребенка. В конце концов, у него больше не может быть детей, а брак разрушаю я.

И на этих словах расплакалась.

Корди неглупа. Она обдурила бы кого угодно, но не меня. Если она уйдет от Дермота – а это произойдет, без сомнения, – новый любовник тут будет совершенно ни при чем, зато еще как при чем будет отчаянное желание отвязаться от ребенка, снова стать свободной. Обычно говорят о прочных узах брака, но это чушь. Пока у нас не появилась Люси, мы с Марком были абсолютно свободны.

Гениальность плана в том, что никто и не подумает обвинять ее. Она притворится невинной жертвой, ставящей нужды бедного Дермота выше собственных и страдающей от разлуки с драгоценной доченькой.

– Уверена, Дермот разрешит мне часто с ней видеться, – всхлипнула Корди. – Она будет оставаться со мной каждые выходные и на праздники. Может, даже будет проводить у меня половину времени, у нее будет два дома.

– Многие мужчины отказались бы в одиночку растить ребенка, – сказала я.

Вспомним Марка – он бы ни за что не справился. Он ни разу даже обеда для Люси не приготовил. Да никому не приготовил, если подумать.

– Ты уверена, что Дермот согласится? Может, он предпочтет, чтобы Уна жила с тобой, при условии, что он сможет с ней видеться.

– Нет, Дермот не такой. Он прекрасный отец. Он все делал, с самого начала. Мы вместе заботились о ребенке, все делали вместе. Он наверняка захочет, чтобы Уна осталась с ним.

– Ну конечно.

Чувствую, как меня заполняет раскаленная добела зависть. Вот тогда я и поняла, что не выдержу. Если Корди сбежит и начнет новую жизнь, избавившись от Уны, да еще будет выглядеть при этом невинной жертвой, я больше не смогу с ней общаться.

7.08.07

– Есть прогресс. – Сэм Комботекра обращался ко всей команде, но его взгляд продолжал сверлить Саймона. – Я только что говорил по телефону со Сью Слейтер, секретарем юридической фирмы из Роундесли, специализирующейся на бракоразводных процессах. Две недели назад Джеральдин Бретерик звонила миссис Слейтер. Представилась и попросила соединить ее с адвокатом. Миссис Слейтер ничего не подозревала, пока не увидела вчерашние новости. Фамилия необычная, так что она врезалась ей в память.

– Комботекра – тоже необычная, – заметил инспектор Пруст. – Бретериков, должно быть, тысячи.

Сержант нервно рассмеялся, а у Пруста сделался довольный вид.

– Миссис Бретерик попросила соединить ее с кем-нибудь, кто занимается «разводами, делами об опеке и тому подобным», – это дословная цитата. Когда миссис Слейтер спросила, нужен ли адвокат ей самой, она вышла из себя. Крикнула, что это не имеет значения, и бросила трубку. Миссис Слейтер поначалу не хотела звонить, но потом решила, что это может оказаться важным.

– Какая гражданская ответственность.

Привалившись к стене, Снеговик перекидывал из руки в руку мобильный телефон, каждые несколько секунд бросая взгляд на дисплей. Его жена Лиззи уехала на всю неделю на кулинарные курсы – покинула супружеский дом больше чем на одну ночь, впервые за тридцать лет. Пруст позволил – при условии, что она «будет на связи». «Жаль, что в Хэрроугейте есть телефоны», – подумал Саймон. Лиззи уехала вчера утром, после чего Снеговик «выходил на связь» пять раз вчера и уже трижды сегодня. И это только те звонки, свидетелем которых стал Саймон. «Она в отеле, – мрачно оповещал Пруст. Или: – Она в магазине, покупает свитер. Видимо, там прохладно».

Слева от лысой головы инспектора висела большая белая доска, на которую переписали предсмертную записку Джеральдин Бретерик. Ниже, таким же черным маркером, кто-то добавил письмо, брошенное в почтовый ящик Робби Микена на почте в Спиллинге.

Возможно, человек, которого в новостях назвали Марком Бретериком, на самом деле – не Марк Бретерик. Присмотритесь к нему повнимательней и удостоверьтесь, что он тот, за кого себя выдает. К сожалению, не могу сказать больше.

Пруст довольно невразумительно объяснил, как письмо из ящика на почте Спиллинга попало к нему на стол, но Саймон ни секунды не сомневался, что передала письмо Чарли. Следовательно, она предпочла пойти к Прусту, а не к нему. Тогда почему сейчас Саймон ненавидит весь мир, но только не ее?

– Ну, сержант? – обратился Пруст к Комботекре. – Показания миссис Слейтер действительно так важны?

– Да, сэр. Возможно, Джеральдин Бретерик собиралась оставить Марка Бретерика и звонила в юридическую фирму именно с этой целью. Намеревалась узнать, прежде чем начинать процесс, каковы шансы получить опеку над Люси.

– А захотела бы она получать опеку? – спросил Пруст. – Судя по дневнику в ноутбуке, это сомнительно.

– Она писала о своей подруге Корди, о том, как та уходит от мужа и оставляет ему дочь, – заметил Крис Гиббс, теребя толстое золотое обручальное кольцо. – Может быть связь?

Гиббс женился меньше года назад, и с тех пор появлялся на работе со странно блестящими волосами, распространяя едучий аромат, как те яркие пластиковые штуки, которые иногда кладут в туалетах, чтобы забить дурной запах агрессивным цветочным, еще более ужасным.

– Думаете, Джеральдин звонила от имени Корди? – вступил Колин Селлерс, почесывая кустистые бачки.

Саймон невольно вспомнил густую растительность, покрывающую стены Корн-Милл-хаус.

– Это ведь вы говорили с миссис О’Хара, Уотер-хаус?

Саймон кивнул. С тех пор как Комботекра занял место Чарли, Саймон старался как можно меньше выступать на общих собраниях, чего никто не замечал. Это был молчаливый протест, направленный на то, чтобы производить минимальный эффект.

– Поговори с ней еще раз. Узнай, не изменила ли она решения оставить дочь с мужем, чтобы подавить чувство вины, и не просила ли Джеральдин Бретерик позвонить адвокату вместо нее.

Саймон позволил пренебрежению проступить на лице. Корди О’Хара не была ни робкой, ни вялой. Она бы позвонила адвокату сама.

– Я не это имел в виду, сэр, – возразил Гиббс. – Джеральдин завидовала тому, что миссис О’Хара может избавиться от дочери, – она так и написала, совершенно недвусмысленно. Возможно, это вдохновило ее на то же самое.

– Немного чересчур, вам не кажется? – удивился Селлерс. Увидев выражение лиц остальных, он только вскинул руки: – Понял, понял.

Все взгляды переместились на увеличенные фотографии места преступления, занимающие четверть стены. Одинаковые высокие белые ванны с золочеными ножками-лапами; чистая вода в одной ванне и густая красная жидкость в другой, завитки волос, как черные лучи мертвого солнца. Саймон не мог заставить себя посмотреть на лица. Особенно на глаза.

– Надо заметить… – Комботекра мельком глянул на свои записки. – Опека – так больше не говорят. Миссис Слейтер объяснила мне, что сегодня юристы говорят о совместном проживании и главном опекуне. Суды по семейным делам на все смотрят с точки зрения ребенка.

– Глупость какая, – фыркнул Пруст.

– Они добиваются не победы или проигрыша одного из родителей, а наилучшего варианта для ребенка. При любой возможности пытаются найти компромиссное решение.

– Сержант, чудесная лекция по вопросам социальной политики и законодательства, но…

– Я как раз подбираюсь к сути, сэр. – Кадык у Комботекры задергался, как всегда, когда он оказывался в центре внимания. – Это просто гипотеза, но… Джеральдин Бретерик не работала с самого рождения дочери. У нее не было сбережений, все деньги зарабатывал муж. Деньги – это власть, а женщины, долго сидящие с маленькими детьми, часто теряют уверенность в себе.

– Это правда, сэр, – встрял Селлерс. – Стейси вечно на это жалуется. Теперь вот убедила меня, что ей надо выучить французский, и я раскошеливаюсь каждую неделю на двухчасовые уроки. Поговаривает даже о том, чтобы пойти в колледж. Не понимаю, каким образом это придаст ей уверенности, если только она не собирается переезжать во Францию.

– Кризис среднего возраста, – поставил диагноз Гиббс.

Саймон вонзил ногти в ладонь. Его переполняло отвращение к столь очевидной глупости. Если Стейси Селлерс не хватало уверенности, то виновато в этом вовсе не незнание иностранного языка, а многолетний роман Селлерса со Сьюки Китсон, певичкой, выступающей в местных ресторанах. А Селлерсу, чтобы не тратиться на уроки французского, стоит попробовать бросить Сьюки и посмотреть, что из этого выйдет. Возможно, Стейси быстро охладеет к французскому.

– Многие матери, оставляющие работу после рождения детей, чувствуют, что им больше нет места в реальном мире, если можно так выразиться, – продолжал Комботекра.

Пруст наклонился вперед, грозно ткнул телефоном в сторону Комботекры:

– Если бы я хотел выслушать доклад об общественных проблемах, я бы позвонил Эмилю Дюркгейму[6]. Французу, кстати, так что твоя женушка, Селлерс, наверняка про него все знает. Вполне достаточно, что нам навязали этого самовлюбленного идиота Харбарда. Чтоб еще и ты заделался социологом, сержант… Держись фактов и говори по сути.

Никому в команде не нравилось работать с профессором Китом Харбардом, но суперинтендант Бэрроу настоял: надо показать, что департамент полиции привлекает сторонних экспертов. «Семейное убийство», как упорно называли его журналисты, оказалось слишком шокирующим преступлением, чтобы разбираться с ним обычным способом.

Особенно учитывая, что убийца – женщина, мать. «В этом деле нам понадобятся все возможные пути», – заявил суперинтендант. В результате они получили жирного плешивого профессора, который и пустил в оборот определение «семейное убийство», старательно перечисляя перед камерами названия своих статей и книг любому, кто готов слушать. Кроме того, Харбард был, как верно заметил Пруст, самовлюбленным идиотом.

– Несмотря на то что написано в дневнике, матери редко соглашаются отдавать детей, когда доходит до дела, – сказал Комботекра. – И если Джеральдин убила и Люси, и себя, – а мы считаем, что именно так она и поступила, – можно сделать вывод, что она не хотела расставаться с дочерью даже в смерти. Да, она могла испытать мимолетную зависть к Корди О’Хара, но это вовсе не значит, что она на самом деле хотела бросить Люси. В конце концов, это можно сделать в любой момент. Что ее останавливало? Марк Бретерик – богатый успешный человек. Богатство и успех – это власть. Возможно, Джеральдин боялась, что в суде у нее не будет шанса.

Комботекра нервно улыбнулся Саймону, и тот поспешно отвел взгляд. Ему вовсе не хотелось, чтобы Комботекра считал его союзником. Он мечтал, чтобы Селлерс и Гиббс почаще приглашали Комботекру в паб. Это сняло бы напряжение Саймона, развеяло бы чувство, что он не делает чего-то, что должен делать. У Селлерса и Гиббса оправданий не было: их неприветливость не была связана с уходом Чарли. Им просто не нравилась вежливость Комботекры. Саймон слышал, как за спиной они называют его «стэпфордским муженьком». Сами они были способны на цивилизованное поведение только в ситуациях вроде сегодняшнего совещания, когда боялись оказаться мишенью для ледяного и острого, как сосулька, сарказма Снеговика.

– Помните историю про царя Соломона, сержант? – спросил Пруст. – Мать предпочла отдать ребенка другой женщине, только бы не делить его пополам. – Когда до инспектора дошло, что три четверти команды взирают на него с полным непониманием, он сменил тему: – Вся эта фигня про женщин и их утраченную уверенность в себе – полная чушь! Моя жена не работала много лет. И я ни разу не встречал более уверенной в себе женщины. Я зарабатывал на хлеб, но Лиззи вела себя так, будто каждый пенни заработан ее тяжким трудом, а не моим. Я регулярно приходил домой на рассвете после серии потасовок с самыми непривлекательными типами, каких только может предложить наше общество, только чтобы услышать, что моя смена была в два раза легче, чем ее. А что касается власти в семье, так женщина там – настоящая тиранша. – Инспектор глянул на телефон. – Вся эта болтовня про женщин, теряющих уверенность… Будь это правдой… – Он встретился взглядом с Саймоном.

Саймон знал, что оба они думают об одном и том же. Сказал бы Пруст то же самое, если бы Чарли все еще работала с ними?

Саймон не выдержал.

– «Ты», а не «мы». – Он смотрел на Комботекру. – Это ты веришь, что Джеральдин Бретерик убила Люси и покончила с собой. Я – нет.

– Это был вопрос времени… – пробормотал Пруст.

– Да ладно, – протянул Селлерс. – Кто еще мог это сделать? Проникновения в жилище не было.

– Очевидно, Джеральдин кого-то впустила. В доме обнаружили несколько неопознанных отпечатков пальцев.

– Обычное дело, ты же знаешь. Они могут быть чьи угодно. Может, замеряли окна, чтоб пошить новые занавески.

– У кого еще мог быть мотив для их убийства, кроме Марка Бретерика? – не сдавался Гиббс. – А он чист.

Комботекра кивнул.

– Мы знаем, что Джеральдин и Люси умерли первого или второго августа, скорее первого, а два десятка ученых в Нью-Мексико готовы подтвердить, что Марк Бретерик был там с двадцать восьмого июля до третьего августа. У него идеальное алиби, Саймон, и других подозреваемых нет. – Комботекра улыбнулся, сожалея, что приходится быть гонцом, приносящим дурные вести.

– Один есть, – возразил Саймон. – Мы до сих пор его не нашли. Уильям Маркс.

– Только не начинай опять, Уотерхаус, – хлопнул ладонью по стене Пруст. – И не надейся, что я пропущу это «до сих пор» мимо ушей. «До сих пор» – как будто ты все еще рассчитываешь его найти. Мы перетряхнули жизнь Джеральдин Бретерик десять раз, и нет там никакого Уильяма Маркса.

– Не думаю, что стоит так легко сдаваться.

– А мы и не сдаемся. Нам больше негде искать. Никто из друзей или родственников Джеральдин о нем не слышал. Мы проверили Институт Гарсия Лорки, где она работала…

– Может, там в книжках был какой-нибудь Анхельмо Марко, – хихикнул Гиббс.

– …и они тоже не смогли нам помочь. Мы проверили всех Уильямов Марксов по спискам избирателей.

– Кто-то из них мог лгать, – не уступал Саймон. – Если никто не знал о его связи с Джеральдин, солгать было довольно просто.

– Уотерхаус, что ты предлагаешь? – спросил Пруст.

– Проверить еще раз всех Уильямов Марксов. Проверить их так же тщательно, как проверяли Марка Бретерика. И я бы на всякий случай добавил всех со схожими фамилиями.

– Прекрасная идея, – ледяным тоном процедил Снеговик. – Давай не забудем и Анхельмо Марко – хотя его вполне могут звать Гильермо. И как насчет Уильямов Маркхемов, ну просто на всякий случай?

– Мы не можем этого сделать, Саймон! – резко объявил Комботекра. (Саймон давно заметил, что словесные пытки, устраиваемые Прустом, заставляют его нервничать.) – У нас нет ни времени, ни ресурсов.

– Обычно когда дело важное, то ресурсы находятся. – Саймон старался сдержать волну гнева. – Маркхем, Марко, «Маркс и Спенсер», как бы его, блин, ни звали, но этот человек собирался разрушить жизнь Джеральдин Бретерик. Надо продолжать, пока не найдем его.

Пруст придвинулся к Саймону почти вплотную, посмотрел на него снизу вверх. Саймон не отводил взгляда от доски на противоположной стене. Лысая голова Снеговика розоватым бликом маячила на самом краю поля зрения.

– То есть ты допускаешь, что миссис Бретерик неверно… – Инспектор почти шептал.

– Она назвала его «человек по имени Уильям Маркс». Я считаю, что она не слишком хорошо его знала, если вообще знала. Возможно, она неправильно запомнила его имя.

– Согласен. – Пруст медленно поворачивался, рассматривая щетину Саймона с другой стороны. – Так с чего начнем? Сначала проверим Питеров Паркеров? Или лучше всех Сирилов Биллингтонов, до которых доберемся?

– Эти имена даже близко… – начал Саймон.

– То есть женщина могла ошибиться с именем, а детектив-констебль Уотерхаус – всевидящий и всезнающий – должен решить, насколько именно она ошиблась! – заорал Пруст, брызжа слюной.

Комботекра, Селлерс и Гиббс замерли. Рука Селлерса, теребившая бакенбарды, застыла в воздухе. Все трое словно заледенели. Снеговик снова оправдал свое прозвище.

– Слушайте меня, и слушайте внимательно, детектив-констебль! – Пруст ткнул указательным пальцем Саймону в шею. Вот это было впервые. К словесным нападкам Саймон привык. Тычки были в новинку. – Питер Паркер – мой механик, а Биллингтон – мой дядя. Оба – достойные законопослушные граждане. Я уверен, что мне не нужно объяснять, почему мы не лезем в их личную жизнь из-за крошечной вероятности, что миссис Бретерик ошиблась, когда писала имя Уильяма Маркса. Я ясно выражаюсь?

– Сэр.

– Чудненько.

– А что насчет письма со спиллингской почты? – не сдавался Саймон. – Записка, которую кто-то вам передал. Марк Бретерик может и не быть Марком Бретериком. Это мы собираемся проверять?

– Прошли дни, когда полиция могла посылать к черту жаждущих внимания психов. К которым, несомненно, принадлежит и автор письма. Ваш сержант займется новой информацией, не так ли, сержант?

Комботекре понадобилось несколько секунд, чтобы выйти из анабиоза.

– Я уже начал. Пока выходит, что Бретерик все-таки тот, за кого себя выдает.

– Возможно, Уотерхаус думает, что его настоящее имя Уильям Маркс, – проворчал Пруст. – А, Уотерхаус?

– Нет, сэр.

Саймон вспомнил две открытки на десятилетие свадьбы, стоящие на каминной полке в Корн-Милл-хаус. У одной волнистый обрез, над желтым цветком серебристая надпись с завитушками: «Моему дорогому мужу на нашу годовщину». Другая – розовая, с цифрой десять и букетом роз. Розы перевязаны розовым бантом. Саймон запомнил надписи на открытках. Зачем? Чтобы обсудить их с Селлерсом и Гиббсом, узнать их мнение? С Прустом? Да они бы засмеяли его. Даже вежливый Комботекра.

Нет, он не думал, что Марк Бретерик на самом деле Уильям Маркс. Но эти открытки…

– Если бы решал я, то последил бы за почтой в Спиллинге, – сказал он. – Кто бы ни написал эту записку, у него еще есть что сказать. Если вычислим этого человека, у нас появится зацепка.

– Хотел бы я сделать тебя главным, Уотерхаус, – ответил Пруст.

– Саймон, у нас есть предсмертная записка, – Комботекра указал на доску, – и дневник, ясно показывающий, что Джеральдин Бретерик была в депрессии.

– Дневник, найденный в компьютере. – Это был тон агрессивного подростка, и Саймон это понимал. – Ни копии, ни распечатки. Кто пишет дневник прямо в компьютере? И почему в нем всего девять записей, и все – прошлого года? Даже не девять последовательных недавних дат – девять случайных дней апреля и мая две тысячи шестого. Почему? Может мне кто-нибудь объяснить?

– Уотерхаус, ты сам себя запутываешь. – Пруст рыгнул, потом посмотрел на Комботекру, как будто ожидая выговора за подобное бескультурье.

– У меня есть по копии этой статьи для каждого из вас. – Комботекра взял стопку бумаг, лежавшую рядом с ним с самого начала совещания. – Последняя публикация профессора Харбарда.

– Мы уже знаем, что думает этот эгоманьяк, – проскрежетал Пруст. – Что Джеральдин Бретерик в ответе за обе смерти. Я остаюсь при своем: он знает не больше, чем мы. Он знает меньше, чем мы. Он хочет, чтоб эти смерти оказались семейным убийством, – совершенно омерзительная формулировка, – потому что тогда он сможет поделиться своими бредовыми предсказаниями по национальному телевидению. Мол, в течение пяти лет все мамаши бросятся со скалы, прихватив с собой свое потомство.

– Он изучил множество сходных случаев, сэр, – сказал Комботекра таким доброжелательным тоном, словно Снеговик только что предложил ему булочку к чаю.

Комботекра сочувствовал профессору Харбарду. Он практически признался в этом Саймону во время одной из их полных неловкости и преимущественно молчаливых поездок в Корн-Милл-хаус. «Ему тоже нелегко приходится. Его вызывают сверху как эксперта, а с ним обращаются, как с надоедливым кретином». Саймону показалось, что Комботекра рассказывает о себе, о своем собственном опыте.

Саймону профессор Харбард казался толстокожим, как кактус. Слушать он не умел. Когда другие говорили, он нетерпеливо кивал, облизывал губы и бормотал: «Да, да, о’кей, да, конечно», готовясь к следующему выходу под свет софитов. Единственный раз он слушал внимательно – когда суперинтендант Бэрроу заскочил, чтобы произнести ободряющую речь о том, как велики достижения профессора Харбарда и какая удача, что он предложил им свои услуги.

– Я подчеркнул то место, которое, как мне кажется, содержит новую информацию, – продолжал Комботекра, передавая Саймону распечатку. – В шестом абзаце профессор утверждает, что семейные убийства не относятся к преступлениям, причины которых кроются в социальной неустроенности или несостоятельности. Чаще всего подобное происходит с представителями наиболее обеспеченного слоя среднего класса. Харбард считает, что причина таких преступлений может крыться в необходимости поддерживать определенный имидж. В более обеспеченных слоях населения имидж подчас значит даже больше…

– Пожалуйста, давай обойдемся без хренотени про слои населения, сержант, – попросил Пруст.

– Люди хотят, чтобы им завидовали друзья, так что они создают имидж. А когда реальная жизнь, более болезненная и сложная, вторгается…

– Херня! – не выдержал его Саймон. – Только потому, что Бретерики принадлежали к среднему классу и у них были деньги, Джеральдин – убийца?

Пруст свернул копию статьи Харбарда и швырнул ее в корзину в углу комнаты. Промахнулся.

– А что насчет GHB?[7]

– Саймон надеялся, что сможет настоять на своем теперь, став меньшим из двух зол, после того, как Комботекра вызвал гнев Пруста. – Зачем Джеральдин Бретерик приняла его? Где она его достала?

– Интернет, – предположил Гиббс. – Поэтому GHB и заменил рогипнол в качестве самого популярного наркотика для изнасилований в стране.

– Стала бы такая женщина, как Джеральдин Бретерик, учитывая все, что мы о ней знаем, покупать нелегальные вещества через Интернет? Женщина, которая заведует школьным родительским комитетом, у которой в кухне полно книг с названиями вроде «Рыбные блюда для здорового развития вашего ребенка». – Саймон неохотно покосился на Комботекру. – Что там слышно из компьютерного отдела насчет ноутбука?

Сержант покачал головой:

– Я рыл и рыл. Никто мне так и не объяснил, почему это занимает столько времени.

– Уверен, они не найдут подтверждения, что Джеральдин заказывала препарат через Интернет. И я не спрашивал, почему она использовала GHB вместо рогипнола, я спрашивал, зачем она вообще использовала наркотик? Хорошо, в случае Люси я могу это понять: она хотела, чтобы Люси отключилась, чтобы оставалось только положить ее в воду. Чтобы Люси не было больно. Но зачем она приняла его сама? Подумайте, сколько всего ей надо было сделать, и сделать эффективно: убить дочь, написать записку, включить компьютер, открыть дневник и оставить его на экране, чтоб мы нашли его, покончить с собой, наконец, – не разумней оставить голову ясной?

– Резать себе вены не всякий решится, – сказал Селлерс. – Может, она хотела заглушить боль. В моче Люси больше GHB, чем у матери, гораздо больше. Похоже, Джеральдин приняла совсем немного, чтобы снять страх, чтобы просто все слегка поплыло. Именно так и действует небольшая доза GHB.

– Это нам известно, но ей-то откуда? – парировал Саймон. – Она что, погуглила «наркотики для изнасилований» и все нашла? Не верю. Откуда она знала, сколько принять?

– Вот только давайте без спекуляций, – вмешался Пруст. – Компьютерщики нам расскажут, что Джеральдин Бретерик делала и чего не делала со своим компьютером.

– А еще они скажут, когда первый раз открыли файл дневника, – добавил Саймон. – Если, к примеру, он был создан в день ее смерти, то даты в самом дневнике фальшивые.

– Все это мы узнаем в свое время. – Пруст поднял пустую кружку «Лучший дед в мире», опустил в нее мобильник и обвел взглядом подчиненных. – Что насчет пропавшего костюма мистера Бретерика, сержант?

– Я этим занимаюсь, – откликнулся Селлерс. – Повезло – все химчистки в радиусе тридцати миль от Корн-Милл-хаус мои.

– А также все благотворительные магазины, – напомнил Комботекра. – Моя жена иногда отдает одежду на благотворительность, не спросив меня.

– Моя тоже так делала, пока я не взбунтовался, – сказал Пруст. – Отличный джемпер отдала.

– А если окажется, что костюм не отдавали ни в химчистку, ни в благотворительный магазин? Тогда что? – спросил Саймон.

Пруст вздохнул.

– Тогда мы столкнемся с неразрешимой загадкой пропавшего костюма. Надеюсь, ты чувствуешь, как таинственно это звучит. Улики по-прежнему будут указывать на Джеральдин Бретерик. Мне это нравится не больше, чем тебе, Уотерхаус, но ничего не могу поделать. Мы вообще занялись этим костюмом только потому, что это важно для мистера Бретерика. Извини, если разочаровал, Уотерхаус.

Помахивая кружкой, из которой торчал телефон, Пруст направился в небольшой закуток, отгороженный от остального помещения тремя стеклянными стенками. Выглядел он примерно как лифт – из тех, что бывают снаружи здания. Инспектор захлопнул за собой дверь.

Саймон повернулся к доске, только бы не замечать симпатии во взгляде Комботекры. Он знал наизусть поздравительные открытки Бретериков, но не предсмертную записку Джеральдин. Было там что-то странное, какая-то мелочь, которую он никак не мог ухватить.

Мне жаль. Меньше всего я хочу причинить кому-нибудь боль или расстроить. Лучше мне не вдаваться в долгие подробные объяснения – я не хочу лгать и не хочу усугублять ситуацию. Пожалуйста, прости. Знаю, я кажусь ужасно эгоистичной, но я должна думать о том, что лучше для Люси. Мне действительно искренне жаль.

Джеральдин.

В голове всплыли слова Корди О’Хара: «Джеральдин всегда все планировала, назначала, записывала в ежедневник. Я видела ее меньше чем за неделю до смерти, она пыталась уговорить нас с Уной поехать в Евродиснейленд на следующие каникулы».

Саймон направился к убежищу Снеговика. Так просто тот не отделается.

Пруст поднял взгляд и приветливо улыбнулся, будто Саймон вовсе не ворвался к нему без приглашения.

– Скажи мне кое-что, Уотерхаус, – начал он. – Что ты думаешь о детективе-сержанте Комботекре? Как тебе работается с ним?

– Он хороший коллега. Все прекрасно.

Пруст с легкостью отмел ложь Саймона:

– Он заменил сержанта Зэйлер, а ты едва можешь заставить себя на него посмотреть. Комботекра хороший начальник.

– Я знаю.

– Все меняется. Тебе нужно приспособиться.

– Да, сэр.

– Тебе нужно приспособиться, – серьезно повторил Пруст.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-нибудь писал дневник на компьютере? Файл даже паролем не был защищен.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-нибудь добавлял «Табаско» в спагетти болоньезе? – дружелюбно парировал Пруст.

– Нет.

– Мой зять так делает.

– Правда? – А что тут ответишь?

– Я не пытаюсь заинтересовать тебя гастрономическими предпочтениями своего зятя, Уотерхаус. Я пытаюсь сказать: неважно, слышал ли ты о чем-нибудь подобном.

– Я знаю, сэр, но…

– Мы живем в век технологий. Люди много всякого делают со своими компьютерами.

Саймон опустился на единственный стул.

– Самоубийцы оставляют записки. Или не оставляют, – сказал он. – Но оставить кроме записок еще и дневники… Это как-то слишком.

– Отличную ты характеристику подобрал для действий Джеральдин Бретерик: как-то слишком.

– Записка и дневник… Их словно писали разные люди, – продолжал Саймон. – Тот, кто писал записку, извиняется и не хочет никому причинять боль. Тот, кто писал дневник, о чужой боли не заботится. Мы знаем, что записка написана почерком Джеральдин. На мой взгляд, это означает, что дневник писала не она.

– Если ты хотя бы заикнешься про Уильяма Маркса, Уотерхаус…

– Дневник написан с умом, он описывает мучения день за днем, со всеми подробностями. Записка же – банальность на банальности, слабый голос слабого разума.

Пруст задумчиво поглаживал подбородок.

– И почему это не пришло в голову твоему Уильяму Марксу? – в конце концов спросил он. – Он подделывает дневник Джеральдин Бретерик – так почему он не потрудился подделать ее интонации? Тоже слабый разум?

– Интонации – штука тонкая, – буркнул Саймон. – Кое-кто на них внимания не обращает. (Например, Комботекра. И Селлерс с Гиббсом.) В предсмертной записке не упоминается самоубийство, сэр. Или убийство Люси. И она никому не адресована. Разве Джеральдин не написала бы «Дорогой Марк»?

– Не глупи, Уотерхаус. Сколько раз тебя вызывали к телу, свисающему с люстры? В мою бытность констеблем такое случалось постоянно. Какой-нибудь несчастный засранец, который устал от жизни, взял и повесился. Я читал кучу предсмертных записок, но ни в одной не говорилось: «Мне жаль, сейчас я перережу себе вены, пожалуйста, простите меня за самоубийство». Люди предпочитают выражаться метафорически. А насчет «дорогой Марк» – да господи!

– Что?

– Она писала последнее послание миру, не только своему мужу. Матери, друзьям… написать «дорогой Марк» значило бы все усложнить, это было бы слишком лично – ей пришлось бы представить его одного, брошенного… Кроме того, кое о чем ты не подумал. Если убийцей был мифический Уильям Маркс, почему он оставил нам свое имя в компьютере? Я тебя не понимаю, Уотерхаус.

– Сэр, я никогда не верил, что Джеральдин Бретерик…

– То Чарли Зэйлер – последний человек, который тебя интересует, то ты пялишься на нее каждый раз, как она проходит по коридору. Что изменилось?

Саймон уставился на полосатый ковер под ногами.

– Почему Джеральдин Бретерик перерезала вены? – упрямо спросил он. – У нее был сильный препарат. Она дала Люси достаточно, чтобы та отключилась, и утопила девочку в ванне без всякого шума. Почему она не поступила так же, когда дело дошло до нее самой?

– Что, если она ошиблась? – предположил Снеговик. – Просчиталась? И проснулась через несколько часов – мокрая, голая и едва стоящая на ногах – рядом с потерявшим рассудок мужем и мертвой дочерью? Думаю, ты согласишься, что вены они резали с совершенно недвусмысленными намерениями. Разрез вдоль, а не поперек. Как мы говорим?

– Но…

– Нет, Уотерхаус. Как мы говорим? Произнеси это за меня.

– Поперек – для внимания, вдоль – чтобы насмерть, – продекламировал Саймон, чувствуя себя самым большим идиотом в мире. Пока он произносил эту формулу, Пруст дирижировал воображаемой палочкой. Придурок.

Саймон уже собрался уходить, когда вдруг осознал – Снеговик сказал «они» вместо «она».

– Вы согласны со мной, – вполголоса произнес он. – Вы тоже не думаете, что это сделала Джеральдин. Но не хотите признавать этого – на случай, если вдруг ошибаетесь. Вы не хотите цапаться со своим новым идеальным сержантом. Потому что у вас есть я. Меня ведь так удобно использовать в качестве глашатая.

– Удобно? Тебя? – Пруст рассмеялся. – Думаю, ты себя с кем-то спутал, Уотерхаус.

– Вы согласны со мной! – твердо сказал Саймон. – И вы меня знаете: чем усердней вы упражняетесь в насмешках, чем больше чуши позволяете им всем нагородить, тем сильней я буду стараться доказать, что вы все ошибаетесь. Или, в данном случае, доказать, что вы правы. И как я пока справляюсь?

– Уотерхаус, ты ведь знаешь, что я никогда не ругаюсь, не так ли?

Саймон кивнул.

– Уотерхаус, пошел на хер из моего кабинета!

Вторник, 7 августа 2007

Корн-Милл-хаус обладает великолепием, характером и атмосферой, которых так не хватает нашему жилищу. Я никак не могла решить, восхищает он меня или пугает. Немного похож на сказочный домик ведьмы, сооруженный из бледно-серого имбирного пряника, – на такой дом можно наткнуться, гуляя по волшебному лесу на утренней заре или в вечерних сумерках.

Некоторые стекла в свинцовых переплетах потрескались. Дом очень большой, в деревенском стиле, и выглядит, будто его не ремонтировали несколько веков. Как старая драгоценность, с которой давно не стирали пыль. Тот, кто его строил, выбрал идеальное место – на самом крутом склоне холма Блантайр-Мур. С того места, где я стою, видно всю долину Калвер-Вэлли. Судя по всему, раньше дом был богато украшен. Теперь же кажется, что он словно прячет лицо в подступающей к нему со всех сторон зелени и вспоминает лучшие дни.

Я представляю винтовые лестницы и потайные ходы, ведущие в секретные комнаты. Какой прекрасный дом для ребенка… Мысль исчезает, как только вспоминаю, что Люси Бретерик никогда не вырастет. Я не могу думать о мертвой Люси, не покрываясь мурашками от страха, и тут же мои мысли перескакивают на Зои с Джейком. Если с ними что-то случится… Заставляю себя думать о Джеральдин. Любила она этот дом или ненавидела?

Просто пройди по дорожке и позвони в дверь.

Дурацкая идея. Я проигрывала ее в голове раз за разом по дороге сюда. Я знала, что должна это сделать. И по-прежнему так думаю, стоя в конце подъездной дорожки и пялясь на Корн-Милл-хаус.

Я должна поговорить с Марком Бретериком – или с человеком, которого видела в новостях. Я должна сделать это просто потому, что должна, и мне все равно, есть ли в этом смысл. Эстер вечно твердит, что я чопорная, но, думаю, на самом деле я ужасно рисковая. Мое благоразумие – просто маска, которую я ношу, поскольку она лучше всего подходит к моей нынешней жизни.

Иду к дому по хрустящему гравию. Ночью прошел дождь, и розовато-серые стены облеплены улитками. Продолжаю убеждать себя, что, последовав импульсивному порыву и встретив то, что ждет меня внутри, я обрету ясность – и все страхи останутся позади.

Я оставила машину в начале дорожки, на безопасном расстоянии от дома. Если имя я выдумать могу, то номер машины – нет. Звоню в дверь, мучительно размышляя, что скажу, но голова отказывается работать. Часть меня не верит в реальность происходящего. Каменные плиты крыльца Корн-Милл-хаус плывут перед глазами, сливаясь в сине-коричнево-горчично-черно-белую мозаику.

Его может не оказаться на месте. Он, должно быть, на работе. Нет, слишком мало времени прошло.

Снова жму на кнопку звонка. Понятия не имею, что делать, если никто не откроет. Ждать, пока он вернется? Он вполне может жить у родственников.

Нет. Он должен быть там. Наверняка сейчас идет к двери.

Но ничего не происходит. Спускаюсь с крыльца, осматриваюсь. Буйный сад расползается во все стороны, вплотную подступая к дому с трех сторон, расчищена лишь сторона с подъездной дорожкой. Слово «сад» подходит мало, это настоящие дикие заросли.

Его тут нет, ведь это не Марк Бретерик, он лжет, и его нет в этом доме.

Чье-то прикосновение к плечу. Теряю равновесие, поворачиваясь, мелькает нечеткое мужское лицо, под ногами что-то неприятно хрустит. Это он, человек, которого я видела по телевизору вчера вечером.

– Простите, я… я раздавила одну из ваших улиток, – лепечу я. – Ну, не ваших, но вы ведь поняли, что я имею в виду…

На нем грязные садовые перчатки, в руке – лопатка. Синяя мятая рубашка с твердым воротничком скорее подошла бы для офиса, сочетание получается странным. Джинсы испачканы – наверное, стоял коленями на земле. Он так близко, что мне приходится прилагать усилия, чтобы не поморщиться. От него несет застарелым потом, словно он не мылся несколько дней. Волосы жирно поблескивают.

Собираюсь пуститься в объяснения, но вдруг замечаю, как странно он на меня смотрит. Словно не в силах поверить, что я стою перед ним… Осознав, в чем дело, чувствую, как подступает тошнота. Почему я не учла такой реакции? Даже не подумала о своем сходстве с Джеральдин… Какая же я идиотка.

– Простите. Для вас это, должно быть, шок. Я знаю, что очень похожа на вашу жену. Я тоже была потрясена, когда увидела ее в новостях… Поэтому я и здесь… вроде как. Я надеюсь…

– Вы знали Джеральдин? – Он придвигается ближе, его глаза буквально вспарывают мне кожу. Но я его почему-то не боюсь, совсем. Если кто и напуган, так это он. – Почему… почему вы так на нее похожи? Вы…

– Я не имею к ней никакого отношения. Я ее совершенно не знаю. Это случайное сходство. И на самом деле я здесь по другой причине.

И зачем я это сказала?

– Вы так на нее похожи. Так похожи…

Он понятия не имеет, кто я. Значит, это не он преследовал меня в красной «альфа ромео», не он вчера толкнул меня под автобус.

– С вами все в порядке? – Он уже без перчаток, лопатка валяется на земле. Я этого даже не заметила.

Осознаю, что стою безмолвным каменным истуканом.

– Как вас зовут? – спрашиваю я. – В новостях сказали, что вас зовут Марк Бретерик.

– Что вы имеете в виду?

– Вы Марк Бретерик?

– Да. – Он по-прежнему не сводит с меня глаз. Как будто в трансе.

Что мне теперь сказать? Что я ему не верю? Что требую доказательств?

– Могу я зайти? Нам нужно поговорить. Это все довольно запутано.

– Вы так похожи на Джеральдин… Просто невероятно.

Он не двигается с места. Проходит пять секунд. Шесть, семь, восемь. Если я не сделаю первый шаг, он простоит здесь, изучая мое лицо, до вечера.

– Что с вами случилось? – он указывает на ссадины у меня на щеке.

– Давайте зайдем внутрь, – предлагаю я. – Где у вас ключ?

Странно, но мне не кажется, что я веду себя нахально, я даже неловкости не чувствую. На данный момент его не интересует ничего, кроме моего лица.

Он шарит по карманам и протягивает мне ключ.

Я отпираю дверь и захожу в просторный темный холл, в высоту он почти такой же, как в ширину, полированный паркет, обшитые деревом стены. Потолок покрыт зернистой голубоватой штукатуркой, а из-за закрывающей окна зелени в доме темно, как под землей. Вспыхивает низко висящая люстра, но это мало что меняет. Точно темные стены и пол высасывают свет.

В камине потрескивают большие поленья, хотя сейчас август. Но в холле все равно темно и холодно. В центре, прямо перед камином, стоят два антикварных кресла – изящные, в форме буквы S, повторяющие изгибы спины, они обиты кремовым шелком. Справа от меня лестница с цельными деревянными перилами. Восемь крутых ступеней ведут к маленькой квадратной площадке, от которой вправо и влево расходятся пролеты. Вместо одного из окон – эркер с широким подоконником, заваленным бордовыми бархатными подушечками. Позади – большой аквариум и диван.

Марк Бретерик – ну а как еще мне его называть? – идет к камину и садится в одно из кресел.

Опускаюсь в соседнее кресло. На меня он больше не смотрит, взгляд его устремлен на мерцающие угли. По ближайшему окну стекает капля воды – как одинокая слеза.

– Холодно, – замечает он. – Старые развалины. Эта комната всегда ледяная.

– Сегодня прохладней, чем вчера. Вчера было душно, – подхватываю бессмысленную беседу, чтобы как-то снять неловкость.

– Так его называла Джеральдин – старые развалины. Мы отремонтировали спальню и ванные, когда въехали, и все. Джеральдин сказала, что остальное может подождать.

– У вас прекрасный дом.

– Она говорила, время еще будет. Каждая ванная обошлась мне в тридцать тысяч фунтов. Джеральдин думала, это самые важные комнаты в доме. Пришлось поверить ей на слово. Я-то никогда не бывал дома.

– Что вы имеете в виду?

Он взглядывает на меня и тут же отводит глаза.

– Не могу на вас смотреть.

– Простите.

Он качает головой. При каждом его движении меня окутывает волна запаха немытого тела.

– Там я и нашел их. Вы это знали?

– Где?

– В ванных наверху. Джеральдин в одной, Люси – в другой. Вы этого не знали?

– Нет. Я знаю только то, что видела вчера в новостях.

– Вы знаете, что такое GHB? Когда слышишь о таком, о том, что происходит где-то далеко, где-то там… думаешь: как люди продолжают жить после случившегося? Как они могут есть или пить? Как они могут завязывать шнурки или причесываться?

– Да, я думала об этом.

– Когда вы позвонили в дверь, я работал в саду. Я сижу совсем рядом с ним, но по-прежнему невероятно далека от его горя. Оно словно железная стена между нами.

– Подождите здесь. Хочу вам кое-что показать.

Он резко вскакивает. Этого достаточно, чтобы я тоже подскочила. Знаю, что не выдержу, если он покажет мне что-нибудь, связанное со смертью Джеральдин и Люси. Что, если он пошел в одну из ванных? Что будет у него в руках, когда вернется? Представляю поочередно нож, пистолет и пустой пузырек из-под таблеток.

Не знаю, как именно Джеральдин убила свою дочь и себя. И не смогу заставить себя спросить.

Какого черта я здесь делаю? Чего хочу добиться? Вряд ли мое присутствие ему на пользу. Надо бежать.

Звонит мой телефон, и я вздрагиваю от неожиданности. Поспешно отвечаю, чтобы обыденный звук не нарушал скорбную тишину. И тут же понимаю, что могла просто выключить телефон, результат был бы тот же. Оуэн Мэллиш.

– Противная девчонка, – скрежещет он. – Куда ты исчезла?

– Я не могу сейчас говорить. Что-то случилось?

– Не со мной. Но я подумал, что тебе будет интересно узнать – Мадам Рыло дважды звонила, пока тебя не было. Ей не слишком понравилось твое решение взять выходной. Я сказал, что ты, наверное, пошла по магазинам.

– Я ей позвоню. Спасибо, что передал. – Даю отбой, пока он не успел еще сильней меня разозлить.

Над головой раздается зловещий скрип. Не знаю, успею ли позвонить Наташе Прэнтис-Нэш до возвращения Марка Бретерика, но и сидеть без дела я тоже не могу. Нужно отвлечься от мыслей о человеке наверху, его погибшей семье и о том, что он собирается мне показать.

Отхожу к окну, выбираю номер Наташи из записной книжки телефона и нажимаю вызов. Она отвечает через два гудка и представляется, как обычно вложив всю душу и сердце в гласные.

– Это Салли, – шепчу я.

– Салли! Наконец-то. Боюсь, у нас возникла небольшая проблема. Люди из «Консорцио» прибыли.

– О. Хорошо.

– Ничего хорошего. У них какие-то сложности с документами.

– Пожалуйста, не говорите, что все отменяется. – Я закрываю глаза, мечтая сказать: «Вообще-то я не Салли Торнинг. Я ее просто заменяю, но занимаюсь только самыми легкими из ее дел».

– Я сегодня говорила с продюсером. Она вся на взводе.

– Отлично. Итак…

Слева от меня дверь. Очень спокойно открываю ее, проскальзываю в огромную комнату. Это гостиная, хотя на мою гостиную она совершенно не похожа. «Гостиная» – слишком обыденное слово для описания подобного помещения, вот «зала» подойдет больше. Здесь тоже темно, стены тоже обшиты деревом – эдакая со вкусом обставленная пещера, убежище короля в изгнании. На персидском ковре перед камином почему-то кучей лежат черные мусорные пакеты. По меньшей мере, дюжина.

– Насколько я поняла, Витторио думает, что интервью дает и он, и Сальво, а Сальво утверждает, что вы договаривались только насчет него, – тарахтит Наташа. – Говорит, что мы его обманули.

Я вздыхаю.

– Мы планировали, что они с Витторио будут выступать вместе. Сальво это не нравится, но он уже давно об этом знает.

– Тогда позвони ему и задобри. Объясни, как это важно. Ну, ты же знаешь, что он хочет услышать.

Я бы предпочла сообщить этому Сальво, что он меня бесит. После того как я обещаю позвонить ему и успокоить, Наташа завершает разговор коротким «Чао!». Вернув телефон в сумочку, выглядываю в холл. Ни следа Марка, звуки наверху тоже стихли. Что мне делать, если он вернется не скоро? Сколько ждать, прежде чем идти проверять, не случилось ли чего? Или просто уйти? Вряд ли я смогу.

Стараясь ступать бесшумно, подхожу к горе мусорных пакетов. Открываю лежащий сверху. Пакет набит женской одеждой. Одеждой Джеральдин. Сплошные черные брюки – вельветовые, замшевые, бархатные, никаких джинсов – и кашемировые джемперы всех цветов. Она коллекционировала кашемир? Во втором пакете бутылочки, тюбики, флаконы и десятка два книг в мягких обложках преимущественно пастельных тонов – персиковые, лимонно-желтые, мятно-зеленые. Под ними торчит угол чего-то твердого.

Оглядываюсь через плечо, проверяя, все ли спокойно, запускаю руку поглубже и достаю две массивные деревянные рамки. Фотографии Джеральдин и Люси. Джеральдин улыбается, склонив голову набок. Белая майка с глубоким вырезом, черная цыганская юбка, серебристые сандалии с ремешками на голени. Большие солнцезащитные очки сдвинуты на лоб. На поясе завязаны рукава серебристо-серого джемпера. За ее спиной – цветущая вишня и приземистое синее строение с плоской крышей, окна закрыты белыми занавесками.

Вглядываюсь в снимок, чувствуя, как колотится сердце. Я знаю это место, это приземистое строение. Я его видела. И практически уверена, что сама стояла там, где стоит Джеральдин на фотографии. Вот только не могу вспомнить когда. Последнее, что хотелось обнаружить, – еще одну связь между мной и Джеральдин. Но что это? Где это? Никак не ухватить ускользающее воспоминание.

Перевожу взгляд на фото Люси – тот же фон. Люси сидит на кирпичной ограде, в темно-зеленом платье с передником, в вырезе платья видна белая, в зеленую полоску, блузка. Белые гольфы, черные ботиночки. Толстенькие косички торчат в стороны. Она машет в объектив… Тому, кто держит камеру… Своему отцу – холодной иглой пронзает меня мысль. Человек, который сейчас наверху, кем бы он ни был, выбрасывает фотографии жены и дочери. Жены и дочери Марка Бретерика. Господи. И я позволила себе расслабиться рядом с ним, в его доме.

Напряженно соображаю. Затягиваю пакет желтой лентой, фотографии заберу с собой. Открываю дверь в холл и в ужасе замираю, чуть не уронив фотографии. Он сидит в кресле перед камином. Голова опущена, взгляд уперт в колени. Он забыл, что я здесь? Если он сейчас обернется, то увидит снимки у меня в руках. Пожалуйста, не поворачивайся.

Быстро сую трофей в сумку, выдергиваю телефон.

– Простите, – помахиваю телефоном, – подумала, что лучше поговорю там. Я не хотела… ну, вы понимаете.

Нет, не могу торчать здесь, с фотографиями Джеральдин и Люси в сумочке, и болтать с ним как ни в чем не бывало.

Пальцы сжимают сумку, но она не желает закрываться. Сдвигаю ее за спину. Взгляни он внимательнее, обязательно заметит рамки, торчащие наружу, но он даже не обернулся в мою сторону. На коленях у него стопка листов. Распечаток. Вот на что он смотрит.

– Хочу, чтобы вы кое-что прочитали, – говорит он. – Джеральдин вела дневник. Я ничего не знал о нем до самой ее смерти. Вы должны это прочитать.

Меня настораживает слово «должны». В кресле, с листками на коленях, он снова выглядит безобидным. Уязвимым. Как паук-сенокосец, которого можно смахнуть рукой.

– Вы даже не спросили, что мне нужно. – Я добавляю в голос разумной подозрительности. – Зачем я здесь.

– Простите, – бормочет он. – Где мои манеры. Плохой из меня хозяин.

– В прошлом году я встретила мужчину, который представился как Марк Бретерик. Он рассказывал, что живет здесь, в Корн-Милл-хаус, и что у него есть жена по имени Джеральдин и дочь по имени Люси. Сказал, что владеет компанией «Спиллингское Магнитное Охлаждение»…

– Это моя компания. – Взгляд, устремленный на меня, уже не такой безжизненный. – Кто… кто это был? Что вы имеете в виду? Он притворился мной? Где вы с ним встретились? Когда?

Глубоко вдохнув, я выдаю отредактированный вариант своей истории; максимально подробно описываю человека, с которым встретилась в отеле «Сэддон-Холл». Секс не упоминаю, ведь к делу это не относится.

Марк Бретерик внимательно слушает, кивает. Не удивленно, а словно я лишь подтвердила то, что он и так подозревал. У него явно кто-то на уме, какое-то имя. У меня появляется надежда, смешанная со страхом. Теперь от этого никуда не деться. Он собирается рассказать мне нечто, чего я точно не хочу знать. Нечто, связанное с убийством его жены и дочки.

Я заканчиваю рассказ. Тишина. Невыносимо.

– Вы знаете, кто он, не так ли? Вы его знаете.

Он качает головой.

– Но вы о чем-то думали. О чем?

– Полиция знает?

– Нет. Кто он? Я вижу, что вам это известно.

– Нет, неизвестно.

Он лжет. Сейчас он похож на Ника, когда тот купил новый велосипед ценой в тысячу фунтов, а мне соврал, что за пятьсот. Хочется рявкнуть и потребовать, чтобы он выложил всю правду, но понимаю, что это не поможет.

– Вы знаете кого-нибудь, кто завидовал вам, кто мог иметь отношение к Джеральдин? Кто хотел бы притвориться вами?

Он передает мне пачку бумаг:

– Прочитайте это. Тогда вы будете знать столько же, сколько я.

Когда я наконец поднимаю взгляд, прочитав все девять записей в дневнике дважды, передо мной стоит чашка черного чая. Я и не заметила, как он ее принес. Он расхаживает туда-сюда, туда-сюда. Приходится взять себя в руки, чтобы не выдать отвращения: эта женщина была его женой.

– Что вы думаете? – спрашивает он. – Могла это написать женщина, убившая свою дочь и покончившая с собой?

Беру чашку, почти решаюсь попросить молока, но отказываюсь от этой идеи. Делаю глоток. На чашке надпись: «SCES’04, Международная конференция по сильным взаимодействиям в электронных системах. 26–30 июля 2004, Университет Карлсруэ, Германия».

– Это написала не та Джеральдин, которую я знал. Но так ведь и написано – она все скрывала. «Что бы я ни чувствовала, поступаю я наоборот».

– Она писала не каждый день. Судя по датам. Всего девять дней. Может, она писала это, только когда ей было действительно плохо, а в другие дни она ничего такого не чувствовала. Она могла быть счастлива большую часть времени.

Его вспышка ярости пугает меня до смерти. Он выбивает чашку у меня из рук и отправляет ее в полет через весь холл. Чашка летит, падает на подоконник, а он орет: «Хватит обращаться со мной как с умственно отсталым!» Я сжимаюсь в комок, но он уже стоит на коленях рядом со мной.

– Господи, простите, простите! Господи, да я же мог ошпарить вас!

– Все нормально. Правда. Со мной все нормально. – Вслушиваюсь в дребезжание своего голоса и удивляюсь, с чего это я так спешу успокоить его. – Меня даже не забрызгало.

– Простите. Не знаю, что сказать. Что вы обо мне теперь подумаете?

У меня кружится голова, я чувствую себя в ловушке. И хочу есть.

– Я не хотела вас разозлить. Просто пыталась смотреть позитивно. Дневник ужасный, вы, очевидно, и сами это понимаете, и я не хотела, чтоб вы почувствовали себя еще хуже.

– Вы все равно не смогли бы этого сделать. – В его глазах, похоже, появляется вызов.

– Ладно. – Надеюсь, что не побью сейчас личный рекорд глупости. – Да, я считаю, что женщина, которая это писала, могла убить свою дочь. И нет, я не думаю, что она покончила бы с собой.

Он внимательно смотрит на меня:

– Продолжайте.

– В дневнике… Каждое слово словно кричит о готовности пойти на все, лишь бы спасти себя. Попроси вы меня описать автора дневника, я бы сказала… нет, это прозвучит ужасно.

– Говорите.

– Самовлюбленная, испорченная, высокомерная, все знает лучше всех… – Я прикусила губу. – Простите. Бестактно с моей стороны.

«Чудовищное эго, – добавляю я про себя. – Люди ее не волнуют и, как только перестают быть ей полезны, теряют всякую ценность».

– Все в порядке. – Марк Бретерик старается меня подбодрить. – Вы говорите правду.

– Кое-что из того, что она написала, вполне ожидаемо, – продолжаю я. – Дети могут безумно раздражать.

– Джеральдин ни разу не отдыхала. Она никогда не жаловалась, не говорила, что ей нужен отдых.

– Всем иногда нужен отдых. Если бы мне приходилось присматривать за детьми каждый день, я бы наверняка подсела на сильные транквилизаторы. Я понимаю ее усталость и ее желание иметь немного времени для себя, но… запирать ребенка в темной комнате и оставлять там кричать, держать дверь, чтобы малышка не могла выйти, заставлять ее мучиться, чтобы ощутить в себе сострадание, – это чудовищно!

– Почему она не попросила меня нанять помощницу? Мы могли позволить себе няню, даже двух! Джеральдин могла не заниматься этим, если не хотела. Но она уверяла, что хочет сама все делать. Мне казалось, она счастлива.

Отвожу взгляд, чтобы не видеть злость и боль в его глазах. Будь я на месте Джеральдин, будь мой муж богатым директором собственной компании, живи я в таком поместье, – да едва выйдя из родильного отделения, я приказала бы мужу нанять целый штат прислуги.

– Некоторым сложно просить о том, в чем они нуждаются. У женщин часто с этим проблемы.

Марк отворачивается, словно вдруг утратив всякий интерес.

– Если он смог притвориться мной, он мог притвориться и ею, – говорит он, дуя на сложенные чашкой руки. – Джеральдин не была самовлюбленной. Совсем наоборот.

– Думаете, дневник написал кто-то другой? Но… вы бы поняли, что почерк не Джеральдин, правда?

– Вы можете узнать почерк по этим распечаткам? – ехидно осведомляется он.

– Нет. Но…

– Извините. – Он явно недоволен, что приходится снова извиняться. – Дневник нашли в компьютере Джеральдин. Рукописной версии нет.

Во рту появляется кислый привкус.

– Кто такой Уильям Маркс? Она написала, что он может разрушить ее жизнь.

– Хороший вопрос.

– Так вы не знаете?

Он хрипло смеется:

– Судя по всему, вы знаете его куда лучше, чем я.

Дыхание перехватывает.

– Вы имеете в виду?..

– С тех пор как я первый раз прочел этот дневник, в голове засело имя, совершенно ни о чем мне не говорящее. Уильям Маркс. Вдруг появляетесь вы – практически близнец Джеральдин – и рассказываете, что встречались с человеком, который представился мною. Но это был не я. Похоже, теперь мы знаем его имя. Видите ли, я ученый. Если сложить эти два факта…

– Вы считаете, что тот человек – Уильям Маркс?

Логика иногда становится очень удобной – если связывать факты, потому что это возможно в принципе, а не потому, что это единственный возможный вариант. Я тоже ученый. А что, если эти два факта никак не связаны? Что, если тот человек врал просто потому, что изменял жене целую неделю и хотел замести следы? Безобидный потаскун, а вовсе не психопат, способный на убийство.

Если этот Уильям Маркс подделал дневник Джеральдин, зачем он упомянул свое имя? Это что, изощренный способ выразить раскаяние? Я не психолог, так что понятия не имею, насколько это правдоподобно.

– Вы должны обратиться в полицию. Они не собираются искать Уильяма Маркса. Если они услышат то, что вы мне рассказали…

Я встаю, прижимаю к боку сумку, чтобы он не видел краев рамки.

– Мне надо идти. Простите, я… мне надо забрать детей из детского сада до обеда, а еще заехать за покупками…

Ложь. Вторник и четверг – дни Ника, дни, когда покупки теряются, а счета и приглашения на вечеринки растворяются в воздухе. И я никогда, ни разу не забирала Зои и Джейка в середине дня. Мне стыдно, что они столько времени проводят в детском саду.

– Подождите. – Марк идет за мной по пятам через холл. – Что это был за отель? Где?

Открываю дверь, свежий воздух ударяет в лицо, и ко мне возвращается чувство реальности. Снаружи солнечно, но свет все равно выглядит каким-то далеким.

– Я не помню названия отеля.

– Помните. Вы ведь скажете полиции?

– Да.

– Все? И название отеля?

Я киваю, сердце сжимается от собственной лживости. Я не могу.

– Вы вернетесь? – спрашивает он. – Пожалуйста?

– Зачем?

– Хочу снова с вами поговорить. Вы единственный человек, кто читал дневник, кроме меня и полиции.

– Хорошо. – Я готова пообещать что угодно, если это позволит мне уехать.

Он улыбается, – и улыбается не радостно, а чуть ли не угрожающе.

Я не собираюсь возвращаться в Корн-Милл-хаус.

Еду в Роундесли, контуженная встречей с Марком, желая забыть все, связанное с ним и со всем случившимся. В офисе фонда «Спасем Венецию» я провожу несколько часов, безуспешно пытаясь разобраться с бардаком, который устроили Сальво, Витторио и телепродюсерша. Наташа Прэнтис-Нэш никак не комментирует мое расцарапанное лицо, не благодарит за то, что я приехала во вторник, и не извиняется за то, что скинула на меня работу, которой я не должна бы заниматься, но занимаюсь, поскольку в офисе никто, кроме меня, не владеет элементарными навыками человеческого общения. К пяти часам мое терпение иссякает, и я еду домой.

Там пусто. Из машины вижу, что занавески в гостиной раздвинуты. Обычно в это время они уже задернуты и солнечный свет не мешает Зои с Джейком наслаждаться репертуаром детского канала.

Вылезаю из машины и кручу головой, осматривая улицу. Автомобиля Ника нет. В доме на всякий случай выкрикиваю имена членов своего семейства – вдруг они завалились в постель средь бела дня? Смотрю на часы. Уже шесть часов. Где они застряли?

Тут меня посещает ужасная мысль. Что, если Ник забыл забрать Зои и Джейка? Нет, он бы все равно уже был здесь. Он никогда не возвращается позже половины шестого. Как же мне хочется, чтобы все было как обычно: чтобы орали дети, чтобы муж встретил меня со стаканом вина в руке.

Где же они?

Я бегу наверх, потом в кухню. Никакой записки нет, и живот скручивает от страха. Ник всегда оставляет записку: мне удалось вбить ему в голову, что я волнуюсь, если не знаю, где он. Сперва он молол всякую чушь вроде: «А чего волноваться-то? Я наверняка где-то, так ведь? Зои и Джейк, очевидно, там же».

Где же они?

Разворачиваюсь к двери, собираясь перевернуть дом вверх дном на предмет записки, которую Нику лучше бы, мать его, все-таки оставить, и краем глаза замечаю яркое пятно. Рабочий стол сбоку от раковины весь в алых лужицах. Красные разводы и на стене. Кровь. О нет. Нет, пожалуйста…

На полу что-то поблескивает. Осколки. Разбитое стекло.

Через три ступени несусь в гостиную. Хватаю телефон и набираю полицию, но тут замечаю листок на телевизоре. Уехали к маме с папой. Вернемся около восьми. Собирался сделать спагетти, но разбил банку томатного соуса. Потом приберу! Отшвырнув телефон, мчусь обратно в кухню, где начинаю истерически хохотать. Томатный соус. Ну конечно. Полиции повезло – я была бы самым нервным их клиентом.

Сажусь за стол и реву, вроде бы даже долго, но мне все равно. Буду плакать сколько захочу. Между всхлипами кляну себя за то, что оказалась такой истеричной дурой.

Через некоторое время успокаиваюсь и наливаю себе вина. На уборку сил нет. Ужас позади, но стресс еще не отпустил. Марк Бретерик, наверное, ощущал себя схоже, только для него кошмар не закончился. Вся его жизнь обратилась в кошмар. Паника не может длиться вечно, но после нее остается постоянный ужас – холодный, рассудочный, бесконечный.

Мысль невыносима. Слава богу, я не представляю, на что это похоже. Слава богу, Зои и Джейку не грозит ничего страшнее омерзительной стряпни матушки Ника.

Спускаюсь в прихожую, где оставила сумку, и со снимками и стаканом вина устраиваюсь в гостиной. Теперь, зная, что Ник и дети в безопасности, я могу спокойно подумать. Эта низкая ограда из красного кирпича, цветущая вишня, приземистое синее строение с белыми занавесками… Я все это уже видела раньше, но где? И вдруг слышу, как мой собственный голос произносит: Странно, что они покрасили синим снаружи, не так ли? Не слишком сочетается с окружением. К кому я обращалась? Мозг разгоняется и начинает работать, медленно и неохотно – все же два дня без отдыха и почти без еды, два дня непрерывных потрясений.

Это здание Бритиш Телеком. АТС, наверное. Голубой еще ладно. Спасибо, что не серый.

Ник. Это был Ник. Тут я все вспоминаю. Мы дважды бывали в этом совином приюте с детьми; первый раз, когда Джейк был совсем маленьким, а второй – примерно три месяца назад. Второй визит дался нелегко. Зои пожелала обзавестись совенком, как, впрочем, и Джейк, и оба рыдали минут десять, когда я сказала, что в таком случае им придется делиться. Каждый желал по личной сове. И тогда у Ника случился приступ гениальности – он заявил, что совам, как и детям, лучше жить с папой и мамой. Зои и Джейк признали логичность этого утверждения: раз у них есть мама и папа, то разумно, если и у Оскара они будут.

Беру фотографию Люси. Ограда, на которой она сидит, примерно в двадцати шагах от клетки совенка Оскара. Опять меня переполняет страх. Что все это значит? Ясно только, что Бретерики подбираются все ближе.

В три прыжка оказываюсь в нашей с Ником спальне, распахиваю дверцы шкафа и вышвыриваю вещи с верхней полки, пока не нахожу черный смятый комок – майку с небрежно нарисованной белой совой. И надпись курсивом: Приют для сов «Силсфорд-Касл». Никаких сомнений. Любой, кто видел меня в этой майке, наверняка решит, что я там была.

И именно в этой майке я поехала в «Сэддон-Холл». Я всегда ее надеваю, когда путешествую летом. Чуть ли не единственная моя майка, в которой не стыдно выйти из дома.

Надо узнать, были ли фотографии Джеральдин и Люси сделаны до того, как я ездила в «Сэддон-Холл», или после.

Молодец, Салли. И как именно ты собираешься это сделать? Позвонить Марку Бретерику и расспросить про фотографии, которые украла из его дома?

Несусь обратно в гостиную, хватаю одну из деревянных рамок и пытаюсь разобрать. Некоторые пишут даты на обратной стороне фотографий – это моя единственная надежда. Вынимая маленькие железные скрепки, я все еще не понимаю, зачем это нужно. Ну, сделаны фотографии до второго июня прошлого года, и что? Меня как заклинило: не могу объяснить себе, почему это важно.

Но вот обломки рамки у меня в руках, и я разглядываю чистый белый прямоугольник. Ничего. Конечно, ничего. Джеральдин Бретерик была матерью. У меня тоже нет времени вставлять фотографии в рамки или альбомы, не то что даты подписывать, – фотографии живут в коробке в шкафу, и последние два года я твердо обещаю себе разобрать эту коробку. Но я много чего обещаю.

Уже собираюсь водворить заднюю стенку рамки на место, как замечаю тонкую линию по всему периметру фотографии с обратной ее стороны. Действую длинным ногтем безымянного пальца – единственным, еще не павшим на полях ежедневной битвы за домашний очаг, – и на ковер падают сразу два снимка.

Смотрю на второй, и все внутри сжимается. Он был подсунут под фотографию Джеральдин. И почти в точности ее повторяет. Женщина стоит у ограды из красного кирпича, за ее спиной – вишневое дерево и синий домик. Одета в вытертые синие джинсы, кремовую майку и коричневую кожаную куртку. В отличие от Джеральдин, она не улыбается. Отличий много. У этой женщины квадратное лицо с мелкими, грубыми чертами и темные короткие волосы, разной длины с разных сторон – уступка моде. Обута в кожаные ботильоны на высоком каблуке. Ярко-красная помада. Руки висят по сторонам тела – как будто ее поставили позировать.

Я смотрю и смотрю. Потом беру фотографию Люси и очень медленно начинаю вынимать скрепки. Безумие. Конечно, там ничего нет.

Есть.

Еще одна копия: маленькая девочка, примерно возраста Люси, тоже сидит на стене. Как и Люси, она машет рукой. У девочки тонкие, редкие темно-русые волосы – того оттенка, который не отличить от темно-серого. Она такая худая, что коленные чашечки выглядят болезненными опухолями на ногах-палочках. И ее одежда… Нет, не может быть…

Вздрагиваю от громового топота на лестнице. В панике пытаюсь сообразить, куда спрятать фотографии, судорожно подыскиваю объяснения, но тут же до меня доходит, что это не могут быть Ник с детьми: я не слышала, как открывалась входная дверь, не слышала голосов. Соберись, Салли. Такое случается по меньшей мере дважды в день, пора уже привыкнуть и перестать пугаться. Источник звука уникален – перегородка посреди нашей квартиры. Кто-то из верхних жильцов поднимается по главной лестнице, которая присутствует и одновременно отсутствует посреди нашей квартиры.

Худая девочка на фотографии одета так же, как Люси Бретерик. Даже гольфы и ботиночки те же. Даже кружевные оборки на гольфах.

Это чересчур. Надо что-нибудь съесть, а то рухну без сил.

Звонит телефон. Я могу выдавить лишь невнятное хрюканье.

– Ты выключила мобильный? – яростно осведомляется знакомый голос.

– Эстер, прости! – ахаю я. – Наверное, забыла включить, когда уехала из Корн-Милл-хаус.

– Хорошо, что я тебя никогда не слушаюсь, правда? Если бы последовала твоим инструкциям, бросилась бы в полицию и выставила себя полной жопой. Ты же собиралась позвонить мне через два часа!

– То есть ты хочешь узнать, что я думаю обо всем, кроме этой фигни с изменой, так?

Запихиваю в рот еще спагетти без соуса и издаю звук, который, надеюсь, отвечает на вопрос Эстер.

У меня ушло пятнадцать минут, чтобы все ей рассказать, и еще десять, чтобы заставить ее поклясться жизнью, что она никому не расскажет, ни при каких обстоятельствах.

– Забавно. Как раз о супружеской неверности я и хочу поговорить.

– Эстер…

– На что ты рассчитывала? Пару раз перепихнуться с незнакомым мужиком? И все – конец твоему браку, счастливому домашнему очагу. И ради чего? Жизнь твоих детей разрушена…

– Хватит!

– Ладно, ладно. Обсудим в другой раз. Но обсудим!

– Как скажешь. – Я знаю, что Эстер права. Еще она проста, понятлива и нагоняет на меня жуткую скуку. – Разве я не говорила, что ты правильней меня? Вот тебе и доказательство.

– Это не шутка, Сэл. Я действительно в шоке.

Ну и хорошо.

– Тебе есть что сказать насчет остального? Или дать тебе время насладиться своей праведной яростью?

Пауза.

– А может, эти женщина и девочка, на фотографиях, – жена и дочь Уильяма Маркса?

Ее слова заставляют меня окоченеть от страха. Ощущение, будто в полной темноте ступила на скользкий тонкий лед.

– С чего ты взяла?

– Не знаю. – Слышно, как Эстер грызет ногти. – Просто… Может, вся их семья, эти Марксы, все выдают себя за других? Я не знаю. Дай мне две недели на необитаемом острове, я что-нибудь придумаю.

– Марк Бретерик считает, что дневник написала не его жена.

– Да, ты говорила… Сэл, разве не очевидно? Мы с тобой не сможем разобраться в этом, болтая по телефону. Ты должна пойти в полицию.

– Может, фотографии и не пытались спрятать? – Мне не хочется спорить. – Ты так никогда не делала? Суешь фотографию в рамку, а потом лень вынимать, так что просто вставляешь под стекло новую, а старую оставляешь сзади?

– Нет, – спокойно отвечает Эстер. – И уж точно я бы не стала так делать, если бы на втором фото был чужой ребенок в одежде моей дочери. Ты уверена, что одежда та же самая? Не просто похожая?

– Обе одеты в темно-зеленые платья и белые блузки в зеленую полоску и с круглым воротничком.

– Погоди. Платье с короткими рукавами?

– Да. Что-то на манер сарафана, только с рукавами.

– Похоже на школьную форму, – замечает Эстер. – Какого цвета ботинки и гольфы? Черные? Синие?

– Черные ботинки, белые гольфы.

– Не совсем подходящая одежда для субботнего визита в совиный приют. Хотя я, конечно, не специалист.

Отставляю тарелку со спагетти, поднимаю с пола фотографии. Эстер права. Как я не додумалась? Конечно, это форма. Зеленое платьице меня смутило – оно совсем не такое унылое, как обычно бывает школьная форма. Короткие гофрированные рукава, аккуратный воротник и ремешок с красивой серебряной пряжкой. Форма. Логично. Школьников вечно возят в совиный приют в Силсфорд-Касл.

– Салли? Ты тут?

– Тут. Ты права. Не понимаю, как я это упустила.

– Ты все равно должна позвонить в полицию.

– Не могу. Ник узнает. Он меня бросит. Я не могу рисковать.

Пожалуйста. Не говори этого, пожалуйста.

Но нет, она все же произносит вслух:

– Надо было думать, прежде чем путаться с другим. Целую неделю! (Как будто один день неверности был бы менее страшным грехом.) Теперь это не только тебя касается, Сэл.

– По-твоему, я этого, черт побери, не знаю?

– Тогда звони в полицию! Сегодня за тобой следили, вчера пытались толкнуть под автобус. Ты все еще грешишь на Пэм Сениор?

– Не знаю. То это кажется безумием, то… она так искренне хотела помочь, ну, после аварии. Мне это показалось подозрительным. Десятью минутами раньше она ясно дала понять, что ненавидит меня.

– Ой, да ладно тебе! Тоже мне загадка века. Да нормальный человек простит и злейшего врага, если тот чуть не погиб. Чувства важнее разума. «Она едва не погибла, так что теперь я должна ее любить» – вот что подумала твоя Пэм.

– Правда?

– И вовсе не обязательно Ник все узнает. Полиция обычно защищает свидетелей-изменщиков. – Эстер радостно фыркает. – У них у самих хоботок увяз. Все копы – жуткие бабники, это общеизвестно. Они даже не отрицают. Так что их будут интересовать только факты. Если расскажешь все, что знаешь, они в лепешку расшибутся, чтобы не вмешивать в это Ника.

– Ты не можешь знать наверняка, – говорю я и отключаю связь, прежде чем она начнет спорить.

Жду, что она перезвонит. Не перезванивает. Назло мне.

Их интересуют только факты. Какой номер был у красной машины? Утром я его помнила…

А теперь забыла. Где-то днем он выскочил у меня из головы. Идиотка, идиотка, идиотка.

Подбираю фотографии, отношу вниз и засовываю в сумку. Возвращаюсь в гостиную и выкидываю рамки в корзину для бумаг. Шансы, что Ник их заметит и заинтересуется, равняются нулю. Значит, иногда неплохо, что мой муж такой невнимательный.

Так, полиция. Жуткие бабники. Насколько они наблюдательны, если не нашли две спрятанные фотографии? Само собой, дом после смерти Джеральдин и Люси обыскали. Почему же никто не обнаружил эти фотографии?

Я знаю, в какую школу ходила Люси Бретерик, – в школу Святого Свитуна, это частная школа на севере Спиллинга. Марк… в смысле, тип из «Сэддон-Холл», рассказывал. Я слышала о Монтессори, системе, которой они пользуются, – что-то вроде этической педагогики, но не знаю точно, что конкретно имеется в виду. И не расспросила подробнее тогда, в баре, потому что он явно считал – я, как собрат-родитель среднего класса, должна быть в курсе.

Да, не в курсе, но собираюсь разузнать – о школе, об обеих девочках на фотографиях, об их семьях. Завтра с утра, как только отвезу Зои и Джейка в детский сад.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 3 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

23 апреля 2006, 2 ночи

Сегодня Мишель сидела с ребенком, а мы с Марком поехали ужинать. Мне не пришлось вести переговоры о том, когда отправляться в постель, о количестве сказок и чистке зубов. Не пришлось включать лампу или оставлять дверь открытой на точно определенный угол. Всем занималась Мишель, и ей за это неплохо платили.

– Марк везет меня в «Бэй Три», лучший ресторан в городе, – сообщила я маме по телефону. – Он полагает, у меня стресс и мне нужна передышка, чтобы немного взбодриться.

Уверена, в моем голосе прозвучала нотка вызова, так что я ждала ответной реакции.

Исполненная беспокойства, мама задала свой обычный вопрос:

– Кто присматривает за Люси?

– Мишель, – ответила я.

Как и всякий раз, когда мы с Марком измотаны менее обычного и в состоянии куда-нибудь выбраться. Маме это прекрасно известно, но все равно она каждый раз спрашивает – видимо, хочет убедиться, что не услышит в ответ: «О, Мишель сегодня занята, но не волнуйся, я нашла на улице алкаша, и он согласен посидеть с ребенком за бутылку жидкости для мытья окон. Нам даже не придется потом подвозить его до дома».

– Вы ведь не поздно вернетесь? – разволновалась мама.

– Может, и поздно. Вряд ли получится выехать раньше восьми тридцати. А что? Какая разница, когда мы вернемся?

Если нам с Марком удается провести вечер вдвоем, я вспоминаю стихотворение, засевшее в памяти еще со школы.

Темной ночью, желаньем напоенной, —

О, счастливый миг!

Невидимкой ускользаю в черноту,

Покидая тихий дом, покоем осененный.

– Я просто подумала… Люси по ночам беспокоится, так ведь? Вся эта боязнь «монстров». Она не расстроится, если вдруг проснется, а рядом не будет никого кроме Мишель?

– Ты хочешь сказать, не предпочла бы она, чтоб я скакала вокруг нее до самого рассвета? Да, вероятно, предпочла бы. Если ты озабочена, переживет ли она ночь, – да, скорее всего, переживет.

Мама тут же закудахтала:

– Бедняжка!

– Мы с Марком запросто можем съесть суп, запить стаканом прекрасной выдержанной воды и вернуться к половине десятого, – ответила я.

Еще одна проверка на прочность.

– Постарайтесь вернуться как можно раньше, ладно? – почти простонала мама.

– Марк считает, что мне нужна передышка, – отрезала я.

Как же все абсурдно! Попытайся я отравиться таблетками, все в один голос заявили бы, что это был сигнал «спасите наши души». Но когда я действительно кричу о помощи, в самом буквальном смысле, моя собственная мать меня не слышит.

– А тебе не кажется, что мне нужна передышка, мам?

Больше тридцати лет я значила для нее больше всех в мире, а теперь превратилась в приложение к ее драгоценной внученьке.

– Ну… – Она закашлялась и сразу заторопилась – что угодно, лишь бы не отвечать. Она убеждена, что, став матерью, я автоматически лишилась права подумать хоть немного о себе.

Ужин мне не понравился. Не из-за мамы. Я не умею получать удовольствие от передышек – неважно, длинных или коротких – от Люси. Жду их с нетерпением, но с первых же минут свободы чувствую, как они начинают заканчиваться. Острое ощущение недолговечности свободы не позволяет сконцентрироваться на чем-нибудь, кроме осознания того, как она ускользает. Истинная свобода безгранична. Если за нее приходится платить (Мишель) или получаешь ее только по чьему-то позволению (школы, Мишель), она бессмысленна.

Без Люси мне почти всегда хуже, чем с ней. Особенно ближе к концу, когда приближается «час х». Я в ужасе представляю себе момент, когда увижу ее, когда она увидит меня, когда все станет даже хуже, чем обычно. Иногда все нормально, и тогда ужас отступает. Я сижу рядом с Люси на диване, мы держимся за руки, смотрим телевизор или читаем книжку, и я говорю себе: «Смотри, все хорошо. Ты чудесно справляешься. Чего было так бояться?» Иногда все не так здорово, и я ношусь по дому, как рабыня под хлыстом надсмотрщика, в попытках найти игрушку, или игру, или хоть заколку для волос, чтобы ее успокоить. Марк считает, что я слишком высоко задираю планку, хочу, чтобы она всегда была счастлива. «Никто не бывает постоянно счастлив, – уверяет он. – Если она плачет, пусть плачет. Иногда можно просто сказать „ладно“ и посмотреть, что будет».

Ничего он не понимает. Я не хочу смотреть, что будет. Я хочу заранее знать, что будет. Потому и не могу расслабиться в присутствии Люси: в ее поведении нет логики, ее поступкам нет причин, и я не могу понять, что на нее воздействует. Я включаю ее любимый мультик, а она хнычет, что это не та серия «Чарли и Лолы». Я предлагаю почитать ее любимую книжку, а она выплевывает мне в лицо, что эта книжка ей больше не нравится.

Когда мне удается удовлетворить ее, я с напряженной улыбкой сажусь рядом, стараясь не совершить ошибки, которая вызовет смену настроения. Я слишком люблю Люси – не могу отделить ее настроение от своего, и мой независимый дух от этого мучается. Невозможно описать, какое отвращение к ней испытываю, когда она запускает крюк своего недовольства в мой разум. Этой мелочи хватает, чтобы начисто уничтожить мое хорошее настроение. Я смотрю на ее лицо, искаженное недовольством, и понимаю, что не могу отделить себя от нее. Не могу забыть о ней. Я принадлежу ей, навсегда. Невероятно, сколько энергии и сил она ежедневно отбирает у меня, сколько меня самой – того, что делает меня мной, – и она забирает все это, и нисколечко не ценит, и без всякого повода моя жизнь становится все хуже и хуже. Тогда я осознаю грозящую мне опасность.

На самом деле я ни разу не провинилась. Лишь однажды совершила объективно плохой поступок – оставила Люси одну, ей тогда было три года. Субботним утром мы отправились в библиотеку. Я, конечно, предпочла бы сауну или маникюр – что-нибудь для себя. Но Люси было скучно, она хотела чем-нибудь заняться, так что я заглушила звучащий в голове крик «Кто-нибудь, пристрелите меня, пожалуйста, я не могу больше!» и отвезла дочь в библиотеку. Мы провели больше часа, разглядывая детские книжки, читая, выбирая. Люси прекрасно провела время, я даже слегка расслабилась (хотя все время помнила о бездетных людях, которые проводят утро субботы гораздо увлекательнее). Проблемы начались, когда я сказала, что пора домой. «О, мамочка, нет! – протестовала Люси. – Давай побудем еще чуть-чуть? Пожалуйста!»

В такие «моменты истины» – если у вас маленькие дети, то случаются они часто, по меньшей мере раз в день, – я чувствую себя политиком, столкнувшимся с неразрешимой дилеммой. Покориться и надеяться на снисхождение? Никогда не срабатывает. Покорись деспоту – и он будет угнетать тебя еще сильней, зная, что это сойдет ему с рук. Приготовиться к бою, зная – кто бы ни одержал победу, потери с обеих сторон будут чудовищны?

Я знала, что Люси скоро проголодается, так что решила настоять на своем: «Нет, нам нужно домой, пора обедать». Я пообещала в следующие выходные еще раз привести ее в библиотеку. Она заорала, будто я пообещала вырвать ей глаза голыми руками, и категорически отказалась залезать в машину. Я попыталась затащить ее, она начала драться, пиналась и колотила меня изо всех сил. Сохраняя спокойствие, я заявила, что, если она не согласится сотрудничать и не сядет в машину, я просто уеду домой без нее. Она продолжала орать: «Ты плохая! Ты плохая!» И тогда я села в машину и уехала. Одна.

Описать не могу, что за восхитительное ощущение. Внутри меня все вопило от радости: «Ты сделала это! Ты сделала это! Ты возразила ей!» Я ехала очень-очень медленно, чтобы видеть Люси в зеркале заднего вида. Злобные крики тут же стихли, шок сменила паника. Она не двигалась, не бежала за машиной, просто стояла, простерев руки вперед, будто пыталась схватить меня и притянуть назад.

Я видела, как шевелятся ее губы, могла прочитать по ним повторенное несколько раз «Мама!». Она никак не ожидала, что я действительно уеду и оставлю ее одну.

Наверное, следовало сразу остановиться, пока она еще могла меня видеть, но меня охватила такая радость, что хотя бы несколько секунд хотелось верить – это навсегда. Так что я быстренько объехала вокруг квартала. Когда спустя примерно полминуты я вернулась к библиотеке, Люси сидела на земле и ревела. Какая-то женщина пыталась ее успокоить, расспрашивала, что случилось, где ее мать. Я вышла из машины, схватила Люси в охапку, бросила «Спасибо большое!» озадаченной женщине, и мы уехали.

– Люси, – спокойно проговорила я. – Если ты будешь плохой девочкой, будешь не слушаться и издеваться над мамой, вот что случится. Ты понимаешь?

– Да, – всхлипнула она.

Я ненавижу, когда она плачет, поэтому резко приказала:

– Люси, немедленно прекрати плакать, или я остановлю машину, заставлю тебя выйти и на этот раз не вернусь.

Она немедленно умолкла.

– Так-то лучше, – удовлетворенно заметила я. – Вот если будешь вести себя хорошо и облегчишь мамочке жизнь, мамочка будет счастлива и у всех нас все будет хорошо. Ты поняла?

– Да, мамочка, – мрачно отозвалась она.

Я ощущала странную смесь «триумфа» и чувства вины. Я знала, что поступила дурно, и знала, что удержаться от этого было выше моих сил. Трудно вести себя хорошо, когда все вокруг такие славные, когда каждый подает тебе пример. Иногда думаешь: «Я хочу совершить плохой, эгоистичный поступок, но не могу – ведь остальные люди такие омерзительно хорошие». Но как сдержать себя и не поступить дурно, если рядом тот, кто бьет все рекорды по ужасному поведению?

Не только Люси выводит меня из себя. Мне часто приходится сдерживаться, чтобы не пришибить кого-нибудь из отпрысков наших друзей. Например, Уну О’Хара, которой достаточно заскулить или топнуть ножкой, чтобы заставить обоих родителей нестись к ней с воплями «Солнышко, давай обниму!» и прочей подобной чушью. Как же хочется порой смазать Уну по лицу. Если бы я могла это сделать, хотя бы разок, я была бы так счастлива.

7.08.07

Детектив Колин Селлерс понюхал рукав своего пиджака, удостоверившись предварительно, что на него никто не смотрит. Вроде ничего. Чертовы благотворительные магазины. Он решил никогда больше не поучать Стейси, что одежду надо покупать в «Оксфам», а не в «Нэкст». В благотворительных магазинах он не бывал много лет и уже забыл, что пахнут они, как протухшее рагу, что здесь перемешиваются затхлые запахи ушедших десятилетий – десятилетий жизни прошлых владельцев этой одежды.

Обычно Селлерс не был склонен к сентиментальным рассуждениям, но эти магазины почему-то настраивали на чувствительный лад. Сперва он разобрался со всеми химчистками – царивший там химический запах тоже был достаточно мерзким, – но теперь жалел, что не поступил наоборот, не оставил напоследок то, что приятнее. Потому что нет ничего противнее благотворительных магазинов.

Сейчас он находился в отделении «Эйдж Косерн» на Хилдред-стрит в Спиллинге, и эта лавка, слава богу, последняя. Сегодня он точно попросит Стейси постирать одежду, а то и прокипятить. Или просто выбросить. Единственное, чего он точно не сделает, – не отдаст ее в какой-нибудь грязный магазинчик, чтобы другому бедному парню не пришлось ее покупать. Отныне Селлерс – ярый противник поношенной одежды. Пусть люди дают благотворительным организациям деньги, этого вполне хватит. Хороший, чистый чек, без запаха жира, смерти и неудачи.

Селлерс вдруг понял, что ни разу в жизни не жертвовал на благотворительность. Потому что не мог себе этого позволить, потому что ему надо обеспечивать Стейси и детей да еще следить, чтобы Сьюки не заскучала с ним. А теперь вот и уроки французского для Стейси, которые раздражали сильней, чем он мог описать. S’il vous plait. Если он когда-нибудь еще это услышит, то запихнет французский словарик ей в глотку.

Старуха в фиолетовой нейлоновой водолазке и с ожерельем из огромных фальшивых жемчужин появилась из-за плетеной занавески, держа в руках две цветные распечатки, которые Селлерс передал ее молодой и заметно более привлекательной ассистентке несколько минут назад. На первой была изображена Джеральдин Бретерик, на второй – коричневый костюм от Освальда Боатенга, похожий на тот, который, по словам Марка Бретерика, пропал из его дома.

– Вы полицейский. – Старуха изо всех сил старалась взирать на Селлерса сверху вниз, хотя и была на несколько дюймов ниже. Около семидесяти, жидкие седые волосы, несколько обязательных бородавок, как комки коричневой смолы, разбросаны по лицу, нос-клюв и кожи на веках раз в десять больше, чем нужно человеку. – Вы хотите знать, не приносил ли кто-нибудь такой костюм?

– Именно так.

– Нет. Я бы запомнила. Здесь странные лацканы. – Она уставилась на Селлерса, словно ожидая, что тот начнет спорить. – Не думаю, что такой костюм понравился бы нашим покупателям.

– А эта женщина? Вы не видели ее в последние несколько недель?

– Видела.

– Правда? – Селлерс воспрянул духом. До сих пор ему отвечали твердым «нет». Он побывал во всех химчистках и благотворительных магазинах в Калвер-Вэлли, хотя с тем же успехом мог этого и не делать. – Она что-нибудь принесла?

– Ничего. Вы спросили, видела ли я ее. Да, видела. Она часто посещала багетную мастерскую напротив. Вечно парковалась на двойной сплошной линии, прямо у вас под носом. Обычно она приносила какую-нибудь ужасную картинку – пятна и закорючки, очевидно, детский рисунок. Я много раз говорила Мэнди: «Ей надо бы голову проверить». В смысле, одно дело прикрепить их магнитиками к холодильнику, но в рамах… и почему она не могла подождать и принести все разом? Делать больше нечего было?

– Мэнди? Это ваша помощница? – Селлерс глянул в сторону занавески, но никаких признаков присутствия молодой красотки не заметил. «У меня уже есть юная красотка, – напомнил он себе. – Сьюки – моя юная красотка».

– Если у нее есть время таскать к багетчику все эти каракули по одной картинке за раз, могла бы найти время и правильно припарковаться, – продолжала старуха. – Она, конечно, думала, что просто заскочит на минутку, но нет оправдания парковке на двойной сплошной линии. Все должны соблюдать законы, не так ли? Нельзя делать для себя исключения когда вздумается.

– Верно.

– Она мертва, да? – Складки кожи вокруг глаз перегруппировались, когда она в упор посмотрела на Селлерса. – Я видела в новостях.

– Верно.

«И ты все равно переживаешь, что она неправильно парковалась? Старая карга».

– Который час?

– Почти семь.

– Лучше поторопитесь. Скоро начнется наше вечернее мероприятие.

– Да я уже закончил. – Селлерс покосился на три аккуратных полукруга серых пластиковых стульев в центре магазина. Не похоже, что люди собираются здесь отрываться от души.

– Вам следовало прийти днем.

– Я приходил. Вы были закрыты.

– Мэнди была здесь весь день, – возразила старуха. – Мы открыты по будням с девяти тридцати до пяти тридцати. И, кроме того, проводим вечерние мероприятия.

Селлерс кивнул. Интересно, в сегодняшнем мероприятии эта Мэнди будет участвовать? Он уже собрался было спросить, что конкретно они могут предложить ему сегодня вечером. Впрочем, рассудок вовремя опомнился, Селлерс поблагодарил старуху и ушел.

До паба «Бурая корова», где он должен был встретиться с Гиббсом полчаса назад, идти было пять минут. Плетясь по Хай-стрит и улыбаясь каждой женщине с длинными ногами и большой грудью, Селлерс признался себе, что в последнее время частенько подумывает о других женщинах. Наверное, это значит, что он жадный засранец: у него уже есть две, разве этого недостаточно? И сколько еще он сможет ограничиваться одними только мыслями? Сколько сможет сопротивляться растущему внутри желанию?

У Селлерса плохо получалось отказывать себе в том, чего он хотел. Он поддавался искушениям постоянно и с радостью. Гораздо лучше жить мгновением и наслаждаться им по полной, чем быть пуританином вроде Саймона Уотерхауса и избегать всего, что может обернуться удовольствием. Проблема состояла в том, что Селлерс вовсе не желал, чтобы ему на шею села третья женщина и принялась изводить его своими требованиями, как это уже делали Стейси и Сьюки. Его третья женщина – и на составление этого портрета времени у него ушло совсем немного – должна быть послушной, тихой и не должна хотеть от него ничего, кроме секса. Вряд ли Мэнди из благотворительного подошла бы под все требования. В своем стремлении найти новую подружку Селлерс все-таки не планировал опускаться до вечеров в благотворительном магазине, где, сидя на сером пластиковом стуле, надо выслушать лекцию какого-нибудь чокнутого вегана о бедствующей Африке.

С Гиббсом он столкнулся в дверях паба.

– Думал, ты меня кинул.

– Прости. Задержался немного.

– С тебя пиво.

Селлерс заказал две пинты. Хорошо хоть вкусы Гиббса по этой части не изменились после его свадьбы. Зато изменилось все остальное, пусть даже сам Гиббс, то ли по невнимательности, то ли намеренно, этих перемен не замечал. Селлерс приготовил деньги и глянул на маленький столик в углу, к которому ретировался Гиббс, никогда не составлявший товарищу компанию у стойки. Перед ним стояли два пустых пинтовых стакана, а сам он возил указательным пальцем в лужице пролитого пива. В общем, поведение его было обычным, но выглядел он… блин, это как сидеть в пабе с восковой фигурой Кристофера Гиббса. Что Дэбби с ним делает, в стиральную машину сует?

Паб тоже изменился. Раньше тут был отдельный зал для некурящих, теперь дыма нет нигде. Кроме того, хозяин попался на треп какого-то идиота насчет полезности сандаловых поленьев, и заведение воняло парфюмом не хуже шевелюры Гиббса.

– Все для вас, – сказал Селлерс, ставя кружки на стол.

– Видел сегодня Нормана, – сообщил Гиббс.

– Нормана Бэйтса?[8] Как его мама? – весело спросил Селлерс.

– Нормана-компьютерщика. Насчет ноутбука Джеральдин Бретерик.

– Ух ты.

– Если она заказала таблетки через Интернет, то не со своего компьютера.

– Возможно, пошла в интернет-кафе или воспользовалась чужим компом. Хотя интернет-кафе в Спиллинге нет, ближайшее в Роундесли.

Гиббс выглядел обеспокоенным.

– Что случилось? – спросил Селлерс.

– Файл с дневником был создан 11 июля этого года, в среду. Говнюк Уотерхаус моментально просек, что 11 июля – десятилетняя годовщина свадьбы Бретериков.

– И почему он говнюк? – не понял Селлерс.

– Потому что выпендрился перед Снеговиком.

– Я бы не заметил связи. У Уотерхауса хорошая память на даты.

– У него просто нет жизни.

– Выходит, – задумчиво сказал Селлерс, – Джеральдин поставила фальшивые даты. Или так – или в указанные дни написала от руки, а год спустя напечатала.

– Зачем бы? И где рукописный вариант? В доме его не было.

– Могла выкинуть, сохранив все в компьютере. Боялась, что найдут.

Гиббс фыркнул в кружку.

– Ты видел их дом. Там футбольную команду можно спрятать.

– Ладно, предположим, она написала все это в среду 11 июля и поставила даты прошлого года. Зачем? – Селлерс начал отвечать на свой вопрос: – Может, это способ донести до мужа «я так себя чувствовала годами, а ты даже не заметил». Но почему даты именно прошлого года? Первая 18 апреля 2006 и последняя 18 мая 2006. Не слишком большой промежуток. Почему она не раскидала фальшивые даты по нескольким годам вместо месяца?

– А мне откуда знать? – Разламывая подставку для стакана, Гиббс отправлял кусочки картона в плавание по озеру разлитого пива на столе. – Может, дневник написал кто-то другой.

– Тот, кто убил Джеральдин и Люси? Кто?

– Уотерхаус бы сказал – Уильям Маркс.

– Слушай, ради…

– Стэпфордский муженек тоже колеблется. По-моему, у него есть сомнения.

– Просто он еще нервничает, потому что новенький. Эта фигня с неправильными датами не значит, что дневник фальшивый. Подумай: если бы ты убил двух человек и хотел подделать дневник одного из них, подставить его, ты не стал бы привлекать внимание, выбрав столь давние даты. Ты бы выбрал даты посвежее. В конце концов, если ты несчастная в браке женщина, которую бесит муж, логично преподнести ему подарочек на вашу десятилетнюю годовщину, не так ли? Десять лет этого дерьма, подумаешь ты, – пора открыть дневник и спустить немного яда… – Селлерс остановился, заметив, как покраснел Гиббс.

– Ждешь вашей с Дэбби годовщины?

Гиббс рассмеялся:

– Вряд ли Дэбби будет так себя чувствовать через десять лет со мной. Она совершенно изменилась после того, как мы поженились. Она просто не может мной насытиться.

Селлерсу совершенно не хотелось слушать о повышенном спросе на Гиббса.

– Есть еще что по поводу ноутбука?

– Норман пока работает.

Дверь паба открылась, вошли две девчонки в топиках и мини-юбках. У одной в пупке поблескивал камешек. Селлерс ощутил, как локоть Гиббса вонзился ему в бок.

– Достаточно молодые для тебя?

– Отвали.

– Давай, попускай на них слюнки. Колин Селлерс, король обольщения, стильные бакенбарды. «Ладно, детка, вот твое такси. Четыре утра уже, заплатишь за себя сама, лады?»

Попытка изобразить донкастерский акцент позорно провалилась. С каких пор Гиббс заделался комиком?

– Ну ты козел! – Селлерс думал о Мэнди и вечернем мероприятии в благотворительном магазинчике. Да он хоть до утра высидел бы на сером пластиковом стуле, если бы Гиббса рядом не было.

Чарли открыла дверь, увидела Саймона, и сердце ее мгновенно провалилось через дыру в груди и приземлилось в самом низу живота. Потом с такой же скоростью и так же неожиданно оно начало подниматься, как будто кто-то наполнил его гелием. Саймон здесь. Он сделал над собой усилие и пришел повидаться с ней. Вовремя.

– Привет, – сказала она. Он держал что-то за спиной. Цветы? Вряд ли, если он не брал частные уроки по ухаживанию, пока они не виделись.

– Что здесь творится? – спросил он, разглядывая ее пустую прихожую.

– Я делаю ремонт.

– А, понятно.

– Не прямо сейчас, не в данный момент. А прямо сейчас я как раз собиралась взять ложку и поужинать чили из банки. Хочешь?

– Почему не разогреть? – Саймон выглядел озадаченным. – У тебя же есть микроволновка.

– Думаю, ты бы предпочел домашнего изготовления и с соевой говядиной.

Да замолчи! Ты отпугнешь его прежде, чем он войдет в дверь.

– Почему ты не отдала письмо мне? – На ее агрессию Саймон ответил своей. – Насчет того, что Марк Бретерик не тот, за кого себя выдает? Почему отнесла Прусту?

Они смотрели друг на друга, как в старые времена. Удивительно, как быстро им удалось вернуться в прошлое.

– Ты знаешь почему.

– Нет, не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я не знаю, почему ты перестала разговаривать со мной, почему ушла с работы. Ты винишь меня за то, что случилось в прошлом году, все из-за этого?

– Я не хочу об этом говорить. Серьезно! – Чарли схватилась за дверь, готовая захлопнуть ее. Конечно, было уже поздно – неловкость уже заполнила дом. Она возникла еще до того, как Саймон произнес «в прошлом году». Ведь Чарли знала, что он знает, и этого было достаточно.

Саймон уставился на свои ботинки.

– Ладно. То есть ты меня наказываешь, и я должен догадаться – за что?

Как Чарли могла сказать, что уважает его даже сильней с тех пор, как исчезла из его жизни?

– То есть ты просрала свою карьеру, просто чтобы позлить меня, – злобно констатировал он. – Я польщен.

Чарли рассмеялась:

– Мир не ограничивается полицейским управлением, знаешь ли. А что насчет твоей карьеры? Не думаешь, что уже пора сдавать на сержанта?

– В один прекрасный день до них дойдет, насколько глупо держать меня в констеблях. Не буду я напрашиваться.

– Что за хрень ты несешь?! – Чарли не смогла сдержаться. И как Саймон этого добивается? Каким образом он умудряется каждый раз выводить ее из равновесия? – Ты не можешь стать сержантом, не сдав экзаменов, и ты, черт возьми, прекрасно это знаешь.

– Я знаю, сколько народу мечтает дать мне по зубам. Не буду я выпрашивать повышение. Лучше навсегда останусь констеблем и буду стыдить всех тем, что я лучше них. Денег мне хватает.

Только Саймон мог бы добровольно выбрать такую линию поведения и упорно держаться ее. Он действительно так думал. Чарли хотелось расплакаться.

– Что мы разговариваем в дверях? Заходи. Но я серьезно: некоторые темы закрыты. – Она повернулась и пошла по узкому коридору в кухню. – Что ты там прячешь? Если вино, давай сюда.

Она достала из буфета банку чили. Другой еды в доме не было, кроме яиц с рисом, купленных на вынос два дня назад.

Послышался шорох бумаги. Чарли обернулась и увидела на кухонном столе две уродливые открытки. Обе мятые и потертые.

– Что это? – спросила она, подходя ближе.

– Поздравления с годовщиной.

Странно, но она рассмеялась.

– Дорогой, только не говори, что я забыла про нашу годовщину.

– Прочти, – мрачно буркнул Саймон.

Чарли открыла открытки, внимательно посмотрела, нахмурилась.

– Не волнуйся. Я не крал их с места преступления. Настоящие у Бретериков дома. Но написано в них то же самое, слово в слово.

– Сэм заставил тебя купить еще две открытки и скопировать послания? Почему просто не отксерить?

Саймон слегка покраснел.

– Не хотел приносить копии. Я хотел, чтобы ты увидела их как открытки. Как я их увидел на каминной полке в том доме.

Для большей точности Саймон даже специально выбрал открытки для десятилетней годовщины. На обеих красовались массивные десятки.

– Где ты их купил?

– На заправке, дальше по улице.

– Убийственная романтика.

– Не смейся надо мной, ладно?

Предостережение в его глазах было даже более серьезным, чем его тон. Он напоминает, что она больше не в том положении, чтобы чувствовать себя выше его? Выше вообще кого-нибудь? Неважно, имел он это в виду или нет. Она просто напоминала себе.

Чарли взяла банку с чили, открутила крышку и выложила содержимое в маленькую оранжевую сковородку. Добро пожаловать на самый жалкий обед в мире. У нее даже пива не было.

– Я хочу поговорить с тобой об этом. О Джеральдин и Люси Бретерик. Только с тобой я и хочу об этом говорить. Без тебя все не так. В смысле, работа. Дерьмово все.

– Сэм держит меня в курсе.

– Сэм? Комботекра?

– Да. И нечего корчить такую рожу.

– Ты виделась с ним? Где? Когда? – Саймон даже не пытался скрыть недовольство.

– Они с женой иногда приглашают меня поужинать.

– Зачем?

– Спасибо, Саймон.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Зачем?

Чарли пожала плечами:

– Они недавно сюда переехали. Не думаю, что у них много друзей.

– Меня они никогда не приглашали.

– Ну так позвони мамочке и поплачься. Ты жалок, Саймон.

– Почему ты ходишь к ним?

– Бесплатная еда, бесплатная выпивка. И они не ждут, что я приглашу их в ответ, потому что я одинока, несчастна и нуждаюсь в присмотре. Кейт Комботекра думает, что все одинокие женщины старше тридцати живут в борделях без кухонь.

Саймон вытянул из-под стола табуретку, царапая ножками новенький паркет. Сел и склонился вперед, положив большие руки на колени. Судя по его виду, он был готов взорваться в любой момент.

– Ты не разговариваешь со мной целый год, но захаживаешь на обед к Комботекрам.

Чарли прекратила размешивать чили, вздохнула.

– Ты самый близкий мне человек. Был. Мне сейчас проще с людьми, которые…

– Что? – Губы Саймона сжались. Еще миг – и он ударит ее. Он часто бил людей. Мужчин. Чарли надеялась, что он помнит, что она женщина, но с Саймоном никогда нельзя быть до конца уверенной.

– С людьми, которых я не слишком хорошо знаю. С людьми, с которыми я могу не волноваться, что они понимают мои чувства.

Лицо Саймона разгладилось.

– Понятия не имею, что ты чувствуешь, – пробурчал он, следя глазами, как она беспокойно перемещается по кухне.

– Херня! Каким тоном ты прямо с порога произнес «в прошлом году»…

– Чарли, не понимаю, о чем ты. Я просто хочу, чтобы все было как раньше.

– Как раньше? Это все, чего ты хочешь? Я несчастна с того самого момента, как тебя встретила, ты это знаешь? Из-за тебя я слишком много чувствую! И прошлый год тут ни при чем! – Чарли выругалась. – Ты заставляешь меня превращаться в робота! – Она закрыла лицо руками, ногти корябнули лоб. – Прости. Забудь все, что я сказала.

– Это соус горит? – Саймон не глядел на нее. Возможно, мечтал убраться отсюда. Назад в «Бурую корову», где сможет рассказать Селлерсу и Гиббсу, насколько она свихнулась. Прежняя Чарли никогда не высказала бы столько правды за раз.

Баночный чили получил то, чего заслуживал. Чарли сняла сковородку с огня, бросила в раковину, полную воды, и смотрела, как комковатое мясо и томатный соус исчезают под слоем пены.

– Так Комботекра рассказал тебе, что он думает? Про Джеральдин и Люси Бретерик?

– А есть сомнения? Мать убила девочку и покончила с собой, разве не так?

– Пруст так не считает. И я так не считаю.

– Почему? Из-за письма, которое я нашла на почте? Наверняка какой-нибудь придурок развлекается.

– Не только из-за письма. Комботекра рассказал тебе про Уильяма Маркса?

– Нет. А, да. Имя из дневника. Саймон, это может быть кто угодно. Не знаю… она могла случайно встретить на улице кого-нибудь, кто вывел ее из себя.

– А открытки? – Саймон кивнул на стол.

Чарли села напротив, посмотрела на него.

– Сэм не упоминал открытки.

– Сэм не детектив. Он не заметил в них ничего странного, а я ему своих соображений не высказывал. Никому не высказывал.

Глаза их наконец встретились. Чарли поняла: Саймон берег свои соображения для нее.

Она взяла первую открытку. Странно было видеть надпись – послание от Джеральдин Бретерик ее мужу, – сделанную мелким аккуратным почерком Саймона.

Моему дорогому Марку, спасибо за десять чудесных лет брака. Я уверена, что следующие десять будут еще лучше. Ты лучший муж в мире. Твоя любящая жена Джеральдин.

И три сердечка. Другая открытка – снова почерком Саймона – гласила:

Моей любимой Джеральдин. Счастливой десятилетней годовщины. Я был так счастлив с тобой первые десять лет нашего брака. С нетерпением жду нашего совместного будущего, которое, я точно знаю, будет таким же восхитительным, как и прошедшие годы. Люблю тебя, Марк.

Четыре сердечка. Марк Бретерик перещеголял свою жену.

– Люди странные, правда? – спросила Чарли. – Конечно, твой почерк тоже не особо помогает. Представь, как ты пишешь нечто подобное. – Она хихикнула.

– А что я написал бы?

– В смысле?

– Если бы был десять лет женат. Что бы я тогда написал?

– Ты, скорее всего, начал бы с «всем, кого это касается», а закончил чем-нибудь вроде «с наилучшими пожеланиями, Саймон». Или просто «Саймон». Или вообще не посылал бы открытки. Решил бы, что это глупо.

– А ты бы что написала?

– Саймон, к чему ты ведешь?

– Ну давай, скажи.

– «Кому-то там, счастливой годовщины, не могу поверить, что не развелась с тобой, несмотря на твои азартные игры/лень/омерзительные сексуальные предпочтения, сильно люблю, Чарли». – Она поежилась. – Ну прямо как урок актерского мастерства. К чему ты ведешь?

Саймон встал, отошел к окну. Он всегда нервничал, когда она упоминала секс. Всегда.

– Счастливой годовщины, – повторил он. – Не «счастливой десятой годовщины»?

– Могла бы, наверное, и так написать.

– Марк и Джеральдин будто одержимы числом десять. На обеих открытках нарисовано число десять, и они оба упоминают его по два раза.

– По-моему, это потому, что десять лет – первый значимый рубеж, – возразила Чарли. – Может, они гордились столь впечатляющим достижением.

– Перечитай, – предложил Саймон. – Что за пара будет писать друг другу такое? Так формально, так заученно. Так по-викториански. Как будто они едва знали друг друга. В своей открытке – воображаемой открытке! – ты, например, пошутила насчет азартных игр…

– И сексуальные предпочтения не забудь.

– Пошутила! – Саймон не дал сбить себя с толку. – Если ты близок с кем-то, ты шутишь, вставляешь маленькие комментарии, которые другим могут быть непонятны. А это… как те фальшивые высокопарные письма с благодарностями, которые меня в детстве заставляли писать дядюшкам и тетушкам. Стараешься вставить все нужные слова, стараешься растянуть, чтобы не вышло слишком коротко…

– Нельзя подозревать их во всех смертных грехах только из-за отсутствия шуток! Может, у Бретериков не было чувства юмора.

– Да эти открытки так написаны, как будто у них вообще никаких чувств не было! Эти открытки – показуха. Я уверен. Ставишь на каминную полку, чтобы одурачить гостей. Комботекру, к примеру…

– Считаешь, весь их брак был фальшивкой?

Чарли проголодалась. Не будь рядом Саймона, она достала бы сковородку из раковины, стряхнула бы пену, разогрела заново и съела, постаравшись проигнорировать горело-мыльный привкус.

– Я собираюсь заказать индийской еды. Хочешь чего-нибудь?

– Карри и пиво. Думаешь, я не прав?

Она подумала.

– Я бы никогда не написала такой открытки. Ты прав, здесь больше обычной вежливости, и я бы не смогла жить с тем, кто так выражает чувства, но… все люди разные. Какую газету они читают?

Саймон нахмурился.

– «Телеграф».

– Приносят каждый день?

– Ага.

– Ну вот. Они наверняка крестили Люси, хотя никогда не ходят в церковь, и Марк наверняка просил руки Джеральдин у ее отца и наслаждался своей старомодной романтичностью. Многие до смешного крепко держатся за глупые формальности, особенно представители обеспеченной части английского среднего класса.

– Ты – представитель обеспеченной части английского среднего класса, – Саймон однажды встречался с родителями Чарли.

Чарли отрицательно помахала рукой.

– Мои мама с папой – бывшие хиппи, они читают «Гардиан» и таскаются в выходные на марши протеста против ядерного оружия. Совершенно другой тип. – Она выдвинула ящик в поисках листовки индийской кулинарии, доставляющей еду на дом. – А что до числа десять… там было много домашнего видео? Люси задувает свечи на торте в день рождения, Люси ни фига не делает в стульчике и так далее?

– Да. Горы кассет. Нам пришлось просмотреть их все.

– Некоторые семьи одержимы идеей все документировать и больше интересуются фиксированием своей жизни на пленку, чем самой жизнью. Бретерики, возможно, писали свои открытки, думая о коробке с семейными реликвиями.

– Может быть. – Но переубедить Саймона ей явно не удалось.

– Кстати, не нравится мне ваш эксперт.

– Харбард?

Чарли кивнула.

– Его сегодня опять показывали по телевизору.

– Комботекра стеснительный, – сказал Саймон. – А когда Харбард каждый день в ящике, он может избежать общения с репортерами. Домашний профессор полиции.

– Мне он показался мерзким и каким-то… недостойным, – сказала Чарли. – Думаю, через пару лет, когда его карьера разлетится в куски, он появится в «За стеклом со знаменитостями». Кстати, он выглядит как очень толстый Пруст, ты заметил?

– Он анти-Пруст, – возразил Саймон. – Комботекра не эксперт, это точно. Ему бы не помешала пара уроков по чтению и анализу научного текста.

Чарли состроила карикатурно-высокомерную рожу, но Саймон не заметил.

– Он выискивает все, что может хоть как-то подтвердить его теорию. Выдал нам сегодня статью, последнюю Харбардову, и устроил шум вокруг одного абзаца, в котором говорится, что семейные убийства – в основном преступление среднего класса, потому что средний класс больше заботится об имидже и респектабельности. Пытался объяснить все свидетельства друзей Джеральдин, которые готовы чем угодно поклясться, что она никогда не убила бы ни себя, ни ребенка, которые уверены, что она была счастлива. Комботекра процитировал этот абзац и пытался доказать, что ее счастье – просто маска, что случай хрестоматийный: чья-то жизнь со стороны кажется идеальной, а на самом деле в ней копится напряжение, пока в конце концов женщина не убивает собственного ребенка.

– Ну, в твоей версии тоже не все гладко, – заметила Чарли. – Джеральдин была по-настоящему счастлива, но при этом открытки на годовщину у нее фальшивые?

– Хватит об открытках! – с внезапным раздражением сказал Саймон. – Я о том, что Комботекра не понял статью. Не понял намеренно, потому что ему так было удобней. Я пришлю тебе копию, сама прочитаешь.

– Саймон, я не работаю в…

– Вся эта чушь насчет среднего класса, болтовня об убийствах в семьях, потому люди не могут поддерживать иллюзию идеальной жизни… А еще Харбард в этой долбаной статье прямо заявляет, что в таких случаях важным фактором всегда оказываются деньги. Мол, мужчины, которые заставили всех, в том числе и свои семьи, поверить в собственные богатство и успех, живут не по средствам и в какой-то момент не могут больше притворяться. И потом все выходит из-под контроля, и они не в состоянии поддерживать эту иллюзию, как бы ни старались. И вместо того, чтобы признать правду, признать перед всеми, что они неудачники и банкроты, они убивают себя, заодно прикончив жен и детей.

– Мило, – пробурчала Чарли.

– Мол, они любят свои семьи и верят, что делают это для их же блага. В статье Харбард называет их «патологическими альтруистами». Им стыдно, потому что они не в состоянии поддерживать своих жен и детей, в которых видят продолжение себя, а не самостоятельные личности. Их убийства – что-то вроде самоубийства по доверенности.

– Вау! Хочешь присвоить себе лавры профессора Харбарда?

– Да это все из статьи. Комботекра должен был и об этом сказать. Ничто из этого не подходит к случаю Джеральдин Бретерик. Она не мужчина…

– А в статье сказано, что убийцы обязательно мужчины?

– Это подразумевается. Джеральдин не работала – у нее перед семьей не было никакой финансовой ответственности. У Марка Бретерика проблем с деньгами нет. У них деньги только что из ушей не лезли.

– Должны быть и другие случаи, не подходящие под шаблон. Люди, убившие семьи по другим причинам.

– В статье упоминается только одна такая причина – месть. Мужчины, от которых женщины уходят – или уже ушли – к новым партнерам. Тогда это убийство, а не «суицид по доверенности». Мужчина видит в детях продолжение женщины, неверной жены, и убивает их, потому что это даже слаще, чем убить жену. Ей придется продолжить жить, зная, что ее дети убиты их собственным отцом. И конечно, он убивает себя, чтобы избежать наказания и, вероятно, – это уже мои мысли, не из статьи, – вероятно, чтобы символически ассоциировать себя с жертвами. Он говорит: «Смотри, мы все мертвы – и я, и дети, – и это твоя вина».

– То есть он не считает себя убийцей?

– Именно. Настоящая жертва – счастливая семья, а настоящий убийца – неверная жена, так он это воспринимает.

– Какая мерзость, – поежилась Чарли. – Даже не могу с ходу придумать преступления хуже.

– Последнюю часть я сам додумал, – удивленно протянул Саймон. – Я теперь что, социолог?

Он сунул открытки в карман брюк, как будто ему внезапно стало стыдно.

– У Марка Бретерика не было другой женщины, иначе мы бы ее нашли. Он не собирался бросать Джеральдин. Так что с местью тоже не выходит.

– Ладно. – Чарли не понимала, чего он добивается, вываливая на нее всю эту информацию. – Так поговори с Сэмом.

– Пробовал, не получилось. Завтра отпрашиваюсь по болезни и еду в Кембридж, к профессору Джонатану Хэю, соавтору Харбарда. Договорился с ним сегодня утром. Хочу узнать больше.

– Так почему не поговорить с Харбардом? Он ведь для этого и нужен.

– Он слишком увлечен общением с гримерами с Би-би-си, которые напудривают его гениальный лоб, ему некогда трепаться со мной. И он одержим только одним – своим предсказанием, что все больше и больше женщин будут совершать «убийства семьи». Ведь из-за этого люди либо пишут на него жалобы в газеты, либо хвалят за храбрость – и его имя остается в новостях, что позволяет ему маячить в телевизоре. А это он обожает.

– С чего он решил, что все больше женщин будет убивать своих детей? – удивилась Чарли. – И ему позволяют нести такую чушь?

– Попробуй его остановить. У него простой аргумент: во множестве сфер жизни женщины берут на себя функции мужчин. Следовательно, женщины начнут убивать свои семьи. Следовательно, Джеральдин Бретерик убила себя и свою дочь. Пытается ли он согласовать это с собственной статьей, с финансовой ситуацией семьи и с идеей мести? Да ни хрена. Его рассуждения – галиматья. Так что я хочу узнать, набит ли его помощник тем же дерьмом или воспринимает ситуацию по-другому. Не хочешь со мной?

– Куда?

– В Кембридж.

– Но я работаю.

– В жопу работу. Я прошу тебя поехать со мной.

Чарли недоверчиво рассмеялась.

– Слушай, а зачем выдумывать болезнь? Просто скажи Сэму, что хочешь поговорить с этим Джонатаном Хэем. Может, он согласится, что это хорошая идея. Чем больше экспертных оценок, тем лучше, я так думаю.

– Ага, конечно. Когда так рассуждали? Харбард к нам приписан. Я получу очередную лекцию о «персонале и ресурсах», если попрошу еще одного эксперта.

– А Хэй не скажет то же самое, что и Харбард?

– Возможно. А может, и нет. Харбард живет один. Хэй моложе, женат, есть ребенок…

– Откуда ты все это знаешь?

– Магия Гугла.

Чарли кивнула. Отговаривать Саймона смысла не было. Она не расскажет Сэму. Если бы Саймон не посвятил ее в свои планы, рассказывать было бы нечего. Он сделал ее сообщницей. Это проверка?

– Хочу есть, – решительно заявила она. – Надо успеть заказать карри прежде, чем я упаду в голодный обморок. Им сюда ехать не меньше получаса, а у меня нет даже крекеров или арахисового масла. Есть только яйца, консервы и пакет куриных бульонных кубиков.

Саймон молчал. У него на лбу выступили бисеринки пота.

– Хочешь посмотреть на меню? – попыталась привлечь его внимание Чарли.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Он смотрел на нее с таким видом, будто только что признался, что смертельно болен, причем болезнь заразная, и ждал, что она в ужасе отпрыгнет.

– Вот. Теперь ты знаешь.

– Ничего лучше и случиться не могло, – сказал Марк Бретерик.

Сэм Комботекра, по крайней мере, убедился, что человек, сидящий напротив него, действительно Марк Бретерик. Согласно инструкциям Пруста, он проверил это всеми возможными способами. Никаких сомнений. Марк Говард Бретерик, родился двадцатого июня 1964 года, в Силсфорде, Линкольншир. Сын Дональда и Анны Бретерик, старший брат Ричарда Питера Бретерика. Сегодня днем Сэм говорил с учительницей из начальной школы, которая хорошо его помнила. Она абсолютно уверена, что человек в теленовостях и на фотографиях в газетах – тот самый мальчик, которого она учила.

– Я эти глаза где угодно узнаю. Мне они всегда казались грустными. Хотя мальчишка-то был веселый. И очень умный. Неудивительно, что он хорошо устроился в жизни.

Сэм понимал, что она имела в виду, говоря о глазах. Гиббс умудрился раскопать фотографию одиннадцатилетнего Бретерика. Мальчик выиграл школьные соревнования по плаванию, и его фотографию напечатали в местной газете. Сейчас перед Сэмом сидел тот же мальчишка, но постаревший на тридцать два года.

Даже голос у Бретерика был мальчишеский – полный неконтролируемой бойкой энергии, которая сразу настораживает взрослых. Марк Бретерик вызвал Сэма, утверждая, что дело серьезное; произошло, мол, «нечто хорошее». Сэм поспешил в Корн-Милл-хаус, надеясь, что ситуация хотя бы не ухудшилась – впрочем, в случае Бретерика это даже вообразить сложно, – но все равно опасаясь, что маловероятное таки случилось.

– Я начал сомневаться, – заявил Бретерик. – Потому что вы не сомневались вовсе. Мне следовало верить своей жене, а не постороннему человеку. Без обид.

Сэм был даже польщен тем, что Бретерик, оказывается, ему поверил, пусть и ненадолго. Лицо у Бретерика было землистым, глаза красные от недосыпания. Они устроились в кухне, за большим сосновым столом, друг против друга. Зеленый ковер на полу раздражал Сэма, из-за него и вся комната ему не нравилась. Кто, интересно, постелил ковер в кухне? Точно не Джеральдин Бретерик – на вид ковру лет двадцать, не меньше.

Истории Бретерика он поверил. Для лжи она была чересчур подробной и замысловатой, человек с умом Марка Бретерика придумал бы что-нибудь попроще. Выходит, либо это действительно произошло, либо ночью Бретерик начал галлюцинировать. Сэм склонялся к первому варианту.

– Марк, насколько я понимаю, вы пытаетесь мне сказать, что женщина, похожая на вашу жену, украла у вас две фотографии, – осторожно произнес Сэм. – Но я совершенно не понимаю, почему вы так этому рады?

– Я не рад! – оскорбился Бретерик.

– Простите, я неудачно выразился. Но вы сказали – и по телефону, и вот сейчас, – что ничего лучшего произойти не могло. Почему?

– Вы утверждаете, что Джеральдин, судя по всему, убила себя и Люси, ведь других подозреваемых нет.

– Не совсем так. На самом деле я…

– Есть другой подозреваемый. Человек, который притворился мной. Эта женщина рассказала, что провела с ним некоторое время в прошлом году, – не знаю сколько, но у меня сложилось впечатление, что не так уж и мало. Думаю, у них была интрижка. Хотя у нее на пальце обручальное кольцо. По ее словам, он подробно рассказывал о моей жизни, подолгу говорил о Джеральдин и Люси, о моей работе. Зачем бы ей лгать? К чему приезжать сюда и выдумывать всю эту историю?

– Если она украла фото, могла и солгать, – мягко возразил Сэм. – Вы уверены, что она взяла эти фотографии?

Бретерик кивнул:

– И Джеральдин, и Люси. Я собираю их вещи. Выбросить не могу, но и находиться с ними в одном доме не в силах. Джин обещала забрать все, пока я не приду в себя.

– Мать Джеральдин?

– Да. Я положил эти фотографии в один из пакетов. Мои любимые – Джеральдин и Люси в приюте для сов в Силсфорд-Касл. Я держал их на рабочем столе: я ведь проводил на работе больше времени, чем дома. – Бретерик почесал крылья носа указательным и большим пальцами – наверное, украдкой вытер глаза, но Сэм не успел заметить. – Привез их домой вчера. Не могу смотреть на них, каждый раз… как удар током. Описать невозможно. А Джин – наоборот. Пожалуй, даже больше фотографий повесила с тех пор, как они умерли. Все рисунки Люси, которые были в рамах здесь, на стене…

– Вы были на работе? – спросил Сэм.

– Да. А что не так?

– Да ничего. Просто я об этом не знал.

– Нужно же чем-то заниматься. Заполнять время, дни. Я не работал. Просто пришел в офис, сел в кресло. Посмотрел открытки с соболезнованиями. Потом вернулся домой.

Сэм кивнул.

– В доме не было больше никого, кто мог бы унести фотографии?

Бретерик резко наклонился вперед, глядя Сэму в глаза.

– Хватит обращаться со мной как с идиотом, – отчеканил он, и впервые Сэм Комботекра смог представить его командующим подчиненными в «Спиллингском Магнитном Охлаждении». – Я же с вами не разговариваю как с умственно отсталым, хотя, возможно, скоро начну. Женщина, похожая на Джеральдин, была здесь сегодня днем – и она украла фотографии. Я положил их в пакет примерно за час до ее прихода, а потом здесь не было никого, кроме моей тещи и вас. Может, я и лишился всего, но не рассудка. Если бы их мог украсть кто-то другой, я бы, наверное, учел такую возможность, вам не кажется?

– Марк, простите. Я должен был задать этот вопрос.

– Человек, изображающий меня, устраивает интрижку с женщиной, которая выглядит точь-в-точь как моя жена, – и эта женщина приезжает сюда сегодня днем, отказывается отвечать на мои вопросы, не называет своего имени и крадет фотографии Джеральдин и Люси. Теперь я хочу услышать, как вы скажете, что это меняет дело. Валяйте.

Этот человек умеет вести допрос, подумал Сэм. Без специальной подготовки получается далеко не у всех. Сэм отдавал себе отчет в том, что сам не слишком силен в этом деле. Он ненавидел допрашивать людей, но еще больше ненавидел, когда допрашивали его.

– Вы не можете быть уверены, что у этой женщины была интрижка с…

– Неважно, – прервал его Бретерик. Он начал постукивать пальцами по столу, словно играя на пианино одной рукой.

Сэму было жарко, и он разволновался. Это уже демонстрация силы. Бретерик пытался доказать, что умнее, как будто это будет и доказательством его правоты. Возможно, так оно и есть. Говорить с ним – все равно что с Саймоном Уотерхаусом. Выводы которого, Сэм уверен, совпали бы с выводами Бретерика.

– Сколько самоубийств вы расследовали, сержант?

Сэм сделал глубокий вдох.

– Немного. Четыре или пять.

«И ни одного с тех пор, как стал сержантом. Одно, – поправил он себя. – Джеральдин».

– Хоть в одном случае из этих четырех или пяти было столько вопросов, столько странных, необъяснимых деталей?

– Нет, – признал Сэм.

На самом деле Бретерик знал не обо всех странностях. Ему не сообщили, что файл с дневником открывали лишь через год после даты последней записи. Комботекра все еще пытался понять, как относиться к этому человеку, который уже ездил на работу и уже собрал вещи погибших жены и ребенка.

Одна деталь раздражала Сэма с самого начала, хотя он решил, что не стоит из-за этого переживать, раз даже Саймон Уотерхаус, похоже, ничего не заметил. Когда Марк Бретерик позвонил в полицию, он сказал: «Кто-то убил мою жену и дочь. Они обе мертвы». Четко и ясно, несмотря на потрясение. Позже, на допросе, Бретерик заявил, что не читал и даже не видел записки Джеральдин в гостиной. Он зашел в дом, вернувшись из долгой и утомительной заграничной поездки, поднялся в спальню и нашел тело Джеральдин в ванной. Тело своей жены. В ванне, полной крови. Бритва лежала у нее на животе, Бретерик ничего трогать не стал. Почему он не позвонил в полицию сразу же, по телефону, стоящему у кровати? Вместо этого, по его словам, он прошел в комнату Люси, чтобы проверить, в порядке ли она, а когда не смог ее найти, осмотрел все комнаты наверху и обнаружил тело дочери в большой ванной.

Может, в этом и есть смысл, думал Сэм. Если тот, кто должен присматривать за твоим ребенком, этого не делает, поскольку лежит в ванне с перерезанными венами, возможно, первое, что ты сделаешь, – запаникуешь и начнешь искать дочь по всему дому. Сэм попытался, уже в двухсотый, наверное, раз, представить себя на месте Бретерика. Он сомневался, что вообще способен был бы шевелиться, найди Кейт мертвой. Смог бы он поднять телефонную трубку? Подумал бы, где его сыновья?

Гадать бессмысленно. Марк Бретерик не мог убить Джеральдин и Люси. Когда они умерли, он находился в Нью-Мексико.

– Она сказала, что еще приедет, но я в этом сомневаюсь, – продолжал Бретерик. – С моей стороны было глупостью отпускать ее. Надо было разузнать, кто она такая.

Сэму потребовалось несколько секунд, чтобы осознать – речь идет о сегодняшней визитерше, а не о погибшей жене.

– Мы сделаем все, что сможем.

– Это несложно. Обратитесь к телевизионщикам. Может, она двойник Джеральдин, она так на нее похожа. Она замужем… и у нее был мобильный телефон, из тех, что закрываются. Серебристый, с украшением на передней панели, что-то вроде небольшого сверкающего камешка. Вы должны найти ее.

Обратиться к телевизионщикам? С этим придется идти к Прусту, и Сэм легко мог представить реакцию инспектора, практически слышал его слова: Марк Бретерик и так слишком часто появлялся в новостях в последние дни. Его трагедия из тех, что привлекают внимание, в том числе и всяких местных психов. Эта женщина, кем бы она ни была, могла лгать. Настоять, как настоял бы Саймон Уотерхаус? Эх, если бы он работал тут подольше…

Сэм все еще чувствовал себя на службе чужаком, почти иностранцем. Каждая молекула его тела требовала вернуться в Западный Йоркшир, в увитый глицинией коттедж у канала Лидс-Ливерпуль, который они с Кейт так любили. Сэм не разбирался в растениях, но Кейт, впервые увидев дом, только о нем и говорила, и он поневоле запомнил название. Но родители Кейт жили рядом со Спиллингом, а она наконец признала, что ей нужна помощь в присмотре за мальчишками, так что шансов вернуться в Бингли, похоже, нет. Оказывается, признал Сэм, он сентиментальней собственной жены.

– Если Джеральдин этого не делала, если вы сможете это доказать, – я выдержу, – сказал Бретерик. – Ради нее и Люси. Думаю, это покажется вам странным, сержант. – Он криво улыбнулся. – Я, наверное, первый за всю историю человечества, кто почувствует облегчение, узнав, что его жену и ребенка убили.

Среда, 8 августа 2007

Школа Святого Свитуна располагается в викторианском здании с часовой башней на крыше и зеленой металлической оградой, отделяющей школьный двор от чудовищных размеров сада пожилой четы, обитающей по соседству. Подходя к главному входу, я слышу из открытых окон детские голоса – пение, разговоры, смех, крики.

Останавливаюсь, озадаченная. Сейчас ведь летние каникулы. Я думала, здесь не будет никого, кроме, может, скучающей секретарши. На двери табличка «Первая неделя действия – с понедельника, 6 августа, до пятницы, 10 августа». Наверное, какая-то схема ухода за детьми в праздники, и я невольно спрашиваю себя: а чем же заняты родители в это время?

Зайдя внутрь, оказываюсь в маленькой квадратной прихожей. По стенам фотографии: ряды и ряды детей в зеленом. Даже страшно – как будто крошечные лица набрасываются со всех сторон. Под каждой фотографией – список имен и дата. Слева от меня висит 1989 год. На каждой девочке зеленое платье Люси Бретерик.

При виде всех этих детей я начинаю беспокоиться о своих собственных. Сегодня мне было особенно трудно оставлять их в саду. Я напрашивалась на многочисленные последние прощальные поцелуи, пока Джейк в конце концов не скомандовал: «Иди на работу, мама. Я хочу играть с Финли, а не с тобой». Это меня рассмешило: дипломатичность у него явно отцовская.

Я не пошла на работу. Позвонила туда, наврала с три короба гнусному Оуэну Мэллишу и приехала сюда. Раньше я никогда не отпрашивалась по болезни, даже когда действительно болела.

– Могу я вам помочь? – произносит голос с мягким шотландским акцентом. Высокая худая женщина. Она примерно моих лет, но лучше сохранилась. Кожа у нее, как у фарфоровой куклы, а короткие черные волосы облегают голову точно резиновая шапочка. Приталенный пиджак, прямая юбка, невероятно зауженная, и босоножки на шпильках очень элегантны. Браслеты закрывают руки едва ли не по локоть.

Я улыбаюсь, достаю из сумки фотографии, которые нашла в рамках. Лицо у шотландки какое-то странное, и мои порезы и синяки тут явно ни при чем.

– Знаю, – быстро говорю я. – Я похожа на миссис… э-э… Бретерик из новостей, которая умерла. Все мне это говорят.

– Вы… Вы знаете… что ее дочь училась у нас?

Моя очередь выглядеть удивленной.

– Правда? Нет, откуда. Простите. – Весь мой план сводится к тому, чтобы продолжать врать, пока не придумаю стратегию получше. – Простите. Я не знала, что вы знакомы с ними лично.

– То есть вы… не в связи с трагедией?

Я качаю головой и протягиваю ей фотографии:

– Я здесь вот по этому поводу.

Она держит их на расстоянии вытянутой руки, потом подносит к лицу и моргает.

– Кто это? – спрашивает она.

– Я надеялась, вы мне скажете. Я не знаю. Просто узнала форму вашей школы. – Чувствую прилив вдохновения. – Я нашла сумочку на улице, в ней были фотографии. Там и бумажник был, с довольно крупной суммой денег, и я пытаюсь разыскать владельца.

– А там не было кредитных карточек? Водительских прав?

– Нет. Вам знакома эта девочка? Или женщина?

– Простите, прежде чем продолжим… Мое имя Дженни Нэйсмит, я секретарь директора.

– О, я… Эстер. Эстер Тейлор.

– Приятно познакомиться, миссис Тейлор, – говорит она, глядя на мое обручальное кольцо. – Странно. Я знаю всех детей и всех родителей в школе – мы все как одна большая семья. Девочка не из наших учениц. Женщину я тоже раньше не видела.

От резкого звонка я вздрагиваю, но Дженни Нэйсмит сохраняет невозмутимость. Двери распахиваются одна за другой, из них выплескивается бурный поток детишек. Они вовсе не в зеленой униформе. Некоторые в костюмах – пираты, феи и волшебники, супермены и человеки-пауки. С полминуты мимо нас несется разноцветная река, выливаясь на игровую площадку. Когда гвалт чуть стихает, я спрашиваю:

– Вы уверены?

– Вполне.

– Но… зачем ребенку не из вашей школы носить эту форму?

– Незачем. – Дженни Нэйсмит качает головой. – Это довольно странно. Подождите здесь, – она указывает на пару коричневых кожаных кресел у стены, – я, пожалуй, покажу это миссис Фитцджеральд, нашему директору.

Я было спешу следом, однако новая порция детворы буквально сбивает с ног, и я теряю Дженни из виду.

С минуту сижу в кожаном кресле, потом вскакиваю, снова сажусь и снова вскакиваю. Каждый раз, как открывается входная дверь, я уверена, что это полиция по мою душу. Смотрю на часы. Стрелки словно замороженные.

Трель звонка пугает меня так же, как и в первый раз, и река детей врывается обратно в школу. Пытаюсь спрятать бедные мои ноги, но бесполезно: у учеников школы Св. Свитуна избирательное зрение, они видят друг друга, но не меня. Как будто я невидимка.

Бросаю еще один взгляд на часы. И какого черта я позволила этой Дженни Нэйсмит забрать фотографии? Надо было пойти с ней.

Подбираю сумку и бреду по коридорам, украшенным детскими рисунками. Почему-то в основном здесь птички и зверушки. Вспоминается запись в дневнике Джеральдин. Что-то насчет дней, проведенных в восхищении картинками, которые на самом деле стоит разорвать на куски. Как она могла так говорить о рисунках собственной дочери? Я храню каждое творение Зои и Джейка. Зои, организованная и с живым воображением, предпочитает в искусстве реализм, но даже Джейковы цветные кляксы, на мой взгляд, не менее чудесны, чем шедевры обладателей премии Тернера.

По мере продвижения в глубь здания я окончательно теряюсь. Сколько же детям приходится потратить времени, чтобы запомнить дорогу? Наконец оказываюсь в большом зале с белым деревянным полом и с деревянной шведской стенкой, полностью занимающей одну из стен. Голубые маты уложены чуть неровными рядами, как камни через ручей. Спортзал. А еще это тупик. Поворачиваюсь, намереваясь вернуться туда, откуда пришла, и сталкиваюсь с молодой женщиной в красных спортивных шортах, белых чешках и черном лайкровом спортивном жилете.

– Простите, – нервно бормочет она, накручивая забранные в хвост волосы на палец. У нее широкий плоский лоб, из-за которого она кажется суровой, но в целом лицо симпатичное. Дыхание пахнет мятой. Глянув на меня, она отступает на шаг.

Нет сил повторять представление, так что я просто говорю:

– Я ищу Дженни Нэйсмит.

Пауза.

– Вы заглядывали к ней в кабинет?

– Я не знаю, где он. Она сказала, что сходит к директору, миссис Фитцджеральд. Примерно десять минут назад. У нее две мои фотографии, мне нужно их забрать.

– Фотографии? Вы родственница…

– Бретериков? Нет. Я знаю, мы очень похожи. Это просто совпадение.

– Вы, конечно, знаете, что… случилось. Вы журналистка? Или из полиции? – Она говорит тихо, но настойчиво.

– Ничего подобного, – качаю головой я.

– Ох… – На лице разочарование.

– А вы? Если не возражаете…

– Шайан Томс. Помощник учителя. Вы сказали – фотографии? Люси и ее мамы?

– Нет. Другие женщина и девочка. Не знаю, кто они. На девочке униформа вашей школы, но Дженни Нэйсмит сказала, что она точно здесь не училась.

– Дженни вам ничего не скажет. Она, наверное, подумала, что вы очередной журналист. Их тут полно было – ну, сами представляете. Хотели поговорить о Люси и ее семье.

– И с вами?

– Нет.

– А что бы вы им сказали? – Я задерживаю дыхание.

– Единственное, что имеет значение! – Ее голос дрожит от едва сдерживаемого гнева. – Джеральдин не убивала Люси! Она никогда бы такого не сделала! Нам всем, конечно, ужасно жаль, и на репутацию школы это повлияло не лучшим образом, но почему никто не расскажет правды? Господи, что я творю?

Она, похоже, искренне удивлена тем, что плачет, сползая на пол, – перед женщиной, которую видит впервые.

Мы с Шайан сидим на пыльных голубых матах в спортзале.

– Встречаются иногда дети – мечта учителя, – рассказывает она. – Люси была из таких. Всегда прилежная, что бы ни делала, всегда готова помочь, всегда организовывала других детей, она была у них за старшую. Так смешно – шесть лет всего, а ведет себя на сорок шесть. Мы иногда шутили, что она станет премьер-министром. После смерти Люси мы устроили специальное собрание в ее честь. Все плакали. Одноклассники Люси читали стихи и рассказы про нее. Это было ужасно. В смысле… не то чтобы я не хочу помнить Люси, но словно нам разрешено только славить ее, рассказывать, как мы ее любили и все такое. Имя Джеральдин не упоминалось. Никто ни слова не сказал о том, что произошло.

Вытащив из кармана жилета платок, Шайан вытирает глаза.

– Судя по тому, что у нас тут говорят, Люси умерла… будто от болезни какой. Это меня так бесит. Учителя стараются быть тактичными, но понятно же, они верят во все, что сообщают в новостях. Они будто забыли, что знали Джеральдин много лет. У них своих мозгов, что ли, нет?

– У некоторых нет, – замечаю я. – Почему… почему вы так уверены, что Джеральдин не убивала Люси? Вы ее хорошо знали?

– Да. Я участвую в собраниях родительского комитета. Джеральдин вступила в него, когда Люси пошла в детский сад при школе четыре года назад. После собраний мы обычно заходили выпить по стаканчику, иногда обедали вместе. Да, я хорошо знала ее. Она была чудесным человеком! – Шайан снова промокает слезы. – Вот почему я так разнюнилась. Мне нельзя говорить, что мне жаль Джеральдин, – они решат, что я предаю память Люси. Простите… Зачем я все это вам рассказываю? Я вас даже не знаю. Вы так на нее похожи…

– Может, вам стоит поговорить с полицией? Если у вас твердое убеждение.

Шайан презрительно хмыкает.

– По-моему, они меня вообще не заметили. Я ведь всего лишь помощник учителя. Они беседовали со Сью Флауэрс и Мэгги Гоу, учительницами Люси. Плевать, что я тоже бываю в классе пять раз в неделю по утрам. Я работаю с детьми не меньше остальных. Даже больше.

– Вы помощник учителя в классе Люси?

Она кивает.

– Да и что бы я им сказала? Они бы просто не поняли. Они-то не видели, как светилась Джеральдин, когда Люси была рядом. А я видела. Есть такие родители… – Она умолкает.

– Что? Продолжайте.

– Обычно это матери, что оставляют детей на продленку. Они ждут у ворот в полшестого – стоят, болтают, а когда мы отпускаем детей, то на лицах появляется такая гримаса, буквально на секунду, как будто они готовятся к… бегу с препятствиями. Не поймите меня неправильно, они рады видеть детей, но при этом в ужасе от того, что им предстоит.

Я энергично киваю. Очень знакомо.

– А дети, конечно, обижаются. Они не хотят видеть мам усталыми, а только бодрыми и энергичными. А Джеральдин всегда такой и была. Она прямо рвалась к дочери, она словно подзаряжалась от Люси. И всегда приезжала раньше других, обычно в двадцать минут четвертого она уже ходила кругами под дверью класса. Заглядывала в окно, махала и подмигивала – ну прямо влюбленный подросток. Мы волновались, что же с ней будет, когда Люси придется покинуть дом. Она бы, наверное, этого не пережила.

– Вы можете рассказать все это полиции, – снова предлагаю я. – С чего вы взяли, что они вас не послушают? Вы вроде знаете, о чем говорите.

Шайан пожимает плечами:

– У них, вероятно, есть причины думать так, как они думают. Вряд ли я изменю их мнение. – Она смотрит на часы. – Мне пора идти.

– Фотографии, которые забрала у меня Дженни Нэйсмит, из дома Бретериков, – выпаливаю я, чтобы задержать ее.

– Что? Как это?

Я выдаю Шайан несколько урезанную версию своей истории: человек в отеле, назвавшийся Марком Бретериком, поездка в Корн-Милл-хаус, фотографии, спрятанные за фото Джеральдин и Люси. Надеюсь, ей польстит, что я излагаю так подробно, она почувствует себя важной и захочет еще поговорить. О том, что снимки я похитила, я не упоминаю.

– Класс Люси ездил в приют для сов в Силсфорд-Касл?

Шайан отвечает не сразу, она все еще пытается переварить мой рассказ.

– Да. В прошлом году. Мы каждый год устраиваем такие экскурсии. – Она внимательно смотрит на меня. – Не хочу вас расстраивать, но… даже если Дженни узнала другую девочку, она бы вам не сказала.

Потому что сочла меня мерзкой газетной писакой. Прекрасно. Для школьного секретаря Дженни Нэйсмит очень талантливая актриса. Если она думала, что я собираюсь состряпать длинную слезливую статью для таблоида, сопроводив ее фотографиями учеников школы Св. Свитуна, как бы она поступила? Забрала бы фотографии и исчезла.

У меня нет никаких доказательств, что эти два снимка существовали, а тем более что они были у меня.

– То есть если девочка здесь учится, она, возможно, из класса Люси.

– Не обязательно, – возражает Шайан. – Может, фото сделали в прошлом году. Или раньше. Сколько ей лет на вид?

– Не знаю. Я решила, что она возраста Люси, потому что женщина выглядела примерно как Джеральдин. – У вас учится девочка по фамилии Маркс? – спрашиваю я внезапно. – Отца которой зовут Уильям Маркс?

– Нет. По-моему, нет.

Мысли несутся, обгоняя друг друга.

– Бретерики выглядели счастливой семьей?

Шайан кивает.

– Потому я и не могу понять эту историю с фотографиями. Марк никогда бы… они с Джеральдин были такие милые. Всегда держались за руки, даже на родительских собраниях.

Милые? Не слишком подходящее описание для взрослой пары.

– Большинство родителей сидят на собраниях такие смертельно серьезные, как будто мы чем-то перед ними провинились. Некоторые даже записывают что-то, словно допрашивая нас. Простите, не следовало так говорить, но они правда надоедают. Выше ли среднего творческие способности их ребенка; делаем ли мы все возможное, чтобы их стимулировать; какие у них особенные таланты, которых нет у других детей? Вечные дурацкие соревнования…

– Но не Марк и Джеральдин Бретерик?

Шайан качает головой:

– Они интересовались, нравится ли Люси в школе, – и все. Есть ли у нее друзья, все ли у нее хорошо.

– А они у нее были? Друзья?

– Да. Класс Люси в целом дружный, что приятно. Все со всеми играют. Люси была одной из трех старших девочек в классе, и они старались держаться вместе: Люси, Уна…

– Секундочку.

Имя мне знакомо: оно было в дневнике Джеральдин. Уна, дочь Корди. Может, на фотографии она? Достаю из сумки блокнот с ручкой. Записываю имена девочек из компании Люси: Уна О’Хара и Эми Оливар. Об Эми в дневнике ничего не было.

– А которая из них очень худая? – спрашиваю я, вспомнив костлявые коленки девочки с фотографии.

Во взгляде Шайан растерянность.

– Они обе худенькие, но…

– Что?

Первый раз за время разговора мне кажется, что она что-то скрывает.

– Женщина на том фото… как она выглядела?

Описываю: короткие темные волосы, квадратное, с резкими чертами, лицо. Кожаная куртка.

– А в чем дело? – волнуюсь я. – Расскажите.

– Мне правда пора. Думаю, на снимках Эми и ее мама. Эми болезненно худая. Мы даже волновались за нее. Но она ушла из школы в прошлом году. Они переехали.

Переехали. Не знаю почему, но после этих слов меня начинает слегка колотить.

– Это объясняет, почему Дженни ее не узнала, – говорит Шайан. – Дженни работает в школе только с января.

– Расскажите о семье Эми Оливар. – Надеюсь, это не прозвучало как приказ. – И о семье О’Хара.

На фотографии, может, и Эми, но Уна упомянута в дневнике Джеральдин.

– А вы никому не скажете, что это я вам рассказала? О’Хара развелись в прошлом году. Мать Уны ушла к другому. – Шайан закатывает глаза, демонстрируя, как она к этому относится, и неожиданно я чувствую стремление защитить Корди О’Хара, которую в жизни не видела. – Родители Эми… Мы с ними не часто встречались. Они оба работали. Обычно ее оставляла и забирала няня. Но по-моему, они тоже живут раздельно. Хотя я не уверена. Знаете, как в школе со слухами. Но я бы не удивилась, окажись они в разводе.

– Почему?

Шайан явно как на иголках.

– Если вам пора, давайте я вас провожу, – предлагаю я. – Пожалуйста. Вы даже не представляете, как мне помогаете.

Она обрадованно кивает.

Мы покидаем спортзал и направляемся в лабиринт коридоров.

– Отец Эми – приятный человек, а вот мать немного странная, – рассказывает Шайан. – Она писала всякие странные вещи в тетрадке новостей Эми, сама девочка такого явно не могла придумать. Хотя в их возрасте уже положено делать это самостоятельно. – Она прерывается, заметив вопрос в моих глазах. – Тетрадь новостей – это своего рода дневник. Каждые выходные дети должны заполнять его. А по понедельникам они читают перед классом, что делали в выходные, всякое такое.

– А что такого странного она там писала?

Шайан морщится:

– Так сразу не объяснишь. Это надо увидеть.

– А это возможно? Дневник Эми остался в школе или она забрала его с собой?

– Я не уверена…

– Если он в школе, пожалуйста, дайте мне знать! – прошу я, вырываю из блокнота листок, пишу свой телефон, адрес и имя Эстер.

Невероятно, но Шайан с готовностью кивает:

– Постараюсь найти и передать вам. Но учтите, я тут буду ни при чем, ладно?

– Само собой.

Шайан распускает хвостик и встряхивает волосами.

– Если честно, мне не слишком нравилась мать Эми. Она работала в банке. В Лондоне, – добавляет она, как будто это пятно на репутации. Интересно, Шайан родилась и выросла в Спиллинге? Многие уроженцы Спиллинга испытывают неприязнь к Лондону, ведь совершенно очевидно, что их родной город куда больше годится на роль столицы. – Как и Эми, она легко могла разозлиться без всякой причины.

– А из-за чего злилась Эми?

Шайан вдруг замирает, несколько секунд молча смотрит на меня.

– Люси! – объявляет она наконец. – Забавно, мне это только что пришло в голову. Они были хорошими подружками; не поймите меня неправильно, но иногда… Эми была немного мечтательной – хорошее воображение, очень чувствительная. А Люси порой бывала… ну, командиршей, скажем так. Случалось, они ссорились.

– Из-за чего?

– Ну, Эми могла, например, сказать: «Я принцесса и умею колдовать», а Люси в ответ: «Нет, ты просто Эми». И Эми принималась рыдать в голос, а Люси требовала, чтобы Эми наказали за то, что та притворяется принцессой, хотя она никакая не принцесса. Все, мне и в самом деле пора!

Неохотно киваю. Задержи я ее хоть на миллион лет, все равно не смогу задать все вопросы, что теснятся в мозгу.

– Только одно: когда Эми ушла из школы?

– Ну… по-моему, в мае прошлого года. Да, она не вернулась после весенних каникул.

Май прошлого года. А первую неделю июня я провела с человеком, называвшим себя Марком Бретериком. Может, это просто совпадение?

Шайан достает из кармана жилетки старомодный массивный мобильник. Нажимает несколько кнопок.

– Запишите телефон. Это бывшая няня Эми, заведует продленкой. Она знает об этой семье гораздо больше меня.

Я записываю цифры, и она исчезает, попрощавшись торопливым взмахом руки.

Часом позже я уже не чувствую себя заблудившейся. Я знаю школу не хуже учителей и учеников – могу нарисовать подробный план здания, не пропустив ни единого коридора. Чего я не могу сделать, так это найти Дженни Нэйсмит. Все, кого я спрашиваю, «видели ее буквально минуту назад». Директора, миссис Фитцджеральд, тоже не удается отыскать. Я дико зла на себя за то, что отдала фотографии.

В горле пересохло, ноги ноют. Хуже не будет, если я дойду до машины, под передним сиденьем должна валяться бутылка с водой. По меньшей мере три человека уверяли меня, что Дженни Нэйсмит не уйдет раньше четырех часов, так что вполне могу позволить себе перерыв.

На улице я включаю телефон и прослушиваю четыре сообщения – два от Эстер и два от Наташи Прэнтис-Нэш. Стираю их все, потом набираю номер, который дала Шайан. Жизнерадостный женский голос с бирмингемским говором отзывается: «Привет, не могу ответить, но оставьте сообщение, и я вам перезвоню». Ругаясь сквозь зубы, засовываю телефон в сумку. Сил нет просто ждать и ничего не делать. Пускай хоть что-нибудь происходит.

Слова Шайан продолжают звучать в ушах. Безуспешно пытаюсь найти разумное объяснение тому, что теперь мне известно. Маленькая командирша с рациональным складом ума Люси Бретерик, у которой идеальная семья, обожающие ее родители. И две подружки Люси, у которых семьи далеко не идеальные. Но умерла именно Люси. Убита собственной идеальной матерью.

Бывшая няня Эми заведует продленкой. Так сказала Шайан. Бывшая. Значит, няня Эми она в прошлом? Почему? Если Оливары переехали, почему не взяли ее с собой? Многие из моих друзей и коллег скорее позволят отрубить себе руку, чем потерять проверенную няню.

Досадно, что не хватило ума спросить, как звали мать Эми и как называется банк, в котором она работала. Мать Эми, мать Уны – Шайан не называла их по именам. После рождения дочери я просто с ума сходила из-за того, что превратилась в «маму Зои», как будто собственной личности у меня и не было. Чтобы позлить акушерку и патронажную медсестру, я называла Зои «дочь Салли». Они смотрели на меня как на сумасшедшую.

Шайан сказала «работала», не «работает». Мать Эми Оливар работала в банке в Лондоне. Так обычно говорят про тех, кого давно не видели, в этом нет ничего необычного. Так почему я боюсь, что семья Оливаров исчезла с лица земли?

Дойдя до середины стоянки, замечаю свой «форд». Через всю машину тянется зазубренная серебристая царапина. У одного из колес, которые мне видны, лежит что-то оранжевое. Оглядываюсь, ожидая увидеть красную «альфа ромео», но на гостевой парковке стоят только три «БМВ», три «лендровера», зеленый «фольксваген» и серебристая «ауди».

Подхожу ближе. Оранжевое пятно – рыжий кот. Мертвый. Глаза открыты, но голова держится на честном слове. Вместо шеи – красное месиво. Пасть заклеена прямоугольником коричневого скотча. Я сгибаюсь в рвотном спазме, но в моем теле нет ничего, кроме острого страха. В глазах темнеет.

Вот тут-то я окончательно понимаю: мне хотят причинить вред. О боже, о боже. Кипящая паника заполняет все мое существо. Кто-то пытается убить меня, но они не посмеют, так ведь нельзя, у меня двое маленьких детей. Через несколько секунд волна ужаса спадает и остается только холодное, стылое неверие.

Мне нужна вода. Нашариваю ключи от машины, понимаю, что забыла закрыть чертов «форд», и бросаю ключи назад в сумку. Отвернувшись, чтобы не видеть кота, пытаюсь открыть водительскую дверь. Руки ватные – получается только с третьей попытки.

Справившись, ищу под передними сиденьями бутылку. Ее там нет. Я уже собираюсь захлопнуть дверь, когда вижу бутылку на пассажирском сиденье. Моргаю, готовая к тому, что она исчезнет. К счастью, нет. Запрокинув голову, вливаю остатки воды в рот, булькая и проливая на шею и на рубашку. Сразу чувствую себя лучше. Запираю машину и, не оглядываясь на кота, еду в сторону центра города.

Коричневый скотч – предупреждение. Он хочет, чтобы я молчала. Что же еще это может означать?

Останавливаюсь, только добравшись до «Марио», недорогого и приятного кафе на окраине города. Его хозяйка, с черно-белыми, как у скунса, волосами, целыми днями распевает оперные арии и считает себя «эксцентричной». Обычно мне хочется на этом основании потребовать скидку, но сегодня я рада ее фальшивым руладам. С трудом выдавив улыбку, заказываю банку колы, чтобы она оставила меня в покое, и сажусь за столик, который не видно с улицы.

Сначала главное: позвонить в детский сад, проверить, как там Зои и Джейк. Немалого труда стоит спокойно усидеть на месте, пока звучат гудки. Наконец отвечает одна из воспитательниц, говорит, что с моими детьми все в порядке, – да и что могло случиться? Я почти готова попросить ее проверить, не валяются ли поблизости мертвые коты, но сдерживаюсь.

Не боюсь я тебя, ублюдок.

Открываю колу, делаю несколько больших глотков. Потом вырываю пару листков из блокнота и начинаю еще одно письмо в полицию. Пишу стремительно, не позволяя себе остановиться и подумать. Надо успеть перенести все на бумагу, пока мне не стало хуже. В голове шумит, в ногах слабость. Надо что-нибудь съесть. Но я все пишу и пишу, пока с новой силой не накатывает тошнота. Подхватив листок и сумку, несусь в женский туалет, где кола извергается наружу. Когда мой желудок пустеет, я опускаю крышку унитаза, сажусь и устало приваливаюсь к стенке кабинки. Надо бы сегодня забрать детей пораньше. Можно прямо сейчас и поехать.

Письмо не закончено. Никак не соображу, о чем забыла написать. В глазах темнеет. Открываю сумку, вытаскиваю конверт, пролежавший там не меньше года. Он адресован компании «Последний Штрих», торгующей коврами. Хотела заполнить анкету и отослать им. Мы с Ником потратили семь тысяч фунтов на новые шерстяные, сезалевые и кожаные ковры и коврики для нашего любимого старого дома – еще до того, как сошли с ума и решили, будто нам позарез надо переехать поближе к школе Монк-Барн. Начинаю плакать. До меня доходит, что не смогу забрать Зои и Джейка, потому что сил не хватит вести машину, и плач превращается в рыдания.

Вынимаю незаполненную анкету из конверта, кладу в него свое письмо, перечеркиваю старый адрес и пишу заглавными буквами: «В ПОЛИЦИЮ». Больше я ничего из себя выдавить не могу. Ковыляя назад к столику, я признаюсь себе, что со мной что-то не в порядке. Наверное, из-за шока. Надо как угодно забрать детей и срочно отправляться домой, пока не стало хуже.

– Мне нужно такси, – говорю я оперному скунсу.

Она смотрит на меня с подозрением, но все же отвечает:

– Стоянка перед магазином здорового питания.

– Салли? – раздается сзади глубокий мужской голос. Я оборачиваюсь и вижу Фергуса Лэнда, своего соседа. Он широко улыбается, веселый, как всегда, и мне становится еще хуже. – Могу тебя подвезти, – предлагает он. – Ты домой? Не работаешь сегодня?

– Нет. Спасибо, – с трудом выдавливаю я. – Спасибо, но… я лучше возьму такси.

– Ты в порядке? Господи, бледная-то какая. Перетрудилась? Или вчера хорошо повеселилась, а?

Он выглядит таким добрым, таким заботливым. Если бы он предложил подбросить меня в детский сад, а потом домой, я бы с радостью согласилась, но к светской болтовне я совершенно не готова.

– Ты передала Нику, что у меня его права? Он не…

– Фергус, – хватаю его руку и всовываю в нее конверт, – окажи мне услугу, а? Это важно. Отправь это. Ничего не говори Нику, никому не говори. И не читай. Просто отправь. Пожалуйста.

– В полицию? – громко шепчет он, как будто полиция – не совсем благопристойное тайное общество, о котором не принято упоминать в приличной компании.

– Не могу сейчас объяснять. Пожалуйста.

– Салли, я не уверен. Я…

Вываливаюсь на улицу. Если удастся добраться до работы Ника, все будет в порядке. Мне нужно с ним поговорить. Рассказать, что кто-то подбрасывает безголовых животных к моей машине. Спешу к стоянке такси перед магазином здорового питания, беспрерывно оглядываясь, чтобы проверить, не преследуют ли меня, и притворяясь, что не слышу, как Фергус кричит вслед: «Салли! Салли, вернись!»

Ноги ватные. Никаких красных «альфа ромео» в поле зрения. Хотя полно прочих красных машин, они такие яркие, что глаза режет. И зеленый «фольксваген гольф», прямо позади. Но здесь же пешеходная зона. Я резко останавливаюсь, поворачиваю назад к «Марио». Фергуса уже не видно.

Зеленый «фольксваген» тормозит, открывается водительская дверь.

– Салли! С тобой все в порядке?

Смотрю на него будто сквозь плотную стену воды, но сомнений нет: это тот самый человек.

– Марк, – лепечу я.

Улица перед глазами вращается.

– Салли, ты жутко выглядишь. Залезай.

Он совершенно не изменился. Лицо круглое и гладкое, как у озорного школьника. Вылитый Тинтин[9]. Только встревоженный.

– Салли, ты… мне нужно с тобой поговорить. Ты в опасности.

– Ты не Марк Бретерик. – Моргаю, пытаясь сфокусировать зрение, но это не помогает. Мир перед глазами дрожит.

– Мы не можем разговаривать сейчас, вот так. Что случилось? Ты больна?

Он выходит из машины. Очертания окружающих зданий расплываются. Я едва замечаю – как сон, который видишь сквозь газовую вуаль, чужой сон, – что рядом со мной Марк Бретерик, что его руки меня поддерживают. Не настоящий Марк Бретерик. Мой Марк Бретерик. Я должна уйти. Не могу пошевелиться. Это, наверное, он – кот, автобус, весь этот ужас. Наверняка он.

– Салли? – Он касается моего лица. – Салли, ты меня слышишь? Что это за человек кричал тебе от кафе? Кто это?

Пытаюсь ответить, но уже некому. Вокруг никого, я одна и становлюсь все меньше, и меньше, и меньше. Я лечу в пустоту.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 4 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

29 апреля 2006, 11 вечера

В новостях сегодня показали «сюжет» про двух маленьких мальчиков из Руанды. Их родителей убили в межплеменной войне несколько лет назад. Мальчикам было по семь-восемь лет, но они работали в шахте, занимаясь тяжелым физическим трудом, чтобы выжить. В отличие от нас, избалованных людей Запада, у них не бывало выходных. В новости они попали, потому что наконец-то (возможно, благодаря какой-нибудь благотворительной организации, – я пропустила часть репортажа из-за маминого звонка) могут бросить работу и пойти в открывшуюся рядом школу. Репортер Би-би-си спрашивал, что сами они об этом думают, и оба ответили, что рады: оба жаждут учиться и благодарны за возможность, которой, они думали, у них никогда не будет.

Пока Марк бубнил рядом со мной все положенные слова: как грустно, как шокирующе, как воодушевляет, – я думала про себя: «Да, но взгляни, какие они зрелые и цивилизованные. Конечно, мы должны их пожалеть, но при этом и восхититься, ведь это мудрые, вежливые, восприимчивые юные мужчины. Достаточно посмотреть на них, чтобы понять, каким удовольствием будет их учить». Как не изумиться глубине пропасти, разделяющей этих приятных, вежливых мальчиков и детей, с которыми я провела день, – мою собственную дочь и Уну О’Хара. Если кому и пошла бы на пользу пара недель работы в шахте где-нибудь в Руанде… Знаю, что думать так очень плохо, но я так думаю и не собираюсь лукавить.

Итак, сегодняшний день, суббота. Мы с Корди у нее дома, стараемся уговорить детей поесть. Сосиски с пюре, любимое их блюдо. Но Уна не собирается есть, потому что в пюре угодила капелька кетчупа, а Люси – потому что сосиски порезаны на кусочки, а не лежат целиком на краешке тарелки. Когда наконец сложные переговоры завершились и стороны согласились на определенные компромиссы, еда уже остыла. Уна ноет: «Мы не можем есть, мама. Все холодное».

Корди явно была задета, но промолчала. Ее представление о дисциплине: иди-ко-мне-сладенькая-иди-скорее-обниму. Назови Уна королеву Англии мерзкой шлюхой, и Корди кинулась бы восхищаться ее «демократическим настроем» и уверенным владением разговорным языком.

Она выбросила остывшие сосиски и сварила еще. Если бы двум достойным мальчикам из Руанды предложили пообедать сосисками, они бы вмиг очистили тарелки и предложили помыть посуду – без вопросов.

Позже, когда Корди наверху пыталась разрешить проблему с нарядами, поскольку Уна не позволяла Люси надеть одно из своих розовых платьиц с оборками, я обдумала наказание. Ни одному ребенку не должно сходить с рук подобное обращение с матерью. Я прокралась в гостиную и взяла со стойки диск с фильмом «Энни»[10]. Любовь к «Энни» распространилась среди девочек в классе Люси точно лесной пожар. С души воротит, до чего они прониклись, будто и впрямь в состоянии отождествить себя с детишками, что гниют в приюте. Безумие началось с Люси, как ни стыдно мне в этом признаваться. Это промах моей мамочки, она купила Люси этот диск. Я подумала, что будет вполне уместно уничтожить диск Уны. В итоге я принесла диск домой, заперлась в ванной и набросилась на него с маленьким ножом, которым обычно рублю чеснок. Я ощутила слабый укол чувства вины, когда поняла, что уничтожаю и миссис Хэнниган – единственный симпатичный мне персонаж фильма. И в знак уважения я вполголоса принялась напевать ее песню:

Крохотные щечки, крохотные зубки.

Крохотное все до тошноты.

Ах, свернуть бы крохотную шейку.

О чем мечтают все, в том числе – и ты.

Гениальные слова. Каждый раз, когда приходится смотреть фильм вместе с Люси, молюсь, чтобы миссис Хэнниган зашла чуть дальше – подожгла бы приют и спалила этих омерзительных поющих и танцующих сироток к чертям собачьим.

Я почти решилась украсть и уничтожить коллекцию дисков с «Сайнфилдом»[11] Корди, когда она призналась мне, что беременна.

– Чистая случайность, но мы ужас как рады, – сказала она.

С новым бойфрендом она встречалась всего несколько недель. Они с Дермотом все еще живут в одном доме, хотя и спят в разных кроватях. Последнее, что я слышала, – они стараются как-то все наладить.

Я понимающе улыбнулась, хотя на самом деле внутри так и поднялась ярость.

– «Мы»? – спросила я. – В смысле, вы с Дермотом или вы с новым мужиком? Или все трое?

Ее лицо сморщилось.

– Это была случайность! – выпалила она.

Случайность! И как именно эта случайность случилась? Вот что мне хотелось бы знать. Член местного клуба любителей стрельбы из лука выпустил стрелу, которая случайно пробила презерватив нового любовника? Хищная птица спикировала и своим острым клювом выхватила спираль у зазевавшейся Корди? Нет, разумеется. Если решаешь не предохраняться и залетаешь – это не случайность; это значит, ты искренне пытаешься забеременеть, но так, чтобы все выглядело случайностью.

«Знаешь, дорогая, – готова была я сказать. – Не хотеть второго ребенка – это значит всегда, без исключений, использовать экстратолстые „дюрексы“, а для надежности каждое утро закидываться таблеткой по двадцать пять фунтов штука – в качестве дополнительной страховки».

Я никогда никому не признавалась и, возможно, никогда не признаюсь (если только не захочется разозлить маму сильней обычного), но, похоже, я подсела на «Левонел», как некоторые подсаживаются на обезболивающие. Мои гормоны наверняка контужены на много лет вперед, но мне все равно. Считайте это «жертвой во имя высшего блага», то бишь бездетности.

И дело не только в профилактике беременности – Господь свидетель, я подвергаю строжайшей проверке каждый презерватив, прежде чем подпустить Марка к себе. Я знаю, что мне не нужен «Левонел». Знаю, что можно найти гораздо более дешевое противозачаточное и сберечь целое состояние, но это не принесет мне такого удовлетворения, не утолит психологическую жажду. Платить по двадцать пять фунтов, лгать одному фармацевту за другим, выслушивать их серьезные наставления о возможной тошноте и прочих «побочных эффектах» – важный для меня ритуал. Каждый раз, передавая деньги фармацевту, я словно плачу вступительный взнос в единственный в мире клуб, членство в котором меня интересует.

Я частенько думаю, что надо бы вызваться добровольно (хотя времени на это у меня нет) консультировать бездетных женщин. Их несчастье, судя по тому, что я видела, кажется неподдельным, и никому не приходит в голову ничего, кроме эмоциональной поддержки или прочего сочувствия. Дайте мне час, максимум два, и я смогу убедить их, что на самом деле им крупно повезло. Говорил ли им кто-нибудь, например, что для матери с детьми находиться рядом с бездетной женщиной – худшая из пыток? Это как побывать на лучшей в мире вечеринке, где тебе приходится стоять на стуле посреди комнаты с петлей на шее и с руками, связанными за спиной. Все вокруг хлещут шампанское и чудесно проводят время. Ты видишь, как они веселятся, чувствуешь запах их веселья, его вкус, можешь даже попробовать немного поразвлечься сама, но только пока сохраняешь равновесие. Пока кто-нибудь не выбьет стул у тебя из-под ног.

8.08.07

Саймон остановился на середине узкой винтовой лестницы, гадая, кому пришло в голову, что подобная конструкция пригодна для человеческих существ, и тут столкнулся с профессором Китом Харбардом.

– Саймон Уотерхаус! – расплылся в улыбке Харбард. – Только не говорите, что вы на обед к Джону. Он об этом не упоминал.

От профессора исходил густой, плотный запах красного вина, расползавшийся вдоль всей темной, плотно зажатой каменными стенами лестницы.

Ответа у Саймона не нашлось. Лестница, предназначенная, очевидно, для карликов, вела только в кабинет профессора Джонатана Хэя.

Харбард пожевал губами, обдумывая возможные объяснения.

– Вы консультируете Джона?

– Я хочу спросить его кое о чем.

«Я», не «мы»: Саймон старался избегать прямой лжи. Он не мог попросить Харбарда не рассказывать о его визите Комботекре или Прусту. Дерьмо. По крайней мере, он не отпрашивался по болезни. Реакция Чарли на его предложение развеяла иллюзии по поводу того, что может сойти ему с рук, а что нет. Если бы она сказала «да», сегодня он чувствовал бы себя таким же неуязвимым, как вчера. Сегодня утром он не собирался рисковать. Он позвонил профессору Хэю и спросил, можно ли приехать позже запланированного, после дежурства. Хэй сказал:

– Зовите меня Джонатан. – А откашлявшись, добавил: – Простите. Это вовсе не обязательно. Вы можете звать меня профессор Хэй, если хотите. Вернее, можете звать меня Джонатаном, если хотите.

Саймон, который к тому моменту решил вовсе не называть его по имени, окончательно смутился.

Хэй пригласил Саймона остаться на ужин в Уивелл-колледже. Почему-то Саймон не смог отказаться. И что теперь делать? Мать оказала ему медвежью услугу, годами вбивая в голову, что есть следует только в семейном кругу. Впрочем, Хэй не в курсе психологических проблем Саймона, и это должно было несколько упростить ситуацию.

– Чудный колледж. – Харбард, раскинув руки, коснулся стен по обе стороны от себя. Как будто занимал позицию, чтобы столкнуть Саймона с лестницы. – Как страна безвременья по сравнению с Университетским колледжем Лондона. Хотя Джону, похоже, нравится. Мне бы не подошло. Я – лондонский парень до мозга костей. И наша с Джоном работа… ну, не хотелось бы мне быть запрятанным в эдаком элитном анклаве. Вот в чем проблема Кембриджа…

– Я, пожалуй, пойду, – прервал его Саймон. – Не хочу опоздать.

Харбард устроил настоящее шоу из простого взгляда на часы.

– Безусловно, – торжественно объявил он. – Ну, думаю, скоро увидимся.

Саймону не нравился американский акцент профессора, как и его манера заказывать выпивку: «Могу я получить стакан австралийского красного? И кстати, от стакана газированной минеральной воды я тоже не отказался бы. Может, даже со льдом?» Будь Саймон барменшей из «Бурой коровы», он воспринял бы слова Харбарда буквально и ткнул его носом в холодильник.

Тяжелые шаги профессора затихли. Саймон достал мобильный. Он собирался позвонить Марку Бретерику, но неожиданная ярость Чарли заставила его пожалеть обо всем, даже о том, чего не совершал. К черту, он это сделает. Нагоняя и так не миновать, учитывая встречу с Харбардом, так что можно поступить так, как, по его мнению, правильно, и плюнуть на последствия.

Бретерик ответил после второго гудка.

Его «Алло» прозвучало так, словно он старался не дышать последние несколько часов.

– Это детектив-констебль Уотерхаус.

– Вы нашли ее?

Сказав «нет», Саймон ввел бы Бретерика в заблуждение. Тот вполне мог решить, что полиция активно разыскивает женщину, которая, по его словам, украла фотографии Джеральдин и Люси. Саймон не был уверен, что эта женщина вообще существует, и предпочитал заниматься пропавшим коричневым костюмом.

– Дневник вашей жены, – ушел он от ответа. – Вы сомневались, показывать ли его теще. Что вы решили?

– Пока ничего.

– Дайте ей прочитать дневник, – посоветовал Саймон. – Чем скорее, тем лучше.

– Ее это убьет.

– Вас не убило.

Печальный смешок.

– Вы уверены?

– Покажите дневник матери Джеральдин. – Саймон удивлялся сам себе. Пожилая женщина будет совершенно раздавлена, и, возможно, ничего из этого не выйдет.

Они с Бретериком распрощались, и Саймон поднялся к кабинету Джонатана Хэя. Белая дверь была открыта. На лестничную площадку выплескивалась музыка. Кантри: женский голос с южным акцентом пел про девушку, которая ждет своего парня, азартного игрока, промышляющего на круизных судах, он обещал вернуться и не вернулся. Саймон скрипнул зубами. Интересно, все профессора-социологи притворяются американцами? По телефону Хэй говорил, как обеспеченный житель лондонских предместий. Неужели человек из Хэмпшира или Суррея может слушать песни про могучую Миссисипи, не чувствуя себя при этом идиотом?

Саймон постучал. «Входите», – отозвались из-за двери. Хорошо хоть отчаявшуюся американку выключил. Саймон вошел в просторную, с высоким потолком и белыми стенами, комнату. На полу лежал потертый ковер, поверх него – множество красно-черных вязаных ковриков. Узор напоминал Саймону лица, вернее, морды постоянно движущихся мишеней из «Космических Захватчиков», первой и единственной видеоигры в его жизни. У одной из стен стоял гарнитур из трех предметов вишневого дерева, у другой – белый деревянный стол, окруженный шестью белыми стульями с плоскими деревянными сиденьями.

Никаких признаков Хэя не наблюдалось.

– Одну секунду! – раздался голос из-за второй приоткрытой двери. – Присаживайтесь!

Через щель Саймон разглядел старомодную заляпанную плиту; такую же плиту он много лет назад в общежитии делил с четырьмя типами, которых искренне презирал.

В ожидании хозяина Саймон рассматривал книжные полки. «Дьявол и падение моральных устоев в европейском фольклоре», «Теория человеческих нужд», «О женщинах», «Как изучать мораль и этику». Сплошь имена, о которых он даже не слышал, – Саймон ужаснулся собственному невежеству. Будучи законченным сексистом, он прежде думал, что большинство социологов – мужчины, но, видимо, ошибался: некоторых из авторов звали Харриет, Ханна, Роза.

Целая полка была отведена под публикации самого Хэя. Одна и та же тема, хотя названия сформулированы по-разному. Постоянно повторяются слова «преступление» и «девиации». Саймон поискал книги, посвященные исключительно тому, что Харбард называл «убийствами семьи». Похоже, Хэй таких не писал. Возможно, его работа по этой теме ограничивалась статьей, написанной совместно с Харбардом.

На стене в раме висел постер фильма «Апокалипсис сегодня». Рядом с ним другой – нарисованная женщина в хиджабе с ребенком на руках. Подпись гласила: «Рука, качающая колыбель, должна раскачивать лодку». Слоган почему-то привел Саймона в раздражение, хотя о причинах он и задумываться не желал. Кроме того, стену украшали две рамки: диплом и свидетельство о получении докторской степени Хэя, а также весьма отталкивающее уродливое взрослое лицо в карикатурном клоунском гриме, увенчанное кружевным детским чепчиком.

– А, картина. – Хэй появился в комнате.

Располагающая внешность; моложе Харбарда лет на двадцать. Саймон обратил внимание на одежду: рубашка и официальный пиджак, синие джинсы и кроссовки – странное сочетание.

– Предполагалось, что это будет удачная инвестиция, но художник не смог реализовать себя… Как там в стихотворении о говорящих деньгах: «Однажды слышал их – „Прощай“ сказали мне они». Знаете?

– Нет, – ответил Саймон.

– Простите, я разболтался. – Хэй протянул руку: – Приятно познакомиться. Спасибо, что приехали в такую даль.

Саймон заверил, что это не стоило ему особого труда.

– Я намеревался связаться с вами. Но, наверное, так и не решился бы, что с моей стороны стало бы проявлением лени и, в общем и целом, поступком недостойным.

Саймон приготовился выслушать жалобы на ненадежную систему безопасности Уивелл-колледжа или на акт вандализма, совершенный группой подростков над машиной уважаемого ученого. Многие считали, что любой офицер полиции обязан заниматься любыми преступлениями, где бы ни находился. Саймон заранее постарался принять заинтересованный вид.

– Я волнуюсь из-за книги, которую пишет Кит, – сказал Хэй, опускаясь в кресло. Саймон сразу же изменил свое мнение о нем. – Кит Харбард. Я знаю, что он работает с вами. На самом деле он был у меня только что. И я в очередной раз попытался его переубедить…

– Он пишет книгу? – Об этом Саймон слышал впервые. – О семейных убийствах?

– Он собирается использовать дело Бретериков в качестве основного объекта исследования.

– Марк Бретерик ему не позволит, – сказал Саймон, искренне надеясь, что так и будет.

Хэй кивнул:

– Для нас с Китом это проблема. Мы изучаем семейные убийства и публикуем свои исследования. Но женщины, мужья которых убили детей, а потом покончили с собой, не хотят, чтобы какие-то академики писали об этом. Они видят в нас карьеристов, наживающихся на чужом горе.

– Не могу их за это винить.

Хэй выпрямился в кресле.

– Я тоже, – согласился он. – Но это не значит, что я собираюсь прекратить заниматься этой темой. Семейное убийство – ужасное преступление, едва ли не самое ужасное, на какое способен человек. Важно, чтобы люди задумались об этом.

– Особенно если в результате кто-нибудь сделает карьеру?

– Я стал профессором задолго до того, как впервые занялся семейными убийствами. Мне уже не нужно «делать карьеру». Я работаю над этой проблемой, потому что хочу понять природу этого преступления, хочу, чтобы подобного не происходило. Все мои исследования подчинены именно этой цели.

Серьезный тон Хэя произвел на Саймона впечатление.

– Хорошо. Вас карьера не интересует. А Харбарда?

Лицо Хэя перекосило, словно от боли.

– Видите ли, Кит всегда был моим учителем. Он был оппонентом на защите моей докторской, помог найти эту работу. Он с самого начала взял меня под крыло. Знаю, он может показаться немного самовлюбленным…

– Вы защищаете его, – заметил Саймон, – но я на него не нападал.

Хэй вздохнул.

– Вы – нет, а вот я собираюсь. Хотя мне это будет очень неприятно.

Саймон старался не выказать заинтересованности – эта тактика либо срабатывала очень хорошо, либо не срабатывала вовсе.

– Боюсь, он потерял контроль.

– Потерял контроль? – Такого поворота Саймон не ожидал. Харбард казался человеком, строящим свою карьеру с холодной, ясной головой.

– Могу я предложить вам чего-нибудь выпить, прежде чем начнем? – спросил Хэй. – Прошу прощения, надо было давно это сделать.

Саймон поблагодарил и отказался.

– Не хочу, чтобы Кит узнал, что я… высказал некоторые сомнения. Могу я надеяться, что до него это не дойдет?

– Постараюсь.

– Он приятный человек. Не стану утверждать, что мы близкие друзья, но…

– Почему нет? – прервал его Саймон.

– Простите?

– Вы сказали, что давно его знаете, он был вашим учителем, – я решил, что вы хорошие друзья.

– У нас всегда были скорее профессиональные отношения. Накоротке мы не общались. Хотя… ну, иногда Кит рассказывает о своей личной жизни. – Хэй выглядел немного смущенным. – Откровенно говоря, довольно часто.

– Но никогда не спрашивает о вашей?

Судя по виноватой улыбке Хэя, Саймон не ошибся.

– Он знает названия всех моих книг и статей, но иногда забывает, как меня зовут, – зовет меня Джошуа. Думаю, он не в курсе, что я женат и скоро стану счастливым отцом двоих детей.

– Близнецы? – Саймон старался просто соблюдать приличия, с удивлением отметив, что на самом деле ему все равно. Будут ли у него когда-нибудь дети? Это казалось все менее вероятным.

– Нет, нет, – Хэй рассмеялся, – слава богу, нет. Один уже вылупился, второй в процессе.

– Поздравляю.

– Не надо. – Хэй поднял руку, прерывая Саймона. – Простите, я немного суеверен. Поздравления до того, как все случилось, понимаете? Там еще долго. Вы верите в идею искушения судьбы?

Саймон верил. Он свято верил, что кто-то искушал судьбу – в его пользу – задолго до его рождения. Это объясняло факт его существования.

– Чувствую себя виноватым, – признался Хэй. – Это я заинтересовал его идеей семейных убийств. Он вам не рассказывал?

– Нет. – Саймон с трудом сопротивлялся мерзкому желанию сообщить Хэю, что Харбард вообще ни разу о нем не упомянул.

– Я занимался проблемами отношений преступника и общества, социальной реабилитации преступников, стремления к повторному нарушению закона и тому подобным. Был один парень, Билли Касс, я часто навещал его в тюрьме. С такими людьми обычно сближаешься во время работы. Ну, думаю, в вашей профессии так же…

Саймон промолчал. Он никогда не сближался с говнюками, разве что географически. Ему и того хватало.

– Тюрьмы, скажу я вам… Билли выходил на волю и опять садился, выходил и садился. Сейчас на свободе, но скоро сядет. Такова, в его представлении, жизнь. Она ему даже отчасти нравится.

Саймон кивнул. Ему был знаком этот тип людей. Билли, подумал он. Уильям. Но фамилия Касс, не Маркс.

– В одной из тюрем, где он сидел, был человек, которого они мучили всей толпой – били, истязали. И охрана тоже. Мужчина сидел за убийство трех своих дочерей. От него, точнее, от них всех ушла его жена, и он хотел мести. Убил собственных детей, потом попытался убить себя – неудачно. Представьте себе. – Хэй сделал паузу, удостоверяясь, что Саймон оценил серьезность преступления. – Нет, вы не можете этого вообразить. Этот человек не похож на Билли, ему не нравилось быть в тюрьме, ему вообще не нравилось быть. Он хотел умереть, действительно хотел, но у него не получалось. Снова и снова он пытался покончить с собой – ножи, перевязывал сосуды, даже пытался разбить голову об стену камеры. Охрана с удовольствием ему позволила бы, если бы не новые установки. Им сказали, что в тюрьме слишком высокий уровень самоубийств. И они стали изводить его особым способом: они спасали его. – Хэй нахмурился, помолчал. – В жизни ничего ужасней не слышал. Тогда я и решил, что должен что-то с этим сделать.

– Вы же не думаете, что, публикуя книги и статьи, вы с Харбардом прекратите подобные преступления? Или облегчите жизнь родственникам жертв?

– Конечно, воскресить погибших выше моих сил, – согласился Хэй. – Но я могу попытаться понять, а понимание всегда помогает, не так ли?

Саймон сомневался, что ему стало бы легче, пойми он, почему в ответ на его предложение Чарли расплакалась, обматерила и вышвырнула его из дома. Вечная неопределенность куда предпочтительней. Кое с чем тяжело сталкиваться лицом к лицу.

– В любом случае, одобряете вы или нет, – продолжал Хэй, слегка пожав плечами, словно извиняясь, – мы с Китом решили посвятить себя и свои исследования семейным убийствам. Это было четыре года назад. В данный момент в стране лишь небольшая горстка экспертов по этому вопросу. И, судя по тому, что я знаю о смерти Джеральдин и Люси Бретерик, этот случай не подходит ни под одну модель семейного убийства из тех, с которыми мы сталкивались в наших исследованиях. Совершенно не подходит.

– Что? – Рука Саймона нырнула в карман пиджака за блокнотом. – Вы хотите сказать, что не считаете Джеральдин Бретерик виновной в обеих смертях?

– Именно так, – без колебаний ответил Хэй.

– Харбард полагает иначе.

– Мне это известно. И я не могу образумить его, как ни стараюсь. Он собирается написать книгу, уводящую совершенно не в том направлении, и это моя вина.

– Ваша вина?

Хэй потер лицо руками.

– Семейные убийства не похожи на убийства обычные – это первое, что вы должны понять. Люди убивают по множеству причин – диапазон мотивов просто огромен. Но вы удивитесь, как мало моделей семейных убийств. Настолько мало, что я вполне успею, – Хэй глянул на часы, – пробежаться по всем еще до обеда. Во-первых, случаи, когда убивают всю семью – жен, детей, самих себя – из-за финансовой несостоятельности. Убийца не может смириться со стыдом, разочарованием и позором, которые, как он считает, испытают члены его семьи. Смерть представляется ему меньшим злом. Такие люди всем казались – да таковыми и были – любящими, заботливыми мужьями и родителями. Они не в силах продолжать жить и не могут понять, как семья проживет без них. Они воспринимают убийство как последний акт заботы и защиты, если угодно.

– Обычно это представители среднего класса?

– Да. Обеспеченной его части. Хорошая догадка.

– Это не догадка. Я читал вашу статью. Вашу с Харбардом.

– Ах да. – Хэй выглядел удивленным и польщенным. – Ладно, вторая модель: люди вроде сокамерника Билли, которые убивают детей из стремления отомстить партнерам, которые их предали. Обычно так мужья мстят женам, собирающимся уйти от них или попросту неверным. Эти варианты семейных убийств характерны для людей с небольшим доходом или вовсе безработных.

– Вы говорите так, будто подобных случаев много. Это ведь очень редкие преступления?

– Семейные убийства происходят в Англии раз в шесть недель. Не так редко, как может показаться. – Хэй расхаживал по комнате, от одного конца коврика с космическими захватчиками до другого. – Вторая модель – карающий, мстительный убийца семьи, – иногда он убивает и женщину тоже. Детей и жену. Это варьируется. Зависит от того, считает ли он, что месть будет острее, если он убьет детей, а их мать оставит жить. Если замешан другой мужчина, убийца может решить, что не желает, чтобы его собственность, то есть женщина, досталась другому, а его дети звали того «папой». Иногда убийца желает прервать род своей жены, чтобы от нее вообще ничего не осталось, поэтому он убивает и детей, своих детей.

– Вы говорите «он». Убийцы всегда мужчины?

– Почти всегда. – Хэй присел на подлокотник дивана. – Женщины совершают преступления по другим причинам. Женщины не убивают своих детей, чтобы избежать банкротства. Насколько нам известно, такого никогда не происходило, ни разу. Убийство семьи из мести – тоже преступление мужское, не женское. Причина проста: даже в нашем обществе, в котором все якобы равны, считается, что дети принадлежат скорее матери, чем отцу. Убивая детей, мужчина уничтожает нечто, принадлежащее женщине. Очень немногие женщины считают, что дети принадлежат мужу. И они не могут уничтожать свои сокровища. Понимаете, что я имею в виду?

– Но если женщины все-таки решаются на это, каковы их мотивы? – спросил Саймон. – Депрессия?

Хэй кивнул.

– Кит рассказал мне про дневник, который оставила Джеральдин Бретерик. Судя по нему, она пребывала в глубокой депрессии. Хотя я в этом и не уверен. Но она определенно не была сумасшедшей, а большинство матерей, которые убивают своих детей, – именно сумасшедшие. У них депрессия обычно тянется с самого детства, часто это связано с тяжелыми семейными обстоятельствами и полным отсутствием круга поддержки.

– В каком смысле сумасшедшие?

Саймон вспомнил об Уильяме Марксе, человеке, которого никто не мог найти.

– В прямом. Некоторые женщины считают, что и они сами, и их дети смертельно больны. Убийство и суицид для них – путь к спасению, способ избежать страданий. Другие, склонные к самоубийству, могут так заботиться о своих детях, могут быть настолько привязаны к ним, что не в состоянии убить себя и оставить детей жить: это ведь все равно что бросить их.

Саймон записывал.

– Я не видел дневника Джеральдин Бретерик, но Кит пересказал несколько абзацев из него. Она все время жалуется на свою дочь, так?

– В основном, – подтвердил Саймон.

– Женщины, убивающие своих детей и кончающие с собой, не проявляют негативных чувств к собственным детям. Их мотив – любовь, пусть и странная. Не обида. По крайней мере, так было во всех случаях, о которых я слышал.

– Итак… – Саймон задумчиво постучал ручкой по колену. – Харбард должен об этом знать. И тем не менее считает, что Джеральдин Бретерик…

– Он так считает, потому что ему это удобно. – На лице Хэя вновь появилась болезненная гримаса. – Это моя ошибка.

– Почему?

– Некоторое время назад, в Кенилворте, Уорвикшир, произошел случай. У человека разваливалась его бизнес-империя, у него были многомиллионные долги. А жена и четверо детей-подростков понятия не имели о проблеме, швырялись деньгами: покупали машины и воспринимали свои богатство и социальное положение как должное. Жена не работала, не считала нужным. Она ведь думала, что у нее очень богатый муж.

– Он их всех убил? – догадался Саймон.

– Зарезал, когда они спали, а потом повесился. Его психика не справилась с осознанием неспособности обеспечить семью. Мы с Китом говорили об этом однажды вечером, я немного выпил… Я сказал, что все чаще и чаще главным добытчиком в семье становится женщина. Не единственным, но она обеспечивает большую часть семейного бюджета. Я поинтересовался вслух – и теперь об этом жалею, – не придется ли нам однажды услышать о женщинах, убивающих детей и супругов по тем же причинам, что и мужчины.

– Думаете, это возможно?

– Нет! Не знаю. Если это должно было произойти, то уже произошло бы. Это я его подтолкнул. Я просто… размышлял вслух. Но у Кита прямо глаза загорелись. Он сказал, что уверен, я прав – такое непременно случится. Мне даже показалось… ему почти хочется, чтобы это произошло. Нет, это ужасно, конечно, он этого не хотел. Но я уверен – он проникся идеей. Он сказал, что женщины несли крест домашней ответственности практически в одиночку. Женщины отвечали за дом и детей и часто воспринимали мужа как еще одного ребенка, еще один объект присмотра. Мужчины зарабатывали на жизнь, содержали семью, но даже это меняется. Все чаще и чаще мы женимся на женщинах, зарабатывающих больше нас. – Хэй внезапно остановился. – Вы женаты? – спросил он.

– Нет.

– Подруга?

– Да. – Еще одно «нет» далось бы Саймону слишком тяжело.

– Она зарабатывает больше или меньше вас?

– Больше, – сказал Саймон. – Она сержант.

– Моя жена зарабатывала больше меня. Постыдно больше – моя зарплата напоминала скорее карманные деньги. Меня это не волновало, с мачистской точки зрения. А вас волнует?

– Нет… да. Совсем немного, но да.

– Часто все меняется, когда появляются дети. Теперь я единственный кормилец. – В голосе Хэя, казалось, прозвучал легкий намек на чувство вины. – В любом случае, обычно женщины лучше справляются с воспитанием и заботой о детях, чем мужчины. Они предпочитают нести это бремя сами, а не перекладывать на мужа. Часто они считают, что мужчина не справится с тем, с чем справляются они. Вдобавок они хотят, чтобы все были счастливы, и готовы жертвовать ради этого собой – у них психология жертвы. Психология «А достаточно ли хорошо мужчине?».

Саймон понятия не имел, о чем толкует Хэй.

– В то время как мужчины – опять-таки, это обобщение, – мужчины склонны стремиться только к своему счастью. Мы, несомненно, более эгоистичны.

– Не считая тех из нас, кто так расстроен своей неспособностью обеспечить семью, что предпочитает их убить, – напомнил Саймон.

– На самом деле их волнует собственное эго. Не жены и дети. Это очевидно, они же их убивают. Вот поэтому мне и не кажется, что женщины будут убивать собственные семьи по тем же причинам, что и мужчины. Женщины больше заботятся о своих близких, чем об удовлетворении собственного тщеславия.

– Вы не слишком высокого мнения о мужчинах, – заметил Саймон. Его одновременно и восхищала и раздражала честность Хэя.

– О некоторых из нас. Вот об этом я и толкую. – Хэй застенчиво улыбнулся. – Мысли вслух. Я просто сказал: «Интересно, не столкнемся ли мы рано или поздно с ситуацией, когда убивать семьи будут женщины, у которых рушится бизнес, которые вместо того, чтобы смириться с невозможностью обеспечить семью, предпочтут ее убить…» А через две недели у Кита уже был готов черновик статьи, предрекающей увеличение числа семейных убийств, совершенных женщинами, и мотивы этих убийств – финансы.

– А потом нашли мертвыми Джеральдин и Люси Бретерик. – Саймон встал, ему не сиделось, когда в голове крутилось столько мыслей. – Вы полагаете, что Харбард собирается использовать это дело. Он хочет, чтобы Джеральдин Бретерик доказала его правоту.

Хэй кивнул, щеки его порозовели.

– Но я с ним не согласен. Джеральдин Бретерик не работала, все время проводила дома, с ребенком. У нее не было финансовых обязательств перед семьей, она знала, что ее муж богат и, вероятно, станет еще богаче. Так что первая модель не подходит. И модель с местью тоже не подходит. Кит вроде говорил, что никаких признаков того, что Марк Бретерик собирался уйти от нее или что у него была другая женщина, не было?

– Не было.

Хэй поднял руки:

– Просто не понимаю. Я ему указываю, что ни одно из предсказаний, которые он сделал в своей статье, никак не соотносится с этим случаем, но он продолжает настаивать. Мол, он предсказал, что все больше женщин будут убивать свои семьи, и вот пожалуйста, Джеральдин Бретерик. Похоже, он намерен игнорировать особенности этого дела. Как будто все наши исследования ничего не значат!

Саймон удивленно глянул на него.

– Простите, – смущенно пробормотал Хэй. – Послушайте, я думаю не о своей карьере. Я чувствую ответственность. Я один из немногих экспертов по этому вопросу в стране, как и Кит. Теперь, когда я высказал свое мнение вам… ну, по крайней мере, полиция знает, что существует и другая точка зрения.

– Вы очень помогли.

Хэй посмотрел на часы:

– Пора бы нам отправляться за стол.

У Саймона напрочь пропал аппетит.

– Я, пожалуй, воздержусь, если не возражаете. У меня был тяжелый день, и завтра будет еще один. Надо ехать обратно.

Хэй выглядел разочарованным.

– Ну, если вы уверены… Нам вовсе не обязательно за едой говорить о таких вещах. В смысле, не думайте, что все мои интересы…

– Дело не в этом, – сказал Саймон. – Мне правда надо возвращаться в Спиллинг.

Хэй проводил его до двери.

– Если Джеральдин этого не делала… – начал он. – Простите, я опять думаю вслух.

Саймон остановился в начале крутой лестницы.

– У нас нет подозреваемых. Поэтому все так поглощены теориями Харбарда.

– Муж? – коротко спросил Хэй.

– Алиби, – так же коротко ответил Саймон. – И никакого мотива. Они были счастливы. У Бретерика никого на стороне не было.

– Я должен еще кое-что сказать. – Хэй помолчал. – Не смогу спать спокойно, если отпущу вас, не сказав этого. Когда мужчины убивают своих жен… ну, в большинстве случаев… жены не работают и вне дома ничего собой не представляют. Гораздо реже убивают женщин, которых воспринимают как равных. Которых ценит кто-нибудь еще, кроме самого мужа.

Саймон обдумывал это по дороге к машине. Джеральдин Бретерик ценили ее друзья, но любили ли они ее? Нуждались ли в ней? Жизнь Корди О’Хара и без Джеральдин продолжается. Конечно, у нее была мать, но Саймону казалось, что это, пожалуй, не считается.

Кто же, кроме Марка, ценил Джеральдин больше всех на свете, кто нуждался в ней больше всех? Люси. Люси, которая тоже мертва.

Первое, что Чарли заметила, открыв дверь, – большую книгу в руках Оливии. Размером с телефонный справочник Роундесли и Спиллинга. Оливия продемонстрировала обложку: каталог Лоры Эшли.

– Не начинай с нытья, цены у них вполне разумные. Ты удивишься. Я знаю, какая ты скупердяйка, а ты знаешь, что я терпеть не могу ничего второсортного. Лора Эшли идеальна – доступный дизайнер.

Чарли ждала, что Оливия заметит красный нос и опухшие глаза, но сестра деловито протиснулась мимо нее в прихожую. Остановилась, осмотрела грязную штукатурку вокруг.

– Я знаю, что нам нужно. Я много размышляла и выбрала несколько приличных вариантов, из качественной ткани и все такое. Решать, конечно, тебе…

– Лив. Насрать мне на ткани.

– Но я буду настаивать на светло-золотистых обоях в прихожей, с мускатного цвета узором кирпичиком. А в гостиной поставим берлингтоновский гарнитур «вытертой» кожи из трех предметов. Лора Эшли, знаешь ли, не только ткани с птичками и цветочками для старых дев делает. У нее есть вполне стильные вещи. Все производят – буквально все, – и все можно взять в одном месте, так что…

Чарли оттолкнула сестру и взбежала вверх по лестнице. Захлопнула дверь спальни и привалилась к ней. Старая дева. Это она. И останется такой навсегда. Она слышала, как Лив пыхтит, взбираясь по лестнице, – наверное, для нее это была самая серьезная физическая нагрузка за много лет. Чарли подошла к голому, без занавесок, окну. Подпрыгнула, ухватилась за карниз и оторвала его от стены. Вот так. Теперь Лив не сможет повесить на него шторы от Лоры Эшли.

– Чарли? (Тихий стук в дверь.) Слушай, если не хочешь, чтобы я вмешивалась, почему бы тебе самой не взяться за отделку? Нельзя же вечно жить с голыми полами.

– Это модно, – крикнула Чарли. – Время ковров прошло, да здравствует голый паркет!

Оливия рывком распахнула дверь. Лицо ее было того же цвета, что и обтягивающий грудь ярко-розовый свитер.

– Красивый и хорошо отполированный – да. Но не то, что у тебя. У тебя даже кровати нет.

– У меня есть матрас. Королевского размера.

– Ты живешь, как… как какой-нибудь террорист из сквота! Помнишь того, с бомбой в ботинке, – уродливый мерзавец с длинными волосами и носом как репа, который пытался взорвать самолет? Наверняка даже его спальня была уютнее твоей!

– Лив, мне плохо. Поэтому я и попросила тебя приехать. А не для разговоров про полы. Или про террористов.

– Я знаю, что тебе плохо. Тебе уже больше года плохо. Я привыкла. – Лив обреченно вздохнула. – Слушай, я знаю, почему ты выпотрошила дом, и понимаю, почему не можешь привести его в порядок. Я готова взять все это на себя. Но я правда считаю, что ты почувствуешь себя лучше, если…

– Нет, не почувствую! Мне не станет лучше от того, что я буду сидеть на светло-золотой берлингтоновской хрени! И прошлый год тут ни при чем – ни при чем! Думаешь, я из-за этого в таком состоянии?

Оливия стрельнула глазами по сторонам, словно ожидая подвоха.

– А разве нет?

– Нет! Это из-за Саймона. Я люблю его, и он предложил мне выйти за него замуж. А я обругала его и прогнала.

– И все?

– Да, все! Скукота, да? Снова Саймон Уотерхаус.

– Но я думала… по телефону ты сказала, что с этим разобралась. Он сделал предложение, ты ответила «нет»…

– Конечно, я ответила «нет»! Это же Саймон! Скажи я «да», и он тут же потерял бы ко мне всякий интерес. И еще немного охладел бы к моменту объявления о помолвке. Ко дню свадьбы я была бы ему совершенно безразлична, а к моменту прибытия в номер для новобрачных – ха! – стала бы его худшим кошмаром и самым большим страхом в одном лице.

Глаза Оливии сузились.

– По-моему, я упускаю какой-то жизненно важный аспект ситуации. Саймон даже на свидания тебя никогда не приглашал. Вы даже не целовались ни разу!

Чарли пробурчала что-то неразборчивое. Она целовалась с Саймоном – на вечеринке по случаю сорокалетия Селлерса, незадолго до того, как Саймон окончательно решил, что она ему не интересна и не отверг ее самым унизительным из всех возможных способов, – но об этом она Оливии никогда не рассказывала. Даже сейчас она не могла вспоминать об этой вечеринке.

– Трагедии – его фетиш, – сказала она. – Он просто жалеет меня из-за прошлого года.

– И из-за того, что спальня у тебя, как у человека с бомбой в ботинке, – добавила Оливия.

– Не так уж странно, что он меня любит, правда? За все неправильное, что во мне есть. – Голос Чарли сорвался. – И если он действительно меня любит, а я скажу «да», он тут же перестанет меня любить. Не сразу, но перестанет.

Она застонала.

– Чарли, ты… пожалуйста, скажи, что ты не собираешься принимать его предложение.

– Конечно, нет! Что я, по-твоему, совсем рехнулась?

– Хорошо. – Оливия была удовлетворена. – Тогда и проблемы никакой нет.

– Конечно, так что забудь. Можешь ехать.

– Но я принесла образцы тканей…

– У меня идея: почему бы тебе не засунуть их себе в жопу и не свалить обратно в Лондон? – Чарли свирепо уставилась на сестру.

Оливия уставилась на нее в ответ.

– Я никуда не поеду, пока ты хотя бы не взглянешь на цвет утиного яйца, – произнесла она ледяным и полным достоинства голосом. – Это узорчатый бархат. Посмотри, потрогай. Я оставлю его у двери, когда буду выходить.

Чарли даже растерялась от такой наглости. К счастью, зазвонивший телефон избавил ее от необходимости отвечать.

– Алло? – фальшиво жизнерадостно прочирикала она.

– Чарли? Это Стейси Селлерс, жена Колина Селлерса.

– О…

Блин, блин, блин. Звонок мог означать только одно: Стейси узнала о Сьюки, любовнице Селлерса, и хочет, чтобы Чарли подтвердила то, что ей уже и так известно. Чарли годами представляла себе этот момент и холодела от ужаса.

– Я не могу сейчас говорить, Стейси. Я очень занята.

– Я только хотела узнать, нельзя ли мне как-нибудь к тебе заехать. Мне нужно тебе кое-что показать.

– Сейчас очень неудачное время, – ответила Чарли. Может, и грубо, зато правдиво. – Извини. – Она положила трубку и тут же забыла о Стейси Селлерс. – Это была Лора Эшли, – сообщила она Оливии. – Хотела заскочить, закинуть еще образцов. Сказала, что ты взяла не те.

– Подожди, пока не потрогаешь утиное яйцо. Это просто восторг.

– Я пошутила, – объяснила на всякий случай Чарли. – Прости, что так на тебя набросилась.

– Ладно, ничего, – буркнула Оливия. – Слушай, я все понимаю, правда. Ты хотела бы сказать Саймону «да»?

– В идеальном мире, – Чарли вздохнула, – при совершенно иных обстоятельствах.

В дверь позвонили. Чарли зажмурилась.

– Мать твою, это Стейси!

– Кто?

– Как она сюда добралась так быстро? – Чарли сбежала вниз и распахнула входную дверь, готовая отрицать все.

Но это была не Стейси. На пороге стоял Робби Микен.

– Робби! – удивилась Чарли. – Разве ты не в отпуске по случаю рождения ребенка?

– Пришлось прервать его пораньше. Я чуть с ума не сошел. От ребенка не отойти, поспать нормально не получается…

– Это тебе урок, – улыбнулась Чарли. Осознание того, что у остальных жизнь тоже не сахар, придавало ей уверенности. – Переселиться сюда я тебе не разрешу, даже не рассчитывай.

Микен рассмеялся.

– Прости, что дергаю тебя в такое время. Я решил, ты захочешь это увидеть как можно быстрей. Кто-то сунул это в почтовый ящик сегодня вечером.

Он протянул Чарли сложенный листок бумаги. Маленький, исписанный от руки, вырванный вроде бы из блокнота или тетради.

– Как ребенок? – спросила она, разворачивая листок.

– Отлично. Вечно голодный, вечно плачет. Соски у жены просто как два рубца. Это нормально?

– Уж извини, не в курсе.

– Нормально, – прокричала сверху Оливия. – Пусть потерпит немного, скоро станет легче.

– Моя сестра, – шепнула Чарли. – Не верь, ни хрена она не знает.

Робби усмехнулся:

– Ясно. Ладно, пойду. Хотелось передать тебе это поскорее. Слышал, ты нашла предыдущее.

– Предыдущее?

– Письмо. Про Джеральдин и Люси Бретерик. Разве нет?

Чарли покачала головой:

– Я больше не детектив, Робби.

– Знаю, но… Поверишь, ты единственная, кто прислал поздравление и подарок к рождению ребенка. Ни Уотерхаус, ни Гиббс с Селлерсом не озаботились.

– Они мужчины, Робби. Вот ты часто отправляешь открытки?

Он покраснел.

– Теперь буду, сержант.

Чарли бегло проглядела листок. Интересней, чем она ожидала. Немного истерично, но интересно. Скорее бы Микен ушел – хотелось прочитать письмо целиком и внимательно. Она смотрела на письмо глазами Саймона и не могла отреагировать иначе, чем Саймон.

– Это я купила и отправила тот подарок, – сердито сказала Оливия, когда за Микеном закрылась дверь. – И услышала ли я хоть слово благодарности?

– Лив, принеси телефон. – Чарли подняла руку, не отрывая взгляда от текста.

Душераздирающие вздохи, сопровождавшие появление телефона, она проигнорировала и набрала номер отдела убийств. Пруст ответил после первого же гудка.

– Сэр, это я, Чарли. У меня тут еще одно письмо насчет Бретериков. Опять анонимное, но гораздо более подробное, чем первое. Вам нужно его увидеть.

– И чего ты ждешь, сержант? Вези. И еще, сержант…

– Сэр?

– Отмени все, что у тебя запланировано на сегодня.

– У меня запланирован крепкий здоровый сон.

– Так вот, сон отменяется. Ты мне нужна здесь. Вот я разве сплю?

– Нет, сэр.

– Вот именно, – подытожил Пруст.

Судя по голосу, он был доволен столь стремительной победой.

Тому, кто расследует смерти Джеральдин и Люси Бретерик.

Я уже писала, что Марк Бретерик может оказаться не тем, за кого себя выдает. Только что рядом со своей машиной я нашла мертвого рыжего кота, у которого пасть была заклеена скотчем. Тот, кто это сделал, заодно оставил отметины на моей машине. Думаю, я в опасности – пока меня просто предупредили. Два дня назад кто-то толкнул меня под автобус в центре Роундесли, а вчера за мной следовала красная «альфа ромео», номер начинался на Y.

В прошлом году я встретила в отеле человека, который представился как Марк Бретерик. Возможно, его настоящее имя Уильям Маркс. Вполне вероятно, он сидел за рулем преследовавшей меня машины.

В Корн-Милл-хаус я нашла две фотографии: девочки в униформе школы Св. Свитуна и еще какой-то женщины; они были спрятаны в рамках за снимками Джеральдин и Люси. Рамки с фото были в мусорном пакете. Марк Бретерик собирался их выкинуть. Все четыре фотографии сделаны в приюте для сов в Силсфорд-Касл. Дженни Нэйсмит, секретарь директора школы, забрала у меня эти фотографии. В прошлом году в одном классе с Люси училась девочка по имени Эми Оливар, – возможно, на фотографиях она и ее мать.

Поговорите с бывшей няней Эми, ее телефон 07968563881. Удостоверьтесь, что Эми и ее мать еще живы. И ее отец. Узнайте все, что сможете, о взаимоотношениях Бретериков и Оливаров. Корди О’Хара, мать Уны, лучшей подруги Люси и Эми, может что-нибудь знать. Поговорите с Шайан Томс, помощником учителя. Возможно, в Корн-Милл-хаус спрятаны еще два тела – например, в саду. Когда я туда приехала, Марк Бретерик встретил меня с лопатой в руке. Почему он занимался садом вскоре после гибели жены и дочери? Обыщите здания его компании – обыщите все, к чему он имеет отношение. Спросите его, почему он спрятал фотографии миссис Оливар и Эми за фотографиями своих жены и дочери.

Джин Ормондройд, мать Джеральдин Бретерик, оказалась невысокой женщиной с длинной шеей и узкими плечами. Коротко стриженные серо-стальные волосы обрамляли лицо, завиваясь на концах. Со своего места у стены Чарли видела только волосы и иногда кончик носа. Джин смотрела на Пруста и Сэма Комботекру и обращалась только к ним. Никто не сказал ей, кто такая Чарли, а она не спрашивала.

– Я хотел бы, чтобы вы рассказали инспектору то же, что мне, Джин, – предложил Комботекра. – Не смущайтесь, если будете повторяться. Это нам и нужно.

– Где Марк?

– С детективами Селлерсом и Гиббсом. Без вас он не уйдет.

Чарли не пришлось уточнять у Сэма, насколько серьезно воспринята новая информация: Пруст лично присутствовал на допросах только в исключительных случаях. Если два убийства в Корн-Милл-хаус совершила не Джеральдин Бретерик, значит, у настоящего преступника было шесть или семь дней, чтобы замести следы, – почти неделя, в течение которой полиция была уверена, что убийца изрядно облегчил им работу, покончив с собой. Сложно представить случай более исключительный.

– Марк показал мне дневник Джерри. Я просила его об этом с тех пор, как узнала о существовании дневника, и наконец, слава богу, увидела. Моя дочь этого не писала.

– Расскажите инспектору Прусту, почему вы так в этом уверены, – попросил Сэм.

Интересно, удивило его присутствие Чарли и то, что на ее участии в расследовании настоял сам Пруст? «Наверное, парню нелегко, – подумала она. – Он занял мое место, а тут являюсь я и дышу ему в затылок».

– Ночник Люси, – сказала Джин. – В дневнике все описано неправильно. У Люси действительно был ночник, в форме Винни-Пуха. Он был включен в розетку в ее комнате.

– В дневнике не говорится о форме лампы, не так ли? – спросил Пруст у Сэма.

– Позвольте мне закончить, – прервала его мать Джеральдин. – В дневнике сказано, что Люси хотела оставить дверь открытой, потому что боялась чудовищ. Из-за этого же она просила оставлять свет включенным. Там сказано, что с той ночи, когда она впервые сказала, что боится монстров… – Джин остановилась, несколько раз глубоко вдохнула. – …Что с той самой ночи свет оставляли включенным, а дверь в комнату Люси – слегка приоткрытой. Но зачем было оставлять дверь приоткрытой? Ночник ведь был в ее комнате.

– Мы решили, что лампа стояла не в комнате Люси и дверь оставляли приоткрытой, чтобы туда проникал свет, – сказал Сэм.

– Разве вы не видели ночник? Не нашли его? – Голос Джин был полон презрения.

– Нашли. Джин, откуда нам было знать, что лампа стояла в комнате Люси, а не, скажем, на лестнице?

– Вы его не включали? Не видели, какой он тусклый? Слабое золотистое свечение. И форма. Это детский ночник. В этом весь смысл. Вы должны бы знать об этом.

– Простите, – сказал Сэм. – Я не знал.

– Кто-то должен был знать! Сколько детективов видели эту лампу? У вас что, своих детей нет? Или ваши дети ночниками не пользуются?

– Мои сыновья спали с открытой дверью, и мы оставляли свет в ванной включенным, – сказал Пруст.

– Марк тоже не знал, – сказала Джин, слегка успокоившись. – Он слышал, как Джерри упоминала ночник, но не знал, как тот выглядит и где стоит. Джерри всегда сама укладывала Люси спать и сама вставала к ней ночью. Марк наверняка видел эту лампу сотни раз, но понятия не имеет, как она выглядит.

– Как вы считаете, Марк был хорошим отцом?

– Конечно! Ему просто приходилось много работать. Как и многим другим отцам. Но работал он ради будущего Люси. Он обожает ребенка. – Джин опустила голову. – До сих пор не могу поверить, что ее нет. Моей милой Люси…

– Я вам очень сочувствую, поверьте. И простите, что пришлось заставить вас еще раз переживать это.

– Ничего. Вам необходим кто-то, кто знает о Джерри и Люси даже больше, чем Марк. А это я. И почему вы не показали мне дневник сразу! Надо было сделать это в первую очередь. Я могла бы вам помочь гораздо раньше.

– Решение принимал…

– Я была бабушкой не от случая к случаю! – яростно перебила Джин. – Мы с дочерью созванивались каждый день. Я знала все о жизни Люси: что она ела, как была одета, с кем играла. Джерри мне все рассказывала. Ночник находился в комнате, а вот дверь всегда была закрыта – на этом настаивала сама Люси. Так чудовища из темных уголков дома не могли пробраться к ней в комнату.

Джин оглянулась на Чарли, недовольная реакцией мужчин, которые не издали ни звука. Чарли сочувственно улыбнулась.

– Когда Джерри и Люси приезжали ко мне на ночь, – они часто так делали, когда Марк бывал в отъезде по делам, – ночник они привозили с собой. И дверь Люси должна была оставаться закрытой. И если Люси замечала хоть маленькую щелочку, то впадала в панику. Мы дочитывали сказку, целовали ее на ночь и бежали к двери, чтобы успеть закрыть, прежде чем монстры успеют проскользнуть внутрь.

Пруст подался вперед:

– Вы хотите сказать, что отец ни разу не укладывал девочку спать? Ни разу? По выходным, по праздникам? Он не знал, что у его дочери в комнате стоит лампа и что дверь должна быть закрыта?

– Может, и знал, но укладывала ее спать всегда Джерри. Если Марк был дома, он читал Люси сказку на ночь внизу. Столько сказок, сколько она хотела. Но купала и укладывала Люси только Джерри. Как и во всех семьях, у них были свои сложившиеся правила.

– И тем не менее… – Пруст вытянул мобильник из кармана рубашки, глянул на него, убрал обратно. – Мне кажется странным, что мать и отец не обсуждали страх ребенка перед чудовищами и проблему с дверью.

– Ну почему же, обсуждали. Марк рассказал мне по дороге сюда: он знал про монстров, знал, что у Люси пунктик насчет ночника и закрытой двери, но не помнил точных деталей. Он очень занятой человек, и… мужчины часто не придают значения подобным мелочам.

Чарли восхищалась Джин Ормондройд, которая явно не собиралась плакать. Эта женщина пришла сюда, чтобы заинтересовать полицию информацией, а не демонстрировать чувства.

– И с ночником… это не единственная ошибка. Есть и другие. Например, вовсе не я купила Люси диск с «Энни», его купила Джерри. И разговоры Джерри со мной, описанные в дневнике, – их никогда не было. Я не покупала ей кружку с «Вечным сном» – не было этого!

Кружка с «Вечным сном»? Чарли понятия не имела, о чем речь. «Я здесь не работаю», – напомнила она себе.

– Джин, как вы думаете, кто мог написать этот дневник, раз это была не ваша дочь? – спросил Сэм.

– Видимо, тот, кто ее убил. Не могу поверить, что мне приходится вам об этом говорить. Неужели до вас еще не дошло? Он заставил ее написать дневник, перед тем как убить. И дневник, и предсмертную записку. Заставил ее написать дневник, из-за которого полиция поверила бы, что она способна на все эти жуткие поступки. Но она этого не совершала! И именно этим объясняются столь явные ошибки – Джерри давала понять, что она пишет не по своей воле. Чтобы мы с Марком знали правду.

Вот такое Чарли показалось маловероятным. Если бы Джеральдин хотела намекнуть мужу и матери, что пишет дневник не по своей воле, стала бы она придумывать такие мелкие неточности, как расположение ночника? Стала бы писать, что бабушка купила Люси диск с «Энни», хотя Джин этого не делала? Марк даже не представлял, какой там у Люси ночник. Откуда ему знать, кто купил «Энни»? Нет, вряд ли. Если бы Джеральдин хотела убедить родных, что это не ее дневник, она скорее исказила бы детали, касающиеся работы мужа.

– Джин, мне нужно спросить вас еще кое о чем, – сказал Сэм. – Вы слышали когда-нибудь имя Эми Оливар?

– Да. Это подружка Люси, одна из двух ее лучших подружек. Конечно, я слышала об Эми.

– Когда Люси последний раз с ней общалась?

– Еще до того, как Эми ушла из школы. В прошлом году. В начале лета семья Эми переехала.

– Вы знаете куда? Джин покачала головой.

– Честно говоря, после их переезда я вздохнула с облегчением. И я, и Джерри. Эми была… ну, немножко ненадежной. Непостоянной. Часто расстраивала Люси. Они много ссорились, и заканчивалось все криками и плачем Эми.

– А из-за чего они ссорились?

– Видите ли, Люси… Люси была очень дотошной. Она понимала разницу между правдой и ложью.

– Вы хотите сказать, Эми лгала? – уточнил Пруст.

– Если верить Джерри, постоянно. А Люси, девочка моя ненаглядная, терпеть не могла вранье и старалась образумить Эми. Тогда и случались ссоры. Эми, судя по всему, жила в каком-то воображаемом мире. Никакого чувства собственного достоинства. Знаете, как непросто быть робкой серенькой мышкой в мире агрессивных нынешних детей.

– А как вписывалась в их отношения Уна О’Хара? – спросил Сэм.

Пруст тихо фыркнул. Очевидно, сложные взаимоотношения учениц начальной школы Снеговика не слишком интересовали.

– Эми и тут себя проявила. – Джин поджала губы. – Она хотела, чтобы Уна была ее лучшей подругой, а не Люси. Всячески старалась от Люси избавиться, делилась с Уной секретами и заставляла ее пообещать ничего не рассказывать Люси.

– Какими секретами? – спросил Сэм.

– Да обычные глупости, какие там секреты. Просто хотела, чтобы Люси почувствовала себя брошенной. Шептала Уне что-нибудь вроде: «Мой любимый цвет – розовый, не говори Люси». Иногда она представляла себя принцессой. Она была принцессой, а ее мать – королевой. Джерри говорила… – Голос Джин дрогнул.

– Продолжайте, пожалуйста, – подбодрил ее Сэм.

– Джерри говорила, что Эми как будто… мстила Люси, которая видела ее насквозь и не давала ей выдумывать всякие дурацкие истории.

– Джеральдин была счастлива в браке? – нетерпеливо встрял Пруст, показывая разницу между правильным вопросом и бессмысленным. – Марк с ней хорошо обращался? Они любили друг друга?

– Почему бы вам не спросить Марка? – предложила Джин. – Даже не пытайтесь выставить его виноватым. Он чудесный человек, и он боготворил Джерри. Никогда не повышал на нее голоса – ни разу за все годы, что они были вместе. Вы пытаетесь отыскать в нем несуществующие недостатки, потому что вам нужен козел отпущения.

– Перейдем к перчаткам. – Сэм не стал реагировать на колкость. – Джин, расскажите инспектору Прусту…

– Сами расскажите. Зачем мне повторять?

– Я хочу услышать это от вас! – рявкнул Пруст, и маленькая женщина сжалась в кресле.

«Бедняжка, – подумала Чарли сочувственно, это нам не привыкать».

– У Джерри была пара желтых резиновых перчаток, в ящике под раковиной, чтобы мыть посуду, которую нельзя мыть в посудомоечной машине. Я ей говорила, не надо покупать посуду, которую… – Джин резко оборвала себя. – Перчаток на месте нет. Я хотела вымыть окна, а перчаток не нашла. Марк о них даже не знал, так что он их не трогал. Они всегда лежали под раковиной.

– А не могла Джерри выбросить? – спросил Сэм.

– Нет. Они были почти новые. Обычно она пользовалась одной парой не меньше года. Убийца надел их, чтобы не оставить отпечатков пальцев. И это не мое разыгравшееся воображение, уж поверьте. Какие тут еще могут быть объяснения? А?

Сэм смотрел на Пруста. Все молчали. Яростный и требовательный взгляд Джин Ормондройд остановился на Чарли. Интересно, понимает ли она, подумала Чарли, что ответ, пусть и правдивый, может оказаться хуже незнания.

Вторник, 9 августа 2007

Я не помню, как заснула, но, видимо, все же это произошло, потому что теперь я проснулась. Проснулась в незнакомой комнате, длинной и узкой, с низким потолком. Комнату я не узнаю и, по-моему, впервые в жизни не понимаю, где нахожусь. Одежда в беспорядке, как будто меня выжимали или прыгали через меня, как через скакалку. Кожа на ощупь липкая, спина и ноги сзади мокрые. Я вытягиваю руки, ощупываю поверхность под собой – ткань, плотная махровая ткань. Пытаюсь сесть, осмотреться, но голова гудит. Любое движение вызывает жуткую боль в шее и спине. Осторожно, как стеклянную, опускаю голову, закрываю глаза, чтобы хоть как-то скрыться от слепящего света лампы под потолком. Всего за несколько мгновений свет загоняет мой несчастный мозг куда-то в район переносицы.

В горле сухо до боли. Где я? Что вообще произошло? У меня и раньше бывало похмелье, но чтобы вот так… И я ведь не пила.

Мне становится страшно; ужас стремительно расползается по всему телу, заполняя пространство между крохотными очагами боли, как прилив, затопляющий низины между маленькими островками. В комнате висит запах свежей краски и знакомый тяжелый фруктовый аромат.

Дети. Который час? Мне же надо забрать Зои и Джейка. Это важней, чем понять, где я нахожусь. Представляю их напряженные лица в окне детского сада, вспышку радости в глазах, когда они видят меня, и рывком привожу тело в вертикальное положение, не обращая внимания на боль.

Смотрю на часы. Десять минут первого – о боже! Желудок и сердце одновременно проваливаются в пятки, как будто кто-то крепко связал их вместе и резко дернул вниз. Вот теперь я вспоминаю: Марк. Я упала в обморок на улице, и он помог мне. Не Марк, поправляю я себя. Это не Марк Бретерик.

– Марк! – зову я.

Голос, в отличие от тела, меня слушается. Двигаться, по крайней мере быстро, я точно не могу.

Свешиваю тяжелые затекшие ноги с кровати и вижу, что это не кровать, а нечто вроде высокой скамейки, покрытой белыми полотенцами.

– Марк! – снова кричу я. А как еще мне его называть?

Дверь открыта. Почему он меня не слышит? Десять минут первого. Когда я не приехала за детьми, Нику наверняка позвонили из детского сада. Он, должно быть, с ума сходит.

Нужен телефон. Моя сумка на другой стороне комнаты, на подоконнике маленького окошка. Сползаю со скамейки и пытаюсь встать. Почему я лежала на белых полотенцах? Покачиваюсь, пытаюсь снова сесть на скамью и падаю. Издаю стон, уткнувшись лицом в полосатый ковер. Желтый, зеленый, оранжевый. Несмотря на головокружение, мне удается перевернуться на спину. На потолке лампочка в абажуре из розового стекла.

До меня внезапно доходит: я у него дома. Дома у не-Марка. Он притащил меня к себе.

Встав на четвереньки, снова зову:

– Марк! Марк! Ты тут? – Голос слабеет.

Сумочка будто в сотне миль. Накатывает волна тошноты. Вспоминаю рыжего кота, кровь на его перебитой шее и закрываю рот рукой, чтобы не вырвало.

Стоя на четвереньках, считаю до двадцати и глубоко дышу, пока тошнота не отступает. Ковер весь в ворсинках. Как у нас дома, после того как мы заменили слишком кричащие красные ковры более спокойными серо-зелеными. Новый ковер. Желтые, зеленые, кирпично-красные и серо-коричневые полосы. И рыжие, как кошачья шерсть. Наверняка выбирала женщина.

– Салли?

Он здесь – человек, с которым я провела неделю в прошлом году. Человек из моего приключения. Он нерешительно улыбается, прежде чем зайти в комнату, как будто не хочет вторгаться на мою территорию. Три жиденькие прядки мокрых темно-рыжих волос прилипли ко лбу. Узнаю красный свитер: он носил его в Сэддон-Холл. Сказал, что не понимает дурацкого правила «рыжим нельзя носить красное». В руках у него стакан воды.

– Вот, выпей. Тебе станет лучше.

– Дети… – начинаю я.

– Все в порядке. – Он помогает мне встать, поддерживает, видя, что я готова упасть, ведет к скамейке, – Ник забрал их из детского сада. С ними все хорошо.

Я глотаю воду. Мало. Все еще хочется пить.

– Ты… – Он говорил с Ником. Закрываю глаза. Темнота быстро поглощает пятна света. – Кто ты?

Ощущаю, как теряю все, что мне дорого. Нельзя этого допустить.

– Тебе надо прилечь, – заботливо произносит он. – Поговорим позже.

– Мне надо позвонить Нику, – слабо возражаю я. – Голова болит. Надо поесть.

– Я принесу поесть. И подушку – так тебе будет удобней. – Он издает странный звук, как будто задыхается. – Салли, что случилось? Что у тебя с лицом? Что… ты помнишь, что с тобой произошло?

– Кто ты? – Мне страшно, потому что ответить мне нечего. Понятия не имею, что случилось, почему мне так плохо. – Дай мой телефон. Немедленно. – Я стараюсь говорить как можно тверже.

– Тебе нужно отдохнуть…

– Мне нужно поговорить с мужем. – Адреналин придает мне сил, помогает соображать быстрей. – Кто ты? Отвечай! Это ты подбросил мертвого кота к моей машине?

– Что? О чем ты? Ложись. Глубоко дыши.

Я чувствую себя не такой разбитой, начинаю яснее осознавать происходящее. Нужно срочно набить чем-нибудь желудок, пока мозг не выключился окончательно.

– Люси и Джеральдин Бретерик, – шепчу я. – Мертвы.

– Я знаю.

– Ты не Марк.

– Верно. – Он не смотрит на меня. Ему стыдно.

– Ты лгал.

Он вздыхает.

– Салли, сейчас у тебя не хватит сил на этот разговор. Я принесу тебе поесть, а ты просто полежи, отдохни, ладно?

– Мне надо поговорить с Ником.

– После того, как поешь.

– Нет… – Я чуть не падаю, пытаясь подняться со скамьи.

Веки отяжелели, и глаза болят, надо их закрыть. Про себя я спрашиваю: «Ник точно сказал, что дети в порядке?» Ни говорить, ни двигаться я уже не в состоянии. Меня куда-то уносит. Изо всех сил стараюсь не потерять сознание, остаться в комнате с этим человеком, который сказал, что его зовут Марк Бретерик, но сил не хватает.

Откуда-то издалека я слышу его голос. Успокаивающий, как музыка.

– Помнишь, что ты рассказывала мне в Сэддон-Холл? Как устаешь каждый день, как тебе приходится и работать по двадцать пять часов в сутки, и заботиться о семье? Помнишь? И ты сказала – я это отлично помню, – что тяжелей всего притворяться, будто полна сил, чтобы не расстраивать Ника, когда на самом деле валишься с ног от усталости.

Я так говорила? Обычно я рассказываю такое только подругам, причем только тем, у которых есть дети. Но это правда. Хочу все объяснить, но голос не подчиняется. Ник огорчился бы, если бы узнал, какой тяжелой мне кажется порой жизнь, – он ведь действительно заботится обо мне. «Почему бы тебе не работать на полставки? – предложил бы он. – Три дня в неделю. Или даже лучше два». Он это уже предлагал, после рождения Зои. Еще до того, как я поняла, что надо притворяться вечно бодрой и энергичной. «Я тоже могу работать поменьше, – добавил он с надеждой. – Мы сможем проводить больше времени дома, отдыхать всей семьей». Я ответила решительным «нет», отказалась даже обсуждать это, потому что тогда пришлось бы признаться, что я слишком люблю свою работу. Я не хочу работать меньше, даже если это означает, что скоро развалюсь на части от вечной усталости. Я рискну. А от мысли, что и Ник будет работать меньше, чтобы проводить больше времени с семьей (и при этом меньше зарабатывать), по спине бегут мурашки.

– Твой организм пытается тебе сказать, что домой ты ехать не готова, – продолжает тем временем успокаивающий голос. – Послушай его. Помнишь, как ты рассказывала, что тяжелее всего возвращаться домой после командировки?

Но я же не была в командировке. Говорить я по-прежнему не могу. Спорить просто нет сил.

– Ты с ног валишься от усталости, единственное, чего тебе хочется, – упасть в кровать и не вылезать из нее следующие сутки. Но Зои и Джейк так скучали, а Нику приходилось справляться со всем в одиночку, пока тебя не было, так что отдохнуть тебе не светит. Ты развлекаешь детей, а Ник берет выходной – покататься на велосипеде или встретиться с друзьями в пабе. Из-за чувства вины, из-за того, что часто задерживаешься на работе, а Ник этого не делает никогда, ты соглашаешься. Ты ненавидишь возвращаться из командировок, потому что знаешь: тебе придется надрываться даже больше обычного, чтобы искупить свое отсутствие.

Он все еще здесь? Голос его, но слова мои. Так я рассуждаю в особенно неудачные дни. Это не мои настоящие мысли, не мои настоящие чувства. Нет. Все не так. Остановись.

– Я спросил, почему ты ничего не скажешь Нику. Помнишь? Ты ответила, что он не поймет. Он считает, что честно выполняет свою половину работы. Он просто не замечает того, что ты делаешь. Для него этих проблем не существует.

Я стараюсь подумать об этом, но голова как будто набита ватой.

– Вы по очереди встаете первыми по выходным, но на самом деле тебе всегда приходится вставать рано. – Мои слова, его голос. Он помнит каждое мое слово. – И ты не наслаждаешься утренним сном, в отличие от Ника. Его-то все устраивает: когда твоя очередь вставать пораньше, он вылезает из кровати в десять, видит безупречно чистый дом, радостно играющих сытых и переодетых детей – причесанных и с чистыми зубами, – а ты все еще в халате, голодная, только-только собираешься выпить кофе или позавтракать.

А на следующей неделе я встаю в девять и вижу ноющих голодных детей, все еще в пижамах, вокруг них раскиданы все игрушки, которые у нас есть, в раковине гора грязной посуды, а Ник сидит на кухне с кофе и газетой…

– Ты еще кое-что сказала тогда, в Сэддон-Холл…

Он по-прежнему здесь. Что он там говорил? Что-то гадкое о Нике. Нельзя ему доверять. Он накачал меня наркотиками? Поэтому я так себя чувствую?

– Ты сказала, что никогда не пожалеешь, что лгала, не пожалеешь о нашей неделе вместе. Ты сказала: «Если сама о себе не позабочусь, кто позаботится?»

Его голос звучит словно в узком, темном колодце у меня в голове. Вскоре все заволакивает темнотой.

Когда я прихожу в себя, его нет. Смотрю на часы. Без четверти два. Жутко болит живот, страх по-прежнему переполняет меня, и я по-прежнему ничего не понимаю, но движения даются уже не так мучительно. Сползаю со скамьи, раздается металлический звон. На чем я лежала? У этой штуки толстая металлическая ножка с круглым основанием. Колеса. Лежа на полу, я видела колеса, но не обратила на них особого внимания. Наклоняюсь, чтобы удостовериться, что память меня не подводит. Не подводит. Снова раздается какой-то металлический звук. Лязганье.

Стягиваю полотенце, потом еще одно – под ними бежевая кожа. Что-то знакомое. Медицинская кушетка для осмотров? К горлу подкатывает ком, и я срываю все оставшиеся полотенца разом. Из одного конца длинного, обитого кожей стола что-то торчит – большая горизонтальная петля, вроде жесткого аркана, покрытая той же бежевой кожей. Я знала, что она там будет. И все равно мне становится дурно.

Даже если бы я не знала, что это, петля бы меня ужаснула. От того, что мне известно ее предназначение, легче не становится. Этого не должно здесь быть. Не должно. В этом есть что-то чудовищно неправильное. Это массажный стол, такой же, как в отеле «Сэддон-Холл». На таком же мне три или четыре раза делали массаж в ту неделю, которую я провела с Марком.

Не с Марком. Он лгал.

Добредаю до двери, зная, что в этот раз никакие предложения поесть и отдохнуть меня не остановят. Ничто не помешает мне вернуться домой, к Нику и детям.

Дикий крик, рвущийся из моего горла, когда я вспоминаю второй металлический щелчок, никак не может изменить того факта, что дверь заперта.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 5 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

3 мая 2006, девять вечера

Один из «побочных эффектов» материнства состоит в том, что я избавилась от некоторых страхов и явно лишилась части воображения. Я настолько поглощена собственными чувствами, что представить не могу, как кто-нибудь может не испытывать того же самого. Идеальный пример: в субботу мы с Корди возили Уну и Люси на плавание. На обратном пути остановились у супермаркета «Уэйтроз». Обе девочки заснули. Я предложила Корди быстренько сбегать туда и обратно, оставив их в закрытой машине. Я всегда так делаю с Люси, но Корди пришла в ужас.

– Да как можно! – возмутилась она. – Что, если машина взорвется? Однажды такое случилось – я слышала в новостях. Дети погибли, потому что их оставили в машине, а ее бензобак взорвался.

– А если мы возьмем их с собой и крыша «Уэйтроз» обрушится? – попыталась я урезонить ее.

– Мы не можем оставить их одних, – упорствовала Корди. – Вдруг их похитит какой-нибудь псих.

– Они устали, – возразила я. – Пусть поспят. Машина будет заперта.

Я знала, что этот аргумент слабее предыдущего. Психопат вполне может разбить окно и похитить девочек. Мне хотелось сказать: зачем брать с собой в магазин двух пятилетних девочек, если можно этого не делать? Под «психом» Корди, очевидно, подразумевала «педофила». Я попыталась представить себе его мысли. Ничего не получилось. Мне сложно поставить себя на место взрослого, который добровольно ищет общества детей. Знаю, люди сплошь и рядом радуются детской компании, причем чаще всего никаких дурных намерений у них и в помине нет, но мне это кажется диким. А чего не можешь представить, того не можешь бояться.

Вчера вечером Марк предложил на каникулы поехать за границу, и тут выяснилось, что и от боязни летать я тоже избавилась. Я абсолютно убеждена, что ни один самолет со мной на борту не разобьется, потому как авиакатастрофа избавит меня от бесконечной родительской каторги, а закон подлости гласит, что от своих оков так просто не отделаешься. Погибни я в авиакатастрофе, и мне не придется годы торчать рядом с замками-батутами, пахнущими рвотой и потными носками, или играть в игру «дай-скорей-пакет», когда Люси выплевывает мокрые комки непрожеванного сэндвича мне в руку. Я не говорю, что хочу умереть, – я просто знаю, что не умру.

Марку я ответила, что не собираюсь уезжать из страны в совершенно неудобное для меня время только потому, что руководству школы пришло в голову устроить учителям отпуск подлиннее. Как же меня это бесит: тратишь целое состояние, чтобы отдать ребенка в частную школу, а они устраивают каникулы длинней, чем государственные. По-моему, это называется мошенничеством.

Мишель ясно дала понять, что на нее я могу больше не рассчитывать. Она уматывает на каникулы со своим жирным, уродливым парнем, из которого слова не вытянешь, – билеты уже заказаны. Я предложила ей заоблачную сумму, чтобы отменить поездку, но Мишель влюблена (Боб знает, как и почему, учитывая крайнюю степень непривлекательности объекта любви), и у нее, похоже, выработался иммунитет к моим «финансовым поощрениям». В крайнем отчаянии, конечно, можно попросить одну из школьных мамаш взять Люси на каникулы. Хоть одна из них наверняка планирует уничтожить две недели своей жизни, проведя их с детьми, так что может и мою дочь прихватить. Я ей куплю новый пылесос или фартук – в общем, найду как отблагодарить, а Люси сможет провести две недели, впитывая советы о том, как получше пожертвовать собой и стать домашней рабыней; ведь женщинам, которые хорошо усвоили этот урок, живется гораздо легче.

Попросить маму, которая, по идее, должна бы мне помогать, – вообще не вариант. Я звонила ей вчера вечером, но так и не узнала, сможет ли она взять Люси, поскольку до этого разговор так и не дошел. Она заявила, что я должна хотеть присматривать за собственной дочерью во время каникул.

– Должна? – спросила я. – Ну а я не хочу. Я не могу в течение двух недель не вспоминать о себе. Тогда уж проще запереться на две недели в подвале, связать себе руки и всунуть кляп.

Мне просто необходимо иногда говорить что-нибудь в этом роде, «лаять, а не кусать», ведь это единственный оставшийся у меня способ почувствовать себя свободной и сильной. Мама должна бы радоваться, что я борюсь с депрессией юмором, вербально. Все эти ужасные слова я произношу, чтобы сохранить рассудок. Если бы хоть раз мама сказала: «Бедняжка, две недели с ребенком, кошмар какой», я бы не чувствовала себя такой отвергнутой. Или вот еще более разумный ответ: «Тебе надо начать думать о себе – почему бы не отправить Люси в интернат?» Я никогда этого не сделаю, Боб свидетель. Мне нравится видеть Люси каждый день, просто не нравится целыми днями смотреть только на нее. Само предложение отправить ее в интернат расшевелило бы мой материнский инстинкт, которому (кто угодно с каплей сообразительности уже допер бы) не помешала бы небольшая встряска.

К несчастью, «обратная психология» маме недоступна. Она заплакала и сказала:

– Я не понимаю, зачем ты завела ребенка. Разве ты не знала, что тебя ждет? Не знала, что это тяжелая работа?

Я ответила, что понятия не имела, на что похоже материнство, поскольку никогда раньше не пробовала. И, напомнила я ей, она лгала мне. Всю мою беременность она твердила, что материнство – тяжкий, но не тягостный труд, потому что ты любишь своего ребенка.

– Полная чушь, – продолжала я. – Да, ты любишь своего ребенка, но легче от этого не становится. Если любишь кого-то, это ведь не значит, что ты хочешь пожертвовать собственной свободой. Даже если очень кого-то любишь, с чего радоваться тому, что твоя жизнь становится хуже, откуда ни посмотри?

– Твоя жизнь не стала хуже, – возразила мама. – У тебя прекрасная, просто чудесная дочь.

– Это ее жизнь. Жизнь Люси, а не моя. – Тут я вспомнила статью, которую читала вчера в поезде, и добавила: – Это настоящий «заговор молчания». Никто не рассказывает будущим матерям, что их ждет на самом деле.

– Заговор молчания! – взвыла мама. – Ты только и делаешь, что ноешь, как ужасна твоя жизнь, с тех пор, как родилась Люси. Хотела бы я, чтобы существовал «заговор молчания»! Мне было бы гораздо легче.

Я бросила трубку. Жаждет молчания, пусть его и получит. Конечно, я с легкостью могла победить в споре, просто заметив, что я настолько эгоистична и так забочусь о себе, потому что с самого моего рождения мамочка носилась со мной как с писаной торбой. Она даже не намекнула ни разу, что у нее и своя жизнь есть, что она существует не только ради обслуживания меня.

В маминых глазах я была маленькой богиней. Любой мой каприз немедленно удовлетворяли. Меня никогда не наказывали: достаточно было просто сказать «извините» – и меня тотчас прощали, да еще и поощряли за каждое извинение. А вот Люси наверняка будет куда внимательней относиться к другим людям, потому что она с самого детства усвоила, что она не пуп Земли.

Наши с мамой отношения так и не пришли в норму после скандала с «Вечным сном». На Рождество после рождения Люси Марк уехал на конференцию. Мама приехала к нам. Она привезла мне небольшой сувенир – кружку с изображением обложки «Вечного сна» Раймонда Чандлера. Я распаковала ее рождественским утром, после четырех бессонных ночей подряд, четырех дней шатания по дому как оживший труп, с Люси на плече; я укачивала ее, чтобы хоть немного поспать самой.

– «Вечный сон»? – рявкнула я на маму. Сперва я даже не поверила, что она может быть так жестока. – По-твоему, это смешно?

Она изобразила невинность:

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

Я потеряла контроль над собой, начала орать:

– Вечный сон! Вечный, мать твою, сон? Да я за два гребаных месяца ни разу не спала больше часа подряд!

Чашку я швырнула в камин, она разлетелась на куски. Мама расплакалась, принялась клясться, что она это не специально. Наверное, так оно и было. Она не злая, просто глупая – слишком практичная, чтобы быть чувствительной.

Я не могла не заметить, что, несмотря на все свои речи, мама не перезвонила и не предложила помочь, как сделали бы многие чрезмерно чадолюбивые бабушки на ее месте. Я все больше убеждаюсь, что она так сильно волнуется из-за Люси только потому, что так мало помощи готова предложить.

9.08.07

Это не из-за меня, – сказал Марк Бретерик. – Как бы вы ни притворялись, мы оба это знаем. Вы знаете, что ваши люди делают с землей, выкопанной в моем саду. – Он указал через окно гостиной на команды полицейских в спецовках.

Сэм Комботекра, гораздо более тихий и серьезный, чем обычно, стоял рядом с ними, ссутулившись и сунув руки в карманы. Саймон не сомневался: Сэм надеется, что они ничего не найдут. Комботекра ненавидел переживания, что сопровождают преступления; ненавидел неловкость, неизбежную при аресте, когда, глядя человеку в глаза, должен объявить ему, что он совершил нечто ужасное. Особенно бывает не по себе, если раньше ты относился к этому человеку совершенно по-другому.

Сам виноват. Лез бы поменьше со своим «Марк, мы понимаем, как вам тяжело», и ни хрена бы они сегодня не нашли.

– Наши люди постараются свести ущерб к минимуму, – заверил Саймон.

– Я не о том. Знаете, в этом есть что-то аллегорическое. Вроде бы вы пытаетесь что-то раскопать, хотя на самом деле все равно наоборот – закапываете собственные неудачи. Вот зачем вы устроили этот бедлам! – Бретерик все-таки сменил покрытую пятнами пота голубую рубашку, которую носил много дней, на чистую, горчичного цвета, с золотыми запонками.

– Закапываем что? – переспросил Саймон.

– Реальную ситуацию. Вы совершенно ее не поняли, не так ли? А столкнувшись с неизбежными трудностями, решили сделать меня козлом отпущения, потому что это проще, чем признать, что все это время я был прав: некий Уильям Маркс, которого вы не можете найти, убил моих жену и дочь!

– Мы не решаем, кого сделать преступником. Мы просто ищем улики, которые либо обличают, либо оправдывают подозреваемого.

Презрение исказило лицо Бретерика.

– То есть под бегонией вы рассчитываете найти доказательства того, что я не совершал преступления, так?

– Мистер Бретерик…

– Доктор Бретерик. И вы не ответили на мой вопрос. Зачем вы уничтожаете мой сад? Почему ваши люди раздражают мой персонал, просматривая все, до последнего клочка бумаги, в моем офисе? Очевидно, вы ищете доказательства того, что я убил Джеральдин и Люси. Ну так вы их не найдете, потому что я этого не делал.

Примерно то же Саймон Уотерхаус и Сэм Комботекра сказали вчера Прусту: очевидно, что Бретерик не виновен в единственном преступлении, о котором им доподлинно известно.

– Ты прав, Уотерхаус, – согласился их шеф – впервые за время работы над этим делом. Если бы Саймон носил слуховой аппарат, то снял бы его и как следует встряхнул, чтобы проверить, нормально ли он работает. – Радуйся, что ты не на моем месте. Мне приходится выбирать: либо стать всеобщим посмешищем, потратившим тысячи фунтов, потому что купился на бредовые домыслы какого-то безымянного фантазера про мертвых кошек и копающихся в саду свеженьких вдовцов, – либо войти в историю как инспектор, упустивший важный след, потому что не нашел трупы, спрятанные на грядке в теплице. И тогда, можешь поставить на это всю свою будущую пенсию, их лет через пять найдет какой-нибудь скучающий постовой, решивший позагорать на природе в свой честно заработанный выходной.

– Сэр, тела либо есть, либо их нет, – заметил Саймон. – Если мы не будем их искать, они не появятся там сами по себе.

Снеговик одарил его своим фирменным ледяным взглядом.

– Не будь педантом, Уотерхаус. Главная проблема с педантами – ответить им можно только так же педантично. Я пытался сказать – и это понял бы любой, у кого мозг работает нормально, – что опасаюсь, что наши поиски не принесут результата. И в то же время боюсь, что если проигнорирую эту чертову анонимку…

– Мы прекрасно вас понимаем, сэр, – поспешно вмешался вчера Комботекра. Для человека, всячески стремящегося избегать проблем, он выбрал странную профессию.

– Имя Эми Оливар вам о чем-нибудь говорит? – спросил сейчас Саймон у Марка Бретерика.

– Нет. Кто это? Та женщина, похожая на Джеральдин?

– Девочка. В прошлом году училась в одном классе с Люси.

Разочарование, спешно замаскированное гневом, невозможно было не заметить.

– Вы вообще слушаете, что вам говорят? Всеми школьными делами занималась Джеральдин.

Из-за спины Саймона раздался тихий голос:

– Вы не знаете, как звали подруг Люси? – К ним незаметно присоединился Комботекра.

– По-моему, одну из них звали Ума. Я почти наверняка встречал их пару раз, но…

Зазвонил телефон.

– Могу я ответить?

Саймон кивнул. Короткую и непонятную, но явно обличительную речь Бретерик закончил словами:

– Основано должно быть на модели клиент-сервер, с многоуровневым BOMS.

– Работа? – спросил Саймон.

– Да. Я думал, вы прослушиваете мой телефон. Если что-то непонятно, можете спрашивать.

«Как он может сейчас работать? Самодовольный говнюк», – подумал Саймон. Ну хорошо, самое время для ответного удара.

– Фотографии, о краже которых вы заявили… За фотографиями Джеральдин и Люси были спрятаны еще два снимка. Мы считаем, что на них Эми Оливар и ее мать.

Бретерик медленно выдохнул.

– Что? Что вы хотите сказать? Я… у меня не было их фотографий… Я не знаю ни Эми Оливар, ни ее матери. Кто вам это вообще рассказал?

– Фотографии из приюта для сов… Вы сами их снимали?

– Нет. Понятия не имею, кто снимал.

– Вы вставили их в рамки?

– Нет. Я ничего о них не знал. Просто однажды они появились на каминной полке. И все.

Саймон ему, в общем-то, верил, но звучало неубедительно.

– Просто появились?

– Не буквально, конечно! Джеральдин, наверное, вставила их в рамки – она всегда так поступала с любимыми фотографиями и рисунками Люси – и поставила на каминную полку. Снимки мне понравились, и я забрал их в свой офис. Это все, что я о них знаю. Но зачем бы Джеральдин вставлять фотографии этой Эми Оливар и ее матери в те же рамки? Это же бессмысленно.

– Джеральдин была дружна с Оливарами?

Бретерик ответил вопросом на вопрос:

– Откуда вы знаете про фотографии? Вы нашли женщину, которая их украла? – Он подался вперед: – Если вам известно, кто она, вы должны мне сказать.

– Марк, о чем вы с Джеральдин обычно разговаривали? – спросил Комботекра. – По вечерам, к примеру, после ужина.

– Не знаю! Обо всем. Что за глупый вопрос. О работе, о Люси… вы не женаты?

– Женат.

– Нет, – быстро сказал Саймон. Он не хотел дожидаться, пока ему зададут тот же вопрос. Лучше сразу с этим разобраться.

Бретерик уставился на него.

– Ну значит, вам никогда не узнать, как себя чувствуешь, когда твою жену убивают.

Саймон решил, что Бретерик как-то чрезмерно полагается на идею «во всем ищи хорошее».

– Я знаю всех друзей моих сыновей по именам. И их родителей, – сказал Комботекра.

– Рад за вас, – процедил Бретерик. – А вы знаете, как построить с нуля бескриогенную охладительную установку, которая необходима каждой лаборатории в мире? Которая сделает вас богатым?

– Нет, – ответил Комботекра.

– А я знаю. У всех свои недостатки, сержант.

Почувствовав себя третьим лишним, Саймон решил напомнить о своем существовании:

– Ваша теща утверждает, что в дневнике ее дочери есть фактические ошибки. К примеру, она не покупала Джеральдин кружку с «Вечным сном». Джеральдин не впадала в ярость, не разбивала кружку и не обвиняла мать в бесчувственности.

Бретерик кивнул:

– Джеральдин не писала этот дневник. Его написал убийца.

– Но вы поняли это только после рассказа Джин. Так? Вы ведь читали дневник задолго до того, как его увидела Джин. Несколько раз, смею предположить?

– Перечитывал снова и снова. Большую часть могу процитировать по памяти, это мой новый фокус для вечеринок. Наверняка меня все будут приглашать.

– Почему вы сразу не сказали: «Этого не было, моя жена не могла этого написать»?

Саймон смотрел, как и без того землистое лицо Бретерика сереет.

– Не валите все на меня! Вы все твердили, что Джеральдин убила Люси и покончила с собой. Да, мне казалось, что она не могла такого написать, никак не могла, но вы заявили, что дневник ее.

– Я говорю не об описанных там чувствах. Они действительно могли быть для вас неожиданностью. Я говорю о фактах – о разбитой кружке, о том, чего просто не происходило.

– Не знаю я ничего про кружку! Откуда мне знать? Этот дневник полон искажений и лжи. Я говорил вам, что все там неправильно. Я говорил, что его написал кто-то другой. Я не узнал Джеральдин, ее мыслей, ее жизни. Называть Бога Бобом? Никогда не слышал, чтобы Джеральдин и Люси так говорили, ни разу.

В окно гостиной постучал один из полицейских. Комботекра подошел к окну, заслонив сад. Саймон созерцал спину сержанта и вслушивался в наступившую вдруг тишину. Сердце забилось чаще.

– Что? – Бретерик увидел выражение лица Комботекры. – Что вы нашли?

– Это вы мне скажите, Марк, – ответил Комботекра. – Что мы нашли?

Он кивнул Саймону и незаметно поднял два пальца. Либо Саймон разучился читать подобные сигналы, либо под прямоугольным газоном Марка Бретерика нашли два трупа.

Чего ему не мог сказать никакой условный сигнал – чьи это тела. Эми Оливар и ее матери?.. Впрочем, сейчас его гораздо больше интересовал совсем другой вопрос. Кто написал анонимное письмо?

Откуда эта женщина столько знает и где, черт возьми, искать ее?

– Эми Оливер. – Гиббс через плечо Селлерса глядел на фотографию долговязой, остроглазой девочки в школьной форме, сидящей на кирпичной стене.

Оба детектива последний раз посещали школу еще подростками и потому чувствовали себя не в своей тарелке. Гиббса не любили учителя, а Селлерс, симпатичный и популярный, ежедневно получал выволочки за болтовню на уроках.

– Не слишком счастливая девчушка, – вполголоса пробормотал Селлерс, чтоб ни Барбара Фитцджеральд, ни Дженни Нэйсмит его не услышали. Обижать их не хотелось, хоть Селлерсу они и не нравились.

Миссис Фитцджеральд – старуха, седые волосы ниже пояса и очки в пол-лица. У Дженни Нэйсмит возраст вполне подходящий, лицо приятное, да и кожа хорошая, но с виду настоящая грымза. Наверняка обожает командовать.

С другой стороны, эти женщины охотно помогали. Уже через минуту после прибытия полиции отыскали две фотографии и опознали на них женщину и девочку. А сейчас миссис Фитцджеральд роется в шкафу с документами, ищет список участников прошлогодней экскурсии. Селлерс не представлял, зачем вообще хранят такие бумажки. «Мы все храним», – гордо пояснила Дженни Нэйсмит.

– Имя знакомое. Эми Оливер. – Селлерс сдавленно хмыкнул. – Джейми Оливер вспомнился[12].

– Ненавижу этого придурка, – пробурчал Гиббс. – Вечно впаривает всякое дерьмо. «А теперь намажьте гренки маслицем. Да, и сосиски с пюре – просто зашибись».

– Пишется немного иначе. – Барбара Фитцджеральд оставила шкаф в покое. – Фамилия Эми имеет испанский корень. От оливы. Гиббс глянул в блокнот.

– Да? Так вот почему ее мать зовут… – он с трудом разбирал собственный почерк, – Кончита?

Селлерс едва сдержал смешок.

– Энкарна, – без улыбки поправила Барбара Фитцджеральд. – Сокращенно от Энкарнасьон. Что по-испански означает «вочеловечивание». У многих испанцев библейские имена. Я же вам говорила, семья Эми переехала в Испанию.

– У миссис Фитцджеральд поразительная память, – сказала Дженни Нэйсмит. – Она помнит абсолютно все о каждом из наших учеников.

Гиббс исправил в блокноте фамилию Эми. Остался еще один вопрос – о женщине, которая принесла фотографии в школу. Эстер Тейлор, так она представилась Дженни Нэйсмит. Тейлор – вполне распространенная фамилия, но вот имя Эстер встречается не так уж часто, и если она действительно похожа на Джеральдин Бретерик… ну, найти ее будет не слишком сложно.

– Простите, никак не могу отыскать список, – извинилась миссис Фитцджеральд. – Если все же найду, сразу передам вам. Вообще-то я сама тогда ездила с детьми, так что примерный список могу набросать прямо сейчас. Вас это устроит?

– Да, вполне, – вежливо ответил Селлерс.

– Вы случайно не заметили, кто фотографировал? – спросил Гиббс. – И кто снимал Джеральдин и Люси Бретерик?

Барбара Фитцджеральд покачала головой:

– Там все щелкали фотоаппаратами как заведенные. Обычное дело во время экскурсий.

Фамилию Бретериков в беседе упомянули впервые. Миссис Фитцджеральд отнеслась к этому спокойно. Дженни Нэйсмит рылась в шкафу, так что ее лица Селлерс не видел.

– Что вы можете рассказать про Энкарну Оливар? – спросил он.

– Ну, она работала в банке в Лондоне.

– Знаете в каком?

– Да. В «Лиланд-Карвер». Благодаря Энкарне они спонсируют нашу ежегодную весеннюю ярмарку.

– Вы не знаете, как с ней связаться?

– Обычного адреса они, по-моему, не оставляли. Но мы получили от нее электронное письмо, она рассказывала про свой новый дом в Нерхе.

– Нерха, – записал Селлерс. – Вряд ли вы…

– Нет, но я помню электронный адрес, – улыбнулась миссис Фитцджеральд.

– Можно воспользоваться вашим компьютером? – спросил Гиббс.

Дженни Нэйсмит кивнула и провела его к своему столу.

– Стоит попробовать, – бросил Гиббс Селлерсу, усаживаясь перед монитором.

– А здешний адрес Эми вы знаете? – спросил Селлерс у директрисы. – Может, Оливары оставили свой испанский адрес новым жильцам.

– Вполне вероятно, – согласилась миссис Фитцджеральд. – Отличная идея. Сейчас поищу.

Селлерс немного успокоился – хоть что-то эта старушенция не помнит наизусть. А то уже начало казаться, будто старуха обладает сверхъестественными способностями.

– Но с Эми… ведь с ней все в порядке?

Не отрываясь от компьютера, Гиббс ответил:

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Мы считаем, что с ней все хорошо, пока не убедимся, что это не так. Надеюсь, не убедимся. – Селлерс ободряюще улыбнулся директрисе.

– Вы ведь сообщите мне, если что-нибудь узнаете?

– Конечно.

– Мне нравилась Эми. Очень умная, пылкая, творческая девочка, но, как многие чувствительные натуры, реагировала она на все чересчур бурно. Иногда даже истерически. Думаю, Эми много фантазировала, чтобы жизнь была интересней. Вероятно, она будет из тех женщин, что каждую мелочь раздувают до размеров трагедии. Однажды она мне сказала: «Миссис Фитцджеральд, моя жизнь – просто сказка, правда? И я – главная героиня». Я ответила: «Конечно, Эми, так и есть», а она мне: «Значит, я могу решать, что произойдет».

– Спиллинг, Бэлчер-Клоз, дом два, – сообщила Дженни Нэйсмит. – Прежний адрес Эми. Вам нужна карта? Или у вас навигатор?

Селлерс сдержал улыбку.

– Как-нибудь найдем, – ответил он.

Может, обломится командировка в Испанию? Черт, не могли они во Францию умотать? Тогда можно было бы взять с собой Стейси, попрактиковалась бы в своем французском. Селлерс учил французский в школе, даже получил четверку на выпускном экзамене, и посматривал на жену свысока, считая ее бездарной по части языков. С французским у нее явно не клеилось. Так что поездка во Францию была бы кстати. Может, испанский проще? Что, если уговорить ее заняться испанским вместо французского… Или свозить в Испанию Сьюки…

Барбара Фитцджеральд передала Селлерсу список имен. Он пересчитал: двадцать семь. Прекрасно. Интересно, Комботекра заставит опрашивать все двадцать семь человек, чтобы выяснить, не помнят ли они, кто кого фотографировал во время экскурсионной поездки год назад? Забавно.

Он направился к выходу и только на крыльце сообразил, что Гиббс остался в кабинете. Пришлось возвращаться.

Дженни Нэйсмит расхаживала вдоль своего стола – видимо, природная вежливость не позволяла осведомиться, когда освободят ее компьютер. Гиббс тупо пялился на экран, на котором висела страница почтового клиента Yahoo. Ну дебил дебилом, подумал Селлерс, разве что слюни не пускает.

– Ты готов? Ты ведь не ждешь, что Эми Оливар ответит немедленно, правда? Она сейчас в школе.

– И что? Школы только этим и занимаются – покупают компьютеры, чтоб дети развлекались вместо учебы.

– У нас все к тому идет, – донесся голос Барбары Фитцджеральд, успевшей удалиться в свой кабинет. – В государственном секторе, по крайней мере. Насчет Испании не скажу. Но знаете, сидеть и ждать и вправду бесмысленно. – К изумлению Селлерса, она ласково улыбнулась Гиббсу. – Попробуйте позже.

Гиббс что-то хрюкнул в ответ, но послушно выбрался из кресла.

По дороге к машине Селлерс подначил напарника:

– Мудрые слова, приятель. Твоя Дэбби так же говорит, когда ты лажанешься в койке? «Попробуй чуть позже…»

– У меня в койке все путем, – огрызнулся Гиббс. – Ладно, что теперь?

– Надо бы доложить Комботекре. – Селлерс достал телефон.

– Он азиат? – спросил Гиббс. – Наш стэпфордский муженек?

– Разумеется, нет. Наполовину грек, наполовину англичанин.

– Грек? А с виду китаеза.

– Сержант, это я. На фотографиях действительно Эми Оливар и ее мать. Да, не Оливер, а Оливар. Снимки принесла женщина, назвавшаяся Эстер Тейлор… Простите? Хорошо, сержант. Будет сделано.

– Что, твою мать, случилось?

Селлерс щелкнул по экрану мобильного. Он вспомнил воздушные шары, надутые гелием, что дарили его детям на праздниках. Малышня никогда не могла удержать рвущиеся вверх шары, и рано или поздно те взмывали в небо. И оставалось лишь провожать их взглядом. И чувствовать, что от тебя уже ничего не зависит.

– Корн-Милл-хаус. В саду. Они нашли еще два тела. Одно из них – детское.

– Мальчик или девочка? – спросил Саймон, прекрасно понимая, что обычно такой вопрос задают при гораздо более счастливых обстоятельствах.

Саймон, Комботекра и патологоанатом Тим Кук стояли у дверей теплицы, в стороне от остальных. Комботекра раньше не работал с Куком. Саймон – неоднократно. Они с Селлерсом и Гиббсом звали эксперта запросто, Куки, и не раз пропускали с ним стаканчик-другой в «Бурой корове», но признаваться в этом Комботекре не хотелось. Саймону было стыдно за это прозвище, ну разве можно взрослого человека называть Куки.

– Не уверен, – ответил патологоанатом.

Высокий и худой Кук был лет на пять моложе Саймона. Саймон знал, что подруге Кука пятьдесят два, что они познакомились в местном теннисном клубе. Кук мог долго и невероятно занудно рассуждать о теннисе, но ни слова не говорил – несмотря на все старания Селлерса и Гиббса – о своей немолодой спутнице жизни.

Саймон не верил, что разница в возрасте не волнует Кука. Сам он не смог бы жить с женщиной на двадцать лет старше себя. Или на двадцать лет моложе, если уж на то пошло. Да вообще ни с какой не смог бы. Он отогнал незваную мысль. Половину времени Саймон молился, чтобы Чарли изменила свое решение, а другую – радовался, что ей хватило здравого смысла ему отказать.

– Не уверен? – нетерпеливо сказал он. – Это твое «мнение эксперта»?

– Это девочка, – тяжело вздохнул Комботекра. – Эми Оливар. А женщина – ее мать, Энкарна Оливар. Наверняка они. Семейное убийство, модель вторая. Непросто будет удержать репортеров в узде.

– Уверенности пока нет, – возразил Саймон. Эту фразу он точно никогда не забудет. Семейное убийство, модель вторая. – Кем бы они ни оказались, это не семейное убийство. – Использовать придуманный Харбардом термин было неприятно. – Не могла же миссис Оливар похоронить сама себя, да еще и устроить сверху грядку. Или ты думаешь, что убийца – ее муж? Мистер Оливар? Как его зовут?

Комботекра пожал плечами:

– Как бы его ни звали, он похоронен здесь же. Марк Бретерик убил всю семью Оливар, и он же убил Джеральдин и Люси.

Саймон дорого бы дал, чтобы здесь оказался Пруст, который мог устроить Комботекре заслуженную головомойку.

– Какого хрена… Нам, конечно, придется предъявить ему обвинение, но… ты правда думаешь, что он убийца? Мне казалось, он тебе нравится.

– С чего ты взял? – сухо спросил Комботекра. – Я просто был вежлив.

– Наверняка он убийца, – встрял в разговор Кук. – В его доме меньше чем за две недели нашли четыре трупа.

Ни Саймон, ни Комботекра не удосужились ответить. Саймон вспоминал выражение удивления и злости на лице Бретерика, когда его сажали в полицейскую машину, которая, наверное, уже доставила его в отдел убийств.

– И кстати, я разве говорил, что второе тело принадлежит женщине? – патологоанатом вернулся к профессиональной теме.

– Ты вообще ничего не сказал, хотя уже пора бы, – резко ответил Саймон.

– А что, мужчине? – спросил Комботекра. – Тогда это отец Эми.

– Нет. Это женщина. По строению тазовых костей легко определить пол взрослого человека. Но с маленьким ребенком…

– Насколько маленьким?

– Я бы сказал, лет четырех или пяти.

Комботекра кивнул:

– Эми Оливар было пять, когда ее забрали из школы. Предположительно, в связи с переездом в Испанию.

– Достаньте мне зубные формулы, – сказал Кук. – И, я думаю, не надо называть трупы, пока мы не уверены.

– Он прав, – заметил Саймон.

– Как давно они мертвы? – С Комботекры словно слетела вся его тактичность, говорил он отрывисто, почти грубо.

– Точно сейчас уже не определить. Я бы сказал, от года до двух. Сохранность останков плохая. Там ведь дикая влажность.

– Как они умерли?

Кук скривился:

– Уж извините… По сути, в нашем распоряжении лишь кости и зубы. Орудие убийства могло, конечно, оставить следы на костях… Сделаю все, что смогу, но не рассчитывайте узнать причину смерти.

Комботекра оттолкнул патологоанатома в сторону и направился в дом.

– Он всегда такой? – спросил Кук.

– Первый раз таким вижу.

Саймон рвался поговорить с Джонатаном Хэем, но после столь стремительного ухода Комботекры ему не хотелось сбегать, чтобы вконец не обидеть Кука. В предыдущей беседе профессор едва ли не впрямую спросил, не Марк ли Бретерик – убийца Джеральдин и Люси. Что же именно он сказал? Что-то насчет того, что мужья чаще убивают жен, которые не работают, не занимают никакого положения вне дома.

Энкарна Оливар, судя по тому, что Саймон узнал через Селлерса и Комботекру, работала в банке «Лиланд-Карвер». В смысле карьеры и заработков положение – завидней не бывает. Предположим, это ее тело нашли в саду Марка Бретерика, но он не был ее мужем.

Все неправильно. Все, что они обнаружили, не складывалось в логичную картину.

– Пойду дальше работать, – прервал его размышления Кук. – Почему мы этим занимаемся, а? Могли бы стать почтальонами. Или молоко развозить.

– Я однажды две недели проработал на почте, в Рождество, – ответил Саймон. – Меня уволили.

Кук с неохотой побрел к теплице. Саймон достал телефон и блокнот. Рабочий телефон Хэя не отвечал, так что Саймон набрал номер его мобильного. Хэй ответил после третьего гудка.

– Это Саймон Уотерхаус.

– Саймон! – Судя по голосу, Хэй был рад его слышать. – Вы в Кембридже?

– Нет. Я в доме Марка Бретерика в Спиллинге.

– Ну конечно. Что вам делать в Кембридже.

– Мы нашли еще два тела – взрослой женщины и ребенка.

– Что? Вы уверены? – опешил Хэй. – Простите, идиотский вопрос. Вы хотите сказать, после Джеральдин Бретерик и ее дочери там убили еще двух человек?

– Нет. Тела пролежали здесь не меньше года. Кстати, информация конфиденциальная.

– Само собой.

– Хочу услышать ваше мнение. Когда мы выкопали тела, мой сержант сказал: «Семейное убийство, модель вторая», и я просто хотел узнать…

– Выкопали? – У Хэя даже голос изменился, стал каким-то скрипучим.

– Да. Они были похоронены в теплице, под аккуратной грядкой. Теперь она уже не такая аккуратная.

– Чудовищно. Какая жуткая находка.

– Вряд ли они умерли от естественных причин. Одежды на них нет, так что их либо убили голыми, либо раздели после смерти.

– Саймон, я не коп. – Хэй говорил извиняющимся тоном. – Это совершенно не моя область.

– Возможно, как раз ваша. Точно мы пока не знаем, но есть основания предполагать, что останки принадлежат однокласснице Люси Бретерик и ее матери. Тоже мать и дочь, убиты в том же месте, – по крайней мере, тела найдены почти там же…

– Тела Джеральдин и Люси нашли в доме, так?

– Да.

– Они тоже были голыми?

Хорошая догадка. Саймон не знал, что это значит, но, похоже, обнаруживалась еще одна деталь, связывающая эти преступления.

– Вряд ли теперь, когда «семейное убийство» уже не рассматривается, я смогу хоть чем-то вам помочь.

– А оно не рассматривается? За этим я вам и звоню.

– Я с самого начала очень сомневался, что Джеральдин Бретерик убила свою дочь и покончила с собой. А после этой находки я практически уверен, что о «семейном убийстве» речи не идет.

– А что, на ваш взгляд, произошло?

– Понятия не имею. Конечно… Хорошо, а не мог ли всех четверых убить один и тот же человек?

– Вполне вероятно.

– Вы сказали «одноклассница» Люси Бретерик. Значит, это точно девочка? Потому что в таком случае можно будет почти наверняка утверждать, что ваш убийца – мужчина.

– Почему?

– Потому что он убивает женщин и девочек. Матерей и дочерей.

– А женщина этого делать не может?

Хэй глухо рассмеялся:

– Почти все серийные убийцы – мужчины.

– Только давайте без этого слова.

– Какого?

– «Серийный». Мы стараемся избегать его.

Саймон прикрыл глаза. Комботекра рассчитывал найти тело отца Эми Оливар, теперь Джонатан Хэй предполагает, что в любой момент они могут наткнуться на новую пару женских трупов. Саймон не был уверен, что его рассудок выдержит еще одну подобную находку.

– Кроме того… разве у женщины хватит сил выкопать яму настолько глубокую, чтобы похоронить два тела?

– Все возможно. Если вы правы и все убийства совершены одним человеком, как вы считаете, мог это быть Марк Бретерик? Тогда убийство Джеральдин и Люси все еще может считаться «семейным».

Произнеся это вслух, Саймон лишь сильнее уверился в ошибочности гипотезы. Он не сомневался в невиновности Марка Бретерика.

– Вы же говорили, у него есть алиби. Но попробуем об этом забыть… И все равно – нет. Под термином «семейное убийство» мы подразумеваем очень специфическое преступление. Я вам объяснял, когда вы приезжали сюда, в Кембридж. «Семейные убийцы» убивают только своих жен и детей. И иногда себя.

– Какая трогательная сдержанность… – пробормотал Саймон.

– Они не убивают одноклассников или родителей одноклассников. Не хочу вставлять вам палки в колеса, но детали совершенно не совпадают. Бывает, конечно, что человек срывается и устраивает небольшую резню. Начинает стрелять в магазине или в ресторане, убивает всех подряд, потом возвращается домой и расправляется со своей семьей, после чего кончает с собой. Но такое происходит обычно в течение суток, максимум за семьдесят два часа. Если тела, которые вы нашли сегодня, пробыли там больше года… простите, но это не похоже ни на один из знакомых мне случаев. «Семейные убийцы» не убивают двух совершенно посторонних людей и не ждут после этого целый год, чтобы прикончить своих ближайших и дражайших. Так просто не бывает.

– Да, да, я понял.

– Саймон? Мое мнение следует воспринимать с большой осторожностью. Я не психолог и не детектив.

– Просто расскажите мне, что думаете. Вы умный человек, а это не так уж часто встречается.

– Если не выяснится, что алиби Марка Бретерика фальшивое, я бы сказал, что он никого не убивал. Всех четверых убил один и тот же человек. Будь я полицейским и расследуй дело Бретерика, я исходил бы из этого.

Саймон поблагодарил и пообещал заскочить, как только снова окажется в Кембридже. Хэй, похоже, считал, что Саймон ошивается в районе Уивелл-колледжа по меньшей мере раз в неделю. Напоминает «синдром Лондона»: жители Лондона абсолютно уверены, что скорее ты приедешь к ним, чем они к тебе. Один из университетских друзей Саймона страдал этим синдромом в тяжелой форме. «Сто лет не виделись, – бывало, говорил он. – Когда в следующий раз будешь в Лондоне?» Как будто поездов из Лондона вообще не существует.

Попрощавшись с Хэем, Саймон отправился на поиски Комботекры. Тим Кук с двумя помощниками по-прежнему копошился у могилы. Саймон обошел огороженный участок, размышляя, мог ли Бретерик – если убийца не он – представлять для убийцы интерес. А что, если убийца одержим Бретериком? Зачем бы еще ему убивать семью Бретерика, а до того хоронить два трупа в его саду?

Комботекра сидел в кухне за большим деревянным столом, вытянув ноги.

– Как настроение? – спросил Саймон.

– Бывало и лучше. Решил, что нужно рассказать Прусту, что мы выяснили.

– И как он отреагировал?

Выражение лица Комботекры говорило лучше всяких слов.

– Вроде должно быть легче, но на самом деле так гораздо тяжелей…

– Ты это о чем?

– Останки ребенка. Я думал, будет не так тяжело, как… ну, скажем, Люси Бретерик. То есть я и в тот раз не остался равнодушным, само собой, но это… – Он покачал головой. – Вроде должен сосредоточиться на сути – но нет.

– Да, знаю.

– Люси Бретерик была мертва, но она оставалась ребенком.

Саймон кивнул.

– Сэм…

– Что?

– Это могут быть двое разных убийц. Ведь даже такой эксперт, как Джонатан Хэй, может ошибаться. Что, если Марк Бретерик убил Эми и Энкарну Оливар и поэтому были убиты Джеральдин и Люси – в отместку?

– Отец Эми? – Комботекра скривился. – Не говори об этом Прусту. Больше никаких догадок, надо сначала точно узнать, что здесь произошло. Причем еще сегодня.

– Он совсем разошелся?

– Мне даже думать запрещено, что тела могут принадлежать Эми Оливар и ее матери. Само собой, говорить об этом нельзя, но, оказывается, и думать тоже. Он объявил, что поймет по моему лицу, думаю ли я об этом, и если окажется, что думаю, то я… – Комботекра изобразил в воздухе кавычки, – «пожалею об этом дне».

Саймон ухмыльнулся.

– Скоро получим зубные формулы и тогда все проясним.

– Надеюсь, они, – Комботекра кивнул в сторону сада, – смогут установить причину смерти. Зазубрины на костях от огромного ножа или… в общем, желательно, чтоб сразу стало понятно, от чего они умерли. И надеюсь, когда их закапывали, они были мертвы. – Он жалобно посмотрел на Саймона. – Только не говори, что тебе это не приходило в голову. Что их могли похоронить заживо.

Нет, таких мыслей у Саймона не было. У него имелась совсем иная идея. Отметина, да еще такая, чтоб сразу понятно от чего… Пелена непонимания медленно рассеивалась. Он почти нашел объяснение всем этим бессмысленным фактам. Нашел единственное разумное объяснение.

Ничего не сказав, Саймон кинулся из кухни, на ходу вынимая из кармана телефон.

Четверг, 9 августа 2007

Ник валяется на диване, но диван почему-то стоит на потолке. По лицу Ника размазан томатный соус. Зои сидит у него на коленях, пинает люстру. По телевизору новости, и звук включен на максимум. Телевизор, кстати, тоже вверх тормашками. Детские игрушки парят в воздухе. В комнате появляется Джейк, проходит по потолку и спрашивает: «А где мамуля? Лондон уехала, папа? Сково пвиедет?»

Я неожиданно просыпаюсь – и меня захлестывает волна ужаса. Тревога не нарастает постепенно, нет, – ужас обрушивается огромным валом. Я все еще здесь, заперта в комнате. Как я могла заснуть? Помню, как плакала и умоляла, чтобы меня отпустили, и в конце концов рухнула на пол, голодная, обессиленная…

Он накачал меня наркотиками. Наверняка. Бутылка воды. Она стояла на пассажирском сиденье машины, а не валялась под креслом, как обычно… И вода, которую он мне принес уже здесь…

Подхожу к двери. Заперта. Начинаю барабанить по ней, кричать. Бросаюсь на дверь всем телом. Если это и больно, я не замечаю. В голове есть место только для одной мысли: вырваться отсюда!

Моя сумка – она все еще здесь, на подоконнике. Высыпаю содержимое на пол. Телефон пропал. Часов тоже нет. Итак, он побывал здесь, пока я спала. Не знаю, сколько прошло времени, но, наверное, немало. Судя по свету за шторами, уже день.

Шторы. Рывком раздвигаю их. Снаружи маленький бетонированный дворик, заставленный самыми разными растениями в горшках. Заставленный так плотно, что будет нелегко, если кто-то захочет добраться до высокой и густой живой изгороди, обрамляющей двор с двух сторон. Прочностью она, судя по виду, не уступает кирпичной стене. Третьей стороны изгороди не разглядеть – двор, вероятно, углом огибает дом. Среди горшков с растениями, в центре дворика, затерялся небольшой фонтан – голова слона, из хобота струится вода. В углу притулилась кривая беседка с парой скамеек. Рядом – черные деревянные ворота, прочные и высокие. Заперты на навесной замок.

Не определить, где находится дом. С улицы меня никому не увидеть, сколько бы я ни торчала у окна. Возвращаюсь к двери, наваливаюсь всем телом и кричу как можно громче. Ничего. Прислушиваюсь. Его нет? Или он стоит с той стороны двери и наслаждается моими криками? Я уже не голодна, просто чувствую какую-то пустоту внутри. Каждый раз, как поворачиваю голову, перед глазами пробегает легкая рябь, точно вместо воздуха в комнате вязкая прозрачная жидкость.

– Салли?

– Открой дверь, выпусти меня!

Ненавижу себя за это, но я рада его слышать.

– Хорошо. Но… Салли, только не пугайся. У меня в руках пистолет. Когда я открою дверь, он будет наставлен на тебя.

– Пожалуйста, дай мне позвонить Нику. Верни мне телефон.

Дверь открывается. Он выглядит вполне обычно, все тот же взволнованно-заботливый взгляд. Необычно только одно – пистолет в руке.

Я раньше никогда не видела настоящего пистолета. В кино, по телевизору, но это совсем другое. Спокойно. Думай. Пистолет маленький, стальной и гладкий.

– Я не буду делать глупостей, но мне нужно позвонить Нику, как можно скорей. Я не хочу, чтобы он волновался.

– Он и не будет волноваться. Смотри.

Он достает из кармана мой телефон. На дисплее сообщение от Ника: «Да, черт, вовремя предупредили. Да, детей заберу. Возвращайся скорей. Позвони при первой возможности – дети захотят поговорить».

Потом я читаю сообщение, которое якобы отправила. Мол, срочная командировка в Венецию, вернусь, как только смогу.

Господи, Ник! Ну когда я писала так лаконично? Когда у меня были такие проблемы на работе, что я улетала за границу, даже не поговорив с тобой? И я же всегда подписываюсь тремя «С»!

Откашлявшись, собираюсь с духом и решаюсь заговорить.

– Это ты написал? За меня?

Он кивает:

– Не хочу, чтобы Ник волновался, несмотря ни на что.

– Когда ты отпустишь меня домой? – Едва сдерживаю слезы. – Когда?!

Он опускает пистолет и идет ко мне. Я вздрагиваю, но он не агрессивен. Обвивает меня руками, обнимает, прижимает к себе, отпускает.

– Думаю, у тебя много вопросов.

– Это ты убил Джеральдин и Люси? Тебя зовут Уильям Маркс?

Но меня волнует только одно: когда я снова увижу свою семью? Этот вопрос и возможные ответы на него занимают все мои мысли.

– Как? – Он напрягается и поднимает пистолет. Нас обволакивает вязкая тишина.

– Уильям Маркс, – повторяю я.

– Нет, – медленно отвечает он. – Меня зовут не Уильям Маркс.

– Ты сказал «несмотря ни на что»… Ты не хочешь, чтобы Ник волновался, несмотря ни на что. Несмотря на что?

– Несмотря на то, как он с тобой обращался.

– Ты о чем?..

– Он обращался с тобой, как с прислугой.

– Неправда!

– «Я хожу по дому и убираю за ним; не успею закончить, как Ник уже загадил все снова, и мне приходится начинать сначала». Помнишь, как ты мне рассказывала?

– Да, но…

– И к этому человеку ты хочешь вернуться?

– Ты сумасшедший. – Не будь у него пистолета, я бы выразилась грубее, гораздо грубее.

Он смеется:

– Я сумасшедший? Ты сама сказала, что сделала бы с деньгами, если бы выиграла в лотерею. Я все это узнал от тебя.

– Я никогда ничего не говорила о…

– Ты наняла бы прислугу. На семь дней в неделю, на круглые сутки. Объяснила бы, как прибираться в каждой комнате, чтобы тебе нравилось. И не пришлось бы больше бороться с беспорядком, который устраивает Ник. Ты могла бы просто зайти в комнату и присесть, не заботясь о ее чистоте.

Он прав. Про лотерею забыла, но остальное знакомо. Мои слова. Он издевается надо мной моими же словами.

– Я люблю Ника и детей! Пожалуйста, отпусти меня. Спрячь пистолет.

– Нику тяжело без тебя, правда? Ты вынуждена нанимать женщину, которая присматривает и за детьми, и за ним, иначе он не справляется.

Пэм Сениор. Пэм помогала Нику ту неделю, которую я провела с ним в Сэддон-Холл. Она-то как со всем этим связана?

– Но если он уезжает… а он довольно редко это делает, и тебе бы хотелось, чтобы он уезжал почаще. Если Ник уезжает, тебе легче. Да, за детьми присматривать все равно надо, но хотя бы не приходится убирать раскиданные повсюду газеты и банановую кожуру…

– Прекрати! – Меня трясет. Хочется лечь, свернуться клубочком прямо на полу, но нельзя. Надо попробовать отсюда выбраться. – Пожалуйста, хватит. Ты же не думаешь, что на самом деле…

– Как тебе комната? – Он забирает у меня телефон, кладет его в карман и направляет пистолет мне в грудь. – Достаточно чисто? Беспорядка вроде быть не должно. Тут ведь и нет ничего, кроме массажного стола, тебя и твоей сумочки. Не волнуйся, мебель скоро будет: книжный шкаф, лампа… Тебе не нравится, да? – Его голос подрагивает. – Тебе не терпится выбраться отсюда? Я ведь отделал ее специально для тебя. Массажный стол оказался дороговат, но я знаю, как ты любишь массаж. И ковер, и абажур. Я все подобрал специально для тебя.

– Включая замок на двери? – Впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не завыть.

– Прости за это, – усмехается он. – И за мою группу поддержки.

– За что?

– Пистолет, – он взмахивает оружием. – Надеюсь, скоро необходимость в нем отпадет.

Я слишком напугана, чтобы понять, угроза ли это.

– Почему? Что произойдет?

– Это зависит от тебя. Знаешь, сколько раз я перекрашивал стены? Сперва выбрал бледно-абрикосовый цвет, но он выглядел как-то болезненно. Попробовал желтый – слишком ярко. А потом, всего пару недель назад, подумал о самом очевидном – белом. Идеально!

Этого просто не может быть. Не мог какой-то сумасшедший обустраивать комнату, чтобы запереть меня в ней. От мысли, что все это бред, почему-то становится легче. Пару недель назад? Две недели назад Джеральдин и Люси Бретерик были еще живы. Но… ковер новый, и пахнет в комнате краской. Он не мог заказать ковер после смерти Джеральдин и Люси. Его бы не успели привезти…

Как будто прочитав мои мысли, он говорит:

– Твое пребывание здесь никак не связано с убийствами, о которых говорили в новостях. Может, они немного ускорили дело, но…

– Я знаю, кто ты, – говорю я. – Ты отец Эми Оливар. Где Эми и ее мать? Их ты тоже убил?

Ничего я не знаю, просто гадаю. Но теперь мне хочется все выяснить. Может, только узнав правду, я сумею его понять, – а это, похоже, единственный способ отсюда выбраться.

– Я убил их? (Все-таки я его разозлила.) Посмотри на меня. Я похож на человека, который может убить жену и дочь?

Он замечает мой взгляд, направленный на пистолет.

– Забудь про эту штуку… – потрясает пистолетом в воздухе, как будто тот прирос к руке против его воли. – Посмотри на меня. Похож я на убийцу?

– Я не знаю.

Он сует пистолет прямо мне в лицо.

– Нет, – с трудом выдавливаю я. – Ты не убийца.

– Ты знаешь, что я не убийца.

– Я знаю, что ты не убийца.

Кажется, он удовлетворен. По крайней мере, опускает пистолет.

– Ты, наверное, проголодалась. Давай поедим, а потом я устрою тебе экскурсию.

– Экскурсию?

Он улыбается:

– По дому, глупая.

Стол уже накрыт. На обед паста, залитая чем-то серым и вязким. В соусе попадаются кусочки какой-то зеленой дряни и странные палочки, похожие на сосновые иголки. Горло сжимается. Трудно дышать.

Он велит сесть. В дальнем конце кухни круглый деревянный стол и два деревянных стула. Комната выглядит декорацией детской ТВ-программы.

– Лингвини с пореем и анчоусами, – объявляет он, ставя передо мной тарелку. Перышко лука, точно змеиная голова, выглядывает из серой слизи. Меня мутит от мерзкого рыбно-лимонного запаха.

– С петрушкой и розмарином. Очень питательно. – Он садится рядом со мной.

Значит, сосновые иголки – это розмарин. Подле раковины замечаю раскрытую кулинарную книгу. Кожаная ленточка-закладка отмечает нужную страницу.

В задней двери есть стеклянная панель, но разбить ее нечем – никаких ножей с тяжелой ручкой, никаких толстых разделочных досок. Все поверхности безупречно чисты и совершенно пусты, если не считать кулинарной книги. Пистолет лежит на столе, возле его правого локтя.

– Извини, вина я тебе не предложу, да и сам пить не буду.

Подавив зарождающийся в горле крик, я умудряюсь кивнуть. О чем он говорит? Слова понятны, но смысла в них нет. Через окно в двери вижу большой деревянный сарай и очередные горшки. С кактусами. Защищают частную собственность высокая живая изгородь и еще более высокая кирпичная стена.

Из этого дома практически невозможно сбежать.

– С едой все в порядке?

Я киваю.

– Ты почти не ешь.

Он шумно жует. От звуков, которые он издает, меня тошнит. В конце концов заставляю себя очистить тарелку, чтобы убедить его в своей признательности.

– Десерта, к сожалению, нет. Если ты не наелась, есть фрукты. Яблоки, груши, бананы.

– Я сыта. Спасибо.

Он улыбается мне:

– Помнишь, когда за тобой последний раз ухаживали, Салли?

– Я правда наелась…

– Ты говорила, что для тебя идеальный ланч – «Макдоналдс». Помнишь?

– Нет.

– Я сказал: «Ты же не считаешь, что гамбургеры из „Макдоналдса“ действительно вкусные?» А ты ответила: «По мне, так вкусней и быть не может, потому что это быстро и просто. Мне даже не надо вылезать из машины».

Моя фирменная глупая маленькая речь о любви к «Макдоналдсу». Я повторяла ее неоднократно самым разным людям.

– Помнишь, ты рассказывала, что когда Ник берется готовить, то на кухне воцаряется бедлам и ты потом часа два наводишь в ней порядок?

Моргаю, стряхивая слезинки.

– Со мной ты не будешь беспокоиться об уборке. – Широким взмахом руки он обводит окружающую стерильность: – Тут тебе не придется ничего делать.

– Когда мне можно позвонить детям?

Его лицо каменеет.

– Позже.

– Я хочу поговорить с ними.

– Еще даже не обеденное время. Они еще в садике.

– Можно позвонить Нику?

Он берет пистолет.

– Я же не показал тебе дом. Это, как ты уже догадалась, кухня. Обычно я ем здесь, но есть еще и столовая. Удобно, когда можно перекусить в разных местах, правда? Особенно если есть дети.

Я вглядываюсь в его лицо и понимаю, что он говорит серьезно. Похоже, убежден, что я здесь навсегда.

– У тебя есть дети?

Его лицо снова твердеет.

– Нет, – глядя в сторону, отвечает он.

Не сразу удается встать на ноги. Он притворяется, что не замечает, в каком я состоянии, пока водит меня по дому, взяв под руку. Время от времени восклицает: «Взбодрись!» – неубедительно заботливым голосом, словно мои мучения смущают его и он не знает, как реагировать.

Комната, в которой он меня запер, включена в тур. Туда он меня и ведет – после того, как заставил восхититься узкой столовой, выдержанной в бежевых тонах, повторяя: «Неужели тебе не нравится? По-моему, тебе не нравится» – и постукивая при этом пистолетом по бедру.

Он сообщает, что комната с полосатым ковром раньше была гаражом.

– Но есть второй гараж, – быстро добавляет он, решив, видимо, что меня волнует отсутствие места для автомобиля. – Двойной, отдельно от дома. Нам ведь не нужно два гаража, так что один мы решили превратить в детскую.

Он видит, что я ничего не понимаю, и добавляет:

– Не думай, пожалуйста, что я тебе не доверяю. Да, ты многого обо мне не знаешь, и я обязательно все расскажу, но сейчас важно только одно – ты, Салли. Меня интересуешь только ты. Но ты ведь не расстроишься, если я случайно упомяну о прошлом, правда?

– Нет.

Как хотелось бы вернуться в свое прошлое, предупредить себя, чтоб держалась от него подальше. Какая же я дура. Он явно сумасшедший. Почему я не заметила этого при первой встрече? Это мне наказание? Господи, он мне даже не особо нравился. Что, я до того хотела насладиться свободой, что не заметила ни одного признака безумия? Я могу потерять Ника, детей, всю свою жизнь только потому, что из всех мужчин в мире закрутила интрижку с этим психом.

Необходимо выбраться отсюда любой ценой.

– Покажи мне остальной дом, – прошу я.

Дважды повторять не приходится. Пока он шествует по комнатам, держа меня за руку, я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно его вырубить. На столике в гостиной подставка для писем из кованого железа, а рядом небольшая лампа. И то и другое вполне подходит, вот только он ни на секунду не спускает с меня глаз.

Гостиная – самая большая из комнат – заставлена неуклюжими креслами и диванами, обитыми «вытертой» коричневой кожей. Стены, не занятые книжными полками, – белые. Кажется, ни одного названия я не заметила, а ведь там десятки книг. На стене тоже что-то висит – в рамке, яркий постер с какой-то надписью, что-то про Эль-Сальвадор.

Нужно сосредоточиться. Если выберусь отсюда, придется описывать дом полиции.

Посреди лестницы он останавливается и говорит:

– Ты, наверное, заметила, что в гостиной нет телевизора. Телевизор в гостиной убивает беседу, но я могу купить для твоей комнаты, если хочешь.

Это не моя комната, мысленно кричу я. Это не мой дом.

Наверху шесть комнат, и двери пяти из них открыты. Он показывает мне каждую, но очень коротко. В первой спортивное оборудование: штанга, беговая дорожка, велотренажер, а еще стереосистема, вращающееся темно-вишневое кресло и две колонки – я таких громадных никогда в жизни не видела. Вторая комната – спальня, с бледно-голубыми стенами, голубым ковром, цвета морской волны занавесками с белым бордюром и двуспальной кроватью, застеленной голубым постельным бельем. На кровати два аккуратно сложенных голубых полотенца.

– Комната для гостей, – поясняет он. – Но мы называем ее голубой комнатой.

В следующей спальне все розовое и цветочное. Спальня маленькой девочки. Чувствую, что вот-вот потеряю сознание. У стены, рядом с детской кроватью, две кукольные кроватки и пластиковая кукольная ванна.

Мне удается бросить всего один короткий взгляд на главную спальню, прежде чем он утаскивает меня в самую маленькую из комнат наверху, в кладовку. Пол в ней покрыт темно-синим с белыми прожилками ковролином. Желтые стены, лампа под потолком, стол и очередные полки с книгами. Замечаю роман, который читала еще в университете, «Секретный агент» Джозефа Конрада. Он мне ужасно не понравился. Там есть и другие книги Конрада – восемь или девять, некоторых названий я не знаю: что-то там Альмаера.

В этой комнате что-то не так.

Руку сжимает кольцом боли, и он буквально выдергивает меня в коридор. Я увидела что-то важное? На что именно я смотрела?

Он тащит меня к шестой двери, единственной закрытой. Дергает ручку.

– Заперто, видишь? Сантехника не работает, а я не хочу потопа.

Замок выглядит абсолютно новым. Когда он его повесил?

– Пойдем, покажу тебе ванную, которой ты можешь пользоваться.

Он ведет меня вниз, наставив пистолет: я чувствую его спиной.

На полпути я теряю равновесие и падаю, ударяясь о перила.

– Осторожней! – вскрикивает он. В голосе паника. Он что, воображает, будто заботится обо мне? Оправдывает себя таким образом?

С трудом встаю, но не собираюсь показывать, что мне больно. Ему не терпится продемонстрировать то, что он называет моей «личной ванной». В прихожей, под лестницей, напротив входа в кухню, дверь со скошенным верхом. Раньше я ее не заметила. Унитаз, душ, раковина впритык друг к другу. Не уверена, что там хватит места взрослому человеку, если закрыть дверь.

– Маленькая, конечно, – оправдывается он. – Это был шкаф. Я не хотел делать из него ванную. В этом доме и так не слишком много свободного места, а в главных спальнях есть смежные ванные. – Он хмурится, словно его посетило непрошеное воспоминание. – Хорошо, что я проиграл спор.

– Спор с кем? – спрашиваю я, но он не обращает внимания. Бормочет что-то вроде «монотонное расследование».

– Прошу прощения?

– Многослойное рассеивание.

– Что это такое?

Марк Бретерик ученый. Может, и этот человек тоже? Может, так они и познакомились?

– Смежные ванные. И каникулы за границей. Неважно. – Он машет пистолетом, закрывая тему.

Марк Бретерик сказал, что тела Джеральдин и Люси были найдены в двух ванных комнатах. Дверь одной из ванных в доме этого психа заперта. Имеет ли это значение?

– Не понимаю. – Смотрю ему прямо в глаза. Как уговорить его отпустить меня?

– Хочешь позвонить Нику? – спрашивает он.

– Да. – Стараюсь, чтобы это не прозвучало как мольба.

Он передает мне телефон:

– Не говори слишком долго. И никаких глупостей. Не пытайся рассказать обо мне.

– Не буду.

– Скажи, что занята и не знаешь, когда вернешься. – Он держит пистолет у моего виска.

Ник отвечает почти сразу.

– Это я.

– Сэл? Я уж думал, ты про нас забыла. Почему вчера вечером не позвонила? Дети так расстроились.

– Прости. Ник…

– Когда ты вернешься? Нам надо поговорить о ситуации с твоей работой, разобраться. Спасители Венеции не могут просто так выдергивать тебя неизвестно куда, как только им захочется.

– Ник…

– Это же просто смешно, Сэл! У тебя не было времени даже позвонить? Неудивительно, что твои работодатели забыли, что у тебя двое маленьких детей, – ты, по-моему, и сама об этом иногда забываешь.

Я плачу. Это так несправедливо. Ник очень редко злится.

– Я не могу обсуждать это сейчас, – говорю я. – Холодильник набит едой для Зои и Джейка.

– Когда ты вернешься?

Отвечать на этот вопрос даже больнее, чем я ожидала.

– Не знаю. Надеюсь, скоро.

Пауза.

– Ты плачешь? – обеспокоенно спрашивает Ник. – Слушай, прости, что ною. Просто делать все это самому, это же кошмар какой-то. И… ну, иногда я боюсь, что работа поглотит всю твою жизнь. Многие женщины как-то притормаживают с карьерой, когда у них появляются дети. Может, тебе тоже стоит об этом подумать?

Мысленно считаю до пяти, прежде чем ответить:

– Нет. Это ведь впервые. Нам с Оуэном Мэллишем пришлось все бросить и поехать разбираться.

Ну давай же, Ник. Напряги мозги. Оуэн никак не связан с Венецией – он работает со мной в «ГР Силсфорд». Я много раз рассказывала, что Оуэн мне завидует из-за того, что работу с «Венецией» получила я, а не он.

– Оуэн Мэллиш? – переспрашивает Ник. Слава богу! – Мерзкий тип, у которого голос такой, будто его душат?

– Ага.

– Ну ладно, – озадаченно тянет муж. Все, что мне нужно, – чтобы он засомневался. Этого будет достаточно, чтобы он поднял тревогу. Он свяжется с полицией.

Жду, забывая дышать, киваю, чтобы казалось, будто Ник что-то говорит. Пистолет касается моей кожи.

– Прекрасно, – произносит Ник через несколько секунд. Голос веселый, ни намека на тревогу. – Моя жена сбежала в Венецию с мистером Придушенным. Слушай, мне надо идти. Позвони вечером, ладно?

Он отключается.

– Какое разочарование, – комментирует Марк. Не-Марк. – Тебе надо было выходить за человека, который делает карьеру, а не просто работает. Ник никогда тебя не поймет.

Я не могу ни говорить, ни даже перестать плакать.

– Тебе так редко нужна помощь – ты такая сильная, такая энергичная, такая талантливая, – и вот теперь, когда он тебе действительно нужен, Ник подвел тебя.

– Хватит. Хватит…

Хорошо бы позвонить Эстер, но он ни за что не разрешит. Эстер сразу бы поняла, что я в беде.

– Помнишь, ты говорила, что не создана для семейной жизни?

Измена. Я изменила Нику, изменила детям. И теперь за это наказана.

– На мой взгляд, ты ошибаешься. – Одной рукой он обнимает меня за плечи и прижимает к себе. – Я так тебе тогда и ответил. Просто ты выбрала не ту семью.

– Это неправда…

– Ты идеальная жена и мать, Салли. Я совсем недавно это понял. Знаешь почему? Ты умеешь сохранять равновесие. Ты предана Зои и Джейку – ты обожаешь их, прекрасно о них заботишься, – но у тебя есть и собственная жизнь, собственные цели. Что делает тебя прекрасной ролевой моделью. Особенно для Зои.

Стараюсь отодвинуться от него. Как он смеет говорить о моей дочери, словно знает ее, словно заботится о ней, словно мы вместе о ней заботимся?

– Не позволяй Нику уговорить тебя пожертвовать собой, чтобы еще больше облегчить ему жизнь. Многие мужья так поступают со своими женами, и это отвратительно. – Он засовывает пистолет в карман брюк и растирает руки. – Ладно, лекция окончена. Давай попробуем устроить тебя в твоей комнате.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 6 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

9 мая 2006, 10.30 вечера

Сегодня я сделала то, о чем часто мечтала, но не верила, что смогу решиться. Я недооценила собственную наглость. Мобильник зазвонил в десять утра. Миссис Флауэрс сообщила, что Люси плохо себя чувствует. Велела забрать девочку. Вспоминая обо всем, чего не смогу сделать, если прямо сейчас поеду в школу, почувствовала, как на сердце рушатся бетонные плиты.

Дети частенько куксятся, и обычно это ничего не значит. Я спросила, как Люси себя чувствует в настоящую минуту.

– Полегче, – сказала миссис Флауэрс. – Сидит на коленях мисс Томс, читает сказку. Уверена, она воспрянет духом, как только увидит мамочку.

А потом я услышала свой голос:

– Я хотела бы приехать и забрать ее, но не могу, я в Праге.

Не знаю, почему я выбрала Прагу. Может, просто название короткое и его легко злобно пролаять в плохом настроении.

– Даже если я сяду на ближайший самолет… – Делаю паузу, будто бы прикидывая различные возможности. – Нет, лучше позвоните Марку.

– Уже позвонила. Его секретарша сказала, что он на встрече и до обеда его не будет.

– О господи! – Я изо всех сил старалась изобразить беспокойство. – Вы продержитесь?

Миссис Флауэрс вздохнула.

– Мы-то продержимся. Я о Люси думаю. Ничего. Мы постараемся не давать ей скучать, пока папа не приедет.

Постараетесь – и у вас получится, подумала я, потому что вы отлично обращаетесь с маленькими детьми. Я тоже думала о Люси, какой бы эгоистичной ни считала меня мама. В последний раз, когда я забрала ее пораньше из школы по причине болезни, закончилось все тем, что я угрожала ей, со слезами ярости на лице.

– Пап, мне в школе стало плохо, – позже жаловалась она Марку. – И маме тоже от этого стало плохо, она проплакала всю дорогу от школы до дома. Правда, мамочка?

В милосердии своем она не стала рассказывать Марку остального – как я ткнула пальцем ей в лицо и рявкнула: «Если ты больна, то, когда приедем домой, отправишься прямиком в постель. Ты проспишь весь остаток дня и позволишь маме сделать все, что ей нужно сделать. А если ты не желаешь спать, значит, ты достаточно здорова, чтобы остаться в школе, и я отвезу тебя обратно». Ужасно так говорить, я знаю, но это был понедельник. Я так жду понедельников, что в это даже трудно поверить. После каждых выходных мое желание побыть одной становится непреодолимым. Я люблю свою дочь, но я ужасная мать. Жертвы, которые от меня требуются, противоречат моей природе, и пора миру – в том числе и миссис Флауэрс – начать считаться с моими врожденными недостатками. Если бы я сказала, что ужасно играю в теннис, никто не заставлял бы меня тренироваться, пока не стану второй Мартиной Навратиловой.

Мы все должны опираться на свои «сильные стороны». Вот почему я почувствовала себя преданной, когда Корди сказала, что собирается с рождением нового ребенка бросить работу. Накрылась моя теория о том, что она уходит от Дермота, чтобы уйти от Уны.

– Я вполне могу себе позволить не работать несколько лет, – ответила она на вопрос, зачем ей это надо. – У меня есть кое-какие сбережения. И мне не особо нравилось быть работающей мамой. Я хочу воспитывать детей сама, а не рассчитывать на стареющих родителей или полуграмотную няньку. Хочу быть настоящей матерью. Как положено.

От злости я дара речи лишилась. Вот оно, думала я: конец карьеры одной из самых умных женщин, что я встречала. Корди могла достичь успеха в любой профессии. Если не нравится быть финансовым консультантом, можно заняться чем угодно – выучиться на юриста или на врача, написать книгу, у нее все получится. Я всегда уважала ее гораздо больше, чем мамашек, которые полностью посвящают себя тому, что Корди именует «быть матерью»; у них хорошо получается воспитывать детей только потому, что они вынуждены этим заниматься, потому что они боятся заняться чем-нибудь стоящим, и им нужно оправдание. Не можешь пробиться в реальном мире? Тогда заведи ребенка, и пусть все тебя восхваляют за то, как ты предана ребенку, как ставишь его выше всего остального. Гордись, что набиваешь коробку для завтраков папайей и киви вместо маленьких мятых яблок, которыми ограничиваются работающие мамы. Стой себе на крылечке в дверях и щебечи: «Я всегда хотела быть матерью».

У бездетных такой номер не проходит, а? «Простите, мэм, но почему вы торчите дома целыми днями и ни хрена не делаете?» – «О, понимаете, я хочу посвятить себя тому, чтобы быть племянницей. Видите ли, у меня есть тетушка. Вот почему я решила даже не пытаться добиться хоть чего-нибудь в жизни. Я хочу посвятить все свое время и все силы тому, чтобы стать племянницей». Люди будут наверняка поражены и скажут: «А вам не кажется, что неплохо бы заняться чем-нибудь еще, помимо этого?» Я знаю очевидное возражение: «Дети требуют больше времени, чем тетушки». Тем не менее в моих словах есть фундаментальная истина.

Я спросила у Корди, знает ли она «страшилку» про обезьянью лапку. Она не знала. Всех деталей я не помнила, так что моя версия получилась немного урезанной.

– Пожилая пара находит волшебную обезьянью лапу, которая позволяет осуществить любое желание. Все, что бы они ни загадали, исполнится. Их единственный сын трагически погиб – работал на заводе, ну и попал в какой-то станок, в общем, погиб…

– Они пожелали, чтобы он ожил? – догадалась Корди.

Я улыбнулась. Чтобы история сработала, нужно сформулировать это именно так.

– Они закрыли глаза, взяли в руки обезьянью лапку и сказали: «Пожалуйста, пожалуйста, верни нашего единственного сына – таково наше желание». Тем же вечером раздался стук в дверь. Они открыли, а там – он. Только не прежний, а говорящая, гротескная куча мяса, в которой и человека-то не узнать…

– Фу! – Корди ткнула меня локтем под ребра. – Прекрати!

– Я всегда вспоминаю эту историю, когда думаю о работающих матерях.

– Господи, почему?

Я объяснила. Потому что – Боба ради, когда женщина возвращается на работу после рождения ребенка, она уже не та, что раньше. Полуживая версия себя прежней. Искалеченная, практически разваливающаяся на части, возвращается на работу и стучит в дверь, а ее коллеги приходят в ужас от того, как она изменилась.

– Господи Иисусе! – пробормотала Корди. – Может, лучше отказаться от работы насовсем.

– Нет! – Ничего она не поняла. – Такая женщина не переживает из-за того, как она выглядит. Ей это безразлично! Она знает, что ее место на работе, и ей плевать, что там думают остальные.

Корди посмотрела на меня как на сумасшедшую.

– Не жертвуй своей карьерой, – умоляла я ее. – Подумай обо всех этих женщинах, которые борются изо всех сил, выворачиваются наизнанку, но продолжают сражаться. Если ты сдашься, ты их подведешь.

Она обещала подумать, но я понимала, что она меня просто успокаивала. Моя маленькая проповедь пропала втуне. Никого нельзя ни в чем убедить: никто не слушает. Посмотреть хоть на нас с Марком. Он думает, что я зря растрачиваю свои способности, зарываю таланты в землю. Но он не прав. Он хочет, чтобы я рисовала или занималась скульптурой. Говорит, мне было бы легче, но это полная чушь. Он хочет, чтобы я этим занималась не ради себя, а потому, что он будет чувствовать себя лучше, если я начну зарабатывать себе «на булавки».

9.08.07

– Слишком дорогой и уродливый, – заметил Селлерс, глядя на дом номер два по Бэлчер-стрит. – Ненавижу эти новые кукольные домики.

Он знал, что Сьюки отреагировала бы так же. Она бы предпочла переделанную церковь или конюшни – что-нибудь старинное и необычное.

– А по мне, ничего, – сказал Гиббс. – Уж лучше твоей хибары. Дэбби раньше хотела такой же купить. Пришлось ее обломать. С четырьмя спальнями они идут примерно по полмиллиона.

Зазвонил мобильник Селлерса. Гиббс тут же забубнил у него за спиной: «Ладно, детка, подмывайся, такси уже здесь…» Похабные пародии стали для него обычным элементом программы.

– Хватит уже, а? Извини, Уотерхаус. Да, без проблем. Если они знают.

– Знают что?

– Он хочет, чтобы мы спросили, как звали отца Эми Оливар.

– А почему он в школу не звякнул?

– Школа закрыта, дебил.

У мужчины, открывшего дверь на звонок, было красное лицо и волосы торчком. Может, немного за тридцать, предположил Селлерс. Пиджак валялся на лестнице у него за спиной, открытый портфель – посреди прихожей. Его содержимое было рассыпано вокруг.

Изо всех сил будет стараться помочь, но при этом окажется абсолютно бесполезен, подумал Гиббс.

– Простите. Только вернулся с работы и умудрился потерять бумажник. Тяжелый выдался денек. Домой я его точно принес, но… – Он посмотрел себе под ноги, потом повернулся и заглянул под пиджак. – В любом случае…

– Констебли Селлерс и Гиббс, департамент полиции Калвер-Вэлли, – представился Селлерс, показывая удостоверение.

– Полиции? Что… с детьми все в порядке?

– Не волнуйтесь, мы не с плохими новостями, – успокоил его Селлерс. – Мы пытаемся найти семью Оливар. Вы ведь у них купили дом?

– Ох! Подождите здесь. Одну секунду.

Он ринулся в дом и исчез где-то в дальнем конце коридора. Вернулся с изрядной стопкой конвертов.

– Когда найдете их, передайте, пожалуйста. Почта на их имя поступала еще целый год, но они, видимо, про это не знали, потому что… – Он попытался сунуть письма полицейским, которые благоразумно отступили.

– У вас есть адрес для пересылки?

– Они оставили и адрес, и телефон. Но оба оказались фальшивыми.

– Фальшивыми? – Селлерс немного приободрился. Похоже, наметился прогресс. Он часто предчувствовал такие события. Сьюки считала, у него интуиция.

– Я позвонил по оставленному номеру, но там ни о каких Оливар даже не слышали. Я попытался расспросить, и, похоже, номер даже не совпадает с адресом, который они оставили. Так что, похоже, они солгали. Бог его знает почему. Продажа дома прошла вполне гладко. Мы не ругались из-за занавесок или ламп, никаких дрязг не было.

Селлерс все-таки взял у него письма. В основном всякая рекламная ерунда, адресованная Энкарне Оливар, Энкарнасьон Оливар и миссис/мисс Э. Оливар. Пара писем была адресована Эми. Ни одного письма отцу Эми, заметил Селлерс.

– А как звали мистера Оливара?

– Ох… м-м… подождите…

– Имя было испанское? – спросил Гиббс.

– Да! Как вы… а, они же испанцы, уехали в Испанию. – Он смущенно рассмеялся. – Вот поэтому вы работаете в полиции, а я нет. Вот почему я потерял бумажник. О, вспомнил – Анхель. «Ангел» по-испански. Не хотел бы я, чтоб меня звали Ангелом.

– Вы знаете, где он работал? – спросил Селлерс.

– В центральной больнице Калвер-Вэлли, он кардиохирург.

– А вас как зовут?

– Гарри Мартино.

– Когда вы купили дом у Оливаров?

– М-м… Господи, вам бы у жены спросить. Э-э… в прошлом году, по-моему, в мае. Да, в мае. Точно, вскоре после окончания футбольного сезона. Последний матч мы смотрели еще в старом доме. Простите, понимаю, это глупо, – рассмеялся он.

Гиббсу не нравился Мартино. Что уж такого глупого в том, что ты помнишь, где был во время последнего круга чемпионата? В этом году Гиббс его пропустил, впервые за всю сознательную жизнь. У Дэбби был выкидыш, и они провели целый день и целую ночь в больнице. Гиббс не рассказывал никому на работе, и Дэбби велел при Селлерсе и прочих коллегах об этом не заикаться. Он не возражал, чтобы знали ее подруги, но не хотел, чтобы об этом болтали в участке.

– Адрес и телефон у вас сохранились? – спросил Селлерс.

– Где-то, но… послушайте, можете заскочить завтра, примерно в это же время? Моя жена, наверное, знает, где это все. Или, может, зайдете и подождете? Она скоро вернется. Или заходите с утра. Мы уезжаем только в…

– Если найдете, позвоните мне. – Прервав Мартино, Селлерс протянул визитку.

– Будет сделано.

– Мудила, – пробормотал Гиббс по дороге к машине.

Селлерс уже разговаривал с Уотерхаусом. Гиббс отметил, как менялся тон Селлерса – с удовлетворенного на раздраженный, а затем на озадаченный.

– Как это так? – удивленно вопросил Селлерс, уже садясь в машину. (Ну и где его хваленая интуиция? Может, и нет у него никакой интуиции. Стейси ведь никогда о ней не упоминала. Может, Сьюки просто так его подбадривает.) – Уотерхаус говорит, что уже слышал это имя. Причем недавно. Да так еще устало это объявил – ну, знаешь, как он умеет.

Селлерс вытащил из кармана список, который дала им Барбара Фитцджеральд, – имена учеников, ездивших на экскурсию в совиный приют. В списке такой фамилии не было. Внезапно все имена в списке показались Селлерсу знакомыми. Может, он с ума сходит? Или это из-за того, что он уже прочитал список, когда забирал его у миссис Фитцджеральд?

– Уотерхаус слышал имя Анхель Оливар? – спросил Гиббс. – Тогда какого хре…

– Нет. Гарри Мартино.

Чарли Зэйлер сидела, поджав под себя ноги, на полу в своей гостиной и смотрела на два образца ткани. «Искристое шампанское» и «бисквит Кэйтлин». Один – светло-золотистый, с узором в полоску, другой – «мятый» бархат, тоже золотистый. Чарли смотрела на них уже почти час и ни на шаг не приблизилась к решению. Как вообще такие вещи выбирают? Снаружи было темно, но задергивать шторы она не собиралась.

Выбор ткани, образцы которой привезла сестра, – не единственная проблема. Ей еще предстояло выбрать кресло и диван, которые будут обиты выбранным материалом. Винчестерское кресло? Берджесовский диван? Чарли провела большую часть вечера, разглядывая привезенный Оливией каталог Лоры Эшли, и бесилась из-за своей неспособности выбрать. Поначалу она сопротивлялась, но на самом деле каталог ее очаровал. Она не могла оторвать глаз от розовой и розово-лиловой ткани, кисточек, стеклянных бус и блесток – раньше она пришла бы в ярость от одного взгляда на все это. Роскошные, сверкающие комнаты в каталоге выглядели… ну, выглядели, как комнаты женщин, на которых мужчины хотят жениться.

Чарли застонала от отвращения, ужаснувшись собственной мысли. В какую же пускающую слюни, жеманную, безмозглую дуру она превращается! Тем не менее мысль никуда не делась: будь у меня такая спальня, я могла бы выйти за Саймона и ничего не бояться. Женщин с атласным светло-коричневым постельным бельем не бросают.

Стыдно в тридцать девять быть такой же жалкой, как в шестнадцать.

«Бисквит Кэйтлин», «искристое шампанское». Оба подходят. От долгого сидения в одной позе у нее затекло все тело.

В чувство ее привел звонок в дверь. Чарли вскочила, будто ее застукали за каким-то неприличным занятием. Десять минут одиннадцатого. Саймон. Кто же еще. Вот пусть и выберет, подумала она мстительно. Сунет ему под нос лоскуты и даст пять секунд на решение. Посмотрим, как он с этим справится.

Это был не Саймон. Это оказалась Стейси, жена Колина Селлерса. Улыбка Чарли увяла. Стейси была в пижаме – белой, с розовыми свинками, – поверх наброшено черное пальто. Одна нога босая, на второй зеленовато-голубой тапок без задника. Второй тапок валялся за ее спиной, на дорожке. Стейси дрожала и громко всхлипывала.

Чарли молча посторонилась, впуская ее. Ну вот, эта курица наконец-то узнала, что ненаглядный изменяет ей. О чем все в курсе уже много лет. Стейси прошла в дом и с булькающим рыданием обхватила себя руками. Чарли провела неожиданную гостью в кухню, щедро плеснула водки в два стакана и закурила. У нее оставалось всего три сигареты, так что Стейси она предлагать не стала.

– Что случилось? – спросила она.

Нелегко изображать симпатию, когда на самом деле не чувствуешь ничего, кроме злости. Стейси, наверное, не подозревала, какой эффект производило на Чарли даже мимолетное упоминание ее имени с того самого рокового дня рождения Селлерса. Помнит ли вообще тот вечер отупевшее, рыдающее создание, медленно расползающееся по ее столу?

Зато Чарли помнила все прекрасно, и важно было только это. Стейси и еще пара идиотов ввалились в спальню, дверь которой была приоткрыта; в спальню, где Чарли, абсолютно голую, пятью секундами раньше оставил Саймон. Без объяснения причин он сбежал почти из постели, и с тех пор они так этот инцидент толком и не обсудили. Чарли была слишком потрясена и зла, чтобы запереть дверь или прикрыться простыней. После бегства Саймона она раскорякой осела на пол, и тут как раз нарисовались Стейси и компания. Спутники Стейси смутились и тут же ретировались, а Стейси задержалась. Она ведь знала, кто такая Чарли, знала, что та – босс ее муженька, так что все хорошенько рассмотрела, хихикнула и только потом неспешно удалилась. Этого Чарли ей никогда не простит.

Она осталась на той вечеринке – с намерением доказать, что вполне может веселиться и после исчезновения Саймона, и зажигала до последнего. Уже за полночь она услышала, как Стейси треплется об увиденном. Не замечая Чарли, Стейси в красках расписывала приятелям, что «эта баба» уже несколько лет преследует тюфяка Уотерхауса. Как это, наверное, ужасно, распиналась Стейси, заполучить наконец мужчину своей мечты, затащить его в постель – и лишь для того, чтобы он сбежал, как только ты разденешься. Чарли, пожалуй, и сама не смогла бы описать ситуацию лучше.

Кажется, Стейси что-то у нее спрашивает. Хочет знать, говорит ли она по-французски. По-французски? Как это связано с тем, что Селлерс трахает Сьюки Китсон?

– На экзамене я получила пятерку, но не могу сказать, что бегло говорю.

– Но ты же до полиции преподавала языки в Кембридже…

– Англосаксонские, скандинавские и кельтские. И больше литературу и историю, чем языки. А что?

Стейси достала из кармана пальто листок бумаги и толкнула его через стол. Чарли не пошевелилась.

– Что это?

– Мое домашнее задание по французскому, на летние каникулы.

«Ты заявилась ко мне посреди ночи, в пижаме, чтобы поговорить о домашнем задании? Начни жить, тупая корова».

– Ты ведь знаешь, что я учу французский?

Ну да, во все новостях только об этом и трендят.

– Теперь знаю.

– Это нам преподаватель дал. – Стейси прервалась, чтобы глотнуть водки. Большую часть которой пролила на подбородок. – Это куплет из песни, один и тот же, по-французски и по-английски. Нам нужно сказать, кто его написал, француз или англичанин. Это же невозможно! – Стейси всхлипнула. – В смысле, я же не глупее остальных, и у меня хорошо получалось учить всякие слова и глаголы, но… я просто не понимаю, откуда мне это знать. Его мог написать… да хоть монгол. А Колин – как же он меня бесит! Он мне не помогает! Я уже всех спрашивала, но никто понятия не имеет. Я подумала о тебе и… ну, я подумала, что ты наверняка поможешь.

Чарли вдруг стало интересно. Она взяла листок, сначала прочитала английский текст.

Мой друг Франсуа

Мой друг Франсуа веселит всех всегда.

Мой друг Франсуа поет без конца.

«Закрой варежку», Франсуа, орут ему все.

«Гуляйте вы лесом», поет он в ответ.

И пускает в ход свой огромный кулак.

Вот такой симпатяга мой друг Франсуа!

Французская версия была озаглавлена «Mon аmi François» и, не считая того, что была на другом языке, ничем не отличалась. Чарли захотелось рассмеяться. Молодец, учитель французского. Слова способен выучить любой дурак, но не все могут понять логику языка.

– Наверняка не ты одна в тупике, – сказала она. – Скажи своему учителю, что это слишком сложно.

– Колин знает ответ – и не подсказывает! Он говорит, что если я не могу сама додуматься, то глупа как пробка и только зря трачу время. Он иногда бывает таким мерзким!

– Мне он казался приятным, когда мы вместе работали, – возразила Чарли. – Хотя и ошивался вместе с придурком Гиббсом.

– А он когда-нибудь… говорил обо мне? Что любит меня? Я думала, может… Ты ведь женщина…

– Нет, – сухо ответила Чарли, почувствовав, что они приближаются к истинной цели визита Стейси.

– Можно я у тебя переночую? – попросила Стейси.

– Прости, у меня нет кроватей. Только матрас, и на нем сплю я.

– Ничего, посплю на полу.

– Нет, не поспишь.

В дверь снова позвонили. Стейси в голос зарыдала, умоляя Чарли не говорить Селлерсу про нее.

– А твою машину, он, конечно, не заметит, тупая ты жопа, – пробормотала Чарли, шагая к двери.

Ей даже не пришло в голову, что за дверью не Колин Селлерс, так что она замерла от испуга, обнаружив на крыльце Саймона. Он немного озадаченно ухмылялся, словно и сам был удивлен своему появлению.

Чарли ухватила его покрепче и бесцеремонно потащила в кухню.

– Тебе пора, – сказала она Стейси. – Нам с Саймоном надо поговорить. Правда, Саймон?

Тот смущенно сунул руки в карманы.

– Но ты не сказала мне ответ! – возмутилась Стейси. Нос у нее распух от слез.

– Твой учитель хочет знать, способна ли ты сама это понять, а ты не способна. Вот тебе и ответ.

Чарли смотрела, как Стейси, спотыкаясь, топает через прихожую на улицу, под дождь. Она даже не задержалась, чтобы поднять второй шлепанец. Никогда в жизни Чарли не закрывала дверь с таким удовольствием.

– Что это было? – спросил Саймон.

Пока Чарли объясняла, он взял листок, забытый Стейси. Вслух прочел стихотворение.

– Это ведь англичанин написал, правда?

– Вероятнее всего.

– Имя Франсуа подразумевает, что написал француз, а значит, точно не француз, иначе было бы слишком очевидно.

– Ты шутишь, правда?

Но Саймон не шутил.

– Давай же, разгадка на поверхности, – подначила Чарли.

– Не для меня.

– Ну, тогда ты не умнее Стейси Селлерс. Зачем пришел-то? – Чарли говорила нарочито грубо.

– Ты слышала, что мы нашли в Корн-Милл-хаус?

– Хочешь поговорить о работе? О своей работе? Тогда тебе к Сэму Комботекре, я иду спать.

– Еще мне интересно… не подумала ли ты о другом деле.

– Другом деле? Другом деле?! – Она бросилась на него, он попятился. – Ты даже произнести вслух не можешь, да? Потому что на самом деле не хочешь произносить! Ты меня не любишь, – по крайней мере, никогда не говорил, что любишь! Ну?

– Но ты не даешь мне сказать то, что я хочу сказать, – пробормотал Саймон.

– Херня! – рявкнула Чарли. – Ты обращался со мной как с прокаженной, а теперь хочешь на мне жениться, хотя мы даже не спали вместе, даже на свидании ни разу не были? Что изменилось?

– Ты.

Чарли ждала продолжения.

– Сейчас я тебе нужен. Раньше я тебе был не нужен. И ты мне всегда была небезразлична, хотя я этого и не показывал.

Чарли бросила окурок в остатки водки Стейси.

– Может, довести дело до логического конца и перерезать себе вены? – предложила она. – Тогда я покажусь тебе совершенно неотразимой.

Саймон вздохнул:

– Все бессмысленно, да? Тогда я пойду.

– Нет. Останься. Выкладывай про свое дело.

Чарли требовалось время, чтобы переварить его слова.

– А если я передумал?

– Я же не в любви объясняться прошу, – мрачно улыбнулась Чарли.

– Ладно, – буркнул Саймон. – Мы думаем, что анонимное письмо написала некая Эстер Тейлор, но пока не нашли ни одной Эстер Тейлор, хоть немного похожей на Джеральдин Бретерик. Парочку мы еще не выследили, так что, надеюсь, наша – одна из них. В любом случае, на фотографиях, которые она забрала из Корн-Милл-хаус, – Эми Оливар и ее мать, Энкарна. Это подтвердили в школе.

– Энкарна?

– Энкарнасьон. Испанка. Она работала в банке «Лиланд-Карвер», в Лондоне, а отец Эми, Анхель Оливар, был кардиохирургом в центральной больнице Калвер-Вэлли. Судя по всему, они переехали в Испанию, только вот контактные данные, оставленные Гарри Мартино, новому владельцу дома, где они жили, оказались фальшивыми. Я бы прямо сегодня улетел в Испанию, но Снеговик желает перекопать каждый дюйм сада Марка Бретерика и только потом согласен раскошелиться на билеты. Считает, что мы найдем тело Анхеля Оливара. Комботекра с ним согласен.

– А ты нет?

Саймон отвернулся к окну.

– Имя Гарри Мартино тебе ничего не говорит?

– Нет.

Он закрыл глаза и сложил руки на затылке.

– Я его уже видел – точно знаю. Или слышал.

– У тебя есть теория, так ведь? – спросила Чарли.

– Жду, пока со мной свяжется Норман.

– Норман… Компьютерщик?

Саймон кивнул.

– То есть это как-то связано с компьютером, с ноутбуком Джеральдин Бретерик?

– Расскажу, когда все подтвердится.

Никакого сомнения, что все подтвердится: Саймон уверен, что прав. Как всегда. Чарли не удержалась:

– Если бы я вышла за тебя, ты посвящал бы меня в свои теории, прежде чем они подтвердились?

– А подскажешь ответ на французскую загадку Стейси Селлерс?

Она рассмеялась. Саймон нехотя улыбнулся.

– Знаешь что, – предложила Чарли, – додумаешься сам – я за тебя выйду.

– Серьезно? Только из-за этого?

Только из-за этого. У Чарли не было сил дальше переживать. Не было сил принять предложение Саймона или окончательно отвергнуть, у нее не было сил решать – она понимала, какого мучительного самокопания это от нее потребует, сколько вариантов придется просчитать, сколько уравнений со словами «надежда» и «страх» придется решить. Если слишком близко к сердцу принять и его предложение, и свой ответ, будет очень больно – в этом Чарли не сомневалась. Так что пускай выбор зависит от совершенно абсурдного фактора. Тогда результат не будет иметь особого значения.

– Серьезно, – сказала она. – Vraiment. Это «серьезно» по-французски.

Адвокат Марка Бретерика, Пола Годдард, поджидала Сэма Комботекру у блока предварительного заключения.

– Вот и вы, – поприветствовала она его. – Хотела с вами переговорить, прежде чем начнем.

Она семенила вслед за Сэмом, стараясь не отставать. Ноги у нее были короткие, а туфли напоминали пыточные инструменты.

– Вам разве не нужно напоследок проконсультироваться с вашим клиентом? – осведомился Сэм.

Годдард остановилась.

– Я не хочу подвернуть ногу, пытаясь успеть за вами.

Сэм спешил. Уже больше одиннадцати, он пропустил отход мальчиков ко сну второй вечер подряд. Они еще слишком малы, чтобы понять причину, но достаточно взрослые, чтобы превратить свое разочарование в оружие. Четырехлетний сын наверняка при следующей встрече ясно даст понять, какое место отец теперь занимает в семейной иерархии. «Я тебя больше не люблю, папа. Я люблю только маму». Или что-нибудь в этом роде.

Сэм притормозил.

– Простите, – сказал он.

Пола Годдард не виновата, что произнесла «Вот и вы», как будто он специально от нее скрывался. Точно так же говорила его жена, Кейт, и ее «Вот и ты», как правило, значило «Хватит увиливать, хватит валяться с газетой и марш убирать „Лего“».

– Давайте сразу к делу, у меня нет времени на бессмысленную грызню, которую так любят устраивать полицейские и адвокаты. Я вам не враг, и вы мне не враг, так ведь? Я знаю, что в саду моего клиента нашли останки двух тел…

– И еще два тела в самом доме.

– …и понимаю, как это выглядит. А вы знаете, что в момент смерти жены и дочери он был в Нью-Мексико. Это установлено, ко всеобщему удовлетворению, так ведь?

Сэм кивнул. Не было в этом деле ничего удовлетворительного, вообще ничего.

– Я представляю интересы мистера Бретерика не очень давно, – продолжала Годдард. – Меньше двенадцати часов. Его семья подыскивала адвоката, и кто-то из друзей порекомендовал меня.

– Я мог о вас слышать?

– Зависит от того, насколько хорошо вы информированы. Дело в том, что… я представляла людей как виновных в убийствах, так и невиновных. Я делаю свое дело одинаково хорошо, помогаю и тем и другим. И я в жизни не видела человека более невиновного, чем Марк Бретерик.

– Может, он просто хороший лжец, – сказал Сэм. – Как бы вы в этом ни разбирались, сколько бы у вас ни было опыта, вы можете ошибаться на его счет.

– Я не ошибаюсь. – Годдард снова засеменила вперед, и Сэму оставалось только последовать за ней. – Он говорит, что никого не убивал, лишь когда я прямо спрашиваю его об этом. Ему это кажется настолько само собой разумеющимся, что он забывает, что об этом нужно говорить. Вдобавок он не просит его вытащить. Он не хочет выходить отсюда.

– Могу его понять. Я бы тоже не хотел возвращаться в дом, где убили по меньшей мере четырех человек. – Предупреждая ее следующую фразу, Сэм добавил: – Даже если я сам их и убил. Особенно если я сам их и убил.

– Он вовсе не поэтому не хочет выходить на свободу, – живо возразила Годдард. Либо у нее был исключительный талант подавать свое мнение как твердо установленный факт, либо она знала что-то, чего не знал Сэм. – Он думает, что ваша группа ведет расследование неправильно. Он убежден, что Джеральдин и Люси были убиты каким-то третьим лицом.

– Может, у него комплекс вины и ему нравится в заключении, – сказал Сэм. – Может, для него тюрьма – облегчение? Больше не нужно убегать, запутывать следы и скрываться. Да и кормят, опять же.

– Сколько вы уже служите? – спросила Годдард.

– Двадцать два года.

– И сколько раз вы видели людей, которым нравилось сидеть в тюрьме?

Сэм кивнул, уступая.

– Большинство предпочитает оставаться на свободе, даже если это означает, что у плиты стоять придется самому, – раздраженно пробормотала Годдард. – В общем, я просто хотела предупредить: если Марк Бретерик – ваш главный подозреваемый, вы зря тратите время. Он никого не убивал.

На самом деле Сэм даже не был с ней не согласен. Его больше интересовало, что может рассказать Марк, – а не то, что он, возможно, сделал. После разговора с Корди и Уной О’Хара у него появились новые вопросы к Марку. Делиться этим с Полой Годдард он не собирался. Ее заявление о вечной дружбе адвокатов и полицейских было самой обычной уловкой.

За сегодняшний день Годдард была уже второй женщиной, которая полагала, что Сэм задерет лапки и безоговорочно согласится с ней во всем. Корди О’Хара тоже была твердо уверена, что ни Марк, ни Джеральдин никого не убивали.

– Вы спрашивали об Эми Оливар, – сказала она. – Вот мать Эми, Энкарну, я вполне могу представить размахивающей в ярости мачете. С ней никогда не было скучно, мне она даже нравилась, но порой эта женщина бывала просто невыносимой.

Сэм отложил эту информацию в голове. Ему понравилась квартира Корди – небеленые кирпичные стены, разноцветные плетеные коврики и высокие вьющиеся растения. Ему нравилось, что она держала ребенка в слинге, пока они говорили, и нравилось имя ребенка – Иантэ. Прямо посреди гостиной, на подставке в виде большого плоского бронзового круга, стояла бронзовая скульптура, изображавшая, судя по всему, раздавленную жестяную банку. В зеленых занавесках мелькали розовые нити, а сами занавески спадали до пола, складками ложась на темный паркет. Отдельные элементы не сочетались друг с другом, как сказала бы Кейт, но странным образом вместе все выглядело великолепно.

Шестилетняя Уна О’Хара, после долгих уговоров матери, с крайне серьезным видом поведала Сэму секрет Люси Бретерик. Сэм не знал, есть ли в рассказанном хоть крупица правды. Но надеялся вскоре это выяснить.

Марк Бретерик поднялся навстречу Сэму и Поле Годдард.

– Что случилось?

– Помимо того, что у вас в саду нашли два трупа?

– После этого? Вы знаете, чьи это тела?

– Пока нет, – ответил Сэм.

– Предыдущий детектив, Гиббс, все расспрашивал меня про одноклассницу Люси, Эми Оливар, и про ее мать. Вы считаете, это они?

– Мы пока не знаем.

– Думаю, они. – Бретерик посмотрел на адвоката: – Детектив Уотерхаус рассказал мне про фотографии, спрятанные в рамках, за снимками Джеральдин и Люси.

Да этот Бретерик осведомлен не хуже следователей.

– Директор школы видела фотографии и подтвердила, что на них Энкарна и Эми Оливар, – сказал Сэм. – А теперь у меня несколько вопросов, Марк.

– Послушайте, если это Эми и ее мать, вам снова придется искать Уильяма Маркса. Вы не могли найти его, потому что Джеральдин его не знала. Может, он как-то связан с Энкарной Оливар.

Сэм вежливо улыбнулся, стараясь подавить раздражение. Колин Селлерс предположил то же самое примерно полчаса назад.

– Займитесь школой, – продолжал Бретерик. – Маркс как-то с ней связан и, судя по всему, выбирает жертв из класса Люси. Вы предупредили другие семьи? На их месте я бы предпочел, чтобы меня предупредили.

Сэм повернулся к Поле Годдард:

– Вы не хотите его бросить и сделать своим клиентом меня? А то, похоже, это меня здесь допрашивают.

– Ладно, ладно, – поднял руки Бретерик, – задавайте свои вопросы.

– Мне необходимо поговорить с вами о прошлогодних весенних каникулах.

– И о чем же именно?

– Школа была закрыта с пятницы, девятнадцатого мая, до понедельника, пятого июня. Вы с семьей ездили во Флориду…

– Я не уверен насчет дат, но… да, мы ездили в Таллахасси прошлой весной. Сняли квартиру на две недели. Люси поехала с нами, так что, наверное, в школе были каникулы. В смысле… – Бретерик слегка покраснел. – Мы бы не поехали без нее. Джеральдин никогда бы так не поступила.

– Вы часто ездили отдыхать всей семьей?

– Нет. Это было чуть ли не впервые.

Годдард шумно вздохнула.

– Я все время работал, у меня не было отпусков. Не люблю отдыхать, быстро надоедает. Не думаю, что можно расслабляться по расписанию. А Джеральдин не работала, так что ей не требовался отпуск, и она так любила наш дом, говорила, что дома ей лучше, чем где-то еще…

– Но все же вы поехали во Флориду на две недели, – оборвал его оправдания Сэм.

– Да. Для меня это был не отпуск. Я сотрудничал с Национальной лабораторией магнитных полей. Подождите… Точно. Моя поездка была уже запланирована, когда Джеральдин сказала, что они с Люси хотят составить мне компанию.

– Обычно они не сопровождали вас в деловых поездках?

– Нет. Это был первый и единственный раз. – Бретерик замолчал. Слово «единственный» повисло в воздухе.

– Может, перейдем к сути, сержант? – поторопила Годдард.

– Так почему именно в этот раз они поехали с вами?

– Даже не знаю. Флорида… Диснейленд. Джеральдин возила Люси в Диснейленд.

– Одна из одноклассниц Люси утверждает, будто Люси рассказала ей, что едет во Флориду, потому что мама не хочет, чтобы она общалась на каникулах с Эми Оливар.

«Что?» – хором воскликнули Марк Бретерик и Пола Годдард.

– Девочки обычно вместе проводили каникулы, – объяснил Сэм. – Люси, Эми Оливар и Уна О’Хара. Уна в прошлом году уехала на две недели майских каникул к бабушке с дедушкой. Если бы Джеральдин и Люси не поехали с вами, Люси и Эми, вероятно, проводили бы вместе большую часть времени?

– Понятия не имею, – ответил Бретерик. – Джеральдин просто спросила, можно ли им поехать со мной, и я очень обрадовался. Гораздо приятней в компании близких.

– Люси якобы сказала подружке: «Моя мама не любит, когда я играю с Эми. Они с бабушкой думают, что Эми – дурная компания». А еще она говорила: «Эми не всегда плохая, но я рада, что мама не хочет, чтобы я с ней играла, потому что теперь мы поедем в Диснейленд».

– Вполне возможно, – пожал плечами Бретерик. – Люси хорошо разбиралась в психологии… для своего возраста, конечно.

– Джеральдин не работала, большую часть времени проводила дома. Стал бы кто-нибудь закапывать два тела в вашем саду, пока она выскочила в магазин или к подруге? Это заняло бы не один час, а потом еще и все вокруг приводить в порядок.

Бретерик подался вперед:

– Сколько пробыли тела в земле? Вы уже знаете?

– Точно пока не установлено, однако…

– Кто бы их ни убил, этот человек знал, что мы в отъезде, знал, что у него будет время… А та часть сада, где их нашли, с улицы не просматривается.

Марку Бретерику не пришло в голову, что среди тех, кто знал о поездке, была и Джеральдин. Собралась ли она поехать вместе с мужем, чтобы дать кому-то время спокойно совершить двойное убийство и закопать тела? Или только закопать тела – убийства могли быть совершены и раньше.

– Уильям Маркс! – Бретерик хлопнул рукой по столу. – Проверьте, не учатся ли его дети в той же школе!

– Уже проверили, – сказал Сэм. – Там нет детей по фамилии Маркс.

– У вас с головой все в порядке? А как насчет матерей-одиночек или разведенных, которые могли взять свою девичью фамилию? И тех, кто живет вместе, но официально не женат? Начните с класса Люси и не останавливайтесь, пока не проверите всех детей в школе. А потом проверьте учителей и их семьи.

У Корди О’Хара новый бойфренд, отец маленькой Иантэ. Как его зовут? Сэм поймал насмешливый взгляд Полы Годдард. Закончить допрос сейчас или дождаться, пока Марк Бретерик разрешит ему идти?

Долго ждать не пришлось.

– Возвращайтесь, когда найдете Маркса, – приказал Бретерик. – А вы… – он повернулся к Годдард, – проследите, чтобы они проверили как следует.

Пятница, 10 августа 2007

Слышу звон стакана о стакан. Ваше здоровье. Знакомый звук. Я не сплю. Пытаюсь открыть глаза, и голову прошивают вспышки боли. Приходится снова закрыть.

Он приставил пистолет к моей голове и велел проглотить таблетку. Когда это было? Вчера вечером? Два часа назад? Двенадцать? Сказал, что это витамины, таблетка мне якобы поможет. Вкус показался знакомым. Я не боялась глотать таблетку – не так, по крайней мере, как всего остального. Должно быть, таблетка меня и вырубила.

Ноги связаны. Не могу ими пошевелить. Открываю глаза – медленно, осторожно – и обнаруживаю, что лежу лицом вниз на массажном столе. Приподнявшись на локтях, осматриваю свое тело. Так вот что не дает мне пошевелить ногами – петля на конце стола. Он положил меня ногами к петле и просунул в нее мои ноги. Зачем? Зачем он вообще все это делает?

Зои и Джейк. Я должна с ними поговорить. Надо убедить его дать мне телефон еще раз. Я вижу их почти как наяву, таких крошечных и таких далеких, два маленьких огонька надежды в темноте: мои дорогие сын и дочь. Господи, пожалуйста, вытащи меня отсюда.

Звон… Мысли о детях вызывают воспоминания: именно с таким звяканьем молочник ставит бутылки на крыльцо. Зои и Джейк крепко подсели на молоко, и нам привозят по три пинты в день. Наш молочник приезжает между семью и семью тридцатью, гораздо позже прочих молочников. Услышав стеклянный перезвон, мы с Ником переглядываемся и спрашиваем: «Чья очередь?» Я приношу все три бутылки за раз и ставлю их в холодильник. Ник забирает по одной. Зимой он еще и повторяет, что «снаружи так же холодно, как в холодильнике, так что бутылки могут постоять снаружи. Никто их не сопрет. Это все-таки Спиллинг, а не… Хэкни».

– Почему именно Хэкни? – поинтересовалась я.

– А ты не в курсе? Это столица молочного воровства Соединенного Королевства.

Заставляю себя сесть, стараясь унять панику, бушующую внутри. Я люблю Ника. Люблю нашу квартиру с ее нелепыми лестницами. Я люблю свою жизнь, даже все плохое, что со мной случалось, – кроме того, что происходит сейчас.

На плечах и спине три очага боли. Я упала на забор, на что-то колючее? Вряд ли. Не могу быстро двигаться, не могу быстро думать, хотя понимаю, что и то и другое надо делать очень быстро, если я надеюсь отсюда выбраться. Грудь под рубашкой отчаянно чешется.

Подтягиваю к себе полотенце, лежащее на столе, подношу к лицу, вдыхаю. Опять этот фруктовый запах, но более сильный. О господи – теперь я его узнаю: апельсиновый цвет. Мой массажист в Сэддон-Холл пользовался таким же маслом. Я тогда говорила Марку… человеку, который меня здесь запер, как мне понравился запах.

Он запомнил и купил его, как и массажный стол…

Соскакиваю со стола, стягиваю рубашку, оторвав пуговицу, и нюхаю изнанку: апельсиновый цвет. Нет, нет, нет. Дотягиваюсь до плеча и трогаю спину. Она масляная: пальцы скользят. Он делал мне массаж. Вот откуда боль. Пока я была без сознания, он делал мне массаж, и… грудь чешется. Опускаю взгляд. Лифчик наизнанку. Декоративные розочки трутся о кожу.

Я сдерживаю крик. Не хочу его разбудить. Снаружи все еще темно, молочник приходил только что. Сейчас, должно быть, между четырьмя и пятью утра. Этот человек, вероятнее всего, еще спит. И если проспит до, скажем, семи, у меня есть два часа.

Для чего?

Снимаю лифчик и провожу пальцами по груди. Нет, масла нет. Снимаю брюки и провожу рукой по ногам, спереди и сзади, по порезам и синякам на коленях. Никаких признаков масла, но… трусы тоже наизнанку. Прикусываю кулак, чтобы не вырвалось ни единого звука. Слезы текут по пальцам. Что он со мной сделал?

Наконец удается взять себя в руки. Одеваюсь и принимаюсь расхаживать по комнате, чтобы в голове немного прочистилось. Ник вечно обвиняет меня в том, что я загоняю себя, если не могу решить проблему наскоком. Что бы он сделал?

Он бы приносил бутылки по одной.

Бросаюсь к окну, раздвигаю желтые шелковые занавески. За окном предрассветный сумрак. Не видно никаких бутылок, только горшки с растительностью, живая изгородь… Как молочник зашел во двор? Если только… вдруг с улицы можно зайти в другую часть сада, за углом, и молочник просто обошел дом? На бетоне у стены пятна – какая-то мутная жидкость. Пролитое молоко? Во дворе сухо. Темные пятна, дорожка из капель, исчезающая прямо под окном.

Хватаюсь за край массажного стола, подтаскиваю его к окну, взбираюсь. Держась за карниз, ставлю одну ногу на узкий подоконник, изо всех сил прижимаю лицо к стеклу. Да! Два блестящих полукруга – крышки бутылок нежирного молока. Должно быть, в стене есть ниша.

Слезаю со стола и снова начинаю расхаживать по комнате. Завтра. Молочник снова придет завтра. Если я услышала звон бутылок, значит, он сможет услышать меня, если я позову на помощь. Надо просто не заснуть. Не глотать следующую таблетку.

Стоп. Если только он действительно использует таблетки, чтобы вырубить меня. Но в первый раз, когда отключилась на улице, я ведь не принимала никаких таблеток…

Неожиданно еще один кусочек головоломки становится на место: таблетка, которую он мне дал, просто витаминка – вот почему вкус знакомый, я такие уже принимала. Наркотик был в воде, которой я ее запивала. Рогипнол. Название произношу вслух. Я слышала его по телевизору, и почему-то слово засело в памяти.

Подхожу к двери, пытаюсь засунуть ноготь между дверью и косяком. Входит только самый кончик. Хватаю сумку, вытаскиваю из бумажника банковские карточки. Ни одна из них не влезает в просвет. Идиотка. Все равно замок не того типа. Салли, пробовать то, что точно не сработает, только потому, что ты не готова признать свою беспомощность, – это жалко. Почему бы не подергать ручку? Это еще проще. Опускаю сжатый кулак на металл. Щелчок – и дверь открывается с протяжным скрипом. Испуганно прижимаю ладонь ко рту. Он ее не запер. Это не галлюцинация? Неужели наконец случилось что-то хорошее?

Стараясь передвигаться бесшумно, выскальзываю из комнаты и спускаюсь в прихожую. Дверь туда слегка приоткрыта, а вот входная наверняка закрыта. Если он забыл запереть меня, мог он заодно забыть запереть входную дверь?

Или это проверка? Он ждет снаружи, с пистолетом в руке?

Случайно поднимаю взгляд и замечаю – на двери сверху что-то лежит, маленькое и серое. Металлическое. Пистолет. Нет, мой мобильник. Меня трясет от злости. Больной ублюдок «заминировал» дверь в прихожую. Он специально оставил мою камеру открытой – знал, что я попытаюсь выбраться. Наверняка смеялся, представляя, как телефон падает мне на голову, когда я рвусь к выходу. Который, конечно, заперт.

Сим-карты нет. Конечно. Идиотка. Пристыженная тем, что чуть не угодила в ловушку, кладу телефон назад. Если сбежать невозможно, лучше ему не знать, что я пыталась и потерпела неудачу.

Брожу по комнатам в поисках другого телефона, стационарного. Внизу его нет. Ищу в гостиной, столовой и прихожей. И вдруг попадутся на глаза конверты или счета, на которых написаны имя и адрес. Ничего. В гостиной на полках – сплошь романы и книги по садоводству. Единственная целиком заполненная полка посвящена кактусам. Вытаскиваю наугад несколько книг. На внутренней стороне обложки тоже ничего.

Постер в рамке, который я вчера видела, но почти не запомнила: какая-то карта на ярко-желтом фоне, одна страна выделена зеленой линией. Две мультяшные руки тянутся к ней. «Руки Эль-Сальвадора», – гласит подпись, сделанная большими красными буквами. Наверное, зеленой линией обведен этот самый Эль-Сальвадор. У меня всегда было плохо с географией.

Полки в гостиной заставляют меня вспомнить про маленькую комнату наверху. Что-то не так. Романы Джозефа Конрада, какие-то серьезные фолианты в твердых обложках, с названиями слишком сложными, чтобы я в них разобралась в таком состоянии, а дальше… пустые полки, много пустых полок. И рабочий стол абсолютно пуст. На нем не было ни компьютера, ни ручек, ни скотча, ничего. Кому нужен стол без компьютера?

Столовая… Спешу обратно. Одна стена полностью закрыта полками – добротными, возможно дубовыми. Все пусты. Меня прошибает холодный пот, когда я открываю шесть узких ящиков в кухне, под рабочей поверхностью. В одном несколько столовых приборов – и все. В моих кухонных ящиках можно обнаружить карандаши, неоплаченные парковочные талоны, нитки, аспирин – да что угодно.

Вспоминаю «экскурсию». В спальнях наверху ни ламп, ни ковров, пустые подоконники. Ни фотографий, ни часов, ни картин на стенах, ни расчесок, ни стаканов для воды.

Здесь никто не живет.

Он привел меня не в свой дом. Может, когда-то он и жил здесь, со своей семьей, но не сейчас. Он приволок меня в роскошный заброшенный дом, разбросал тут и там предметы, придав помещению жилой вид. Железная подставка для писем… Решил, что этого хватит, чтобы меня обдурить.

Если он живет не здесь, то где? Где его вещи? Может, его вообще сейчас нет в доме? Накачал меня наркотиками и вернулся к жене и детям? Его семья может даже не знать об этом доме. Он мог купить его специально, чтобы вечно держать меня здесь взаперти.

Кулинарная книга, которой он пользовался, чтобы приготовить этот омерзительный обед, по-прежнему лежит на кухонном столе, открытая. Оглядываюсь вокруг – больше ни одной не видно. Страницы глянцево поблескивают. Он купил кулинарную книгу, чтобы готовить для меня. Он заглядывал в нее лишь однажды…

Опускаюсь на четвереньки и шарю по шкафчикам. Пусто, не считая трех кастрюль, двух пластиковых контейнеров и дуршлага. В дуршлаге лежит прозрачный шприц с мерной шкалой.

Сердце дико колотится. Рогипнол. Как эта штука вообще выглядит? Наверняка он держит его рядом со шприцем. Мерная шкала пугает меня сильнее всего: он ничего не оставляет на волю случая. Он знает, что делает; точно знает, как долго хочет продержать меня без сознания, сколько именно для этого нужно наркотика.

Не думала, что смогу ненавидеть кого-нибудь так сильно, как ненавижу этого урода. Я поднимаюсь, задыхаясь от злости, смахиваю книгу со стола. Она падает, захлопывается.

«100 рецептов для здоровой беременности», – написано на обложке.

– Что бы ты предпочла сегодня на ужин? – раздается голос из прихожей.

Привычно наставив пистолет, он отводит меня назад в комнату с полосатым ковром. На нем темно-зеленая клетчатая пижама из фланели.

– Ложись, – командует он, подталкивая меня к массажному столу. – На спину.

В голосе ни следа жалости. Он даже не смотрит на меня.

– Что ты со мной сделал? – спрашиваю я как можно тише, чтобы его не разозлить.

Он подкатывает стол к стене.

– И как мне потом работать, если ты будишь меня в четверть шестого утра?

Невероятно, но я извиняюсь. Мне необходимо знать – необходимо услышать правду, как бы ужасна она ни была.

– Все с тобой в порядке. Ш-ш-ш. Хватит плакать, не из-за чего лить слезы. А теперь ложись на спину – вот так, молодец – и упрись ногами в стену, чтобы тело было под правильным углом. Молодец. Вот так и лежи. Расслабься. Тебе нужно пролежать так около часа.

Слезы текут по щекам, заливаются в уши. Говорить я не могу.

Он подходит к окну, похлопывая пистолетом по открытой ладони.

– Думаю, скрываться больше нет смысла, ты ведь и сама все поняла. Ты же видела название кулинарной книги.

– Я не беременна!

– Не факт. Если нам повезло, то уже беременна.

Витаминная таблетка: фолиевая кислота. Вот почему вкус был такой знакомый. Я пила фолиевую кислоту во время беременности.

– Ты меня насиловал? Сколько раз?

Он раздраженно фыркает:

– Спасибо. Спасибо за доверие.

– Прости…

– Я же не животное. Я использовал шприц. – Он коротко усмехается. – Кондитерского шприца не нашлось, повар-то из меня никакой. Я только для тебя и готовил.

– Ты накачал меня наркотиками, раздел и ввел мне свою… свою…

Он берет меня за руку, сжимает.

– Салли, я хочу, чтобы мы стали настоящей семьей. У меня есть право… – голос дрогнул, – у всех есть право на счастливую семью. У меня ее никогда не было, Салли. У тебя, я думаю, тоже.

– Это неправда, неправда!

– Понимаю, тебе нужно время, чтобы привыкнуть. Я не собираюсь настаивать, чтобы мы спали вместе. Только если ты сама захочешь. Я же не животное.

С силой вонзаю ногти себе в ногу. Если бы могла, я бы вырвала все свои внутренности.

– Наверное, надо было сказать тебе про ребенка, но… В общем, мне не терпелось приступить к делу. Прости.

– Сколько раз ты… делал инъекции? – выдавливаю я.

– Всего дважды. И насчет последнего раза у меня хорошее предчувствие. – Он скрещивает пальцы.

Я плачу, а он похлопывает меня по руке, поглаживает, успокаивая. Понятия не имею, сколько прошло времени, сколько своей жизни я потеряла в этой комнате – полчаса, может больше, – с того момента, как он замолчал. Когда слез уже не остается, я спрашиваю:

– Зачем ты делал мне массаж?

– Хотел сделать тебе приятное. Ты ведь любишь массаж?

– Но я была без сознания!

– Я подумал, что подсознательно ты расслабишься. Иногда тело знает то, чего не знает разум. Чем больше ты расслабишься, тем больше вероятность, что забеременеешь.

Желудок сводит судорогой, и я едва не захлебываюсь подступившей к горлу рвотой.

– Думаешь, я хочу, чтобы ты страдала, Салли? Я не хочу, правда, не хочу.

– Я знаю.

Я отберу у тебя пистолет и убью тебя, больной ты ублюдок.

– Попробуй захотеть того же, чего хочу я. Помнишь, в Сэддон-Холл ты сказала, как тебе надоело вечно самой все устраивать? Ужин на День святого Валентина, даже праздник на собственный день рождения?

– Ты так об этом говоришь, что получается, будто я ненавидела свою жизнь! – всхлипываю я. Не могу больше этого выносить, не могу его слушать. – Я люблю свою жизнь – я просто жаловалась!

– И не без причины, – назидательно кивает он, постукивая пистолетом по краю массажного стола. – А как насчет того Рождества, когда ты сама купила себе подарок, потому что сомневалась, что Ник найдет то, что нужно, духи «Будуар» от Вивьен Вествуд? Ты даже сама их упаковала и подписала: «Для Салли, с любовью, Ник». Помнишь, как ты об этом рассказывала? О том, что тебе надоело переживать, успеет ли Ник завернуть подарки к Рождеству?

Зачем я ему столько разболтала?

– Можно… Пожалуйста, дай мне телефон, всего на минуту? Мне нужно поговорить с детьми.

А вот это я зря сказала. Он отпускает мою руку. Взгляд твердеет, лицо превращается в маску чистого зла.

– Дети, – повторяет он деревянным голосом. – Твоя проблема, Салли, в том, что ты не знаешь, когда пора остановиться.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 7 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

Сегодня вечером случилось «чудо» – которое, как мне показалось, способно решить все мои проблемы. Поспать нормально вчера опять не удалось. Я кончу так же, как тот парень в «Шокирующей медицине», он так мучился от недосыпа, что у него постоянно болела голова. Он пошел к врачу, и выяснилось, что недосыпание нанесло непоправимый ущерб его мозгу. Доктор дал ему лекарство от головной боли, но от него беднягу трясло, как при болезни Паркинсона. В передаче сказали, что парень работал юристом в каком-то большом городе, а про детей его не упомянули. Но они у него наверняка были. Скорее всего, трое, все младше пяти лет, да еще работающая жена.

Вчера вечером я водила Люси в театр. Не на дневное представление, не как в тот ужасный раз, когда мы смотрели Магическое Шоу Мунго в окружении плохо воспитанных детишек и Люси раскричалась, потому что я не разрешила ей съесть два стаканчика мороженого подряд. Нет, в этот раз мы пошли на вечерний спектакль, как взрослые. Мне было интересно, не станет ли она менее невыносима, если я буду обращаться с ней, как со взрослой. Так что я заказала два билета на мюзикл «Оклахома». Марк уехал на очередную конференцию. Я сказала Люси, что мы устроим вечером кое-что особенное, но только если она весь день будет вести себя очень хорошо. Она жутко обрадовалась и действительно очень старалась. Я пообещала, что сперва мы пойдем обедать, и это взволновало ее даже сильней. Она ни разу не была в ресторане вечером, ведь по вечерам туда ходят только взрослые, так что она исполнилась «энтузиазма».

Мы пошли в «Орландо» на Боудич-стрит, Люси съела «спагетти болоньезе» – целую тарелку. В театр мы отправились, держась за руки, а весь спектакль она просидела как пришитая, совершенно неподвижно, с глазами как блюдца. Потом сказала:

– Это было здорово. Спасибо, что сводила меня в театр, мамочка.

Добавила, что любит меня, и я сказала, что люблю ее, и мы держались за руки всю дорогу до машины. Я решила, что вот он, поворотный момент. Решила при любой возможности заниматься с ней взрослыми делами, обращаться с ней, как с подростком, а не с ребенком.

Может, я глупая или просто отчаялась окончательно, а может, и то и другое, но я действительно поверила, что это может сработать. Час назад, ворочаясь в постели, я раздумывала о том, что мы будем делать в следующий раз – сходим в Национальную портретную галерею, или сделаем маникюр, или сходим в кино, – вот в этот момент я и почувствовала, как меня тянут за волосы. Я сначала подумала, что в дом забрался грабитель, и закричала, но это оказалась Люси. Обычно, проснувшись ночью, она не вылезает из кровати, а подзывает меня криком и ждет, что я прибегу. Но сейчас она была рядом – и нисколько не огорчена. Она улыбалась.

– Мам, а можно мы опять пойдем в театр? – спросила она.

– Обязательно, милая, – пообещала я. – Очень скоро. Но сейчас возвращайся в постель, Люси, до утра еще далеко.

Можно ли было ответить лучше? Моя мать наверняка сказала бы, что да. Если бы Люси обратилась к ней, она, наверное, выскочила бы из постели, даже в четыре утра, и нашла в Интернете подходящее шоу, причем уверяла бы, несмотря на слипающиеся глаза, что полна сил и энергии. Я часто спрашиваю, как она умудрялась не падать с ног от усталости, когда я была маленькой. Она всегда улыбается самодовольной улыбочкой, пренебрежительно машет рукой и заявляет:

– От усталости еще никто не умирал. Ты даже не представляешь, как тебе повезло!

А потом рассказывает про какую-нибудь подружку, с которой случайно встретилась, у подружкиной дочери тройня, нет мужа, и бедняжка работает на семнадцати работах одновременно, чтоб хоть как-то прокормить деток. И я завидую этой несчастной, которую моя мать выдумала с единственной целью пристыдить меня. Ведь она другой жизни и не помнит, наверное. А я помню – жизнь до рождения Люси, чудесную жизнь. Поэтому мне так тяжело.

– Я хочу в театр сейчас, – настаивала Люси. – И в ресторан, с тобой вместе.

Я объяснила, что сейчас ночь, что ни театры, ни рестораны не работают. И тогда она принялась плакать, кричать и колотить меня кулачками.

– Я хочу сейчас, сейчас! – рыдала она.

Пришлось ей пригрозить, чтобы хоть как-то успокоить. Я сказала, что если она не угомонится и не вернется в кровать немедленно, я никогда больше никуда ее не возьму. Она мигом прекратила драться и орать, но рыдания унять все не удавалось. В общем, пришлось сидеть у ее кровати и гладить по головке, пока она не уснула вся в слезах, и я тоже плакала, потому что этот дурацкий «особенный вечер» причинил ей столько боли.

Зато теперь я, по крайней мере, уверена – ей безразлично, добрая я или эгоистичная. Даже стараясь изо всех сил, я не могу избежать неудобства, раздражения и вопиющей бессмысленности, составляющих девять десятых процесса воспитания. Не стоит оно того. Даже с оглядкой на будущее, даже ради того, чтобы в старости взрослые дети навещали тебя, больную и немощную… Не стоит оно того, чтобы проводить лучшие годы жизни, запутавшись в бесконечном «надень-куртку-я-не-хочу-надевать-куртку-но-там-холодно-мне-не-нравится-эта-куртка-я-хочу-другую-куртку-у-тебя-нет-другой-куртки-но-я-хочу-нам-надо-выходить-залезай-в-машину-я-не-хочу-сидеть-сзади-я-хочу-сидеть-на-водительском-месте-тебе-нельзя-на-водительское-место»… Вот примерно такой диалог у нас все длится с тех пор, как Люси научилась говорить. Почему она не может просто сказать: «Да, мамочка» – и сделать, как я прошу? Она ненавидит, когда я злюсь, но я ведь много раз ей объясняла, что в моей злости виновата только она сама.

Я никогда ее не била. Не потому, что против насилия над детьми, – я щипала и шлепала Уну О’Хара много раз, когда Корди не видела, – нет, иногда ужасно хочется ударить Люси, но я понимаю, что не смогу развернуться как следует, так зачем тогда начинать? Это как открыть коробку роскошных шоколадных конфет, заранее зная, что съесть можно только одну.

В идеальном мире родители могут дать ребенку хорошего, смачного пинка, устроить настоящее избиение, а потом просто щелкнуть пальцами – и все следы побоев исчезнут. Неплохо бы, чтоб дети еще и боли не ощущали, тогда и чувства вины не будет.

А в реальном мире дети такие хрупкие и уязвимые, и в этом главное их оружие. Они делают так, что нам хочется их защищать, даже когда они нас разрушают.

10.08.07

Селлерс постучал по задней крышке монитора, за которым сидел Гиббс:

– Заканчивай, а то опоздаем.

– Не жди меня, точно опоздаешь.

– Ты не захочешь это пропустить.

– А что такое?

– Я только что говорил с Тимом Куком.

– Он по-прежнему трахает ту бабульку?

– Сомневаюсь. Они прожили вместе почти десять лет. (Тишина.) Предполагалось, что ты рассмеешься. Думаю, ты недостаточно давно женат.

Снова никакой реакции. Селлерс попробовал зайти с другой стороны:

– Совпадение по зубам. Это Энкарна и Эми Оливар. Были, – поправился он.

Гиббс наконец поднял глаза. Если Селлерс не врал, он мог больше не напрягаться. Но раз уж он столько корпел…

– Иди. Я догоню.

– Это не все. Няня Эми Оливар…

Да чего я стараюсь, подумал Селлерс.

– Если тебе интересно, кончай лазить по порносайтам и пошли на совещание. Ты ведь в курсе, что можно проверить, на какие сайты ты заходил?

– Я почту проверяю, – ухмыльнулся Гиббс. – Порносайты? Тебе-то откуда про них знать, а?

Селлерс сдался.

Когда он ушел, Гиббс ввел логин и пароль. Эми Оливар мертва. Ее тело нашли в саду Марка Бретерика. Ждать, что она ответит на вчерашнее письмо Гиббса, было бы странно.

Она и не ответила. Единственное новое сообщение пришло от сестры Гиббса. Он открыл его, увидел, что это про организацию праздника на Рождество, и быстро закрыл. Сейчас август. Рождество в декабре. Надо же меру знать.

Порносайты. Он пренебрежительно усмехнулся. Селлерс, наверное, из этих секс-наркоманов, он про таких читал, вроде… Кирка Дугласа или Майкла Дугласа? У полиции нравов на него, наверное, дело с гроссбух. Гиббс вспомнил Нормана Грэйса, который носит розовые рубашки и тонкие полосатые вязаные шарфики. И туфли без шнурков. Комботекра доверил ноутбук Джеральдин Бретерик мужчине, одевающемуся, как женщина. Однажды в столовой Гиббс видел, как Норман читал глянцевый журнал. Будь он геем, все было бы нормально, но этот мудозвон законченный натурал, девицы за ним толпами увиваются – причем среди них есть вполне симпатичные. Ну и какого хрена он тогда выеживается?

Гиббс уже собирался выключить компьютер, как его вдруг посетила идея. Придется опять напрягать Нормана. Хотя, наверное, можно и без него обойтись. Он снова зашел на почтовый сервер www.hotmail.com. Ввел в окошко авторизации адрес Эми Оливар, amygotospain@hotmail.com[13]. Потом щелкнул на кнопку «забыли пароль?». Если здесь это устроено хотя бы примерно так же, как на Yahoo…

Похоже. Гиббс улыбнулся, когда увидел контрольный вопрос: «Кто написал „Сердце тьмы“?» Когда «Блонди» не принесло результата, он вполголоса ругнулся и попробовал «Дэбби Харри», «Дэбора Харри» и «Дэбра Харри», прежде чем вспомнил, что песня «Блонди» называлась «Сердце из стекла». Вот блин. Он зашел в Гугл, написал «Сердце тьмы» и узнал, что это книжка какого-то парня по имени Джозеф Конрад. Вернувшись на «Хотмэйл», настучал это имя, о котором раньше даже не слышал.

Сработало. Пришлось создать новый пароль, чтобы прочитать письма, поскольку он заявил, что забыл старый. Он выбрал «Дэбби». В честь своей жены, не Дэбби Харри.

Эми Оливар пришло три новых письма. Гиббс кликнул на «входящие». Почтовый ящик открылся, и Гиббс изумленно вытаращил глаза. Непрочитанная корреспонденция была выделена желтым, чтобы отличить ее от уже открытой. Первое письмо – от Уны О’Хара. Второе и третье – явный спам.

Вчерашнее сообщение Гиббса, отправленное из школы, было четвертым сверху. И оно не было выделено желтым. Гиббс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он написал электронное письмо мертвой девочке, думая, что она жива, и она прочитала письмо. Или кто-то прочитал. Возможно, тот, кто убил ее.

Гиббс посмотрел на имена остальных корреспондентов. Часто писала Уна О’Хара, и еще некто по имени Сильвия Руиз Оливар – вероятно, родственница. Остальное – спам.

Сильвия оказалась бабушкой Эми: все ее сообщения были подписаны «бабуля». Он прочитал письма одно за другим. Становилось все интереснее, особенно когда обнаружились некоторые общие для всех писем элементы. Определенно имела место семейная ссора. В каждом письме Сильвия спрашивала, когда сможет повидать Эми. «Пожалуйста, скажи маме, что, если я ее обидела, я очень извиняюсь». Гиббс прокрутил письмо вниз, проверяя, нет ли сообщений от Эми. Нет. Он перешел в папку «отправленные». Пусто. Все сообщения удалены.

Тогда Гиббс открыл одно из писем Уны. Ничего необычного, если не считать того, что, когда письмо написали и отправили, адресат был уже мертв. Он дочитал до конца и резко выдохнул, обнаружив, что первоначальное письмо Эми не стерто. Гиббс прокрутил еще ниже и обнаружил под письмом Эми еще одно письмо от Уны. А ниже еще одно сообщение от человека, выдавшего себя за Эми. Вся переписка сохранилась в одном этом письме. Письма Уны, как отметил Гиббс, пестрили ошибками, что вполне нормально для маленькой девочки. А вот «Эми» писала без единой ошибки.

Стэпфордский муженек вчера допросил Уну О’Хара, и девчонка сказала, что не получала вестей от Эми с прошлого мая. Похоже, врала. Сама Уна уж точно уверена, что врала. На самом деле девчонка сказала правду: вести она получала не от Эми, а от ее убийцы.

Гиббс прочел переписку. В конце каждого письма Уна неизменно спрашивала: «Как твоя мама?» или «Твоя мама в порядке?» В одном она даже написала: «Как там у вас с мамой?» Кроме того, она дважды спросила: «Как Патрик?»

Энкарна Оливар ушла к другому мужчине? Этот Патрик работал с ней в банке? Или это друг, а может, коллега ее мужа? Работал с Анхелем Оливаром в центральной больнице Калвер-Вэлли? Некоторые женщины не считают зазорным перепихнуться с приятелем мужа – уж Гиббс-то это знал. Он не сомневался, что рано или поздно, но Селлерс попробует затащить Дэбби в постель, так что Гиббс загодя взращивал в себе неприязнь к Селлерсу, на всякий случай.

Ответы Эми были многословны, но невыразительны и состояли в основном из рассказов про корриду и фламенко. Стереотипы. Ложь. Несмотря на адрес электронной почты, Эми Оливар не уехала в Испанию. Она добралась всего лишь до сада Корн-Милл-хаус. Что интересно, она (точнее, ее убийца, поправил себя Гиббс) не ответила ни на один из вопросов об Энкарне или о Патрике.

Зачем Уна О’Хара соврала? Ни в одном из этих писем нет ничего личного, ничего секретного.

– Что-то тут не так, – вслух произнес Гиббс.

Он уже выходил из комнаты, когда зазвонил телефон. Это была Барбара Фитцджеральд, директор школы Св. Свитуна.

– Здравствуйте, Кристофер, – тепло поздоровалась она, когда Гиббс представился. – Я просто хотела сказать, что отправила вам по электронной почте полный список всех, кто в прошлом году ездил в приют для сов. Как оказалось, несколько имен я все-таки забыла.

Гиббс поблагодарил.

– Есть какие-нибудь… новости?

Меньше всего Гиббсу хотелось объявлять, что еще одна из ее учениц убита. И лгать старушенции ему тоже не хотелось. Потому он взял предельно грубый тон, и Барбара Фитцджеральд быстро свернула разговор.

Расстроенный собственной трусостью, Гиббс вернулся к компьютеру. Зашел на почтовый сервер и только тогда сообразил, что это его личный почтовый ящик, а директриса отправила письмо на рабочий адрес. Идиот! Он уже собрался закрыть страницу, как заметил новое сообщение. От Эми Оливар. Гиббс растерянно моргнул, но письмо никуда не делось.

Гиббс дважды кликнул по иконке нового сообщения. Письмо пришло с почтового сервера hotmail, но с другого адреса, amybackfromspain@hotmail.com[14]. Всего четыре слова, но они напугали его больше, чем открытая угроза. Гиббс выбежал из комнаты, даже не закрыв свою почту.

Зал совещаний? Чем их не устроил обычный кабинет? Чарли всегда устраивал. Завернув за угол, она перешла на бег. Тяжело дыша, постучалась и открыла дверь. Сэм Комботекра, Саймон, Селлерс и профессор Кит Харбард сидели в удобных креслах голубой кожи и молчали. Харбард ел кекс, роняя крошки на пол.

Инспектор Пруст стоял в дальнем углу, рядом с кулером, прижав к уху мобильный телефон, и громко жаловался на «слишком сложный» DVD-проигрыватель. Он что, звонит с претензиями в магазин?

– Что происходит? – спросила Чарли.

– Ждем Гиббса, – ответил Сэм.

Снеговик прервал телефонный разговор и рявкнул:

– Пригони его сюда, ладно, сержант?

Чарли поняла, что он обращается к ней. Вот засранец.

– У меня нет времени, сэр. Мне нужен кто-то из вас. Похоже, у меня для вас кое-что есть.

Она не решилась вызвать Саймона. Не перед всеми.

– Иди, Уотерхаус, – велел Пруст. Чарли готова была расцеловать его. – И побыстрее, сержант.

– Чувствую себя ребенком, которого родители забирают с праздника на пару часов раньше положенного, – сказал Саймон, следуя за Чарли по коридору.

Она улыбнулась ему через плечо:

– Твои родители так поступали?

Ответа не последовало.

– Нет, правда, забирали тебя с праздника?

– Кстати, к чему это все?

– Проще показать…

Остаток пути они проделали в молчании. Чарли так резко остановилась перед третьей комнатой для допросов, что Саймон налетел на нее. Она улыбнулась, когда он отскочил, испуганный неожиданным прикосновением.

Чарли распахнула дверь. За столом сидела широкоплечая женщина с короткими крашеными волосами, лицо у нее было перекошено от напряжения. Розовые полоски на черных спортивных штанах должны были элегантно сочетаться с розовыми спортивными тапочками и бледно-розовым джемпером, обтягивающим валики жира на талии.

– Это Пэм Сениор, – представила Чарли. – Мисс Сениор, это детектив-констебль Саймон Уотерхаус. Не могли бы вы рассказать ему то, что только что рассказали мне?

– Все?

– Если не возражаете, да.

– Но… мне что, сидеть тут весь день? Я работаю по найму. Я няня. Я думала, вы ему уже рассказали.

Не дождавшись ответа, Пэм Сениор вздохнула и начала говорить. Вчера у нее на пороге объявилась незнакомая женщина. Довольно поздно, около одиннадцати. Она представилась как Эстер Тейлор и сказала, что она лучшая подруга женщины, с детьми которой иногда сидела Пэм, – Салли Торнинг. Она потребовала, чтобы Пэм рассказала, что она сделала с Салли, и пыталась силой пробиться в дом Пэм.

– Она обозвала меня лгуньей, обвиняла меня черт знает в чем! Будто я толкнула Салли под автобус, но я этого не делала, клянусь! Хотя это Салли, наверное, сказала ей, что это я виновата. А теперь вот Салли исчезла. И Эстер думает, будто я причастна к этому. Она угрожала, что пойдет в полицию. – Пэм звучно шмыгнула. – Ну я и решила, что лучше сама к вам приду и расскажу, что ничего не сделала, абсолютно ничего. Клевета все это.

– Под автобус? – переспросил Саймон. – Вы уверены? С чего ей это пришло в голову?

– Салли чуть не попала под автобус в Роундесли, несколько дней назад. Я там была, своими глазами все видела. Ну, не в деталях, но видела толпу, подошла глянуть, чего стряслось, а там Салли. Я попыталась ей помочь, предложила отвезти в больницу, но она не согласилась. Закричала, что это я ее толкнула, наорала на меня, прямо перед всеми. – Пэм покраснела. – Мы перед этим немного повздорили, из-за путаницы с моим расписанием, и я правда рассердилась, но… за кого она меня держит, если думает, что я на такое способна?

– То есть вы ее не толкали? – спросила Чарли.

– Конечно, нет!

– И не видели, кто это сделал?

– Нет, я же вам говорила. Я всю неделю из-за этого переживала. Только начала приходить в себя. И эсэмэску от Салли получила с извинениями, тогда вроде и успокоилась. А тут заявилась эта Эстер Тейлор. Она пыталась ворваться ко мне в дом! Смотрите!

Пэм вытянула вперед руку, демонстрируя, как она дрожит.

– Я вся прямо разбита.

– Расскажите остальное, – попросила Чарли.

– Я ее не пустила, захлопнула дверь. А она начала орать что-то про Марка Бретерика, все спрашивала, не он ли хочет… убить Салли. Ужас какой, поверить не могу, что приходится такое повторять. Я газету нашу местную читаю, так что имя узнала. Ну и перепугалась до смерти.

Она вынула из кармана спортивных штанов носовой платок с вышитыми инициалами ПС. Чарли заметила, что платок выглажен и аккуратно сложен конвертиком.

– Вы знакомы с Марком Бретериком? – спросил Саймон.

– Нет!

– Вы были знакомы с Джеральдин и Люси Бретерик?

– Нет, но знаю, что с ними случилось, и не хочу иметь с этим ничего общего!

Странное выражение, подумала Чарли.

– Но вы же и правда никак с этим не связаны. Вы ведь не знакомы с Бретериками.

– Ага, а эта Эстер что-то про них явно знает. Или Салли знает. А я с ними не хочу иметь ничего общего. Не хочу, чтобы на меня нападали среди ночи!

– Хорошо, хорошо, – сказала Чарли. – Постарайтесь успокоиться.

– Как выглядела Эстер Тейлор? – спросил Саймон.

– С меня ростом. Короткие светлые волосы. Очки. Немного похожа на блондиночку из «Когда Гарри встретил Салли», но не такая красивая и очкастая.

– Она не похожа на Джеральдин Бретерик? Вы ведь знаете, как та выглядела? Видели ее фотографию в газете?

Пэм кивнула:

– Видела. Нет, совершенно не похожа.

Чарли смотрела на Саймона, а он смотрел на Пэм. Чего он ждет? Она же ответила на его вопрос.

– Хотя… Господи! Ведь Салли похожа на миссис Бретерик. И в голову не брала, пока вы не спросили… Господи! Что происходит?

– Мне нужны адрес и телефон Салли. И расскажите все, что вы о ней знаете, – приказал Саймон.

Пэм принялась рассказывать. Саймон хмуро кивал, а Чарли торопливо писала в блокноте. Саймон удивился, только когда Пэм сказала, что муж Салли Торнинг, Ник, работает рентгенологом в центральной больнице Калвер-Вэлли. Когда Пэм замолчала, Саймон молча вышел из комнаты.

Чарли поспешила следом, не обращая внимания на жалобные причитания Пэм. Саймон стоял в коридоре, привалившись к стене.

– Что скажешь? – спросила она.

– По-моему, я смотрел «Когда Гарри встретил Салли». Она сказала «блондиночка». Видимо, имелась в виду Салли, потому как Гарри – мужчина.

– Я тоже смотрела. Поначалу у них не складывается, но в конце они поженились и жили долго и счастливо, – многозначительно сказала Чарли.

– Тебя зовут Чарли. Чарли ведь может быть и мужским именем.

– Саймон, какого хрена…

– Я вспомнил, где видел имя Гарри Мартино.

– Это тот, что купил дом у Оливаров?

– Нет никакого Гарри Мартино. Вот почему в больнице, где работает Ник Торнинг, никто не знает никакого Анхеля Оливара.

– Теперь я полностью и окончательно запуталась, – вздохнула Чарли.

– Джонс. Джонс – самая распространенная фамилия в мире.

– Саймон, ты меня пугаешь. Какой еще Джонс? Убийца? Это его Салли Торнинг встретила в отпуске?

– Нет. Пошли, нам надо вернуться.

– У меня и своя работа, между прочим, есть. И не могу же я просто оставить Пэм…

Саймон уже торопливо шел прочь. Чарли с удивлением обнаружила, что чуть ли не вприпрыжку скачет за ним. Она, как всегда, желала того, чего он не собирался ей давать. Это не ее дело, она не имеет к нему никакого отношения, но она должна узнать, что он имел в виду.

За поворотом они наткнулись на Нормана Грэйса.

– Ты-то мне и нужен, – обрадовался Норман, останавливая Саймона.

– Что у тебя?

– Ты ошибся…

– Невозможно.

– И в то же время ты прав.

– Норман, я спешу.

– Джонс, – сказал Норман, и Чарли похолодела.

– Я знаю. – Саймон бросился бежать.

– Прости, – сказала Чарли. – У него прямо шило в заднице.

– Передай, что я все еще копаюсь в жестком диске ноутбука. Там еще много всего, нужно время, чтобы привести это в презентабельный вид.

Чарли кивнула и поспешила за Саймоном, но Норман схватил ее за руку:

– Как ты, Чарли?

– Нормально. Если никто не спрашивает, как я.

– Ты ведь на самом деле этого не хочешь. Не хочешь, чтобы всем было плевать на тебя.

Чарли бежала по коридору, надеясь, что ничего не пропустила, и думала, что Норман, возможно, прав. Станет ей лучше, если все забудут про прошлый год? Если станут относиться так, словно и не было ничего?

Саймона она обнаружила за очередным поворотом, он говорил по телефону. Просил кого-то срочно приехать в Спиллинг. Чарли никогда не слышала, чтобы он говорил так нетерпеливо и с такой благодарностью. Ревновать смысла не было, собеседник явно мужчина. Саймон никогда не смог бы говорить с женщиной столь раскованно.

– Кто это был? – спросила она.

– Джонатан Хэй.

– Профессор из Кембриджа? Но… Саймон, ты не можешь просто взять и пригласить своего эксперта, не поговорив сперва с Сэмом. А как же Харбард?

– Харбард ни хрена не разбирается.

Чарли знала: когда он в таком настроении, противоречить бессмысленно. Если Саймон настолько уверен, что Хэй лучше Харбарда, то он, наверное, прав. Что совершенно не помешает Прусту отправить профессора социологии обратно без всяких объяснений, удостоив его в лучшем случае одним коротким взглядом.

Бедный Хэй. Глупо поддаваться на уговоры Саймона Уотерхауса.

– Поменять обратно? – Пруст сверлил Гиббса взглядом. – Ты вообще о чем? Что поменять? Куда обратно?

– Пароль, – объяснил Гиббс. – Чтоб залезть в почтовый ящик Эми, мне пришлось его поменять. Кто бы ни создал этот ящик, он попытался войти со старым паролем, и у него ничего не вышло.

– И он догадался, что ты его поменял? Откуда ему знать?

– Додумался. Я ведь до того отправил письмо на почтовый ящик Эми, так что он в курсе, что я знаю адрес. Он хочет, чтобы мы поняли, какой он умный. Посмотрите на новый адрес, он его создал всего через несколько минут после того, как я поменял пароль на старом: amybackfromspain@hotmail.com. Он пытается шутить.

– Или она, – сказал Кит Харбард. – Гиббс прав. Но думаю, это женщина.

– Вы не читали Оскара Уайльда, профессор? – поинтересовался Пруст.

– Он не настолько умен, – буркнул Селлерс. Судя по тону, он имел в виду Харбарда. Гиббс с трудом сдержал улыбку. – «Поменять обратно»… Как мы это сделаем? Мы же не знаем старого пароля.

– Он в курсе, – нетерпеливо возразил Гиббс. – Это угроза. Он знает, что дает нам невыполнимый приказ.

Харбард кивнул:

– Это часть игры. Она вроде бы дает вам шанс, но на самом деле это не так, поскольку вы не можете знать старый пароль. Или же она приглашает вас подумать, каким мог быть пароль. Возможно, это ее имя.

– А что, это мысль, – просиял Комботекра. – Спасибо, Кит. Я полез на «Хотмэйл».

– А пока ответьте на сообщение, – предложил Харбард. – Ей это польстит. Скажите ей, что не можете сообразить сами, что вам нужна ее помощь.

– Психологическая экспертиза вместе с социологической, – пробормотал Пруст. – Купи одну, получи вторую бесплатно. В отличие от вас, профессор, меня не интересуют психологические проблемы нашего злоумышленника. Скажите мне, как его зовут, скажите, где его найти, мне и этого хватит. Давайте сконцентрируемся на фактах. Мы опознали тела – это хорошее начало. Что дальше?

– Гарри Мартино и Анхель Оливар – наши главные приоритеты, – ответил Комботекра. – Никто в центральной больнице Калвер-Вэлли не помнит кардиохирурга по имени Анхель Оливар, и, судя по их записям, такой человек там никогда и не работал. Так что либо лгал Мартино – либо Оливары солгали ему.

– Мы продолжаем проверять, – сказал Селлерс. – Но похоже, в школе никто никакого Уильяма Маркса не знает. Нового бойфренда Корди О’Хара зовут Майлс Пэрри. Няня… – Он кивнул, снова передавая слово Комботекре.

– Да. Мы говорили с бывшей няней Эми Оливар. Номер в анонимном письме правильный, она не откликнулась раньше, потому что в данный момент отдыхает на Корсике, у нее медовый месяц. Вернется завтра вечером.

– Зато я узнал ее голос, – продолжил Селлерс, изо всех сил стараясь не показывать, что гордится своими достижениями.

– Ты ее трахал? – восхитился Гиббс. Прикрыв рот рукой, чтобы его не слышал никто, кроме Селлерса, он прошептал: – Ладно, детка, подмойся, такси приехало…

– Корсика? – переспросил Пруст. – Звучит вроде знакомо.

– Ее зовут Мишель Джонс, – пояснил Селлерс. – Я вспомнил голос, потому что говорил с ней после того, как мы нашли тела Джеральдин и Люси Бретерик. Она тогда уже была на Корсике – я с ней по телефону говорил. До замужества звалась Мишель Гринвуд.

– Няня Бретериков, – вспомнил Пруст. – Которая, стерва эгоистичная, видите ли, посмела уехать в отпуск с женихом в прошлом мае.

– Точно, – подтвердил Комботекра. – Иногда она сидела и с Эми Оливар. Вот вам и связь между двумя семьями.

– К сожалению, когда я говорил с Мишель, я еще не знал, что в больнице Калвер-Вэлли мы ничего не добьемся, так что про Анхеля Оливара не спрашивал, – продолжил Селлерс. – Я уже оставил ей сообщение.

– Что с банком, где работала миссис Оливар?

– Сегодня я туда еду, – ответил Комботекра. – Надеюсь узнать что-нибудь про этого Патрика.

– Про Уильяма Маркса тоже спроси, – напомнил Снеговик. – И про Анхеля Оливара. Почему нет? Давайте просто везде вываливать все известные нам имена, вдруг что-нибудь и всплывет.

Сам Пруст, естественно, не предполагал покидать свой кабинет. «Мы» вместо «вы» – так он представлял себе работу в команде.

– Сегодня утром я говорил с почтальоном Бретериков, – продолжал Комботекра. – Он видел кого-то в саду Корн-Милл-хаус прошлой весной, когда Бретерики были во Флориде. Джеральдин тогда предупредила его, что они уезжают. Он решил взглянуть на всякий случай, но, когда добрался до дальней части сада, там уже никого не было. Когда Бретерики вернулись, он рассказал об этом Джеральдин. Она выглядела озадаченной, но сказала, что, кто бы это ни был, вреда он не причинил. А вот дальше интересно. Я спросил, не заметил ли он еще чего-нибудь необычного во время отсутствия Бретериков. И почтальон вспомнил красную «альфа ромео», припаркованную перед воротами Корн-Милл-хаус. Сказал, что видел ее там трижды, пока Бретериков не было.

– Башковитый почтальон, – усмехнулся Гиббс. – Он не подумал, что машина и тот, кого он видел, могут быть связаны?

– Нет, – сказал Комботекра. – В тот день, когда он видел человека в саду, машины рядом не было.

– Может, наш парень просто решил прогуляться пешком?

– Не обязательно парень, – напомнил Харбард. – Не забывайте, улики указывают, что это женщина.

Гиббс сердито глянул на него. Да все уже поняли, что ты там считаешь! И какие, на хрен, улики? Гиббс был уверен, что тут орудовал мужик.

– Значит, Энкарна и Эми Оливар могли быть убиты, пока Бретерики отдыхали во Флориде, – заключил Пруст.

– Вернее, тела были закопаны, – поправил шефа Комботекра. – Мы не знаем, когда они были убиты, хотя это точно произошло после девятнадцатого мая прошлого года. Это последний день, когда Эми появилась в школе, а Энкарна – на работе. Причем ни девочка, ни ее мать не говорили об отъезде. Неожиданный переезд в Испанию стал сюрпризом для всех.

– Миссис Фитцджеральд, директора школы, проинформировали задним числом по электронной почте, – подхватил Селлерс. – Энкарна Оливар извинилась за неожиданный отъезд и приложила чек с оплатой за весь семестр.

– Когда Бретерики улетели во Флориду?

– В субботу, двадцать первого мая прошлого года, – ответил Прусту Комботекра.

– Ладно, сержант. Значит, Энкарна и Эми Оливар были убиты между вечером пятницы, девятнадцатого мая, и… воскресеньем, четвертым июня, когда Бретерики вернулись из Флориды. Если уж тебе обязательно быть таким точным.

– Марк Бретерик говорил правду, – сказал Комботекра. – Он провел две недели в Национальной лаборатории магнитных полей в Таллахасси. Думаю, мы должны отпустить его, предупредив, конечно, чтобы не исчезал и продолжал доказывать мне мою неправоту.

– Юридическая фирма, в которую звонила Джеральдин насчет развода и опеки… – вмешался Селлерс. – Что, если звонила не Джеральдин? Это могла быть другая женщина.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Саймон Уотерхаус, за его спиной маячила Чарли Зэйлер.

– Полный список тех, кто ездил в приют для сов, уже прислали? – спросил он.

Гиббс закрыл глаза. Черт. Письмо Барбары Фитцджеральд. Письмо от Эми Оливар так его потрясло, что он забыл про список.

– Он в моем почтовом ящике. Не было времени распечатать.

– Там есть Джонс?

– Мишель Гринвуд теперь Мишель Джонс, – сообщил Селлерс. – Няня Люси Бретерик, она только что вышла замуж. Иногда подрабатывала няней и в семье Оливар.

Уотерхаус рассмеялся и с силой хлопнул ладонью по стене:

– Ну конечно!

– Уотерхаус, я сейчас досчитаю до пяти… – угрожающе начал Снеговик.

– Нет времени, сэр. Надо найти Салли Торнинг.

– Кого?

– И Эстер Тейлор. – Он повернулся к Чарли: – Сделаешь?

– Вряд ли, учитывая, что я понятия не имею, где ее искать.

– Я знаю, где Эстер, – сказал Уотерхаус. – Пэм ведь сказала, что Эстер собиралась пойти в полицию, так? Думаю, она здесь. Может, застряла в приемной, но она здесь.

Пятница, 1 августа 2007

Услышав, как в двери поворачивается ключ, я подтягиваю к себе массажный стол, отгораживаюсь им от двери. Он заходит в комнату – без улыбки, с ничего не выражающим лицом. В левой руке у него пистолет, а в правой – заполненный шприц.

– Нет, – умоляю я. – Нет. Пожалуйста. Слишком скоро после прошлого раза…

– Почему ты не лежишь, как я сказал?

– Это бессмысленно. Я тебе не сказала, боялась, разозлишься, но… у меня больше не может быть детей.

– Что? – Его лицо сводит судорогой.

– Были проблемы после рождения Джейка. – Я ведь знаю, что сказать, какие добавить детали, чтобы ложь прозвучала правдоподобно. Из книжек, прочитанных перед рождением Зои, я узнала названия тьмы гинекологических отклонений. Почему сейчас я не могу их вспомнить? – Я бесплодна. Я не могу забеременеть, сколько бы ни лежала, подняв ноги. Прости, надо было рассказать с самого начала.

Он смеется:

– Бесплодна? Не страдаешь от редкого генетического заболевания, которое может передаться твоим детям? Конечно, этого ты не могла придумать, из-за Зои и Джейка.

– Я не вру. Клянусь жизнью.

– Поклянись жизнью своих детей.

Нет. Только не это.

– Нет. Я никогда этого не сделаю. Я говорю правду, Марк.

– Меня не так зовут.

– А как?

Опустив голову, он рассматривает свои руки.

– Уильям Маркс. Ты угадала.

Он кладет шприц на массажный стол и направляет пистолет мне в лицо, держа его двумя руками.

– Сыграем в «рулетку совести», – предлагает он. – Я спрошу, бесплодна ли ты. Если это так и ты скажешь правду, я тебя отпущу. Ты сможешь уйти домой. Я хочу… Мне нужна семья, Салли. Счастливая семья. Если ты не сможешь дать мне этого, ты не та женщина, которая мне нужна. Но если ты не бесплодна, ты останешься со мной. А если ты соврешь и скажешь, что бесплодна, хотя на самом деле это не так, я убью тебя. Ты понимаешь? Я узнаю, если ты соврешь. Я уже знаю. – Пистолет громко щелкает.

– Я не бесплодна. – Слова царапают горло. – Прости. Больше я не совру.

– Почему ты плачешь? Это мне впору расплакаться. – Он медленно выдыхает. – Ложись на стол.

Собравшись с духом, решаюсь:

– Пожалуйста, можно… я сделаю это сама? – Я указываю на шприц.

– Ты напортачишь, специально.

– Нет. Обещаю.

– Только попробуй, и мне придется воспользоваться этим, – он взмахивает пистолетом. – Я тебя не убью, просто прострелю колено.

– Обещаю, я все сделаю правильно, – в отчаянии бормочу я.

– Хорошо. Потому что я буду внимательно смотреть. Я не идиот. Я замечу, если ты попытаешься разрушить нашу семью.

– Нет! – Каждое нервное окончание в моем теле надрывается криком. Лучше бы он подольше продержал меня без сознания, лучше бы оставил без сознания навсегда. Он сказал, что убил бы меня, если бы я солгала, так почему я этого не сделала? Страх. Ужас. Вот что я чувствую. И никакой жажды жизни. – Только не при тебе. Пожалуйста!

– Не при мне? Ладно. – Он подходит к окну, поворачивается ко мне спиной. – Ты используешь меня. Все меня используют, потому что я мягкий. Никогда ногой не топну. Думаешь, я не знаю, что вся власть у тебя? Думаешь, я не заметил этого факта? Хочешь лишний раз ткнуть меня в него носом?

– Я… я не понимаю, о чем ты, – всхлипываю я.

– Ты нужна мне больше, чем я нужен тебе. Представь себя на моем месте. Я тебе совершенно не нужен, ты меня даже не хочешь. И мне приходится использовать пистолет и шприц, запирать все двери. А теперь ты просишь меня выйти из комнаты, доверить тебе самое важное в моей жизни, хотя ты и лгала с того самого момента, как здесь оказалась. Разве это честно? Разве это правильно?

– Если ты позволишь мне сделать все самой, я постараюсь, чтобы это сработало. Обещаю. Если хочешь, чтобы я тебе помогла, начни думать о том, чего я хочу, а не только о себе.

– Почему для тебя это так важно? – резко спрашивает он. – Я видел твое тело, касался его, изучил каждый его дюйм.

Что-то внутри меня сейчас сломается. Я не могу больше спорить. Нет смысла.

– Давай заканчивать с этим, так будет лучше для нас обоих.

Я поворачиваюсь к массажному столу.

– Подожди, – останавливает меня он, – в этот раз не на стол. Я смотрел в Интернете. Для зачатия есть более подходящие позы. Смотри.

Зажав шприц в зубах, он опускается на четвереньки на ковер, прямо передо мной.

– Сделай вот так, – велит он. – Вот так, молодец.

Смотрю на полосатый ковер, перечисляя про себя цвета: серый, зеленый, ржавый, золотой, оранжевый. Серый, зеленый, ржавый, золотой, оранжевый. Ничего не происходит. Я не чувствую, как его руки поднимают полы домашнего халата, который он заставил меня надеть, когда моя одежда стала доставлять ему слишком много неудобств. Чего он ждет?

Одну секунду, одно восхитительное мгновение, мне кажется, что он умер, что, обернувшись, я увижу его лежащим на полу, холодным и серым, с пустым взглядом.

– Как-то неправильно, – раздраженно ворчит он. – Давай-ка немного поимпровизируем. Наклонись, обопрись на локти. Нет, не… да, вот так. Прекрасно. А теперь прогни спину, приподними зад. Вот так. Идеально.

Серый, зеленый, ржавый, золотой, оранжевый. Серый, зеленый, ржавый, золотой, оранжевый.

Вокруг воцаряется темнота. Поворачиваю голову и вижу лишь ткань. Ноги и спину обдувает сквозняк. Он задрал халат, забросил его мне на голову. Начинаю беззвучно плакать.

– Постой! Ты смотрел в Интернете про сперматозоиды? – лепечу я едва различимо. – Четыре раза в день – гораздо меньше вероятность успеха, чем раз в два дня. Я не вру.

Он не отвечает.

Чувствую, как в меня что-то тыкается. Не шприц, что-то мягче.

– Пожалуйста, остановись, – умоляю я. – В этом нет смысла, нужен перерыв после прошлого раза. Ничего не выйдет! Ты меня слушаешь? Клянусь, я говорю правду!

Сзади раздаются тяжелые хриплые вздохи. Я закрываю глаза, готовясь к шприцу, вжимаю лицо в руки. Проходят секунды – не знаю сколько. Я забыла, как измеряется скорость ускользающей от меня жизни.

В конце концов, когда терпеть уже нет сил, я поднимаю голову и поворачиваюсь. Он стоит у двери, в руке пистолет. Низ рубашки заляпан кровью.

– Что…

Он кидается на меня через всю комнату:

– Сука! Злобная сука!

Вижу над собой пистолет, рука стремительно опускается. Меня пронзает вспышка боли, ничего не оставляющая после себя.

Руки и ноги шевелятся – это первое, что я осознаю. Поднимаю руки, ощупываю лицо и голову. Вокруг глаз что-то не так. Над правой бровью шишка, огромная и твердая, как будто под кожу запихали крикетный мяч.

Пальцы влажные. Открываю глаза: кровь. Точно – он ударил меня пистолетом. Поворачиваю голову. От радости перехватывает дыхание – его нет. Я не против этой комнаты – при условии, что он где-нибудь в другом месте.

Кровь у него на рубашке. Но это было еще до того, как он меня ударил. Он поранил себя? Каким образом? Медленно поднимаюсь на ноги. Полосатый ковер забрызган красным. Проверить свою догадку самым простым способом я не решаюсь – только не после того, что он со мной делал. Нагибаюсь и достаю из сумочки ежедневник, открываю последнюю страницу. Сколько прошло дней? Двадцать девять. О господи.

Теперь понятно, почему он меня ударил. И это понимание пугает не меньше, чем щелчок взводимого курка пистолета. Он настолько обезумел, что не может смириться с ожиданием. Но он ведь жил с женщиной, у него же был ребенок, он должен понимать, что означает кровь.

Он не готов подождать пять или шесть дней.

Может, плюнул на меня и отправился на поиски другой бабы?

Дергаю дверную ручку. Заперто. Я ругаюсь сквозь зубы и плачу от разочарования, хотя и понимаю, что это нелепо. Нелепо надеяться, что он покинул дом в припадке ярости, забыв обычные предосторожности.

Абсолютно уверена, что в доме его нет. Наверняка не смог находиться рядом со мной, теперь, после того, как я его подвела. Надо что-то предпринять. Я не могу ждать молочника, он придет только завтра утром. Надо что-то сделать немедленно.

Почему люди говорят «захочешь – все сделаешь»? Большинство из них наверняка никогда не оказывались в ситуации вроде моей. Сама я никогда этой банальности не изрекала – просто потому, что не верила в нее. Но теперь одна надежда на правильность этой формулы. Она просто обязана оказаться правдой.

Выбить дверь не получится. Она толстая, железная. Она захлопывается, если кто-нибудь – Уильям Маркс – не держит ее открытой. Остается окно. Двойной стеклопакет. Я уже сотню раз прикидывала шансы разбить его.

Надо попытаться. Разбегаюсь с другого конца комнаты и всем телом бросаюсь на стекло. Шесть раз, семь. Никакого результата. Я продолжаю, пока плечи и руки не начинают нещадно ныть. Стучу кулаками в стекло и кричу. Ненавижу это ненормально прочное стекло!

В одном месте внутренняя створка слегка запотела. Странно, что я заметила это только сейчас. Влага между стеклами. Значит, где-то там есть трещина.

Взбираюсь на массажный стол и отвинчиваю плафон, закрывающий лампочку. Размахнувшись, изо всех сил швыряю плафон в окно. Он разбивается. Слезаю с массажного стола и подбираю крупный осколок. Пару мгновений раздумываю, не воспользоваться ли им для самоубийства, но немедленно отказываюсь от этой идеи. Если хочу умереть, проще дать Уильяму Марксу себя пристрелить.

Стеклянным острием начинаю аккуратно резать серый уплотнитель вокруг рам. Мои руки уже все в порезах и кровоточат. Стараясь не обращать внимания на боль, продолжаю вспарывать оконную резину. Неважно, сколько времени это займет. Я не остановлюсь. Если надо, я остаток жизни проведу, расковыривая это чертово окно.

Спустя, как мне показалось, несколько часов падает полоска резины – наконец-то! Швыряю осколок на ковер, хватаю резинку и дергаю изо всех сил. Уплотнитель рвется, стекло слегка вздрагивает. Моя клетка начинает поддаваться.

Переворачиваю массажный стол на бок и пытаюсь отвинтить центральную металлическую ножку. Она идет туго, но время пока есть. Напеваю вполголоса: «Энни Эппл говорит „Ааа!“, говорит „Ааа!“, говорит „Ааа!“». Любимая песенка Зои – она выучила ее в детском саду. К концу алфавита выберусь на волю – уговариваю себя. На свободу!

Болванчик Бен говорит «Бум!», болванчик Бен говорит «Бум!», болванчик Бен говорит «Бум!».

Готово. В руках у меня крепкая металлическая трубка. Хоть и полая, но достаточно тяжелая. Должно сработать.

С размаху бью по окну. Стекло идет трещинами, но не вылетает из рамы. Бью снова. По комнате разлетается фейерверк из стеклянного крошева.

Я забрасываю сумку на плечо и лезу в окно.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 8 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

17 мая 2006, 11.40 вечера

Сегодня вечером звонила мама. Я так устала, что едва могла говорить.

– Что делаешь? – поинтересовалась она. Она всегда задает этот вопрос, как будто надеется, что я отвечу: «Делаю кукольный домик для Люси. Пойду, пожалуй, назад за швейную машинку, заканчивать занавески для куколок!»

– Собираю игрушки, которые Люси раскидала по всему дому, – ответила я.

– Зря ты это. Ты всегда говоришь, как ты устала. Тебе надо присесть и отдохнуть.

Какая неожиданность – обычно мама утверждает, что мне не из-за чего быть усталой, и раньше она как-то не интересовалась, отдыхаю ли я.

– Люси спит?

– Пока нет.

– Тогда дождись, пока она уснет. Нет смысла убирать то, что она через пять минут опять разбросает.

Снова ошибка, мамочка. Еще как есть. Я занимаюсь этим не только ради результата. Сам процесс так же важен. Иногда мне кажется, что только благодаря этому я не схожу с ума. Когда мы с Люси дома, я только и делаю, что убираю за ней. Хожу за ней по пятам и, как только она что-нибудь бросает, кладу это на место. Каждый раз, как она достает игрушку, книжку или диск, еще пять разных предметов падают на пол. Каждый раз, как она наряжается, одежда из шкафа разлетается по всей комнате. Есть еще игрушки с большим количеством деталей: чайные сервизы, наборы для пикника, парикмахерские наборы, «Лего», «аппликации», «пазлы» – их я ненавижу больше всего. Они тоже всегда оказываются на полу.

Раньше мама твердила, что надо научить Люси убирать за собой, но, когда я пыталась это сделать, Люси закатывала истерику, и приходилось собираться с силами, чтобы ее успокоить. И даже это не единственная причина, чтобы убирать за ней. Мне правда доставляет удовольствие ходить следом и подбирать то, что она разбрасывает. Мне нравится символичность этого процесса. Я хочу всем показать, как мне тяжело – каждую минуту, каждую секунду – сохранять в своей жизни порядок, в котором я могу существовать. Я хочу, чтобы стало понятно, насколько мне тяжело: Люси непрерывно все разрушает, а я постоянно борюсь, восстанавливая свою жизнь из руин. И я никогда, никогда не сдамся. Стоя, лежа, на четвереньках – до последнего я буду бороться с тем, что ненавижу.

Как бы это выглядело, если бы я валялась на диване и болтала по телефону или смотрела телевизор, пока Люси разбрасывает по комнате все эти куски пластика и плюша? Все решили бы, что я смирилась. Если уж у тебя есть ребенок, этого никак не исправить – это я понимаю, – но бесконечная, безумная уборка в каком-то смысле (совершенно безобидном, само собой) отчасти и есть попытка все изменить.

Ничего подобного я маме не сказала, потому что она наверняка начала бы указывать, что я должна думать и чувствовать и чего не должна. Нельзя указывать всем вокруг, что им чувствовать. Я тоже могла бы сказать маме, что она должна проявлять больше сочувствия, но к чему бы это привело? Все равно она на это не способна.

– Не загоняй себя, пожалуйста, – сказала она.

Я была даже тронута ее заботой, пока она не добавила:

– Я не пытаюсь вмешиваться в твою жизнь. Я волнуюсь только из-за Люси, вот и все. Если ты устанешь, то не сможешь нормально о ней заботиться.

«Я волнуюсь только из-за Люси» – и это все? Больше нечего добавить, чтобы подчеркнуть исключительность Люси?

Я была ее дочерью больше тридцати лет, прежде чем появилась Люси.

Я попросила ее больше не звонить.

10.08.06

Сэм Комботекра понял, что каждый шаг в этой странной, многоуровневой квартире требует исключительного внимания, иначе он рискует свернуть себе шею. За каждым углом тут лестница, да вдобавок и на полу, и на лестницах рассыпаны разноцветные деревянные шарики. На одном из них, зеленом, он только что чуть не подвернул ногу.

Он посмотрел на конверт у себя в руках, раздумывая, когда, что и кому сказать. Только Эстер, только Нику или обоим сразу? Может, в письме и нет ничего важного.

Он бы не стал заглядывать в почтовый ящик Торнингов, но письма валялись на полу. Он собрал их в аккуратную стопку – в качестве услуги Нику Торнингу, который, если судить по состоянию дома, не слишком хорошо управляется в отсутствие жены. Двое детей, Зои и Джейк, спрятаны в безопасном месте, у матери Ника, – это идея Эстер Тейлор, она сообщила об этом, прежде чем Сэм успел спросить, где дети.

Саймон Уотерхаус оказался прав насчет Эстер. Ну, почти. Чарли Зэйлер действительно нашла ее в приемной полицейского участка в Роундесли, причем Эстер пребывала в бешенстве от того, что никто не верил, будто ее лучшую подругу пытаются убить. Сэм уже выслушал длинную историю, главным персонажем которой была сексуально неудовлетворенная няня, считающая, что пластика груди важнее спасения экосистемы Венецианской лагуны.

Эстер, несмотря на склонность к преувеличениям, любопытство и командирские замашки, оказалась весьма полезна. Ник Торнинг не понял, что жена пыталась сообщить ему о том, что она в беде.

Он не помнил, где работает Оуэн Мэллиш, в его памяти застряло лишь, что Салли на дух не переносила этого Оуэна. Именно Эстер встревожилась, услышав от Ника, что Салли уехала в Венецию с Мэллишем. Оуэн Мэллиш не имел никакого отношения к Венеции, он работал в фирме, консультирующей по вопросам гидравлики. Сэм договорился с Мэллишем встретиться у него дома, чтобы попутно устроить ненавязчивый обыск. В квартире Мэллиша не обнаружилось ни Салли Торнинг, ни каких-либо свидетельств того, что Мэллиш кого-нибудь похищал или убивал. Правда, он нашел несколько пакетиков с кокаином, за которые Мэллиш получил бы по полной, будь у Сэма время.

Сэм поднялся в гостиную. Ник Торнинг сидел на диване рядом с Эстер, державшей его за руку. Интересно, нравится ли ему это, подумал Сэм. Саймон и Чарли сидели в креслах напротив.

– Ну что? – встрепенулся Торнинг при появлении Сэма. – Есть новости?

– Я позвонил в банк, выдавший кредитную карточку, а потом в отель. – Сэм тщетно попытался отыскать участок пола, не занятый газетами, карандашами и кубиками.

– Эстер права, речь идет о Сэддон-Холл в Йорке. Салли провела там несколько дней, со второго по девятое июня прошлого года.

Сэм кивнул Саймону, вопросительно приподнявшему брови. Да, тот тип тоже был там, в те же самые дни. На лице Саймона отразилось облегчение, быстро сменившееся легким удивлением, – как всегда, когда он оказывался прав. Сэм постарался не вспоминать, как часто Саймон оказывался прав. От этих мыслей ему неизменно хотелось подать в отставку.

– Не принимай это на свой счет, Ник. – Эстер методично похлопывала Ника по руке. Эта до синяков дохлопается. – Ей просто нужна была передышка. Когда командировка накрылась, она… в общем, она это сделала скорее ради тебя и детей, чем ради себя. – Эстер оглядела присутствующих в поисках поддержки. – Она дошла до предела. Ей просто требовался короткий перерыв, иначе она бы не выдержала. У вас что, жены не работают? – Она вызывающе посмотрела на Сэма, потом на Саймона.

Кейт, жена Сэма, не работала. И все равно к вечеру уставала сильнее Сэма. Он не совсем понимал, почему так происходит.

– Жена детектива Уотерхауса работает, – ответила Чарли. – Но правда, у них нет детей.

Сэм не смог заставить себя глянуть на нее так, как она того заслуживала. Он понимал: Чарли злится из-за того, что ее отправили за Эстер Тейлор в Роундесли – точно какую прислугу. Но еще больше она злится из-за того, что ни у кого не хватило времени ввести ее в курс дела.

– Разве жизнь Салли настолько ужасна? – спокойно спросил Ник. – Я думал, она счастлива.

– Она и счастлива! – яростно ответила Эстер.

– Если ей нужна была передышка, могла бы просто сказать.

Саймон откашлялся.

– Мисс Тейлор, что именно Салли рассказала вам о встрече в Сэддон-Холл?

– Ну сколько можно… Они разговорились в баре. Он сказал, что его зовут Марк Бретерик, что он живет в Спиллинге, так что у них нашлось нечто общее, – по крайней мере, Салли так подумала. И они болтали про… всякие местные достопримечательности.

– Про достопримечательности? – Сэму это показалось странным. – Какие, к примеру?

– Ну… я точно не знаю. Я живу в Роундесли, а родом вообще из Манчестера, но…

– Мемориальный крест? – предположил Сэм. – Старая Биржа?

– Я не про эти достопримечательности. Они болтали о… всяких местных делах.

– Они разговаривали один раз?

– Нет, – в голосе Эстер прибавилось уверенности, – Салли ведь пробыла там целую неделю. И часто на него натыкалась: в баре, в спа… думаю, они болтали несколько раз.

Сэм уже не сомневался: Салли Торнинг не просто случайно сталкивалась с тем, кто, судя по всему, и был убийцей. Если имела место интрижка, Эстер о ней, скорее всего, знает, а Ник – нет. И Эстер твердо намерена сохранить секрет подруги. Это все неважно, подумал Сэм. Важно найти Салли и арестовать ублюдка, пока больше никто не пострадал. Возможно, Селлерс и Гиббс уже сделали и то и другое. Сэм очень на это надеялся.

– Мне Салли тоже ничего не рассказала тогда. – Эстер обращалась к Нику. – Только когда началась эта история с Бретериком, тогда и раскололась.

– Раскололась! Она должна была рассказать мне. Я ее муж. – Ник Торнинг оглядел комнату, будто ожидая, что кто-нибудь подтвердит его слова.

– Она не хотела тебя волновать.

– С ней ведь все будет хорошо?

– Вы это видели? – Сэм показал Нику конверт.

– Да, сегодня утром, а что?

– Адресовано Эстер, – сказал Сэм.

– Я понял.

– Но Эстер здесь не живет.

– Что там? – Эстер пыталась разглядеть надпись на конверте. – Оно адресовано мне?

– Я знаю, что Эстер здесь не живет, – огрызнулся Ник. – Я не идиот. Просто решил, что Салли об этом что-нибудь знает и разберется, когда вернется. Она ведь вернется?

– Мы делаем все возможное, чтобы найти ее и вернуть домой целой и невредимой, – ободрил его Сэм. – Эстер, вы не могли бы распечатать…

Эстер вскрыла конверт и вынула маленькую тетрадку в зеленой обложке и открытку.

– Что за… – она раздраженно посмотрела на Сэма, – адресовано мне, но я понятия не имею, что это.

Сэм узнал имя – Шайан Томс, помощник учителя в школе Св. Свитуна. Салли Торнинг назвалась ей именем подруги, Эстер Тейлор, но адрес, похоже, дала автоматически свой собственный.

Дорогая Эстер, – говорилось в открытке. – Вот тетрадка новостей Эми Оливар, про которую я рассказывала Вам. Пожалуйста, не говорите никому, что я ее Вам отправила. И пришлите ее обратно, пожалуйста, когда прочитаете. Спасибо. Отправьте на мой домашний адрес: Спиллинг, Лэди-роуд, 27, квартира 33. Всего хорошего, Шайан Томс.

Сэм раскрыл тетрадь. Первая запись датирована 15 сентября 2005-го, незадолго до начала последнего учебного года Эми. Детский почерк, крупные неровные буквы. Сэм начал читать и почти сразу его пробила дрожь.

В эти выходные мама, папа и я ездили в Элтон-Тауэрс. Стояли в ужасно длинной очереди, а потом перешли по бревну через пропасть. Скукота. Там еще была Черная Дыра, я очень туда хотела, мама сказала, что я слишком маленькая, а в Черную Дыру пускают только взрослых. Я спросила, почему они с папой не идут в Черную Дыру, а мама сказала, что они и так в черной дыре. Только у нее другое название – родительский долг.

Сэм перешел к следующей записи, куда более пространной.

Эти выходные были просто классные. Я ела только шоколадки, конфеты, батончики, «Милки Вэй». На завтрак, обед и ужин. В воскресенье мне стало плохо, но все равно классно. Вечером в пятницу я старалась быть еще упрямей, чем всегда. Наверно, кто меня знает, даже представить этого не сможет. Я спросила у мамы, можно ли выбросить гадкую полезную часть полдника, она заботливо готовит ее, а потом хранит замороженной в маленькой фиолетовой пластиковой миске. Я хотела сразу перейти к награде, которую я обычно получаю за кучу мерзких зеленых овощей. К моему удивлению и радости, мама сказала: знаешь что, Эми? Ты можешь делать все, что хочешь, все выходные, но только при условии, что и я могу делать все, что захочу. Договорились? Конечно, я согласилась. Она достала из буфета весь шоколад, а сама упала на диван со своей книжкой. Я попросила ее поставить мне кино «Энни», но она напомнила, что мы обе делаем только то, что хотим. А слезать с дивана она совсем не хочет. Мама не хотела рисовать, печь, собирать пазл, делать прически, а еще не хотела пускать в свой дом писклявых, одетых в розовое карликов, навроде Уны и Люси. Разумно! Вообще-то ее довольно разумный отказ позволил мне сделать одно важное открытие. Иногда я прошу маму что-нибудь сделать – принести мне попить, хотя потом не пью, или принести игрушки, с которыми я на самом деле не хочу играть. Я делаю это не потому, что действительно хочу всего этого, а просто чтобы заставить ее что-то делать, ведь главное в жизни мамы – исполнять мои желания. Если она не прислуживает мне, чего-то как будто не хватает. «Все западные дети одинаковы, – говорит мама. – Потому что общество их чрезмерно опекает и балует». Вот почему она старается покупать все, что производится с использованием детского труда. По-моему, правильно. Если бы я чистила трубы или шила одежду на фабрике с рассвета до заката, я бы точно понимала, что после тяжелого рабочего дня последнее, чего человек хочет, – снова работать дома.

Под этой тирадой кто-то написал красной ручкой: «Пожалуйста, не делайте так больше. Эми расстраивается, когда в очередной раз не может прочитать свои новости классу. Не могли бы вы позволить Эми самой писать свои новости, как делают все остальные дети, а не диктовать ей свои слова? Спасибо».

– Может, объясните, что это? – спросил Ник Торнинг.

– Школьная тетрадь какой-то девочки, – сказала Эстер.

Сэму захотелось ее стукнуть. Он посмотрел на следующую, и последнюю, запись. В отличие от двух предыдущих, в ней было несколько орфографических ошибок.

В эти выходные я играла с друзями и сматрела Магическое Шоу Мунго в тиатре. Это было здорово.

Жирная красная приписка гласила: Молодец, Эми.

Учительницу, написавшую это, он бы тоже с удовольствием стукнул.

Каждый день узнаешь что-то новое, думал Гиббс, сидя в гостиной Корди О’Хара, пока та ходила за Уной. Инвестиции в предметы искусства. Перед визитом сюда он полчаса говорил по телефону с человеком из «Лиланд-Карвер» и узнал, что Энкарна Оливар зарабатывала на жизнь тем, что консультировала их клиентов, желающих вкладывать деньги в картины, скульптуры, инсталляции и «концептуальные объекты». Гиббс с трудом скрывал отвращение. Богатые засранцы – что, сами себе картины выбрать не могут? Зачем вообще жить, если нанимаешь людей, которые принимают за тебя все решения?

Гиббсу нравилось думать, что богатство делает людей дураками. И злиться ему нравилось. Он не понимал почему – просто нравилось. Когда он узнал, сколько платили Энкарне Оливар за ее совершенно бесполезную работу, и это не считая премий и бонусов… Гиббс искренне надеялся, что Лайонел Бэрроуэй из «Лиланд-Карвер» не станет звонить в участок и жаловаться на его реакцию. «Мисс Оливар много работала, часто задерживалась на работе допоздна, – защищался Бэрроуэй. – Большинство встреч она проводила вечером, и ей часто приходилось уезжать за границу. Она приносила нам доход раз в двадцать больше того, что мы ей платили. Она прекрасно выполняла свою работу».

Ну конечно! Гиббса взбесила сама идея, что работа может приносить прибыль. Не ту профессию он выбрал. Его работа приносила ему только всякое отребье.

Он спросил Бэрроуэя, был ли у Энкарны коллега – возможно, даже друг – по имени Патрик. Бэрроуэй ответил, что у них в банке нет ни одного Патрика. Когда Гиббс упомянул, что Энкарна, вероятно, переехала в Испанию, голос Бэрроуэя стал заметно суше. «Она покинула нас довольно странным образом, – признал он. – Я бы предпочел, чтобы она сообщила лично, а вместо этого получил электронное письмо, но… Разумеется, если она…»

Если она убита, то совсем другое дело, ухмыльнулся Гиббс.

Музыка, которую оставила включенной Корди О’Хара, Гиббса раздражала. Он встал, подошел к маленькому серебристому музыкальному центру, стоявшему на полу, и прикрутил громкость почти до минимума. Глянул на коробку от диска: «The Trials of Van Occupanther» группы «Midlake». Гиббс и не слышал о таких.

На полу валялись большие подушки в чехлах из яркого материала, который вроде должен был резать глаза, но на самом деле выглядел классно. Подушки казались дороже мягкого гарнитура из трех предметов в доме у Гиббса. Между подушек были расставлены глиняные плошки, тоже на вид дорогие, – вполне возможно, ручной работы. Из некоторых торчали сигаретные окурки. Под зеленым стеклянным столиком в углу комнаты валялись картонки из-под еды на вынос и несколько початых пачек бумажек для самокруток. Как будто компания бездомных вломилась в дом дизайнера интерьеров и устроила вечеринку.

В комнату вошли Корди О’Хара с дочерью. Она держала руки на плечах Уны, а на груди у нее, в слинге, висел еще один ребенок. Как сломанная рука.

– Простите, – сказала она, – Иантэ надо было поменять пеленки. И простите за беспорядок. Я немного запустила дом после рождения второго ребенка – слишком устаю, чтобы прибираться. Уна, это Крис. Он полицейский. Помнишь другого полицейского, Сэма? Крис работает вместе с Сэмом.

Гиббсу не понравилась ее фамильярность – никто не разрешал Корди обращаться к нему по имени, – но возражать он не стал. Гиббс начал с того, что уверил Уну, что бояться ей нечего. Ей всего шесть, так что он постарался не упоминать о том, что она соврала в разговоре с Комботекрой, и просто сказал:

– Уна, вы же с Эми переписывались, после того как она уехала в Испанию, правда?

Он бросил предостерегающий взгляд на Корди, которая знала, что Эми мертва. Девочка попыталась спрятаться за материнскую юбку. Круглые, широко открытые глаза были устремлены в пол. Она очень походила на мать: худенькая, веснушчатое лицо, морковного цвета волосы.

– Ей папа помогал печатать, – сказала Корди. – Когда Уна сказала, что не общалась с Эми после того, как та ушла из школы, я и не подозревала, что она выдумывает. Пока не поговорила с Дермотом.

– Неважно, – сухо бросил Гиббс. – Уна, никто на тебя не сердится. Но мне нужно кое-что у тебя спросить. Помнишь, в одном из писем ты спрашивала, все ли в порядке с мамой Эми?

Уна кивнула.

– У тебя ведь были причины думать, что с ней что-то не в порядке, правда?

– Нет. – Девочка почти шептала.

– Тебе не показалось странным, что Эми никогда не отвечала на твои вопросы про свою маму?

– Нет.

– Уна, дорогая, ты должна рассказать Крису правду. – Корди О’Хара бросила на полицейского извиняющийся взгляд. – Эми часто просила Уну хранить секреты. Правда, дорогая?

Уна нерешительно переступила с ноги на ногу.

– Уна, ты поможешь Эми, если все нам расскажешь, – сказал Гиббс.

– Можно мне в туалет? – спросила девочка.

Корди кивнула, и Уна убежала.

– Только возвращайся побыстрей, милая, – крикнула ей вслед мать.

– Если она не захочет говорить со мной, посмотрим, что она расскажет вам, когда я уйду, – сказал Гиббс.

– Я пыталась ее разговорить, много раз. – Корди заправила волосы за нещадно проколотые уши. – Она думает, что с теми, кто выдает секреты, происходит что-то ужасное. Это так раздражает. Если я начинаю настаивать, она что-нибудь выдумывает. Однажды, уже давно, я услышала, как она плачет посреди ночи. Оказывается, Люси Бретерик – а она могла быть той еще командиршей – запугала Уну и заставила выдать один из секретов Эми. Бедная Уна думала, что если Эми об этом узнает, то пришлет за ней ночью какое-нибудь чудовище.

– А в чем был секрет? – поинтересовался Гиббс.

– Этого я так и не узнала. Ей было так страшно из-за того, что она рассказала Люси. Она не стала выдавать секрет еще и мне.

Гиббс немедленно решил, что если они с Дэбби заведут-таки ребенка, главным правилом у них будет «Никаких секретов от мамы с папой. Никогда».

– Я так ужасно себя чувствую, – покачала головой Корди. – Я вздохнула с облегчением, когда Эми переехала. После ее отъезда Люси и Уна стали… ну, нормальными маленькими девочками. Но когда их было трое… Я так боялась. Теперь мне за это очень стыдно. Эти сцены… Неудивительно, что Уна травмирована. Люси от нее не отставала, пока она не выдавала секреты, которые пообещала хранить.

– Сцены? – поднял брови Гиббс.

– Вообще-то сцена была всего одна. Зато повторялась снова и снова. Люси при первой возможности говорила Эми что-нибудь вроде: «Моя мама любит меня больше всех на свете, а мама Уны любит ее больше всех на свете, а твоя тебя не любит». Прямо сердце ей разбивала. – Корди прижала руку к груди. – И ведь это неправда. Энкарна очень любила Эми. Ей просто нелегко давалась профессия матери, а это совсем другое дело. Она никогда не скрывала, как ей тяжело, и мне нравилась ее прямота. Она признавалась в том, в чем никто другой никогда бы не признался.

– А как на это реагировала Эми?

– Тряслась – буквально тряслась – от горя и вопила: «Нет, мама меня любит!» А Люси начинала доказывать, что она не права. Прямо прокурор, разбивающий в суде показания свидетеля. «Нет, не любит, – заявляла она и оглашала длинный список доказательств: – Твоя мама вечно на тебя сердится, не улыбается тебе, говорит, что ненавидит выходные, потому что ты дома…» И в таком ключе довольно долго.

– Прямо при вас?

– Нет, дело происходило в комнате Уны, но я многое слышала. И Джеральдин тоже слышала. Я однажды попыталась затронуть эту тему, но она тут же виновато съежилась и поспешила перевести разговор на что-то другое. Ох… Не думаю, что это была ее ошибка, ведь у ребенка тоже есть личность, с самого рождения, – просто у них в семье роли были распределены очень четко. Задача Марка – зарабатывать деньги, а задача Джеральдин – заботиться о Люси. Если бы она признала, что Люси может быть злой, то пришлось бы признать, что она со своей задачей – вырастить идеального во всех отношениях ребенка – не справилась. А в их семье все должно быть идеально. Джеральдин искренне так считала, а потому не могла согласиться, что у ее дочери есть недостатки.

Корди помолчала, потом глубоко вздохнула, словно решаясь.

– Не знаю, рассказывал ли вам кто-нибудь, да и я, честно говоря, не собиралась, но… Люси Бретерик была не самой приятной девочкой. Умной, трудолюбивой, старательной – да. Доброй? Нет. Помните, я сказала, что почувствовала облегчение после переезда Эми?

Гиббс кивнул.

– Это прозвучит ужасно, и мне, конечно, ее жаль, но… У меня как гора с плеч свалилась, когда я узнала, что Уна больше не будет общаться с Люси.

– Когда Эми уехала, Люси не выбрала Уну новой жертвой?

Корди покачала головой:

– Нет. Им всего по шесть лет было, а любому запевале нужен подпевала. Думаю, это место Люси приберегла для Уны – она ее неспешно, незаметно готовила к этому.

Гиббсу соображение показалось надуманным, но от комментария он воздержался.

– В письмах Уна несколько раз спрашивала о Патрике, – напомнил он.

Корди кивнула:

– Все девочки любили Патрика. Он часто играл с ними. Они считали его милым.

Гиббс напрягся. Значит, Уна О’Хара встречалась с Патриком. Где? У Эми Оливар? Энкарна завела любовника прямо под носом у мужа?

– Вы знаете фамилию Патрика?

– У него нет фамилии, дурак. – Стоявшая в дверях Уна смотрела на Гиббса почти презрительно.

– Дорогая! Нельзя называть людей дураками! Крис – полицейский!

– Меня и хуже обзывали, – улыбнулся Гиббс. – Так что насчет фамилии Патрика?

Корди нахмурилась.

– Может, она и требовалась для какой-нибудь официальной регистрации или для страховки. А вообще – хороший вопрос. Наверное, фамилия у него та же, что и у Эми, – Оливар.

– Для официальной регистрации? – растерянно переспросил Гиббс.

– Ах да, конечно, вы же не в курсе. Патрик – это кот Эми. Здоровенный рыжий котяра. Девочки его обожали.

Пятница, 10 августа 2007

Я вылезаю в окно и сползаю во двор. И принимаюсь метаться, точно раненое животное, натыкаясь на стену, на горшки с растениями. Меня трясет, несмотря на яркое солнце. Останавливаюсь, запахиваю грязный халат и потуже затягиваю пояс.

Я вновь в ловушке. Этот двор – клетка, огибающая дом с двух сторон. Есть еще одни деревянные ворота, которых я не видела из комнаты, тоже запертые на висячий замок.

У стены стоят три больших мусорных бака – зеленый, черный и голубой. Хватаю зеленый, подтаскиваю к изгороди. Если только я смогу на него залезть… пытаюсь, но бак слишком узкий, а края у него слишком гладкие. Не за что зацепиться. Пару раз у меня получается, но не могу удержать равновесие. Думай. Думай. В голове пульсирует мысль: он может вернуться в любой момент – и тогда убьет меня. Я кричу: «На помощь! Помогите, кто-нибудь!» – во всю мочь, но в ответ ни звука. Глухая тишина, не слышно даже шума машин.

Изо всех сил толкаю к баку один из глиняных горшков. Горшок скрежещет о бетон. Мне удается перевернуть его вверх дном. Основание у него широкое и плоское. Становлюсь на горшок, залезаю на крышку бака, несколько секунд покачиваюсь, размахивая руками, хватаюсь за изгородь и замираю, привалившись к плотной стене из веток и листьев.

Передо мной пустая улица, три фонаря – элегантные, под старину – и асфальтовый круг в конце небольшого тупика, заставленного одинаковыми домами с одинаковыми садиками. Оглядываюсь на свою тюрьму. Серовато-бежевая каменная кладка. Понятия не имею, где я.

Мне не хватает роста, чтобы вскарабкаться на верх изгороди. Пытаюсь просунуть сквозь ветки босую ногу, чтобы использовать изгородь как лестницу, – нет, слишком плотная. Невероятно – до свободы рукой подать, но мне она недоступна.

Что делать? Что же делать?

Молочные бутылки! В сумке есть блокнот и ручка, напишу записку и суну в бутылку. Но смогу ли забросить бутылку в соседний садик? И даже если смогу, сколько придется ждать помощи? Спрыгиваю с бака и возвращаюсь к разбитому окну. Прямо под ним в стене – небольшая прямоугольная ниша. В нише стоят две полные бутылки и одна пустая, из горлышка которой торчит листок белой линованной бумаги.

Человек, похитивший и изнасиловавший меня, оставил записку молочнику. Он живет в нормальном мире, до которого мне не добраться. Вынимаю записку и читаю. «Надеюсь, вы получили мою просьбу не приходить. На случай, если не получили, – какое-то время не надо приносить молока, я с вами свяжусь, когда вернусь. Уехал как минимум на месяц. Спасибо!»

Уехал как минимум на месяц… Я бы умерла, если бы не выбралась. Он оставил меня умирать. Но… если все ворота заперты на висячий замок, каким образом молочник… Господи, Салли, ты идиотка. Даже не попробовала открыть, увидела замок и решила…

На задних воротах, которые видно из окна, замок заперт, но на вторых, с другой стороны дома, – нет. Замок вот он, однако висит только на одной створке ворот. Ворота легко открываются мне навстречу. Передо мной совершенно безлюдная улица.

Бежать. Бежать в полицию.

Сердце отчаянно колотится. Закрываю ворота так же резко, как и открыла. Он не вернется. Еще как минимум месяц. Надо привести себя в порядок, не бежать же по улице в одном халате. Да еще и заляпанном кровью. Если полиция увидит меня в таком виде, они поймут, что Уильям Маркс заставил меня раздеться. Будут задавать вопросы. И Ник все узнает… К этому я не готова. Надо вернуться в дом.

Крепкий горшок наверняка легко разобьет двойное стекло. Безуспешно пытаюсь поднять самый на вид тяжелый. Три горшка поменьше стоят рядком, на длинной прямоугольной бетонной площадке. Сдвигаю растения и пытаюсь поднять за основание. Получается. Обхватив горшок обеими руками, точно таран, разбегаюсь в направлении кухонного окна. Стекло трескается после второго удара. После третьего осыпается осколками.

Забираюсь в дом, в кровь расцарапывая руки и ноги. Кулинарная книга снова лежит на столе. Рядом с ней пистолет. Он не взял пистолет. Он сдался. Сдался и оставил меня умирать. К горлу подступает тошнота, когда замечаю рядом с раковиной шприц.

Все, не могу больше здесь оставаться. Судорожно сглотнув, бегу наверх. Одежда. Мне нужна одежда. Шкафы в голубой и розовой комнатах пусты. Что-то есть на вешалках в хозяйской спальне, но вся одежда мужская. Его. Костюм, пиджак с пятнами краски на рукавах и связкой ключей в кармане, две рубашки, две пары вельветовых брюк.

Мысль о том, чтобы надеть его одежду, невыносима. Я хочу свою. Куда он ее дел? В голову приходят сразу две вещи: запертая ванная и связка ключей в кармане пиджака.

Вытряхиваю ключи на ковер. Некоторые явно слишком велики, слишком малы или не подходят формой. Их я откладываю в сторону. Остается всего пять. С четвертой попытки дверь открывается. Ванная комната большая, почти как хозяйская спальня. В углу низкая ванна. Внутри высится куча барахла, точно ждущая огня – жертвенного или погребального. Одежда, обувь, сумочки, школьные тетради, куклы Барби, часы, пара желтых резиновых перчаток, пузырек «О дю Суар» от Сисли, золотые и жемчужные украшения, всякая всячина. Принадлежавшая женщине и девочке. А сверху моя одежда и туфли. Слава богу.

Разгребаю кучу и вскрикиваю: черная лампа с хромированной подставкой похожа на диковинное маленькое существо – черная голова, серебряный хребет. Я судорожно расшвыриваю вещи.

Сердце замирает, когда на глаза попадаются два паспорта. Открываю первый. Это она, девочка с фотографии. Эми Оливар. Второй паспорт принадлежит ее матери, и лицо тоже мне знакомо. Энкарнасьон. Испанское имя? Похоже… Вот и тетрадь в черном переплете, записи явно на испанском.

Отец Эми Оливар. Но он сказал, что его зовут Уильям Маркс.

В пластиковом пакете, неплотно завязанном, лежит что-то зеленое и склизкое. Школьная форма. Школьная форма Эми. Почему она влажная? Что это за запах? Плесень? Он утопил ее?

Не могу находиться среди этих вещей. Я уверена, что Эми и Энкарнасьон мертвы; я не была бы уверена больше, даже если бы нашла их тела. Схватив свою одежду, сбегаю вниз, включаю душ в крохотной ванной и стягиваю халат. Торопливо ополаскиваюсь, глядя, как вода у ног из розовой становится чистой. Потом беру голубое полотенце, аккуратно сложенное на батарее, вытираюсь и одеваюсь.

Теперь я могу уйти, вернуться домой, позвонить в полицию. Я могу привести их сюда, и они найдут… Нет. Кое-что им нельзя найти. Я должна вернуться к прежней жизни – к жизни, которую люблю, которая у меня была, иначе и сбегать смысла нет.

Никто не узнает, что он со мной сделал.

Возвращаюсь в ванную на втором этаже. Сдерживая тошноту, вытряхиваю из пластикового пакета школьную форму Эми. Потом медленно обхожу весь дом, собираю все вещи, которые не рискну здесь оставить: халат, шприц, черную тетрадь. Выходя на улицу, я дрожу.

Вещественное доказательство номер VN8723

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,

запись 9 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

18 мая 2006, 11.50 утра

Сегодня я пыталась расслабиться, читая в ванной, когда услышала за спиной дыхание. Люси. С тех пор как мы начали оставлять ее дверь открытой на ночь, она стала гораздо чаще вылезать из кровати по ночам и разыскивать меня по всему дому. Каждый день я спрашиваю, боится ли она чудовищ до сих пор. Она утверждает, что боится. «Ну, тогда ты явно еще не большая девочка, – говорю я. – Большие девочки знают, что чудовищ не бывает. Большие, умные девочки спят с закрытой дверью».

Я повернула голову, увидела ее в дверях ванной и сказала:

– Люси, уже половина одиннадцатого. Возвращайся в кровать и спи. Сейчас же.

– Нельзя так делать, мам.

Я спросила, чего именно нельзя делать.

– Вот так ставить лампу на бортик ванны. Она может упасть, и тогда тебя убьет током насмерть.

Она слишком мала, чтобы понимать, что такое «ток», но знает, что это плохо. Наверное, думает, что это вроде «больно» – как ей было, когда она упала в саду и ободрала обе коленки.

– Со мной все будет в порядке, – ответила я. – Здесь мало света для чтения. А чтение в ванне меня успокаивает.

Зачем я вообще пустилась в объяснения? «Доводы разума» бесполезны с пятилетними девочками, – по крайней мере, с моей пятилетней девочкой. Логика не работает, убеждение не работает, «потому-что-я-так-сказала» не работает, мольбы не работают, терпение не работает. Наказания, запреты, игрушки, развлечения и интересные занятия не действуют, даже взятка не всегда работает, вернее, работает, только пока поощрительный шоколад тает во рту.

Золотое правило воспитания детей: что бы вы ни делали, какие бы приемы ни использовали, ребенок сожрет вашу душу.

В ответ на мою попытку ответить ей как взрослой, Люси разрыдалась.

– И со мной все будет в порядке! – закричала она. – Я никогда не читаю в ванне, так что меня не убьет током! И я не попаду на небо, потому что нельзя попасть на небо, если тебе меньше ста лет, – миссис Флауэрс мне рассказала!

Она убежала обратно в кровать, довольная тем, что испортила мне отдых.

Боб его знает, что они там вдалбливают ей в голову в этой школе. Однажды Люси спросила меня, что такое рай. Я сказала, что это неплохой «фильм ужасов», ну и еще шестизвездочный отель на Мальдивах, с собственным песчаным пляжем.

– Туда попал Иисус, когда умер? Ну, до того, как воскрес?

– Сомневаюсь, – сказала я. – Насколько я его себе представляю, он бы предпочел пеший поход по Озерному Краю.

И пусть никто не обвиняет меня в том, что я пренебрегаю духовными нуждами дочери.

– А кто тогда ездит в отель «Рай»? – спросила Люси.

– А вам в школе уже рассказывали про дьявола? – поинтересовалась я.

10.08.07

Убедившись, что дом на Бэлчер-Клоз пуст, Селлерс согнулся, оперся руками о колени и попробовал восстановить дыхание. Что тут произошло, было совершенно понятно: ублюдок запер ее в той комнате, а она разбила окно и сбежала.

По коридору на втором этаже и по лестнице раскиданы ключи. На кухонном столе – заряженный пистолет. Везде кровь и осколки. Селлерс постарался ничего не трогать, оставить для экспертов все как есть.

Вот тебе и интуиция. Вчера несуществующий Гарри Мартино из кожи лез, чтобы помочь, передал им почту Оливаров, обещал, что попробует найти их телефон и адрес. Мятый пиджак, кейс валяется на полу, умудрился потерять бумажник. Растрепанный, растерянный, безобидный. И Селлерс с Гиббсом купились.

Селлерс замер. Пиджак. Пиджак от костюма.

Он снова поднялся в главную спальню, открыл шкаф и уставился на костюм. Он что, ослеп? Вчера этот самый пиджак валялся в прихожей, прямо перед глазами. Селлерс провел много часов, расхаживая по городу с фотографией коричневого костюма в кармане. Сколько раз он вынимал ее и показывал?

Он залез в шкаф, чтобы убедиться в том, в чем и так был уверен. На ярлычке было написано: «Освальд Боатенга».

О пропаже именно этого костюма заявил Марк Бретерик.

Мишель Джонс сидела напротив Сэма Комботекры в комнате для допросов номер один и рыдала в платок, который он ей дал. Ее здоровый вид несколько портили красные припухшие глаза. Губы потрескались. Она смотрела куда-то вниз, непрерывно то скрещивая ноги, то ставя прямо.

Сэму заочно не нравился новоиспеченный муж Мишель, который, вместо того чтобы поехать с ней в полицию, посадил ее в такси, а сам отправился на боковую. Очаровательно. Кейт точно развелась бы с ним за такое. В голове у него частенько звучал голос Кейт. Вот и сейчас он назидательно произнес: «Другого и ждать нечего, когда выходишь замуж за первого встречного-поперечного». Сэм и Кейт прожили вместе одиннадцать лет, прежде чем пожениться, а Мишель встретила своего мужа в апреле 2006-го, всего за год с небольшим до свадьбы. В день дурака, пояснила она Сэму, удивленная его интересом. Будем надеяться, что девушка не сглупила и не испортила себе жизнь. Впрочем, наверное, он слишком эмоционален. С Джонсом он не знаком, так что, пожалуй, не следует его с ходу осуждать.

Мишель симпатизировала Эми, но Энкарну она «любила» – и повторяла это снова и снова.

– Простите, – сказала она раз, наверное, уже в пятнадцатый. – Может, это странно звучит. В смысле, у нас не было романа, я не была влюблена в нее. Честно, ничего такого. Просто… мы были лучшими подругами. Очень хорошими, – поправилась она.

Богатая банкирша, занимающаяся произведениями искусства, дружит с няней? Сэм не считал себя снобом, но такое заявление звучало немного странно.

– Так Энкарна разозлилась, когда вы сообщили, что уезжаете в отпуск во время каникул…

Мишель кивнула:

– Это были весенние каникулы…

– В конце мая прошлого года?

– Вроде бы. Энкарна запаниковала, потому что каникулы длятся две недели, а она работает… но у меня не получалось. Прежде накладок не возникало, когда я была одна. У меня не слишком насыщенная общественная жизнь, и семья Энкарны была вроде как и моей семьей. Она всегда говорила, что хочет, чтобы я чувствовала себя частью семьи. (Платок промок уже насквозь.) Я всегда соглашалась ей помочь, да и платила она хорошо – намного больше, чем платили моим подругам, тоже няням. Но когда у меня появился парень, все изменилось. Он предложил уехать на эти две недели. Я так обрадовалась, что согласилась, не поговорив с Энкарной, а потом билеты уже были заказаны… – Она пожала плечами: – Ну не возвращать же их?

– То есть у вас вышло небольшое недопонимание, – дипломатично отметил Сэм.

– Я не могла отказаться от поездки! Я чувствовала, что он сделает мне предложение! И все так и произошло. Это было так романтично, мы познакомились совсем недавно, но он сказал, что ни в чем еще не был так уверен. Я старалась помочь Энкарне. Позвонила ее маме в Испанию и спросила, не сможет ли она приехать, и та охотно согласилась. Но когда я сказала об этом Энкарне, та просто взорвалась. Она ведь не очень ладила с матерью, а тут пришлось бы терпеть ее целых две недели. – Мишель смахнула ладонью слезы. – Я думала, она меня убьет.

– Она угрожала вам?

– Нет. Просто заставила перезвонить ее матери и сказать, что я ошиблась. Это было ужасно. И я все только испортила, еще хуже стало. Сказала, что не понимаю, что такого ужасного в каникулах. Папа Эми предложил взять отпуск на неделю. Он всегда очень помогал, не взваливал все на Энкарну.

– Расскажите о нем.

– Ой, он просто лапочка.

Сэм с трудом скрыл отвращение.

– Он очень заботился об Эми. Энкарна часто говорила, что в нем больше материнского инстинкта, чем в ней, и, пожалуй, была права.

– Итак, каникулы. Отец Эми предложил взять отпуск на неделю?

– Да. Разделить каникулы пополам. Каждый провел бы неделю дома, с Эми. Ну не убило бы это ее, правда же? Я знала, Энкарна не в восторге от родительских обязанностей, но не подозревала, что она так ненавидит сидеть с Эми. Она… гм…

– Да? Вы должны рассказать все, что знаете.

– Конечно, она ничего такого на самом деле не имела в виду… В общем, она сказала, что если ей придется целую неделю просидеть с Эми, то она наверняка ее убьет. Но это же просто… преувеличение.

Сэм подался вперед:

– Можете вспомнить ее слова поточнее?

– Послушайте, она это сказала просто так, чтобы пристыдить меня. Хотела испортить мне отдых. – Мишель спрятала лицо в ладонях. – Она ведь знала, что я нигде не бывала. Только с родителями когда-то в этом дурацком трейлере…

– То есть вы не ездили за границу с Энкарной и Эми?

– Нет. Я бы с удовольствием, но им было не нужно. Они всегда ездили в одно и то же место в Швейцарии. Инде… Интер..

– Интерлакен?

– Да, точно. Что-то там гранд-отель, и там был детский клуб, открытый весь день, семь дней в неделю. С нянями. – Мишель вздохнула. – Знаете, я многого в Энкарне не понимала. Наверное, этим она мне и нравилась, своей необычностью. Ну, в смысле, люди ведь едут в отпуск, чтобы проводить больше времени с детьми, так? В этом весь смысл. А не в том, чтобы перепоручать ребенка швейцарским няням.

Сэм с радостью перепоручил бы сыновей швейцарским няням. Они с Кейт валялись бы в шезлонгах у бассейна, читали и потягивали коктейли, как в былые времена. Интерлакен. Даже в Интернет лезть нет смысла. Кейт немедленно наложит вето и обругает за столь жестокосердную идею.

– Мне даже льстило, что Энкарна так завидует, – горько сказала Мишель. – Что у меня появился парень. Но при этом я уже не могла помогать ей круглыми сутками.

– Вы разве работали круглосуточно? – удивился Саймон.

– Формально нет, но очень часто я оставалась у них на ночь. И прежде я не возражала. Зарабатывала кучу денег. Энкарна даже устроила для меня маленький тренажерный зал. Я люблю заниматься на тренажерах. – Мишель продемонстрировала Сэму мускулистую загорелую руку. – Господи, да она даже купила мне машину. И не развалюху какую, как мои подружки-няни получали, – она позволила мне самой выбрать.

– Красную «альфа ромео», – догадался Сэм.

– Точно. – Мишель и не подумала спросить, откуда ему известно. – Я буквально влюбилась в нее. Даже имя придумала, Ветерок, но потом…

Сэм ненавидел обычай награждать машины именами. У их «фольксвагена» тоже имелось имя. Сэм так стыдился этого, что годами притворялся, будто не помнит его.

– Потом, после того как я сказала, что не откажусь от поездки, Энкарна заявила, что я предательница и не заслуживаю машины. И я отдала ключи. Меня ее требование потрясло. Всегда милая, любезная, а тут… Насчет какой-нибудь мелочи я бы, наверное, уперлась. Не совсем уж я трусиха. Но тогда испугалась. От страха даже соображать перестала. Она так разозлилась, так на меня налетела, что я даже решила, что она права.

– Мишель, Энкарна любила Эми?

– Конечно, любила. Она просто не могла смириться с материнскими обязанностями. Ну не получалось у нее. И она этого не скрывала. Знаете, меня восхищала ее честность. Она даже шутила насчет того, какая плохая из нее мать. «Святая Мишель, пожалуйста, забери этого ребенка, а то я повешусь» – так она говорила.

– Она когда-нибудь шутила по поводу смерти дочери?

– Нет, – после паузы ответила девушка.

– Мишель?

– Я уже ведь рассказала про ее слова, что она убьет Эми, если придется присматривать за ней все каникулы. У Эми была маленькая лампа, черная с серебром. Лампа настольная, но ставили ее обычно на пол в ванной – там в коридоре рядом есть розетка – и оставляли включенной на всю ночь. Дверь в комнату Эми и дверь ванной надо было оставлять слегка приоткрытыми, совсем чуть-чуть, чтобы свет лишь немного проникал в комнату. – Мишель слабо улыбнулась. – Эми была особенной девочкой. Иногда на нее находило, но обычно она была очень доброй.

– Продолжайте, – мягко подбодрил Сэм.

– Что? А… Энкарна пользовалась лампой, когда хотела почитать в ванной. Верхний свет в ванной включался только с вентилятором, так что она ставила ночник Эми на бортик ванны.

Что за глупость, удивился про себя Сэм, но уже в следующую секунду догадался, к чему ведет Мишель, и почувствовал дурноту.

– Она сказала, что бросит лампу в воду, когда Эми будет в ванне? – спросил он.

Мишель кивнула:

– Ага. «Если ты нас бросишь, я через пару дней кину эту чертову лампу в ванну Эми. Все твердят, что я поджарю себя, если буду продолжать ей пользоваться, но я склонна вовсе не к самоубийству». Это прозвучало ужасно, ведь Эми стояла за ее спиной. И слышала каждое слово. Энкарна ее не видела, и, конечно, заметив дочь, просто в лице переменилась. Обняла ее… Господи, да она просто брякнула. Чтобы меня разозлить. Они обе были прямо актрисы какие-то. Что мать, что дочь. Вот почему, когда она на меня накричала, забрала машину и заявила, чтобы ноги моей больше у них не было, я не особо поверила. Ладно, думаю, сама скоро позвонит и скажет, что не может без меня. Так всегда бывало. Но она не позвонила. Тогда я решила позвонить сама, оставила ей кучу сообщений, но она так и не отозвалась. Только что жить без меня не могла, а теперь не желает даже поговорить. Это… бессмысленно.

Сэм не стал объяснять, что Энкарна не позвонила, потому что была уже мертва.

– Мишель, вы помните, когда впервые сообщили Энкарне, что у вас есть парень? Вы ведь дружили, так что наверняка вы ей об этом рассказали.

– Конечно. Почти сразу.

– В апреле прошлого года?

– Ага.

– Она обрадовалась за вас?

– Она меня обняла и… – Мишель всхлипнула. – Почему от приятных воспоминаний больней всего? Она заплакала и вроде как… вцепилась в меня. И сказала: «Он заберет тебя у нас».

– А вы что?

– Конечно, стала возражать, мол, этого не случится, мол, я буду работать у них, пока у меня не родится свой малыш, а это произойдет ой как не скоро.

– И как она отреагировала?

– Сразу повеселела. И сказала: «Мишель, я же сто раз говорила – тебе не нужен ребенок, у тебя есть Эми».

Сэм чувствовал, что это еще не все.

– А потом?

– А потом она подарила мне чек на две тысячи фунтов.

– Ну, как?

Ворвавшийся в кабинет Саймон даже не поздоровался.

Лицо Нормана Грэйса светилось воодушевлением. Как и Саймон, он не стал терять время на пустословие.

– Предвосхищая твой вопрос – понятия не имею, что все это значит. С этим разбирайся сам.

– Показывай!

Норман протянул Саймону листок.

Мне необходимо ее отсутствие по вечерам. Я имею в виду не длительный период времени, например, с шести до двенадцати, – не следует считать, что у меня столь дикие пожелания.

– Стоп! – Саймон посмотрел на Нормана. – Что это?

– Не узнаешь?

Саймон еще раз прочел.

– Дневник Джеральдин Бретерик! Но там было написано куда лучше. А тут так коряво. Будто писали под прозаком или… Не знаю, как-то архаично.

Норман кивнул, довольный, что Саймон пришел к тому же заключению, что и он.

– Ты просил поискать что-нибудь необычное. А после того, как я нашел эту штуку с Джонсом и понял, что ты прав, я решил еще немного пошуровать на винте. И обнаружил след удаленного файла. Он назывался «дневник». – Норман гордо улыбнулся. – Только в нижнем регистре. Первый файл, который мы нашли, назывался ДНЕВНИК, все буквы заглавные.

– Ну?

– Это тот же самый дневник, – продолжал Норман. – Те же даты, столько же записей, тот же смысл. Но удаленный дневник очень коряво написан. Можно подумать, будто его писали после нехилого удара по башке.

Саймон снова уткнулся в листок.

Мне необходимо ее отсутствие по вечерам. Я имею в виду не длительный период времени, например, с шести до двенадцати, – не следует считать, что у меня столь дикие пожелания. Меня удовлетворили бы два с половиной часа. С восьми тридцати до одиннадцати. Я все равно не смогу бодрствовать после этого часа, потому что все мои дни так утомительны. Я все время занята. Улыбаюсь, когда не хочу улыбаться, выдавливаю из себя слова, отличные от тех, которые хочу сказать. Я не ем. Я шумно восхваляю произведения искусства, от которых, на мой взгляд, следует избавиться. Это описание обычного дня моей жизни. Из-за этого никому не позволено нарушать мой покой с восьми тридцати до одиннадцати. Если бы это случилось, рассудок покинул бы меня.

– Рассудок покинул бы меня? – пробормотал Саймон.

– Ага. Вот, смотри, это вторая версия, созданная через шесть дней после последних изменений в первом файле. После этого первый дневник открывали много раз – и каждый раз вместе с новым файлом. Но ни разу не меняли его. Надобности в том не было, правда? Ведь все изменения вносились во второй вариант.

Саймон взял вторую распечатку.

Мне необходимо, чтобы вечером ее не было рядом. Вечером! Можно подумать, я имею в виду время с шести до полуночи. Но нет, мне нужны жалкие два с половиной часа с восьми тридцати до одиннадцати. Я настолько устаю днем, что физически не в состоянии ложиться позже. Ношусь как белка в колесе, с приклеенной к лицу фальшивой улыбкой, говорю то, чего говорить не хочется, никогда не успеваю поесть, прихожу в восторг от шедевров, которым самое место в мусорном баке. Таков мой самый обычный день. Вот почему время с половины девятого до одиннадцати неприкосновенно, а то я рехнусь.

– Она его полностью переработала, видишь? Вполне гладкий текст. Даже остроумный. И куда более злой. Словно перечитала первый вариант, решила, что ему не хватает выразительности, и… ну, немного отполировала.

– Так, распечатай оригинал целиком и закинь мне как можно скорее. – Саймон уже стоял в дверях. – Распечаток первого варианта у нас и так хватает.

– Второго, – поправил Норман, но Саймон уже вышел.

Норман задумчиво смотрел на дверь. Поучаствовал, называется, в расследовании. Странно, но Уотерхаус не выглядел озадаченным. Что уже само по себе озадачивало.

Комботекру Саймон обнаружил у одной из допросных.

– У нас проблема, – сообщил Сэм. – Кит Харбард по-прежнему в приемной. Такси за ним еще не приехало. Когда Хэй сюда доберется?

– Не знаю. Сказал, что постарается как можно быстрей.

– Черт, – простонал Сэм, запуская пальцы в шевелюру. – Этого нам только не хватало.

– А что это меняет?

– Они же приятели. Харбард спросит Хэя, что он здесь делает, Хэй объяснит, что мы его вызвали в качестве эксперта, а Харбард наконец вспомнит, что наш эксперт – он.

– И что? Просто избавься от Харбарда как-нибудь повежливей.

– Харбард без шума не уйдет, он не позволит заменить себя другим экспертом. Тут же кинется звонить суперинтенданту Бэрроу, который даже не знает, что мы позвали Хэя!

– Это проблемы Пруста, а не наши. Пруст согласился на приезд Хэя – пусть объясняется с Бэрроу.

– Мы могли сами поехать в Кембридж. Почему мы не поехали в Кембридж? – Сэм снова воспользовался приемом, которому научился у Кейт: ответил на собственный вопрос: – Потому что ты уже позвал Хэя сюда, не посоветовавшись ни со мной, ни с Прустом…

– Сэм?

– Что?

– Ты слышишь?

Разъяренный голос становился все громче. Один голос – Харбарда. Саймон и Сэм бросились в приемную.

Саймон почему-то чувствовал странную отчужденность. Он ободряюще улыбнулся Джонатану Хэю, который явно ощутил при его появлении облегчение.

– Тут, наверное, произошла какая-то ошибка, – обратился он к Саймону. – Кит говорит, что я вам не нужен.

– Кит ошибается.

Харбард повернулся к Сэму:

– Что происходит? Меня вам уже недостаточно? Вы отсылаете меня и вызываете моего друга и коллегу, даже не поставив меня в известность?

– Кит, я понятия не имел, что тебя не предупредили, – сказал Хэй, похожий на провинившегося школьника в кабинете директора. – Слушай, мне правда очень неловко. – Он покосился на Саймона, явно надеясь на его помощь. – Как и сказал Кит, мы друзья, и…

Комботекра уже взял себя в руки.

– Сюда, прошу вас, профессор Хэй, – сказал он, уводя Хэя из приемной. Дверь за ними захлопнулась.

– Шесть-шесть-три-восемь-семь-ноль, – продиктовал Саймон, глядя на Харбарда. – Номер службы такси. Если машина не появится в ближайшие пять минут, позвоните им. Запишите на наш счет.

Он повернулся спиной к разгневанному профессору и поспешил за Сэмом и Джонатаном Хэем.

– Что ты ему сказал? – спросил Сэм.

– Пролил бальзам на его израненную душу и успокоил.

– Да уж, не сомневаюсь.

– Надеюсь, это действительно так, Саймон. – Хэй по-прежнему был встревожен. – Бедный Кит. Я не слишком рад… тому, что это произошло. Вы могли меня предупредить…

– Джонатан, – Саймон положил руку ему на плечо успокаивающим жестом, – я знаю, что Кит ваш друг и вы не хотите его обижать, но дело гораздо важней. Четыре человека погибли.

Хэй кивнул:

– Простите. Вы же знаете, я рад помочь, если смогу.

– Вы уже очень помогли, – ответил Саймон. – Вот почему наш инспектор хочет с вами встретиться. Сержант Комботекра подтвердит, что Пруст редко выражает желание с кем-нибудь встретиться лично.

– Ну… м-м… – Сэм закашлялся, чтобы не отвечать. Дурная идея – ругать своего начальника перед посторонним.

Джонатан Хэй взглянул на Саймона. Сэм тоже. Саймон молчал. Обычно он будоражил всех своим внутренним напряжением, которого не мог скрыть, сейчас же в голове была поразительная ясность. Рассказать все Сэму или Норману он не успел, но последний кусочек головоломки встал на место несколько минут назад, в кабинете Нормана. Если я захочу…

Они вошли в зал совещаний, где ждал Пруст. С необычайной вежливостью инспектор приветствовал Джонатана Хэя. Даже сказал, что рад его видеть. Он выглядел нелепо рядом с подносом, на котором теснились чай, кофе, молоко, сахар, чашки, блюдца и впечатляющая гора печенья. Наверняка опорожнил целую коробку. Поднос был покрыт салфеточно-кружевной хреновиной, правильного названия которой Саймон не знал. Интересно, это Пруст сам придумал? Или Сэм? Саймон рассказывал обоим, что Хэй привык к роскоши Уивелл-колледжа.

– Чаю, профессор? – осведомился Пруст. – Кофе?

– Я обычно не… А, какого черта. Кофе. Спасибо. С молоком, одна ложка сахара. – Хэй покраснел. – Если переберу кофе, начинаются проблемы с желудком, но от одной чашечки вреда не будет. Мятный чай в какой-то момент надоедает.

– Я сам обычно пью зеленый чай, – сказал Пруст. – Но его тут нет, так что рискну тоже приложиться к кофе. Сержант? Уотерхаус?

Оба кивнули. Пруст что, действительно намерен приготовить напитки всем четверым? Невероятно, но, похоже, так. Саймон смотрел, как шеф наливает в чашки сперва молоко, потом чай в две из них, в одну из этих насыпает сахар, а в другие две чашки – наливает кофе и тоже насыпает сахар. Он знает, что Сэм пьет без сахара, а я с сахаром, – заметил и запомнил на будущее. Саймон почувствовал прилив симпатии к Снеговику.

Пруст выстроил чашки на столе и окинул довольным взором, восхищаясь своим маленьким представлением. Хэй тем временем рассказывал Сэму о своей поездке в Спиллинг, о том, сколько пришлось добираться из Кембриджа. Сэм его об этом спросил? Саймон, по крайней мере, не слышал.

– Эта А-14 просто мука мученическая, – говорил Хэй. – Бампер к бамперу, ползешь вперед как улитка. Вечно там аварии.

– Но сегодня вы избежали А-14, – встрял Саймон.

Хэй смутился:

– Нет, я…

Тут он заметил направляющегося к нему Пруста, улыбнулся, протянул руки за чашкой с кофе… А потом увидел, что именно инспектор держит в руках, и отступил на шаг.

Это были наручники.

– Джонатан Хэй, я арестовываю вас по обвинению в убийстве Джеральдин и Люси Бретерик, – объявил Пруст. – А также в убийстве Энкарнасьон и Эми Оливар, ваших жены и дочери.

Пятница, 10 августа 2007

Я бреду, не глядя по сторонам и ни с кем не заговаривая. Бесконечная сеть пригородных улочек. Только заметив вдалеке картинную галерею и Центр альтернативной медицины, понимаю, что я в Спиллинге.

Перед картинной галереей фонарный столб с прикрепленной к нему урной; на самом верху банка из-под пива и останки кебаба. Я кладу сверху пластиковый пакет и прижимаю всю стопку. Шприц, окровавленный халат – я их никогда больше не увижу.

Уже отхожу, когда вспоминаю про третий предмет в пакете, книгу в черной обложке. Испанскую. Останавливаюсь. Я хочу оставить ее там, где она есть, понимаю, что так и следует поступить, – но не могу. Оглядевшись и удостоверившись, что на меня никто не смотрит, возвращаюсь к урне. Но оказывается, на меня все же смотрят: старик на скамейке через улицу. Пялится. И не собирается отводить взгляд. Поколебавшись несколько секунд, решаю, что это не имеет значения. Каждое, даже самое маленькое решение дается с трудом. Вынимаю пакет, достаю книгу. Открываю ее. Внутрь вложено письмо на маленьком разлинованном листке бумаги, но в нем ничего интересного – просто записка, которую кто-то написал Энкарне Оливар, с подробным описанием, когда они уезжают и на сколько, и с деталями про школу Эми. В данный момент это слишком сложно для моего понимания. Адресовано «дорогой Энкарне», но от кого – не знаю, потому что подписи нет. Странно.

Засовываю письмо обратно в книгу, кладу пакет в урну и иду домой. Понадобится не меньше получаса. А то и больше. Ступни болят от беготни по битому стеклу. В кошельке есть деньги, я могу взять такси. Почему же я не пытаюсь добраться до дома как можно быстрей? Что со мной не так?

Я останавливаюсь. На миг кажется, что я вообще не смогу этого сделать. Ник. Дом. Придется что-то объяснять. Хочется взять и исчезнуть.

Зои и Джейк. Я хочу к детям. Опять иду – все быстрее и быстрее, не обращая внимания на боль в ногах. Все будет в порядке. Все будет как раньше.

Улица выглядит так же. Все выглядит так же, кроме меня. У моего дома припаркована машина Эстер. Все, что нужно сделать, – вынуть ключи из сумки и зайти.

Едва не теряю сознание, когда вижу розовый мячик Джейка в прихожей. Дыхание застревает в горле. Мячик не там, где должен быть. Все должно быть на своих местах. Мячик Джейка должен быть в коробке в его комнате. Поднимаю его, роняя испанскую книгу. На полу слишком много вещей: кукла, свернутый в трубку глянцевый журнал. Я не в силах поднять их. И пройти мимо тоже не могу.

– Салли? Салли, это вы? – Женский голос.

Но это не Эстер, это незнакомая высокая и худая женщина, с короткими каштановыми волосами. Никогда ее раньше не видела.

– Все в порядке, Салли, – говорит она. – Все хорошо. Я сержант Зэйлер. Я офицер полиции.

Слово «полиция» меня пугает. Отступаю на шаг. Все знают. Все знают, что со мной произошло.

Открываю рот, чтобы приказать полицейской покинуть мой дом, и громко произношу:

– Я сейчас упаду.

Не те слова. Ноги подгибаются. Последнее, что я вижу, – черное мультяшное лицо на розовом мячике Джейка, прямо перед глазами, огромное, жуткое.

Суббота, 11 августа 2007

Открываю глаза. В этот раз, думаю, можно оставить их открытыми на какое-то время и посмотреть, что из этого выйдет. Вроде все в порядке. Я в своей кровати. Моя любимая картина висит над камином передо мной. Тайское народное искусство, подарок от компании, для которой я проводила исследование в Бангкоке. Пухлый младенец с рыбой на коленях сидит, скрестив ноги, на фоне переливающегося желто-черного фона. Нику картина не нравится, на его вкус, слишком странная, – но я ее обожаю. У младенца розовая гладкая кожа. Напоминает мне о собственных новорожденных детях.

– Джейк, – зову я. – Зои? – Я их еще не видела, не слышала их криков и требований.

Потом вспоминаю, что в доме полиция. Они забрали моих детей?

Но тут слышу голоса, женский и мужской. Не Ник. Не Эстер. Голоса, похоже, настоящие, но в словах нет смысла.

– Он не с семьей, не дома и не на работе, не у тещи…

– Саймон, ты ему не нянька. Он свободный и ни в чем не повинный человек.

Саймон? Кто такой Саймон?

– Ну да.

– Ты ведь… Ты ведь мне все рассказал? Он невиновен?

Кажется, это женщина-коп, которую я встретила… Когда я пришла домой? Как давно?

– Я тебе многого не сказал, – отвечает мужчина по имени Саймон. – Времени не было.

– Почему бы сейчас не рассказать?

– Эта французская английская песенка. Домашнее задание Стейси…

– Саймон, мать твою! Я хочу узнать, почему погибли четыре человека, а не…

– Ее написал англичанин. Все эти выражения – «закрой варежку», «гуляйте вы лесом» – они английские. Французский перевод, буквальный, не совпадал бы по смыслу. Вообще ничего не значил бы, это был бы просто набор слов. Так что оригинал не может быть французским. Сомневаюсь, что «закрой варежку» по-французски означает «заткнись», как в английском.

– Сомневаюсь, что «заткнись» всегда означает именно «заткнись».

Понятия не имею, о чем они толкуют. Мой дом захвачен людьми, которые несут околесицу.

– Именно, – соглашается Саймон. – «Заткнись» будет означать…

– «Останови фонтан»? – женщина смеется. Слышу хлопки в ладоши. – Высшая оценка, детектив.

Значит, Саймон тоже полицейский.

– Твое обещание?

Снова женский смешок:

– Ты что, цитируешь «Кок Робин»?

– Что?

– «Твое обещание» группы «Кок Робин». Песня была популярна в восьмидесятые. «Пожалуйста, скажи, что придешь в час нужды, не оставишь меня…» – напевает она.

Под моей дверью поющие полицейские.

Начинаю плакать. Я помню эту песню. Мне она нравилась.

– Верните моих детей! – кричу я.

Дверь в нашу с Ником спальню распахивается, входит женщина. Сержант… я забыла, как она представилась.

– Салли, вы проснулись. Как вы?

Мужчина, который появляется следом за ней, Саймон, – высокий и мускулистый, с твердым подбородком, напоминает мультяшного героя, Отчаянного Дэна. Нос ему, видать, неоднократно ломали. Он напряжен, будто опасается, что я могу выпрыгнуть из кровати и наброситься на него.

– Где мои дети? Где Ник? – спрашиваю я. Получается грубо.

– Зои и Джейк в порядке, Салли, – успокаивает женщина. – Они у мамы Ника, а сам Ник ушел в магазин. Вернется с минуты на минуту. Вы можете с нами поговорить? Или сперва принести стакан воды?

Внезапная волна паники подбрасывает меня на постели.

– Кто невиновен? – выдавливаю я.

– Не волнуйтесь, Салли…

– Вы говорили о нем. «Он не с семьей, не дома и не на работе, не у тещи…» Кто это?

Полицейские переглядываются. Потом женщина отвечает:

– Марк Бретерик.

– Он убил его! Или убьет! Он у него, я точно знаю…

Саймон выбегает, прежде чем я успеваю что-то объяснить. Слышу, как он несется по лестнице вниз, ругаясь сквозь зубы.

Сержант Как-там-ее смотрит на меня, на дверь, снова на меня. Она явно хочет последовать за коллегой.

– Зачем Джонатану Хэю убивать Марка Бретерика? – спрашивает она.

– Джонатан Хэй? Кто это?

Она оборачивается и в полный голос кричит:

– Саймон!

11.08.07

Чарли ухватилась за сиденье, когда Саймон обогнал «фокус» и «лендровер», протиснувшись в узкую щель между ними и бордюром, что вызвало хор возмущенных гудков.

– Не понимаю, – сказала Чарли. – Хэй в тюрьме, так допроси его.

– А если он не сознается и вообще будет все отрицать? Я потрачу кучу времени, которого у нас нет, если мы хотим найти Марка Бретерика живым. Хэй запер Салли Торнинг в комнате и оставил ее там умирать. А если он то же самое проделал с Бретериком?

– Почему вы с Салли Торнинг так уверены, что Хэй попытается навредить Бретерику?

– Я ей верю. Она пробыла с ним дольше. Она лучше знает, как он думает.

– Но… это он убил их всех, так? И Джеральдин, и Люси, и Энкарну, и Эми?

– Да. Всех.

– Зачем? Тормози!!!

– Я не знаю.

– Что?

– Ты слышала.

– Если ты не знаешь, зачем он убивал, то откуда такая уверенность, что это сделал именно он?

– В его гардеробе нашли костюм Бретерика, а в ванной – окровавленную рубашку и пару брюк. Одежда, в которой он перерезал вены Джеральдин. И он признался.

Саймон явно играл с ней. А Чарли не желала присоединяться к его игре. Она вздрогнула, когда красному «мерседесу» пришлось резко вильнуть, чтобы избежать столкновения.

– Признался во всех четырех убийствах. Просто не объяснил, зачем это сделал.

– Но как ты узнал? До того, как Селлерс нашел костюм, до того, как появились доказательства?

– Сэм натолкнул меня на эту мысль. В Корн-Милл-хаус, когда мы нашли Энкарну и Эми Оливар. Слова, которые он произнес тогда, засели у меня в мозгу. «Семейное убийство, модель вторая». Забавное выражение, правда? Я бы сказал «убийство номер два», но никак не «модель вторая». Не знаю почему, но это выражение все крутилось и крутилось у меня в голове.

Саймон сбросил скорость до пятидесяти пяти миль в час. Разговор явно успокоил его.

– Да, у меня такое тоже случается. Помню, как в детстве крутился в голове стишок «Жил на свете человек, скрюченные ножки».

– «И гулял он целый век по скрюченной дорожке».

– Никак избавиться от него не могла. Чуть не спятила.

– И еще я не мог выбросить из головы дневник Джеральдин. С самого начала был уверен – что-то с ним не так. Я знал, что Джеральдин его не писала.

– Его написал Хэй?

– Нет, тоже не складывается. Что-то подсказывало мне, что дневник написал не убийца Джеральдин. Слишком он был… настоящий, не выдуманный. Не похож на подделку. Так все подробно, так убедительно. В нем угадывалось что-то очень личное, реальное. Я чувствовал чье-то присутствие за этим текстом. Слишком много невысказанного оставалось. Мог ли убийца создать такую иллюзию? К тому же мы узнали, что файл с дневником создали задолго до смерти Джеральдин и Люси.

– Ну и чей это дневник? – спросила Чарли.

– Энкарны Оливар. – Саймон нахмурился, увидев впереди хвост пробки. Центр Спиллинга днем в субботу – вечно одно и то же.

– Хэй сохранил, убив ее. А убив Джеральдин, набрал дневник Энкарны в ее ноутбуке… Но ты сказал, что файл на ноутбуке Джеральдин создали до ее смерти.

– Да.

– Не понимаю. – Чарли полезла в сумку за сигаретами и зажигалкой. – А предсмертную записку написала Джеральдин?

– Ага. – Саймон нетерпеливо постукивал по рулю.

– Все равно не понимаю. Какая связь всего этого со словами Сэма «Семейное убийство, модель вторая»? Саймон! – Чарли щелкнула пальцами у него перед лицом.

– Помнишь Уильяма Маркса? «Человек по имени Уильям Маркс, возможно, собирается разрушить мою жизнь»? Но мы не смогли найти ни одного Уильяма Маркса в жизни Джеральдин Бретерик…

– Потому что это не дневник Джеральдин, – нетерпеливо перебила Чарли. – Уильяма Маркса знала Энкарна Оливар.

– Нет. Не существует никакого Уильяма Маркса.

– Что?

– Найти и заменить. «Маркс» – это не только имя, но и слово.

– Поможет, если я начну умолять? – Чарли закурила. Вроде пробка рассасывается.

– Вообрази, что у тебя есть дневник Энкарны Оливар на компьютере Джеральдин Бретерик. Ты хочешь, чтобы все поверили, будто это дневник Джеральдин. В нем полно жалоб и недовольства – как раз того, что поможет поверить в версию самоубийства Джеральдин. Но жалоб на Марка и Люси там ведь нет, правильно?

– Конечно. Энкарна жаловалась бы… на Джонатана и Эми. Господи! – Чарли наконец поняла.

– Имена надо было изменить. Легче легкого. Любой идиот сделает это нажатием пары кнопок.

– То есть имя Джонатан заменилось на Марка, Эми – на Люси.

Саймон кивнул и пробурчал сквозь сжатые зубы, едва не втыкаясь в ползущую впереди «ауди»:

– Давай уже…

– Но… Кто такой Уильям Маркс?

– Энкарна Оливар звала мужа Джоном. И всеобщая замена слова в тексте сработала не так, как хотел Хэй. Он дал команду заменить Джона на Марка, но забыл, что в тексте встречается еще и Джонс. Вот так из «Джонс» получилось «Маркс». Для компьютера «с» – пустой звук, значок, который ничего не значит.

– То есть Уильям Маркс на самом деле… Уильям Джонс?

– Именно, – ответил Саймон. – Муж Мишель Джонс, которая раньше была Мишель Гринвуд, няни Эми Оливар. Когда Мишель сообщила Энкарне о своем парне, та запаниковала, что няня выскочит замуж, – и, как оказалось, не ошиблась. Она испугалась, что у Мишель появится своя семья, своя жизнь. Вот что она имела в виду, написав, что человек по имени Уильям Джонс – с которым она даже не встречалась, но о котором слышала от Мишель – собирается разрушить ее жизнь.

– Саймон, ты восьмое чудо света! – Чарли глубоко вдохнула. Это была лучшая сигарета в ее жизни, и спору нет. – Но погоди-ка… То есть ты понял, что некто воспользовался опцией «найти и заменить», но как ты от сквозной замены дошел до утверждения, что «некто» и есть Джонатан Хэй? Как ты узнал, что имя Марк в тексте появилось вместо имени Джон, а не, скажем, Пол или Фред?

– Сперва-то я лопухнулся, – смущенно пробормотал Саймон. – Когда Селлерс сказал, что отца Эми Оливар звали Анхель. И я решил, что Уильям Маркс – это Уильям Анхелес. Хорошо еще не поперся со своим озарением к Снеговику. Наверное, в подкоре я понимал, что ошибаюсь. Так и оказалось. Хэй отправил нас по ложному следу, притворившись человеком, который купил дом Оливаров, Гарри Мартино. Он попросту придумал отца Эми, мифического кардиохирурга Анхеля Оливара из больницы Калвер-Вэлли.

– Той самой, где работает муж Салли Торнинг, – добавила Чарли.

– Именно. И Хэй об этом знал. Наверняка это и подтолкнуло его к идее. Что за херня! – Саймон швырнул машину влево и понесся по тротуару.

– Саймон, нет! Ты…

– Хэй был одержим Джеральдин Бретерик. Он выдал себя за ее мужа, когда встретил Салли Торнинг в Сэддон-Холл, потому что смертельно тому завидовал. Если ты возжелал его жену и дочь…

– «Возжелал»? Ты что, опять штудировал Библию?

– Но в итоге он убил Джеральдин – может, потому, что она не захотела быть с ним. А дальше – Салли Торнинг, точная копия объекта страсти, женщина, с которой он уже встречался год назад. Он похищает ее – но теперь он не станет рисковать, вдруг опять нарвется на отказ. Фиксация смещается с Джеральдин на Салли. И еще ему нужна личность, за которой можно спрятаться. Селлерс и Гиббс стучат в его дверь, и Хэй тут же натягивает на себя маску – теперь он Гарри Мартино, коллега Ника Торнинга.

– Но… если Гарри Мартино не существует, почему имя показалось тебе знакомым? – удивилась Чарли.

– А вот тут уже возникла путаница в моей голове. Имя Гарри засело в мозгу после разговора с Пэм Сениор, она упомянула фильм «Когда Гарри встретил Салли». А Гарри Мартино – это Хэй изобрел в знак к одному из своих кумиров, социологу Харриет Мартино. Ее имя я видел на книжных корешках в квартире Хэя на каждом шагу. Ее книги, книги о ней… Вот почему имя показалось мне знакомым.

Пробка наконец осталась позади. Саймон вырулил на дорогу, но уже через несколько минут ударил по тормозам: впереди опускался шлагбаум железнодорожного переезда.

– Дьявол! Да давай уже!

Чарли видела, как напряжены его плечи. Может, помассировать ему шею, самыми кончиками пальцев? Невозможно. Вместо этого она сказала:

– Предположим, ты прав. Предположим, Хэй убил Джеральдин, потому что она отвергла его. Но зачем убивать еще и Люси? Ребенка?

– Не знаю. Могу только гадать.

Чарли ждала.

– Он желал не только Джеральдин. Он желал и Джеральдин, и Люси, он желал счастливую семью – такую же, как у Марка Бретерика. Как и многим другим, Хэю семейство Бретерик казалось идеальным. Если он убил собственных жену и дочь, чтобы заменить их идеальными, а потом Джеральдин его отвергла… – Саймон пожал плечами. – Но учти, это просто теория.

– Записка, – напомнила Чарли. – Ты сказал, что это не предсмертная записка.

Было видно, что ответ на этот вопрос Саймон точно знал и гадать ему не придется.

– У Салли Торнинг, когда она вернулась домой, была в руках книга. Ты заметила?

– Нет. Я была слишком занята, отковыривая ее от пола.

– Под суперобложкой я обнаружил листок, это первая страница письма Джеральдин Бретерик. Сегодня утром я сложил листок с так называемой предсмертной запиской….

– Второй страницей того же письма?

Саймон кивнул:

– Да. Я сделал копию. Лежит на заднем сиденье, почитай.

Сунув в зубы сигарету, Чарли отстегнула ремень безопасности, перегнулась и ухватила листок. Зернистая серая линия на ксерокопии указывала, где кончался один лист и начинался другой. Она начала читать.

Дорогая Энкарна,

Я долго не решалась написать это письмо. Боялась быть честной, как часто бывает, но до меня дошел слух, что ты не веришь, что мы действительно едем во Флориду на все каникулы. Мы вылетаем из Хитроу в воскресенье, 21 мая, в 11 вечера. Номер рейса, если захочешь позвонить и проверить,BA135.Вернемся мы в воскресенье, 4 июня, вылет в 7-30 утра, номер обратного рейсаBA 136.Я буду рада показать тебе билеты, если это поможет.

Если бы я не уезжала, если бы осталась на все каникулы в Спиллинге, надеюсь, у меня хватило бы храбрости не брать Эми на две недели – какие бы подарки ты ни сулила. Твои предложения весьма щедры, я польщена, что ты подумала обо мне, и, надеюсь, ты поверишь, что я не хочу тебе вреда. Я ни в чем тебя не виню. Ты мне всегда нравилась, и я всегда тебя уважала и всегда считала тебя забавной, искренней, смелой и уверенной в себе, – мне такой никогда не стать, и поэтому я хочу быть с тобой предельно откровенной. Ты знаешь, что я, как и многие другие родители из первого класса, считаю, что у Эми есть проблемы, особенно в том, что касается правдивости. Мне известно, что и учителя, и некоторые родители уже беседовали с тобой об этом. Надеюсь, теперь ты убедилась, что проблема вполне серьезна. Постарайся поставить себя на мое место. Я не могу игнорировать собственные принципы. Мы с Марком воспитываем Люси открытой и честной, а рядом с Эми она чувствует себя растерянной и запутавшейся.

Концовку письма Чарли уже видела, но сейчас прочла совсем иными глазами, зная, что автор вовсе не собирался убивать себя.

Мне жаль. Меньше всего я хочу причинить кому-нибудь боль или расстроить. Лучше мне не вдаваться в долгие подробные объяснения – я не хочу лгать и не хочу усугублять ситуацию. Пожалуйста, прости. Знаю, я кажусь ужасно эгоистичной, но я должна думать о том, что лучше для Люси. Мне действительно искренне жаль.

Джеральдин.

– Хэй, поди, обрадовался этому письму, как кот сметане. Понял, что может использовать вторую страницу в качестве предсмертной записки Джеральдин.

Чарли перечитала письмо еще раз.

– Похоже, Энкарна обвинила Джеральдин во лжи насчет поездки во Флориду. Что за фигня?

Саймон свернул на дорогу к Корн-Милл-хаус.

– Почти на месте, – сказал он. – Хотя, может, и опоздали.

Чарли и не заметила, что они уже давно не стоят на переезде. Ремень безопасности был по-прежнему расстегнут, а Саймон по-прежнему вел машину так, будто он на олимпийской дистанции по бегу с препятствиями.

– Аккуратней! – крикнула Чарли, едва не прошибая крышу головой. – Яма! Руль тебе на что?!

Саймон виновато глянул на нее.

– Файл с дневником. – Чарли выбросила окурок в окно. – Он ведь оказался в компьютере Джеральдин до того, как она умерла…

– Задолго, – согласился Саймон. – И открывали его несколько раз. Норман записал все даты. И во все эти дни Джеральдин была жива – кроме последнего раза.

– А в последний раз…

– В последний раз дневник открывали третьего августа, уже после ее смерти. Хэй открыл файл после того, как убил ее. Нет, вы только гляньте! – Саймон стукнул по рулю обеими руками. Прямо на них ехал курьерский фургон DHL, и разминуться с ним было негде, дорога слишком узкая. – Нет! Нет, это ты езжай назад, мудак чертов!

– Посмотри на его лицо, – заметила Чарли. – Он не уступит. Что ты?.. Саймон, пока ты вылезешь и объявишь ему, что ты полицейский… Быстрее получится, если сдадим назад…

Саймон послушно захлопнул дверцу и дал задний ход, въезжая в кусты. Чарли представила, как выходит замуж, щеголяя в гипсовом корсете.

– Но как Хэй добрался до компьютера Бретериков? Означает ли это, что Хэй спланировал убийство Джеральдин и Люси за недели до того, а то и месяцы? Если он открывал файл с дневником задолго до…

– Он этого не делал, – ответил Саймон.

– Не делал? А кто тогда? Сама Энкарна?

– К тому моменту она была давно мертва. – Саймон скупо улыбнулся. – Книга, которую вчера вечером принесла Салли Торнинг, – ты так и не спросила про нее.

– Господи, через минуту я сама напишу предсмертную записку.

– Это дневник Энкарны Оливар. Написанный по-испански. Помнишь, где работала Джеральдин Бретерик?

– В службе техподдержки, разве нет?

– Да, но где?

– Гм… не знаю!

– В Институте Гарсия Лорки. (Чарли изумленно молчала.) Дневник в компьютере Джеральдин – это второй вариант. Норман нашел стертый файл, написано осмысленно, но неловко, деревянно…

– А Джеральдин знала испанский?

– Я позвонил в Институт Гарсия Лорки сразу после разговора с Норманом. Да, испанский она знала. На работу туда берут только тех, кто говорит по-испански.

– Господи! Джеральдин переводила дневник Энкарны. Для Хэя. Поэтому он и оказался в ее компьютере.

Саймон кивнул:

– Правильно. – Но придется заставить Хэя разговориться, если хотим узнать зачем.

Они наконец снова двинулись вперед.

– Я должен был увидеть связь между этими женщинами раньше. Должен был связать место работы Джеральдин и национальность Энкарны. В дневнике полно слов и фраз в кавычках – там, где Энкарне показалось лучше сказать по-английски. «Все о’кей», «момент истины», «статус кво»…

– «Статус кво» – это латынь, – заметила Чарли.

– В оригинале, рукописном оригинале, подобные выражения даны по-английски. Джеральдин, переводя дневник, наверное, решила выделить их кавычками.

– Ага, вот как ты догадался. Кавычки! Задание Стейси по французскому. Тот стишок, «Мой друг Франсуа». Там пара выражений тоже в кавычках. И ты понял, что это перевод, так?

– Я бы все равно догадался, – сказал Саймон.

– Не факт, – раздраженно буркнула Чарли. Выходит, он разгадал этот ребус случайно, походя. Ни секунды не думал над ним. – Ты сжульничал, – спокойно сказала она.

Они подъехали к Корн-Милл-хаус. В жарком мареве дом и сад казались спокойными и призрачными, точно потусторонними. Бретерика здесь нет, подумала Чарли. Она кожей чувствовала безлюдность этого места.

Саймон позвонил в дверь. Не дождавшись ответа, разбил окно. Несколько минут они суматошно носились по особняку, распахивая каждую дверь, заглядывая под мебель. Чарли обратила внимание, что осмотр ванных комнат Саймон предоставил ей. Марка Бретерика в доме не было. Дом стоял пустой.

– И что, по-твоему, эта линия означает? – спросил Селлерс у Гиббса, глядя на длинную тонкую полоску красного скотча, разделяющую пол пополам.

Ключ от офиса они получили у Ганса, помощника Марка Бретерика, – худого как палка, обстоятельного немца, мешковатые вельветовые брюки и белые кроссовки которого, казалось, весили больше, чем он сам.

– Какая-нибудь хрень со здоровьем и безопасностью, – ответил Гиббс, переступая через красную линию.

– Осторожно, – предупредил Селлерс. – Еще взорвется что-нибудь.

– Нельзя же просто заглянуть в офис и уйти. А вдруг он здесь?

Селлерс вздохнул и нехотя последовал за Гиббсом. В школе у него было плохо с естественными науками, он их побаивался и ненавидел всевозможные научные лабораторные причиндалы – бунзеновские горелки, защитные очки, пробирки всякие. Ему не хотелось покидать затянутое бежевым ковролином, осененное зеленью в горшках убежище офиса и углубляться в лабораторную часть здания, где пахло химией, сияли яркие лампы, а под ногами был голый бетон.

Вдоль одной из стен выстроились шесть больших серебристых цилиндров. Это что, и есть Бретериковы магнитные холодильники? Селлерс представлял себе холодильники совершенно иначе. Может, это баки для хранения… да хрен его знает чего.

Другую стену занимали деревянные стеллажи, забитые катушками кабелей, сверлами, чем-то вроде большой серебристой змеи, какими-то штуковинами, напоминающими телевизионные пульты, еще там стоял гроб – вылитый доисторический кассовый аппарат. Наверняка у этой хрени есть какая-нибудь мудреная научная функция, мрачно подумал Селлерс, до которой ему и за миллион лет не додуматься. Взгляд его уткнулся в аппарат, стоявший посреди комнаты. Центрифуга, похоже, догадался Селлерс. И что в ней крутится? Магниты? И создают холод?

К пробковой доске было приколото красными круглыми кнопками несколько бумажек. Селлерс начал читать, но тут же отказался от этой идеи – слишком много непонятных слов: фланцевание, холодная сварка, гониометр, дьюар, тупики. Тупик – во, это понятное слово. Может, поступить в университет, на заочное?

– Бретерика здесь нет. Давай позвоним Стэпфордскому муженьку и двигаем назад.

– Погоди, – пробормотал Гиббс, глядя на серебристые цилиндры. – Надо их проверить. И деревянные ящики заодно. Все, куда можно запихнуть тело.

– Ох, да ладно тебе! Хэй не убивал Бретерика. Зачем ему это?

Гиббс пожал плечами:

– Может, ему нравится убивать людей? Четверых он уже прикончил. Было бы пять, если бы Салли Торнинг не отбилась.

– Бретерика здесь нет. Носом чую.

– Тогда где он? Куда подевался? Он же хотел следить за ходом расследования. Не мог он просто свалить и выключить телефон. Странно это.

– Ничего странного, – возразил Селлерс. – Сперва мы обвиняем в убийстве его жену, потом его самого, а потом говорим: «Прости, парень, облажались. Вы с женушкой тут ни при чем. Жаль, конечно, что она померла». Неудивительно, что он от нас не в восторге.

Гиббс быстро вышел из лаборатории и тут же вернулся со стулом. Селлерс наблюдал, как он методично заглядывает в каждый из серебристых баков.

– Ну, что в них?

– Длинные прозрачные трубки. Вроде того. И немного…

– То есть не Марк Бретерик? Мы ведь его ищем.

Покончив с цилиндрами, Гиббс принялся открывать большие деревянные ящики.

– Пусто, – вздохнул он разочарованно. – Ладно, пошли.

– Позвоню Стэпфорду и… – Селлерс прошелся взад-вперед, покрутил в воздухе мобильным телефоном. – Черт, сигнала нет.

– Так иди в офис.

Селлерс с облегчением двинулся обратно. Гиббс следовал за ним, волоча за собой стул.

– Осторожно! – крикнул вдруг Селлерс, но было уже поздно: Гиббс упал, споткнувшись обо что-то. Вцепившись в ногу, он жалобно взвыл. Из пола, рядом с красной чертой, выступал серый металлический диск основательного диаметра, почти сливавшийся с бетоном.

– Ничего не сломал? Дай посмотрю.

Гиббс не собирался разыгрывать слабака, хоть боль была адская – при падении он здорово ударился коленом о ребро металлической хрени, торчащей из пола.

– В порядке я, – проскрипел он.

Селлерс ухмыльнулся:

– Я же говорил – не надо заступать за красную линию. Здесь, кстати, телефон тоже не ловит.

– Снаружи поймает.

– Крис… И стационарный телефон не работает… Провод перерезан. – Селлерс поднял конец белого телефонного провода.

– Он был здесь. – Гиббс, морщась, встал.

– Эти ящики…

– Они пустые.

– Как думаешь, они ведь, наверное, для этих серебристых бочек? Для перевозки…

– Возможно, а что?

– Их семь, а бочек шесть.

Селлерс и Гиббс уставились друг на друга.

– Обо что я споткнулся?

– Похоже на какую-то крышку…

– Крышку?

Гиббс похромал за Селлерсом, который уже почти бежал назад, в лабораторию. Селлерс указал на дальнюю стену:

– Взгляни на этих монстров. Открываются только сверху. Их же нужно опускать, верно? Ну, чтобы засунуть то, что туда засовывают, – пластиковые трубки или какую другую хренотень? Наверняка они стоят на платформе, которая их опускает и поднимает. И потом их закрывают. Крышками!

Он быстро вернулся к торчащему из пола диску.

– Помоги!

Вдвоем они налегали на железяку изо всех сил. Тщетно.

– Давай в другую сторону, – пропыхтел Гиббс. – Гляди…

Диск медленно повернулся. Крышка оказалась тяжелой – они с трудом подняли ее и оттащили в сторону. Оба надеялись, что седьмой серебристый цилиндр пуст.

Сначала они увидели темные волосы, испачканные красным. Затем услышали звук. Дыхание. Бретерик был жив.

– Марк? Марк, это детектив Колин Селлерс. С вами все будет в порядке. Все будет хорошо. Мы вас сейчас вытащим. Марк, вы можете говорить? Можете посмотреть вверх?

Голова шевельнулась. Селлерс увидел лоб, залитый кровью. Гиббс уже выскочил наружу, вызывать помощь.

– Вот и хорошо. Говорите со мной, Марк. Не теряйте сознание, разговаривайте со мной. Только не молчите.

– Оставьте меня, – прошептал Бретерик и добавил что-то неразборчиво.

Селлерс уловил слово «покой». Бретерик судорожно вдохнул, и голова его поникла.

12.08.07

– Вы помогли нам. – Саймон смотрел на Джонатана Хэя через стол. – Вы сказали мне, что Джеральдин не убивала себя и Люси, что тот, кто убил их, убил также Энкарну и Эми. Зачем вы это сделали?

– Ненавижу, когда все неправильно, – ответил Хэй. – Не могу, когда что-нибудь… неверно. Я хотел помочь.

Он старался не встречаться взглядом ни с Саймоном, ни с Чарли. Вчера он был в истерике. Сегодня лицо оставалось пустым.

– То есть вы хотели, чтобы мы узнали правду?

– Нет. Нет, конечно. (Пауза.) Я был тем, кто знал все. Я был вам нужен. Я и раскрыл малую толику того, что знал. А потом запаниковал, испугался, что открыл больше, чем следовало. И постарался навести вас на ложный след… но сделал все только хуже, опять все неправильно. – Хэй удрученно покачал головой. – Вы нравились мне, Саймон. Если это имеет значение. И сейчас нравитесь.

– Вы меня не знаете! – отрезал Саймон.

Никто не знает, никогда не знал – так что в тебе такого особенного?

– Когда мы нашли Энкарну и Эми, вы должны были понять, что остальное – вопрос времени. Но вы все равно продолжали играть с нами, словно верили, что вам это сойдет с рук. Гарри Мартино, Анхель Оливар… А когда я сказал, что требуется ваша помощь…

– Я угодил в вашу ловушку, – согласился Хэй. – Могли арестовать меня и без этого спектакля. Мне не пришло в голову, что вы станете действовать настолько изощренно. – Его губы задрожали. – Вы считаете, я вас подвел. Простите. Я правда хотел помочь, Саймон.

Чарли кашлянула. Это сняло всеобщее напряжение. Саймон немного расслабился.

– Вы по-прежнему в силах мне помочь. Зачем вы убили их – Энкарну и Эми, Джеральдин и Люси?

Тишина.

– Ладно, начнем с малого, – предложил Саймон. – Вы последовали за Салли Торнинг в Сэддон-Холл в прошлом году?

Хэй кивнул.

– После того, что случилось… с моей женой и дочерью, я был не в себе. Ничего не мог делать, не мог работать, не мог думать. В итоге очутился на вокзале.

– Убив Энкарну и Эми и закопав их в теплице Корн-Милл-хаус, вы были не в себе, – кивнул Саймон. – И очутились на вокзале. Собирались уехать из страны? Оставить работу в Кембридже и начать с нуля?

– Я получил место в Кембридже в январе этого года. Прежде преподавал в Роундесли.

– В университете?

– Можно и так сказать. После Кембриджа называть это университетом кажется небольшим преувеличением, но… да, там я и преподавал. – Он помолчал. – Не знаю, зачем я пошел на вокзал. У меня не было плана. И там вдруг увидел Салли… Да, с Салли я напортачил.

– Вы сразу заметили Салли, потому что она была похожа на Джеральдин. А вам нравилась Джеральдин.

– Мы оба нравились друг другу. Между нами ничего не было. Не могло быть, даже после того как… когда я оказался сам по себе и… и несколько легкомысленно обдумывал возможности разрушить чью-то семью.

Самое большое преуменьшение, которое Саймон когда-либо слышал.

Хэй, похоже, не заметил выражения его лица. Он явно был настроен на беседу, но только если она не касалась четырех убийств.

– Джеральдин никогда бы не ушла от Марка и не завела интрижку на стороне. Однажды я ей сказал: «Марк ничего не узнает», а она ответила: «Но я-то буду знать». Она бы возненавидела себя.

Чарли подалась вперед:

– Но вы считали, что она испытывает к вам определенные чувства. Сложись обстоятельства иначе…

– Да, – без колебаний ответил Хэй. – Сложись обстоятельства иначе, Джеральдин вышла бы за меня.

– Получается, Салли Торнинг – это просто проба пера? – спросила Чарли. – Она походила на Джеральдин, но была не настоящей. Вы все еще надеялись, что Джеральдин образумится и уйдет от Марка к вам.

Хэя словно ударили.

– Не принижайте Салли. Она спасла мой рассудок. Я подумал… увидев ее на вокзале… подумал, кто-то или что-то пытается сообщить мне, что все будет в порядке. На Салли была майка из совиного приюта. А я был там с Джеральдин, во время школьной поездки. Но… Но это была Салли, не Джеральдин. Я понял это слишком поздно. Джеральдин слишком идеальная, слишком безупречная. Мне пришлось бы многое от нее скрывать. Я потратил столько времени, добиваясь ее, а на самом деле мне нужна была Салли. Она такая, как я. С ней я мог быть собой.

Саймон едва сдержался, чтобы не напомнить об убийствах.

– Вы последовали за Салли в Сэддон-Холл, – снова вступила Чарли. – Забронировали номер в отеле, представились…

– И провел с ней эту неделю. Да. Вы все знаете.

– Провели неделю, занимаясь с ней сексом?

– Среди прочего, – да.

Саймон и Чарли обменялись взглядами. Салли Торнинг много раз повторила, что они несколько раз беседовали в баре отеля, ничего больше. Саймон поверил ей. В отличие от Хэя, Салли не была безумна. Его слово против ее.

– Салли оказалось легко затащить в постель, – продолжал Хэй. – Джеральдин… с ней у меня не было шансов. И я снова запутался. Решил, что должен сражаться за Джеральдин, хотя рядом со мной была Салли. Она уже была моей, понимаете. А я, точно неандерталец, не ценил этого. Мне требовалось недоступное… Пока Джеральдин не ушла.

– Джонатан, я хочу спросить вас о фотографиях, – сказал Саймон. – В Корн-Милл-хаус нашли фотографии Люси и Джеральдин, снимки из совиного приюта. За ними обнаружились фотографии Энкарны и Эми. Вы можете что-нибудь рассказать об этом?

На лице Хэя проступила легкая заинтересованность.

– Вы нашли их в Корн-Милл-хаус? Но их там не было, когда…

Когда ты накачал наркотиками и убил Джеральдин и Люси. Да, их там тогда не было, снимки находились в офисе Марка Бретерика.

Хэй закрыл глаза.

– Я по всему дому искал эти фотографии.

– Расскажите нам об этом, – попросила Чарли.

– Одна из глупостей, за которые мне стыдно. Со мной такое часто случается. Я убедил Энкарну, что нам надо съездить в приют для сов. Мы вечно были так заняты. Вот я и подумал, что приятно съездить всей семьей, побыть с Эми. – Он вздохнул. – Энкарна угрожала, что потребует у школы вернуть деньги, потому что мы с ней вынуждены присматривать за Эми в тот день, за который заплатили школе. Поездка обернулась катастрофой.

– Фотографии? – напомнила Чарли.

– Джеральдин забыла дома фотоаппарат. Я предложил сфотографировать ее и Люси.

Саймон и Чарли ждали.

– Поездка в совиный приют состоялась незадолго до того, как… как Энкарна и Эми умерли. И я понял, что мне нужны оба комплекта снимков. Я распечатал фотографии жены и дочери… – Он запнулся. – Простите…

– Кажется, я понимаю, – спокойно произнес Саймон. – Вам требовались фото не только жены и дочери, но и Джеральдин с Люси. Вы надеялись, что со временем они станут вашей новой семьей.

Хэй кивнул:

– Да, я повел себя как законченный эгоист. Ведь мог напечатать фото и для Джеральдин, но не стал этого делать. Я не хотел, чтобы они попали к Марку. Фото Энкарны и Эми я поставил на полке в гостиной. Но спустя какое-то время стало невыносимо видеть, как их глаза следят за мной. – Хэй поморщился. – Выкинуть фотографии я тоже не мог. Это было бы как… словно загасить последнюю искру их жизни. Улавливаете смысл?

Саймон кивнул. Смысла он не улавливал. Беспокойство нарастало: что-то в этой истории было не так. Но что? Что?

– Итак, вы вставили в рамки фотографии Джеральдин и Люси – вместо прежних.

– Не вместо, – возразил Хэй. – Вместе. Я не вынимал фотографию Эми из рамки. И фотографию Энкарны. Я любил Джеральдин, да, но не так, как любил свою семью. – По лицу его текли слезы, которые он даже не пытался смахнуть. – Что бы я ни сделал, как бы ужасно ни поступил с ними, я любил их. И я любил Салли – она была моей настоящей семьей. Могла быть. Как вы не понимаете? Я просто хотел, чтобы все было правильно. Вот вы всегда были тем, кто вы сейчас? Я раньше был другим.

– Но каким образом четыре фотографии, которые вы сделали в этой поездке, оказались в офисе Марка Бретерика? – спросила Чарли.

– Непредвиденность, катастрофа. Джеральдин однажды заскочила ко мне без предупреждения. Она никогда так не поступала. К тому же я редко бывал дома. После потери Энкарны и Эми я практически жил в университете. Мы давно не виделись с Джеральдин, и она волновалась за меня. Я рассказал, что Энкарна ушла от меня, забрала Эми и уехала в Испанию. А после Сэддон-Холл я решил ее навестить. Простите за сумбурность. – Хэй замолчал, сделал глубокий вдох.

– Вы хотели, чтобы она вас пожалела.

– Я и сам себя жалел. Я был так одинок. Знаете, как ужасно одиночество? Как ужасно, когда рядом нет тех, кого ты любишь? Никто не спросит, как прошел твой день, не посочувствует, не даст ощутить тебе, что ты все еще жив… И когда Джеральдин объявилась на моем пороге, я чуть с ума не сошел от радости. И начисто забыл про снимки. Правда, тут же опомнился, но было уже поздно, Джеральдин прошла в гостиную. Ее фото и фото Люси стояли на самом виду. Поверни она голову – и тут же наткнулась бы на них взглядом. Как бы я это объяснил?

– И что вы сделали? – спросила Чарли.

– Попросил ее закрыть глаза, сказал, что приготовил ей сюрприз. И вручил фотографии, будто бы в подарок им с Марком. Я специально упомянул Марка, чтобы она не заподозрила ничего.

– И она забрала домой заодно и снимки Энкарны с Эми. А вы не боялись, что Джеральдин или Марк по какой-то причине решат вынуть фотографии из рамок и обнаружат там еще и фото вашей жены и дочери?

– А как вы думаете? – Хэй нетерпеливо смахнул слезы. – Я начал регулярно наведываться к ним. Под предлогом, будто мне не хватает дружеских разговоров. Но фотографий в доме не было. Они исчезли. И я не знал, где их искать. А теперь выясняется, что они были в офисе у Марка! – Хэй яростно сжал кулаки. – Я ведь чувствовал себя так, будто предал свою семью. И поклялся себе, что пусть я и не могу смотреть на их фото, но они всегда будут рядом со мной, на полке. Однако даже этого не сумел сделать.

В безумии Хэя была логика. Правда, Саймон ее не понимал.

– Вы сказали, что любили Энкарну и Эми. И Джеральдин тоже любили, – подытожила Чарли.

– И Салли, – добавил Хэй. – Мне просто понадобилось время, чтобы понять – я искал то, что уже нашел.

– А как насчет Люси?

– Люси? – На лице Хея проступило раздражение, словно он обнаружил на своем пути препятствие. – Джеральдин любила ее. Она была дочерью Джеральдин.

– Это мы знаем, – мягко сказала Чарли. – Как вы сами относились к Люси?

Хэй молча смотрел на нее.

Саймону захотелось перегнуться через стол, схватить его за грудки и вытрясти правду. Взгляд Чарли остановил его.

– Мы можем не говорить о Люси, если не хотите, – сказала она. – Расскажите нам про дневник Энкарны. И про перевод Джеральдин.

Хэй перевел взгляд на Саймона:

– Я нашел дневник уже после того, как Энкарна… как ее не стало. Я не знаю испанского. Потому она и вела его по-испански. Я хотел знать содержание, на случай… Энкарна так не походила на Джеральдин. Она была способна на что угодно.

– Она уже не могла вам навредить, – напомнил Саймон.

– У меня было право знать!

– И вы попросили Джеральдин Бретерик перевести дневник?

Хэй кивнул.

– Вы заплатили ей?

– Конечно, нет. Это была дружеская услуга.

Чарли и Саймон ждали.

– Джеральдин знала, как я любил Эми. Она всегда говорила, какой я хороший отец. Я бы никогда не позволил Энкарне украсть Эми, увезти ее в Испанию. Я сказал Джеральдин, что буду судиться за опекунство. Я не сомневался, что дневник Энкарны – одна большая жалоба на то, как невыносимо трудно быть матерью. Остальное можете угадать. Но я не горжусь тем, что солгал.

– Вы сказали Джеральдин, что дневник поможет вам получить опеку над Эми, – сделал вывод Саймон.

Его переполняло отвращение, острота которого усиливалась от того, что прежде он уважал Хэя.

– Это было ужасной ошибкой. – Голос Хэя задрожал. – Одной из многих. Под разными предлогами Джеральдин увиливала от встреч. Сперва я решил, что Энкарна выставила меня в дурном свете в своем дневнике, ведь это она прекрасно умела. Но когда мне все-таки удалось вызвать Джеральдин на откровенный разговор, выяснилось, что дело вовсе не в этом. Она просто жалела меня. Она, как всегда, оказалась благороднее многих. – Его глаза вновь наполнились слезами. – Спросила, уверен ли я, что дневник поможет в суде. Советовала пообщаться с адвокатом, узнать, как дневник может повлиять на решение суда, не отметут ли его как не стоящее внимания доказательство.

– Она пыталась пощадить ваши чувства. И чувства Эми, – задумчиво сказал Саймон.

Еще одна деталь встала на место: звонок Джеральдин Бретерик в юридическую фирму. Она хотела проконсультироваться с адвокатом, прежде чем позволить Хэю увидеть жуткие записи его жены, которые, как она полагала, способны разрушить не только будущее ее друга, но и его прошлое. Как она, наверное, сожалела, что согласилась переводить этот дневник.

Хэй утерся рукавом.

– Она хотела помочь мне вернуть Эми, и ей в итоге пришлось… скормить мне этот яд, страницу за страницей.

– Поэтому вы убили ее? – спросила Чарли. – Не могли простить ей, что показала вам правду?

– Это была не ее ошибка! – закричал Хэй. – Я сам дал ей дневник, сам попросил его перевести!

– Почему вы не назвали Салли Торнинг своего настоящего имени? Зачем прикинулись Марком Бретериком?

– Не знаю. Само собой вышло. После того, что я совершил, не хотелось называть настоящее имя. Я беспрерывно думал о Марке. Мои жена и дочь были… я…

– Вы закопали их в его саду, – сказала Чарли.

– Они с Джеральдин уехали во Флориду. Чудесно проводили время вместе. Я хотел помешать им. Хотел разрушить что-нибудь в их жизни.

– Вы завидовали Марку?

– Люди вроде меня завидуют почти всем, сержант, – раздраженно ответил Хэй.

– Должно быть, впоследствии вы пожалели, что использовали имя Марка, – предположил Саймон. – Когда Джеральдин и Люси погибли, семейство Бретерик было на экранах постоянно. И вы поняли, что Салли рано или поздно увидит Марка по телевизору. Поэтому решили разделаться с ней, толкнув под автобус?

– Я не толкал Салли под автобус.

– Неужели вы рассчитываете, что мы поверим…

– Я толкнул Джеральдин. (Долгая пауза.) Несколько дней я был в жутком состоянии. Все, кого я любил, мертвы. А потом я увидел… увидел Джеральдин.

– Вы провели неделю с Салли Торнинг и не узнали ее? – недоверчиво спросила Чарли.

– Он забыл Салли. – Саймон не сводил глаз с Хэя. – Он использовал ее и забыл. Так ведь, Джонатан?

Хэй издал какой-то булькающий звук – то ли всхлип, то ли смешок.

– Джеральдин знала, что он потерял Эми, она жалела его, помогала ему. И он только что убил Джеральдин. И вдруг – вот она, в Роундесли, живая и здоровая. И он попытался убить ее снова.

– Я… я запаниковал. Я…

– Где вы достали GHB? – спросила Чарли.

– Полагаю, это было несложно, – сказал Саймон. – Вы мне рассказывали в Кембридже, что вам приходится общаться со всяким отребьем, поскольку это объект ваших исследований. Преступники, насильники. Вроде Билли – помните Билли? У вас, я думаю, есть связи, благодаря которым можно достать что угодно, – к примеру, пистолет.

– И все-таки, зачем вы убили Джеральдин и Люси? – спросила Чарли. – Скажите нам, и сразу почувствуете себя лучше, Джонатан.

Хэй смотрел в пустоту.

– Она была бы счастлива со мной, Джеральдин. Я отремонтировал для нее комнату Эми. Я бы не торопил ее. Я хотел, чтобы у нее было свое пространство. – Он перешел на быстрое бормотание: – Она любила малиновое стекло[15]. А Марк не хотел держать его в доме, говорил, что оно пошлое.

– А Люси, – спросил Саймон. – Для нее вы тоже приготовили комнату в своем доме?

Хэй тут же замкнулся.

– Расскажите про массажный стол.

– Увидев Салли в Роундесли, я… я все понял, конечно. После того, как пришел в себя. Я знал, что Джеральдин мертва. Салли…

– Мы понимаем, – кивнула Чарли. – Салли была жива. Комната Джеральдин стала комнатой Салли. Вы купили для Салли массажный стол.

Хэй подвинулся вперед на стуле.

– Замолчите! У вас это звучит так… неприятно. Я знаю все, что вы думаете, поверьте. Но вы не правы. Я просто хотел счастливую семью. И все. Пожалуйста, не позволяйте Салли думать, что все было так, как вы тут описываете. Не говорите ей, что она была заменой. Она никогда меня не простит.

– Зачем вы пытались убить Марка Бретерика? – спросил Саймон.

– Он жив?

– Да.

– Передайте, что мне жаль. Я не могу его простить, но мне жаль.

– Простить его? За что? За то, что у него была счастливая семья, а у вас нет? За то, что у него была Джеральдин?

– Вы были когда-нибудь счастливы, Джонатан? – спросила Чарли. – Ваша семья – вы, Энкарна и Эми?

– До того, как Энкарна пошла работать в банк. – Усмешка получилась горькой. – Банк! Невероятно. Такая талантливая, такая умная. Но предпочла стать винтиком в капиталистической машине. Говорила, что делать деньги – это тоже искусство, и смеялась надо мной, если я не соглашался. И это женщина, – Хэй покачал головой, – закончившая Оксфорд с лучшими оценками из всего курса. Не только по истории искусств – по всем предметам.

– А что Энкарна думала о вашей работе? – спросил Саймон. – Она ведь знала, что вы и Кит Харбард занимались «семейными убийствами».

Хэй весь сжался.

– Ваша работа подсказала ей эту идею? Ей была ненавистна ее роль матери, так?

– Нет!

– И она знала, что вы с Харбардом обсуждали «семейные убийства» и возможность того, что со временем на первый план выдвинутся женщины?

– Что вы несете?

– Энкарна убила Эми, не так ли, Джонатан?

Да, именно так. В остальных вариантах нет смысла. Что-то должно было заставить Хэя совершить последний шаг. Не всегда же в нем жило это безумие, эта тяга к убийству.

– И вы винили себя в том, что подсказали ей эту идею. Она убила дочь и убила себя.

– Нет! Она бы никогда…

– Однажды вы пришли домой и нашли их тела в ванной. И ночник Эми. И вы не могли позволить, чтобы мир узнал, что специалист по «семейным убийствам» сам оказался в центре такого преступления, что он не смог предотвратить своего собственного семейного убийства.

– Нет! Нет! – Лицо Хэя побагровело. – Энкарна никогда не причинила бы вреда Эми. Пожалуйста, поверьте! Я… Я не могу этого доказать, но…

– Вы опять за старое, Джонатан. Как не надоело. – Чарли встала.

– Ты о чем? – Саймон с трудом сдержался, чтобы не залепить ей затрещину. Он был так близок к тому, чтобы расколоть Хэя… Что она затеяла?

– Вы опять уводите нас по ложному следу, опять мешаете правду с ложью. Вы что, никак не можете решить, во что хотите заставить нас поверить?

– Замолчите, прошу вас!

– Сперва вы старались преподнести обе смерти, Энкарны и Эми, как семейное убийство. Это тема ваших исследований. И вы заставили нас представить, как ваши жена и дочь лежат обнаженные в ванной. Чтобы мы поверили в виновность Энкарны. Но как только мы поверили, вы мгновенно пошли на попятный. Вам тут же захотелось встать на защиту Энкарны – жена все же. Да и сделать это больше некому.

Чарли замолчала. Хэй дрожал всем телом. Саймон не находил от возмущения слов.

– Энкарна не убивала ни Эми, ни себя, – сказала Чарли. Увидев, как взгляд Саймона метнулся на Хэя, она быстро добавила: – Нет, Джонатан их тоже не убивал.

Понедельник, 13 августа 2007

– Грать путбол, грать рикет, мам?

Джейк, исполненный надежды, стоит в изножье кровати с какой-то кривой палкой в руках. Этот ужас предыдущие владельцы квартиры оставили в чулане, и рассохшаяся деревяшка стала любимой игрушкой моего сына, как и розовый пластиковый мячик. Зои сидит в кровати рядом со мной, обхватив руками за шею. Я чувствую себя в полной безопасности.

– Мамочке плохо, Джейк, она не может играть в крикет, – назидательно говорит Эстер. – А у тебя, мне кажется, хоккейная клюшка, а не крикетная бита. Почему бы тебе не попросить Зои поиграть с тобой в хоккей?

Джейк сердито оттопыривает нижнюю губу.

– Уходи домой, вонюска, – требует он.

– Не принимай на свой счет, – утешаю я.

– Грать, мам? Отом грать, мам?

– Джейк, маме надо отдохнуть, – твердо говорит Зои. – Мы с тобой должны присматривать за мамой.

– Да, дорогой, я поиграю с тобой и в футбол, и в крикет, но потом, обещаю.

Я едва не теряю сознание от радости, глядя на своих детей. А я ведь боялась, что никогда больше не увижу их личики. С тех пор как вернулась домой, я так часто повторяла, что люблю их, что теперь они закатывают глаза, стоит только намекнуть на нежные чувства.

Джейк вылетает из комнаты. Зои выпрыгивает из кровати и спешит за ним, грозно крича:

– Не бегать, Джейк! Мы должны хорошо вести себя. Суперхорошо! У нас чрезвычайное положение.

Через минуту со стороны гостиной доносится приглушенный треск. Зои визжит:

– Нет, Джейк! Это моя Барби!

Тут же раздается кваканье, это Ник пытается рассмешить их, изображая лягушку. А я бы разозлилась и отобрала палку, и результат получился бы много хуже.

Смогу ли я снова выйти из дому? Смогу ли выпустить Зои и Джейка из поля зрения?

Эстер пристально вглядывается в мое лицо – появилась у нее такая привычка.

– Прекрати, – прошу я.

– Что произошло в доме этого психа, Салли? Что он с тобой сделал?

– Я тебе уже сказала. Ничего.

– Я тебе не верю.

– Тебе решать, – натянуто улыбаюсь я.

– Ты расскажешь Нику?

– Нечего рассказывать.

Нику известно то же, что полиции: Джонатан Хэй держал меня взаперти в своем доме, затем треснул пистолетом и оставил там умирать. Полиция приняла мою версию. Ник и не подумал задавать вопросы, он поверил каждому моему слову. Для него все ясно: Хэй хотел меня убить, потому что он убийца, вот и все. Он псих, вот вам и объяснение.

У Ника нет времени на ужасы. И места в голове у него тоже для ужасов нет. Сегодня утром он принес мне цветы, чтобы подбодрить. Последний раз он покупал цветы в качестве извинения, когда мы переехали в Спиллинг. Тогда я все утро носилась как заведенная на работе, а его попросила вынуть мокрое белье из стиральной машины, упаковать аккуратно и перевезти в наш новый дом. Но, явившись впервые на Монк-Барн-авеню, я обнаружила свой черный лифчик на подлокотнике кресла, а несколько пар постыдно дырявых носков были разбросаны там и сям. Ночная рубашка Agent Provocateur небрежно висела в душевой кабине. Ник не озаботился тем, чтобы сложить мокрое белье в пакет, просто вынул вещи из стиральной машины и забросил комом в кузов фургона, а затем рассеянно развесил в доме – где придется.

Не могу сдержать улыбку при этом воспоминании.

– Что? – настораживается Эстер. – Что было в конверте, который тебе передал сержант Комботекра?

Напоминаю себе, что Эстер – моя лучшая подруга. И раньше я охотно делилась с ней всеми своими секретами.

– Письмо от Марка Бретерика. Благодарит за то, что спасла ему жизнь.

А кто спас мою жизнь? Я одержима этим вопросом. Я сама? Эстер? Мысли возвращались к Пэм Сениор. Странно, но именно скандал, который она закатила мне в Роундесли, запустил череду событий, которая спустя несколько дней привела ее в полицию. Именно от Пэм полиция впервые услышала мое имя. Если бы мне не удалось выбраться из дома Джонатана Хэя, меня спасла бы полиция.

– Марк хочет встретиться. Поговорить, – решаюсь признаться я.

– Держись от него подальше, Салли. Он только что потерял жену, помнишь?

– Это просто альтруизм.

– Держись подальше, – предостерегает она. – Что из этого может выйти хорошего?

– Ему может пойти на пользу. Если бы он так не думал, не просил бы.

Джонатан Хэй проломил ему череп металлическим прутом. Почти убил.

Появление Ника заставляет Эстер прекратить спор.

– Пока ты спала, звонил Сэм Комботекра, – сообщает он. – Я сказал, что ты перезвонишь.

– Чего он хотел?

– Наверное, узнать еще что-нибудь.

Лучше уж разобраться с этим сразу.

– Принеси телефон.

– Сэл? Можно у тебя кое-что спросить? Я все думаю…

Эстер бросает на меня острый взгляд, выходя из комнаты.

– Можешь спровадить ее домой? – спрашиваю я у Ника, как только мы остаемся одни. – А то как будто за мной присматривает граф Дракула.

– Эта черная тетрадь, дневник Энкарны Оливар… Зачем ты взяла его с собой?

– Он был написан на иностранном языке. Я открыла и… не смогла понять, что там.

И это святая правда.

– И решила, что там может быть что-то важное?

Ник выжидающе смотрит на меня.

Я киваю. Я ведь думала, что отец Эми Оливар испанец, как и ее мать. А когда нашла тетрадь в его ванной и увидела текст по-испански, то перепугалась, что он мог написать что-нибудь обо мне. И прихватила тетрадь с собой – не для того, чтобы передать полиции, а чтобы уничтожить. А вместо этого вошла в дом, рухнула на пол, и тетрадка плюхнулась прямо к ногам полицейских. Прежде я ни разу не падала в обморок, но после возвращения домой каждый вечер точно теряю сознание, проваливаясь в сон. Сержант Сэм Комботекра говорит, что это последствия шока.

Ник потрясенно смотрит на меня.

– Получается, у тебя хватило выдержки не только сбежать от этого психопата, но и прихватить с собой важное доказательство. Это… эффективно.

– Это называется мультизадачность, – бормочу я с закрытыми глазами. – Я тебя как-нибудь научу.

13.08.07

Сэм вошел в допросную, где в молчании сидели Саймон, Чарли и Джонатан Хэй, и вытряхнул на стол содержимое пакета для вещественных доказательств. От груды мокрого зеленого тряпья сильно несло плесенью.

– Форма Эми, – сказал Комботекра.

Хэй отшатнулся.

– Она была в ней, когда умерла. Вы раздели ее. Объясните, почему одежда мокрая и заплесневелая.

Молчание.

– Это была Эми, – спокойно произнесла Чарли. – Эми убила Энкарну.

Остекленело глядя перед собой, Хэй качнул головой. Он отказался от адвоката, так что никто не мог запретить Чарли в очередной – сороковой – раз высказать данное предположение. Адвокаты – как и банкиры, по убеждению Хэя, – наживались на эксплуатации.

Сэм не знал, что и думать. Он доверял интуиции и логике Чарли, да и согласие Саймона с ее теорией не сбрасывал со счетов, но для уверенности он должен был услышать ответ от самого Хэя.

– Кого, кроме Эми, вы защищали бы настолько яростно, что взяли на себя вину за два убийства, которых не совершали? – спросил Саймон. – Особенно когда рядом кружат стервятники вроде Харбарда, которые только и ждут, чтобы начать строчить статьи и книги про пятилетнюю девочку, убившую мать.

– Я бы убил его, – прошептал Хэй.

– Харбарду плевать на вашу боль, – заметила Чарли. – И вы это знаете. Он с радостью напишет об этом случае, растрезвонит о нем в прямом эфире, станет самым желанным гостем на всевозможных ток-шоу. И он очень близок к этому – благодаря вам. – Она наклонилась к Хэю: – Если расскажете нам правду, – всю правду, без утайки, – Харбард не сможет нажиться на вашей трагедии. Не сможет написать книгу о том, что Энкарна убила свою семью.

Сэм с интересом наблюдал. Весьма новаторский подход: пугать Хэя его же персональным дьяволом. Вот сработало бы только.

– Она права, – подхватил Саймон. – Харбард займется любимым делом: соорудит собственную теорию, презрев любые доказательства. Он теперь знает, что Джеральдин Бретерик не убивала ни дочь, ни себя, так что его намерение написать книгу об этом убийстве пошло прахом. И если мы не предъявим вам обвинений в убийстве Энкарны и Эми, – а пока мы не можем этого сделать, – как вы думаете, сколько ему понадобится времени, чтобы заменить Джеральдин на Энкарну? Но если вы расскажете нам правду, никто не станет слушать Харбарда, Джонатан, я обещаю! – Голос Саймона сорвался. Они с Чарли допрашивали Хэя уже несколько дней. – Теперь только вы можете говорить о своей семье. Нельзя позволять этого тем, кто их не знал, кому на них наплевать.

Хэй шевельнулся. Что это было? Кивок? Слабый кивок?

– Расскажите нам, что вы обнаружили в тот день, когда умерли Энкарна и Эми. – Сэм изо всех сил старался держать себя в руках. – Когда вы вернулись домой? Как это было?

Хэй смотрел прямо перед собой, объятый невидимым ужасом, что разворачивался перед его глазами.

– Вы позвали, но никто не ответил? – предположил Сэм.

– Я был на прощальной вечеринке у коллеги. Он мне даже не нравился. Вернулся поздно. Если бы я не уехал, Эми и Энкарна были бы до сих пор живы. – Он закрыл лицо руками. – Все были бы живы.

– Что вы нашли в ванной, Джонатан?

– Они лежали в ванне мертвые. Обе. И… лампа. Тоже в воде. Ночник Эми. И книга, которую читала Энкарна.

– Их убило током, – мягко произнес Саймон.

– Да. Эми лежала… поверх Энкарны, одетая в школьную форму. Я подумал, что это несчастный случай. – Хэй всхлипнул. – Лампа упала, и Эми, увидев, что мама в беде, наверное, схватила ее, постаралась вытащить, а ванна такая чертовски низкая… Эми наверняка пыталась ее вытащить, ее пальцы вцепились в руку Энкарны. Я с трудом разжал их… Ей ведь было всего пять! И она не хотела убивать Энкарну – в пять лет нельзя знать, что такое убийство.

Сэму было тяжело представлять картину, описываемую Хэем.

– Вы захотели поверить, что это была случайность, – сказала Чарли, – но не поверили. Глубоко внутри – нет. Вы подозревали, пусть и очень недолго, что Эми столкнула лампу в воду нарочно.

– Нет! Нет, нет!

– Нет? Тогда почему вы не вызвали «скорую»? Если это была трагическая случайность? Зачем похоронили их в саду Бретериков?

– Я не знаю. Не знаю, зачем я это сделал.

– Откуда такая неуверенность в себе, а, Джонатан? – заговорил Саймон. – При ваших-то профессиональных успехах? Вы ведь считали, что тела, пусть и спрятанные столь тщательно, однажды могут найти. Вам ведь вечно не везет, так? И вы хотели защитить Эми от подозрений. Вы раздели ее, чтобы она тоже выглядела жертвой.

Хэй, казалось, вот-вот потеряет сознание.

– Да, – выдохнул он.

Чарли тут же подхватила эстафету:

– Все знают, что убийцы не раздеваются догола и не хоронят себя. Это привилегия жертв. Вы сняли с Эми одежду, чтобы убедить себя, как и всех остальных, что это мог быть несчастный случай. К примеру, Эми принимала ванну вместе с мамой и в воду упала лампа.

– Или вы собирались изобразить дело так, что обеих убила Энкарна? – спросил Саймон. – Семейное убийство. Ваша жена почерпнула вдохновение в ваших работах – вот что вы могли всем сказать, и вы зарыли тела, чтобы защитить ее репутацию. И тогда никто бы не заподозрил, что на самом деле вы пытаетесь защитить Эми.

– Не знаю, – выдохнул Хэй. – Возможно.

– Эми хотела убить свою мать? – спросил Сэм.

– Решать вам. Я много вам сказал.

Сэм вспомнил электронные письма Уны О’Хара. «Как твоя мама?» «Твоя мама в порядке?» Уна задавала этот вопрос в разных вариантах, в конце каждого письма.

– Эми призналась отцу, – сказал Сэм. – А также Уне О’Хара. А Уна рассказала все Люси Бретерик. Это и был секрет, который Люси вытянула из Уны. Поэтому вы и убили Люси.

Увидев лицо Хэя, Сэм понял, что прав.

Скорбь в мгновение ока была унесена волной чудовищной злобы.

– Все считали Люси Бретерик ангелом. Сказал бы ангел такое отцу о его ребенке? – Хэй сплюнул. – Давайте я расскажу вам, какой на самом деле была Люси. Мы с Энкарной ее не выносили. Она была командиршей, выскочкой, бессердечным, бесчувственным, высокомерным, самовлюбленным созданием. Родители воспитывали ее так, что она не сомневалась в значимости своей особы; они убедили ее, что она лучше всех. Я старался, правда. Я так старался полюбить ее, ради Джеральдин. Я так хотел, чтобы мы стали семьей. Но это было невозможно, теперь я понимаю. У тебя могут быть только твои дети.

Саймону показалось, что озноб пробрал до самых костей.

– Что случилось в день, когда погибли Джеральдин и Люси? Вы приехали в Корн-Милл-хаус. Из-за дневника?

Хэй кивнул:

– Джеральдин закончила перевод. Она была в ужасе. Даже расплакалась. Я ее утешал. Дневник меня не удивил – очень в духе Энкарны, ничего нового. Я постарался убедить Джеральдин, что на самом деле Энкарна ничего этого не имела в виду, просто спускала пар.

– Когда это произошло? – спросил Саймон. – В какой день?

– Первого августа.

Меньше двух недель назад, подумал Сэм.

– Продолжайте, – велел Саймон.

Неожиданно Хэй улыбнулся ему. Застенчивая улыбка, благодарность за возможность высказаться.

– В дневнике несколько раз упоминался ночник Эми.

– Мы знаем. Мы его уже прочитали, весь.

– Джеральдин не понимала. Не понимала, почему Эми проскальзывала в ванную к Энкарне и кричала: «Меня током не убьет, а тебя убьет». – Хэй издал сдавленный звук, извинился. – Последнее предложение я, конечно, стер. Как только Джеральдин умерла.

– Расскажите про Люси, – не выдержал Сэм.

– Мы не знали, что она рядом. Подкралась сзади, пока мы говорили… Ангелочек подслушивал наш разговор. Я солгал, сказал Джеральдин, будто понятия не имею, о чем говорила Эми. А потом выскочила Люси: «Эми хотела убить свою мамочку». Такая довольная собой, как всегда. Словно ждала награды. Джеральдин разозлилась. Велела Люси прекратить так мерзко себя вести, но та никак не затыкалась. Заявила, что Уна рассказала ей секрет Эми, что Эми обещала убить маму, столкнув в воду ночник, когда в следующий раз Энкарна будет принимать ванну. Уна жива только потому, что я не нашел способа до нее добраться.

Чарли кивнула:

– И вам пришлось убить Джеральдин и Люси. Потому что они знали секрет Эми, а вы должны были защитить свою дочь.

– Люси я убил бы голыми руками, но я… я беспокоился о Джеральдин, как я уже говорил. Я не хотел расстраивать ее.

– Вы извинились и ушли, – сказал Саймон. – Отправились искать наркотик, что-нибудь, что их вырубит.

– Я не смог бы убить Джеральдин, будь она… в сознании. Я не убийца, Саймон. – В глазах Хэя стояла мольба. – Я не смог бы этого сделать. Вы правы, я пошел к своему – как вы сказали? Отребью? Ужасное, унизительное слово, кстати. Вы не должны его использовать.

– Спасибо за совет.

– Я встретился с Билли. Он дал лекарство и рассказал, что делать. Когда я позже вернулся в Корн-Милл-хаус, Люси извинилась. Сказала, что все выдумала. Джеральдин уже успокоилась, была очень рада меня видеть. Глаза у нее были красные, и у Люси тоже. Обычно они не ссорились, но… Джеральдин явно на этот раз отчитала маленькую дрянь.

– Что произошло потом? – спросила Чарли.

– Ничего.

– Ничего?

Невероятный человек, подумал Саймон.

– Я приготовил всем напитки. Добавил наркотик в стаканы Джеральдин и Люси. – Хэй встретился взглядом с Саймоном. – Поверьте, я не хотел, но… Люси никогда не врала. Даже я знал это, а уж Джеральдин тем более. И она наверняка задумалась бы, а действительно ли Энкарна и Эми в Испании. – Он закашлялся. – Я бы не хотел говорить о дальнейшем, о…

– Об убийствах, – закончил Саймон.

– Потом я… потом я нашел файл с дневником в компьютере Джеральдин. Изменил имена, удалил слишком конкретные записи или фрагменты записей, где излагались подробности жизни или работы Энкарны. В итоге осталось несколько безликих кусков.

– Не таких уж безликих, – не согласился Саймон. – Там много конкретики. Например, «Вечный сон». Мать Джеральдин рассказала, что история с чашкой «Вечный сон» – чистая выдумка.

– Я был сам не свой. И наделал ошибок.

– Энкарна начала дневник только в апреле, – заметила Чарли. – Между десятым апреля и одиннадцатым мая двадцать две записи. Как правило, начинают дневник в январе.

– В апреле она узнала про парня Мишель, – объяснил Хэй. – Энкарна перепугалась, что Мишель может нас оставить. И настроение у нее окончательно испортилось. Тогда же появилась черная тетрадка.

Несколько секунд все молчали. Потом Сэм неожиданно произнес:

– Спасибо, Джонатан. Спасибо, что сказали правду.

Он чувствовал на себе неодобрительный взгляд Саймона. Это было единственное, что Сэму не нравилось в Саймоне, – тот никогда никого не жалел и не прощал.

Невероятно, но Хэй ответил:

– Спасибо вам, сержант. Всем вам. Впервые за долгое время я почувствовал себя настоящим. Вы помогли мне понять, что сначала надо стать искренним, чтобы потом стать честным. Надеюсь, у меня будет шанс когда-нибудь объяснить все Салли. Саймон?

Саймон нехотя глянул на него.

– Не забудьте самое важное из того, что я вам рассказал. Эми пыталась спасти Энкарну. Поэтому оказалась в воде. Она умерла… хорошей смертью. – На его лице медленно расползалась неуверенная улыбка. – Она умерла, спасая свою мать.

16.08.07

– Вы хотели видеть меня, сэр? – спросила Чарли.

Чего добивается Снеговик? В отделе убийств нет вакансий. Вместо Чарли теперь Сэм Комботекра. Ты сама этого хотела, помнишь?

– Всегда приятно тебя видеть, сержант. – Пруст провел указательным пальцем по ободку своей кружки «Лучший в мире дед». – Даже если приходится обсуждать такую пакость, как дневник Энкарны Оливар. Я правильно понимаю, что у нас в итоге три варианта этой мерзкой штуки, не считая испанского оригинала?

– Именно так, сэр.

– И варианты эти…

– Первый – подстрочник Джеральдин Бретерик, затем приглаженный перевод Джеральдин Бретерик, последний вариант – перевод моего бывшего коллеги из Кембриджа, Маноло Галана.

– Который мало похож на вторую версию Джеральдин. – Пруст нахмурился. – Перевод того же текста, но между ними нет практически ничего общего.

– Именно так, сэр.

– Опиши различия, как ты их видишь. – Пруст откинулся на спинку кресла.

– Приглаженный перевод Джеральдин…

– Ну что за терминология?! Ты имеешь в виду «отредактированный»?

– Отредактированный перевод Джеральдин… не знаю, более энергичный, более… Понимаю, звучит ужасно, но он занятней.

– Версия профессора Галана уныла, безлика и скучна, – отрезал Пруст. – У Джеральдин Бретерик… Иногда даже кажется, что она пытается нас рассмешить.

– Понимаю, что вы хотите сказать, сэр.

– Зачем она это сделала? Как считаешь?

– А что думают Саймон и Сэм? – Чарли предпочла бы увильнуть от ответа.

– Что миссис Бретерик была слишком милой, доброй и наивной, чтобы позволить Энкарне Оливар предстать чудовищем, каковым та, безусловно, и являлась. Ты не согласна?

– Я не уверена…

– Выкладывай, сержант.

Чарли вспомнила открытки Бретериков, подписанные так формально, так… вежливо. Тяжело, наверное, всегда быть вежливой с мужем, как бы ты его ни любила. Она думала о Люси Бретерик, о том, как нелегко было Джеральдин оставаться идеальной матерью, зная, что ее обожаемая дочка от идеала весьма далека, что она может причинять боль другим детям.

Твоя мама не любит тебя, Эми.

– Возможно, Джеральдин, пусть и совсем немного, симпатизировала Энкарне, понимала ее, – сказала Чарли. – Разделяла ее чувства. Если понимаешь кого-то, если сама иногда так же себя чувствуешь… неизбежно постараешься представить человека в лучшем свете.

А не рассказать ли Прусту и остальное? Будучи мужчиной, он наверняка не воспримет это всерьез.

– Возможно, Джеральдин до смерти надоело – простите, неудачные слова, – надоело быть идеальной женой и матерью. Она помогала Джонатану Хэю с его несуществующим судом, а заодно создавала при переводе дневника… своего рода альтер эго. Мне кажется, ей нравилось хотя бы в чужом дневнике стать дурной, рассказать о том, о чем от своего имени она рассказать не решалась.

Лицо Пруста помрачнело.

– Ты же не считаешь, что Джеральдин Бретерик относилась к детям так же, как Энкарна Оливар?

– Нет, конечно. Но может, иногда, очень редко, она чувствовала себя сходно и…

– И что, сержант? Давай выкладывай.

– Вы никогда не признавались себе, что чувствуете то, чего чувствовать не должны? И что вам эти неположенные чувства нравятся?

– Нет, – нетерпеливо отрезал Пруст. – И давай не увлекаться психоанализом. У нас есть результат. Это главное.

– Да, сэр.

Чарли была уже в дверях, когда Пруст пробормотал:

– Моя жена с тобой согласна. Насчет дневника, насчет Джеральдин…

– Согласна?

– Неудивительно, что женщины по-прежнему добиваются меньшего, чем мужчины, коли у вас мозги так устроены. Еще Лиззи сказала, что я должен тебя поздравить. Поздравляю, сержант.

Чарли чуть не рассмеялась: она ни разу не видела Пруста таким надуто-сердитым.

– С чем, сэр?

– Тебя и Уотерхауса. С вашей грядущей свадьбой.

Пруст постукивал ногтем по кружке. Судя по всему, он хотел поскорее свернуть разговор, и в своем желании не был одинок.

Чарли почувствовала, как у нее отвисает челюсть.

– Сэр… Это не совсем…

Снеговик поднял руку:

– Меня не интересует процесс, сержант. Только результат. Наверняка у тебя есть свои причины – эмоционального характера причины – для этого решения. – Он сокрушенно покачал головой. – Раз уж ты моего мнения не спросила, я и не буду его высказывать.

Что Чарли могла ответить? Ничего. А потому она сбежала, вне себя от бешенства. Скотина Саймон, тупой, самовлюбленный… псих! Он доложил Прусту, что они женятся? На что он, черт возьми, рассчитывал?

Примечания

1

Известный британский журналист и телекомментатор. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Corn Mill – кукурузная мельница.

3

Система воспитания, предложенная в первой половине XX века итальянским педагогом Марией Монтессори. Методика Монтессори основана на индивидуальном подходе к каждому ребенку: малыш постоянно сам выбирает материал и продолжительность занятий, развиваясь в собственном ритме и направлении.

4

Имеется в виду мультфильм «Снеговик» (Snowman), к которому Алед Джонс написал песню «Гуляя по воздуху», сделавшую его знаменитым.

5

Написал «Цветы для Элджернона» американский писатель Дэниэл Киз.

6

Давид Эмиль Дюркгейм (1858–1917) – один из создателей социологии как самостоятельной науки.

7

Сильнодействующее лекарство с наркотическим эффектом, запрещенное в европейских странах. – Примеч. перев.

8

Психопат из фильма А. Хичкока «Психоз».

9

Герой очень популярных детских комиксов. Их автор, бельгийский художник Эрже, с 1930 по 1976 год выпустил 24 альбома «Приключений Тинтина». Тинтин (в переводе с фр. – Чубчик) – юный газетный репортер, который путешествует по всему миру и попадает в самые невероятные ситуации.

10

Фильм-мюзикл «Энни» (1982, режиссер Д. Хьюстон) рассказывает историю сиротки Энни, мечтающей сбежать из приюта, которым заправляет жестокосердная миссис Хэнниган, и отыскать своих родителей.

11

Популярный комедийный сериал (1989–1998) про незадачливого комика Джерри Сайнфилда, страдающего целым букетом фобий и маний. Неудачника Джерри Сайнфилда сыграл вполне удачливый американский актер Джерри Сайнфилд, придумавший идею сериала и поделившийся с главным героем своим именем.

12

Телевизионный повар, чрезвычайно популярный ведущий кулинарных шоу и автор поваренных книг.

13

Адрес означает «эми-едет-в-испанию» (англ.).

14

Адрес означает «эми-возвращается-из-испании» (англ.).

15

Малиновое, или рубиновое, стекло – стекло красных оттенков с добавлением золотых нитей, используется для изготовления дорогой посуды и украшений. Оно было популярно в Римской империи, затем секрет его производства был утерян, и заново малиновое стекло изобрели в XVII веке. В Англии стекло вошло в моду в конце XIX века, в Викторианскую эпоху, и сейчас малиновое стекло того времени является антиквариатом и вожделенным объектом для коллекционеров.

Content

Софи Ханна
Домашняя готика

7.08.07

7.08.07

7.08.07

8.08.07

9.08.07

9.08.07

10.08.07

10.08.07

11.08.07

12.08.07

13.08.07

16.08.07

Примечания