Торчилин Владимир

Институт

Владимир Торчилин

ИНСТИТУТ

повесть в историях

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. ДИРЕКТОР

Маленькое предисловие автора к циклу "Невыдуманные рассказы и повести из недавнего прошлого", включающему и повесть "Институт"

Вне всякой зависимости от политической оценки всего происходившего в Советском Союзе, а потом и в России в течение последних 10-15 лет (я написал эти слова в начале 1999 года), я думаю, никто не будет спорить с тем, что для людей, кому сейчас от тридцати-тридцати пяти и выше, в полное небытие ушла или, точнее даже, рухнула значительная часть их жизни. Жить в переломные времена всегда трудно, но если между старым и новым остается некий мостик привычных ценностей и знакомого жизненного уклада, то оно, все же, полегче. А вот если перелом начисто уничтожает все старое, и между днем сегодняшним и днем вчерашним образуется настоящая пропасть, то тем, чья жизнь в значительной мере прожита, так сказать, за пропастью, приспособиться к новому довольно трудно, даже если оно и лучше старого. Впрочем, новое бывает лучше старого далеко не всегда, и мне кажется, что только сейчас я начал правильнее понимать мысли и чувства людей, выброшенных из старой России большевистским переворотом и лишь много позднее получивших возможность узнать, что там и как.

Кстати, забавная вещь – когда я в свое время читал какие-нибудь мемуары из старой, дореволюционной жизни, то все в них описываемое выглядело для меня вполне понятным и правдоподобным, а вот сейчас дети моих знакомых, которые врастали и взрослели как раз в течение последних десяти-пятнадцати лет, так смотрят на нас, когда мы в их при отсутствии вспоминаем происходившие с нами во время оно типичные “советские истории”, что сразу чувствуешь в них станиславских – не верят! И вообще в голове у них все это не укладывается. И до меня постепенно начало доходить, почему такая разница в восприятии: пусть дореволюционное время в абсолютном исчислении было от меня дальше, чем от наших детей советское, но в течении этого старого времени была своя, если так можно выразиться, нормальная логика, так что почему бы мне ее и ни понимать? А вот многое происходившее в выпавшую нам эпоху развитого социализма ни в какую нормальную логику не укладывается. Как когда-то давно говаривал один мой московский приятель, чтобы понять происходящее в Союзе, надо стать на такую точку зрения, которая нормальному человеку недоступна. Чего ж удивляться тому, что абсурд является реальностью только для тех, кто в этом абсурде жил. А те, кто не жил – не верят. Примерно как послереволюционные эмигранты не могли поверить в то, что творилось в Совдепии. Так что наша жизнь в каком-то смысле из нормального разумения выпадает.

Вот именно это обстоятельство меня и смутило – ну, пусть алогично, ну, пусть ненормально, но ведь именно там прошла большая часть моей жизни. И, как вы понимаете, не только моей. Что ж теперь – все на выброс? Вытравить из памяти как дурной сон? В каком-то смысле обидно – вот вытравишь, и самого тебя больше нет. Ни в личном, так сказать, плане, ни в исторической перспективе. И даже запаха нашего времени и быта не останется. Так, коллекция псевдоисторических анекдотов. Вот этот “запах” я и пытаюсь уберечь. И, главное – мы-то были! Так что, в каком-то смысле, я и собственную жизнь сохраняю. Забудут абсурд – кончится и наша жизнь. Но разве наша вина, что мы родились и жили там, где мы родились и жили, как бы сами к этим времени и месту действия ни относились? Возможности выбирать, где тебе родиться, все равно не существует...

Так я и решил, пока память еще ничего себе, попробовать сохранить свое время, а значит и себя самого, записав всякие истории, которые только в наше время и в нашем месте и могли произойти – так сказать, единство времени, места и действия. А историй таких – пруд пруди! Конечно, когда я называю их “невыдуманными”, не надо понимать это слишком буквально. Естественно, за каждой из них какие-то реальные события и ситуации или даже просто мой жизненный опыт стоят, но главная их невыдуманность заключается в том, что произойти все в них описанное только и могло в той нашей минувшей жизни. Именно в таком виде и начал складываться этот цикл. Да так и идет. И сколько еще из меня таких историй выйдет, сказать не берусь. Но вдруг хоть кому-нибудь вспомнить захочется или просто станет интересно, если самому там пожить не пришлось... На это и надежда.

I

Институт был хотя и отраслевой, а не академический, но известный. И не только сам по себе, но и тем человеком, который его создал, ибо человек этот был лицом, приближенным, так сказать, к государю-императору, то есть к действовавшему на том историческом отрезке главе еще вполне жизнеспособного государства, именовавшегося Советским Союзом. То ли они когда-то давным-давно работали вместе, то ли были женаты на каких-то родственницах, то ли еще что-то в том же роде - слухов ходило много, и, как и положено слухам, все разные - но сам факт близости сомнения не вызывал ни у кого. И был этот факт в соответствии с традициями того (да, похоже, и этого) времени настолько важен, что даже само строительство института объявили какой-то то ли комсомольской, то ли ударной - во всяком случае, особенной - стройкой и под такое дело даже передали на это строительство средства от очереднего ленинского субботника. В общем, оказали поддержку, хотя для всех советских граждан оставалось загадкой, кто же, все-таки, на этих субботниках зарабатывает те мистические деньги, поскольку каждый сам за себя вполне ответственно мог ответить, что никакой полезной деятельностью он в субботническом процессе не занимался, а, скорее, наоборот, даже наносил некий ущерб семейному бюджегу, поскольку, чтобы морально скомпенсировать погибшую субботу, водки в такой день выпивалось куда больше обычного. Впрочем, может быть, именно эта сверхплановая (а, может, и напротив - вполне осознанно запланированная) прибыль от водочных продаж и являлась финансовым результатом всесоюзного дня якобы ударного якобы патриотизма?

Ну, да как бы там ни было, деньги дали. И в результате в одном из новых районов Москвы довольно быстро появился не какой-нибудь очередной спичечный коробок, а целый городок из пяти больших корпусов и доброго десятка строений поменьше. И в эти корпуса их создатель пробил размещение сразу нескольких полусамостоятельных образований, каждое из которых довольно быстро получило статус института, а весь выстроенный, оборудованный и быстро заполненный людьми, службами, приборами и оборудованием конгломерат стал гордо называться научно-производственным центром, так что первый директор уже перешел в разряд более высокий, получил официальный титул директора не простого, а уже Генерального, неофициальное прозвище Босс (или даже Биг Босс, если говорившему хотелось звучать совершенно американизировано), и исчез с народных глаз в какие-то заоблачные высоты, лишь изредка появляясь перед малыми мира сего на разнообразных юбилейных общих собраниях, где всегда выступал хотя бы с коротенькой речью, чтобы сотрудники не забывали его вида и голоса. В свою очередь, каждый из начальников бывших подразделений, а ныне институтов, стал Директором.

II

Вот к одному из этих Директоров и попал Игорь. Собственно, не совсем даже так, ибо в слове "попал" содержится намек на некий случайный каприз судьбы, тогда как на самом деле никакой случайности в его попадании не было, а складывалось все вполне последовательно и естественно. И по-житейски понятно. После окончания аспирантуры в МГУ, уже остепененный Игорь все еще перебивался на кафедре на каких-то временных ставках, что жизненной стабильности никак не способствовало, да и от науки отвлекало. Да, к тому же, он уже был женат и даже ждал прибавления. И не то чтобы к нему плохо относились - наоборот, завкафедрой был и научным и жизненным советчиком просто замечательным, но вот добыть новых постоянных ставок для кафедры не мог даже он. А ждать, пока что-то освободиться, тоже особого резона не было - кафедра у них была набита толковой молодежью, и даже на почти всех завлабских должностях были ребята немного за тридцать. Еще пахать и пахать. А уж среди старших и, тем более, младших научных сотрудников было полно тех, кто вообще заканчивал аспирантуру незадолго до Игоря. И на естественный отбор рассчитывать не приходилось. Хорошо, что хоть как-то держали. И, к тому же, не один он был в таком положении. Так что, хоть все они, неустроенные, периодически и собирались в курилке пожаловаться на судьбу, но жаловались именно на судьбу, понимая, что начальство упрекнуть не в чем, и никто не виноват, что потянуло их в такую модную специальность, где умников больше, чем ставок. В общем, крутились.

Оказалось, однако, что завкафедрой, к которому они и так всегда относились с симпатией и уважением, на самом деле заслуживал уважения еще большего, поскольку, ничего не говоря им, он немало прикидывал, куда бы пристроить толковый молодняк, честно и с пользой отпахавший на благо родимой кафедры дипломные и аспирантские годы, а теперь нервничавший от неустроенности. Ситуацию на кафедре он знал лучше, чем кто угодно, и понимал, что перевести в штат ему удастся, в лучшем случае, одного-двух человек, а для остальных внутренних резервов уже не остается. Но, как человек в научном мире значительный, он был хорошо осведомлён и обо всем, происходящем в смежных сферах. Так что решение о создании нового научного центра мимо его внимания не прошло. Тогда же он встретился с будущим Генеральным и быстро убедил того, что на одних отраслевых силах и без солидной науки в таком большом начинании не обойтись, а кто может лучше эту науку толкать и, соответственно, снабжать новый центр таким необходимым ему престижем в глазах широкой общественности, чем молодые кандидаты с лучших университетских кафедр. Конечно, все они и так неплохо пристроены (тут он, естественно, для пользы дела ситуацию немного подлакировал), и на должности младших научных, которые у них и так сейчас есть в университете, они в другое, пусть даже и перспективное, место переходить вряд ли станут, но вот если им дать позиции старших научных, то они не только почти наверняка перейдут, но и в благодарность за такой стремительный рост работать станут выше всех похвал, за что он готов был поручиться. Будущий Генеральный ситуацию схватил быстро, да и научные связи с Университетом для молодого центра действительно были бы очень полезны, придавая ему не только отраслевую, но и общенаучную значимость, так что он не просто поблагодарил за ценный совет, но и попросил игорева университетского зава подготовить списочек потенциальных кандидатов человек, так, на пять-шесть.

Дальше все развивалось стремительно. Сначала их пригласил к себе завкафедрой и растолковал все преимущества нового дела, а также и то, что всегда те, кто оказываются у истоков, в конечном счете, получают больше, чем примкнувшие позднее, о чем бы там речь ни шла. Подействовало. А уж когда тот заговорил о позициях старших научных, то не просто подействовало, а сильно увлекло. Потом было несколько встреч с будущим Генеральным, разворачивавшим перед ними такие радужные перспективы, что, даже если их и подсократить впятеро, то все равно звучало здорово. К тому же он дал понять, что, в силу высочайшего интереса ко всему проекту, он не исключает и организации разнообразных международных сотрудничеств, что предполагало возможность поработать в течение некоторого времени за пределами нашей тогда почти что полностью невыездной Родины. В общем, согласились все. И теперь уже переговоры для каждого приобрели более конкретный характер. Отдельные директора, которые до того просто молча присутствовали на сольных концертах Генерального - все они, как на подбор, были сравнительно молодыми и европейски элегантными - выбирали их, как ямайские плантаторы рабов на рынке. Только что в зубы не смотрели. Но все равно, получилось как-то так, что поскольку основную фундаментальную науку предполагалась сосредоточить только в одном из индивидуальных институтов, а остальные должны были заниматься проблемами более прикладными, то группу университетских теоретиков решили не дробить, и, за исключением одного парня с игорева курса, все остальные в итоге попали к одному Директору. И всё обещанное, в смысле должностей, зарплат и некоторого количества помощников младшего ранга, действительно получили почти мгновенно.

III

Надо было начинать отрабатывать авансы и привыкать к новой жизни. Нет, в каком-то смысле, она не так уж и отличалась от старой университетской, во всяком случае, в том ее виде, как она проистекала на старой кафедре. Лаборатория - она и в Африке лаборатория, а семинар - он и в Африке семинар, так что всё или почти всё, касающееся собственно науки, изменилось мало. Конечно, сколько-то времени ушло на переезд в новые здания и на всякую мелкую организацию, но зато и помещения были попросторнее и поновее, чем привычные Игорю, а уж про деньги, отпущенные на оборудование, на старом месте он даже и мечтать не мог. Что было другим, так это вся система взаимоотношений, постепенно образовавшаяся в новом здании Института. Строгость иерархии, с которой в более раскованной университетской атмосфере не то чтобы не считались - своего завкафедрой они тоже не на "ты" называли, но придавали куда меньшее значение, тут была, очень заметной, а оттого и непривычной.

И непривычность начиналась с самого верха, то есть с самого Директора. Кстати, сама его фигура была какой-то несколько мистической. Не в смысле житейском - тут он как раз был ясно виден во весь, так сказать, рост: в районе сорока, высок, спортивно подвижен, нервно нетерпелив, криклив по пустякам и, как правило, исключительно груб со всеми без исключения сотрудниками независимо от их возраста и пола. Кстати, любимой его угрозой по любому поводу было милое обещание: "Рылом хрен копать заставлю!" Нет, тут все понятно. Таких везде немало, и на них Игорь со товарищи насмотрелись по самое не хочу. Таинственность начиналась, как только дело касалось проблем научных. Начать с того, что никто толком не знал, чего он такого в своей научной жизни сделал, чтобы оказаться доктором наук, профессором и, главное, опорой и надёжей Генерального во всем, что касалось, так сказать, чистого знания. Конечно, какие-то его статьи в журналах найти можно было, но из них, как их ни комбинируй, никакого серьезного представления о его научных интересах и достижениях не возникало. Так - там словечко, тут словечко, и откуда в итоге образовалась песенка, да что там песенка, целая оратория, понять было невозможно. Вот что удалось установить наиболее любопытствующим, так это то, что его докторская была "закрытой". А поскольку хорошо было известно, что очень даже частой причиной "закрытости" диссертации являлось сочетание низкого качества работы вкупе с наличием у защищающегося мощной "руки", помогавшей работу "закрыть" под любым предлогом, чтобы свести к минимуму возможность посторонней критики от разных там сильно умных знатоков, которых просто-напросто не вносили в список допущенных на сам процесс зашиты, то сильные подозрения по поводу вполне бесславного научного прошлого Директора в Институте наличествовали. Но, как говорилось в те либеральные времена, подозрения к делу не подошьешь, так что Директор был принят просто как данность, данная Генеральным Институту в ощущение. А с данностью надо жить. И, желательно, в согласии.

Что оказалось непросто. Институтом Директор правил с решительностью осваивающего сельское хозяйство и вооруженного для этой цели маузером партийца двадцатипятитысячника, посланного руководством из привычного ему города на колхозное строительство и твердо уверенного, что будет именье, будет и уменье. Именье - да еще какое! - уже было дадено, так что уменье подразумевалось как бы само собой. Правда, в отличие от когдатошнего одураченного самым верным в мире учением двадцатипятитысячника, Директор ненужными иллюзиями не обладал. Наука как таковая - в смысле постижения каких-то там никому не нужных закономерностей и накопления столь же мало нужного знания - интересовала его в последнюю очередь, если вообще интересовала. Как нетрудно было понять, несколько раз послушав его хоть на ученом совете, хоть в беседе с глазу на глаз, перед собой, а, стало быть, и перед всеми, кто имел счастье ходить под ним, он ставил двуединую и вполне понятную задачу. Во-первых, оставаться на своем престижном и прилично оплачиваемом посту так долго, как только возможно, для чего надо непрерывно поддерживать Генерального, от которого всё это счастье и зависит, в состоянии постоянного довольства Институтом, равномерным потоком поставляя ему новые или хотя бы выглядящие таковыми идеи и результаты, а также регулярно включая его соавтором в патенты, изобретения, премии и, главное, в довольно еще экзотические по тем временам научные публикации в зарубежных журналах. Как простодушно, но, по-видимому, точно выразился как-то раз Директор:

- Генеральный любит видеть своё имя, набранное типографским способом. Особенно, если латинскими буквами!

Но Директор не был бы самим собой, если бы ограничивался только этим "во-первых", это была, так сказать, программа-минимум. И, поскольку он, несомненно, относился к тем людям, про которых когда-то было умными предками сказано, что дай им на прокорм казенного воробья, так они вскорости без своего гуся за стол не сядут, то существовало и "во-вторых", то есть, программа-максимум. Впрочем, она тоже затейливостью не отличалась - уровень поставок удовольствия Генеральному должен быть таков, чтобы, помимо постоянства позиции, мог бы обеспечить Директору и непрерывный подъем как личного, так и общественного статуса. Под личным понималось не только улучшение жилищных условий, получение персоналки с водителем и возможность проводить зимне-летние отпуска в санаториях для товарищей из руководства - всего этого Директор уже успел добиться за первый же год существования Института. Не менее, если не более важным представлялось Директору обеспечение себе возможности бывать в загранкомандировках и чем чаще, тем лучше, но уж раз пять-шесть в год точно. В нынешние беззаботные в смысле загранок времена даже трудно представить себе, чем были такие поездки еще каких-нибудь двадцать лет назад - престиж, сильно украшенный привозным барахлом быт, да еще и мощный финансовый приварок за счет продажи привозимой электроники типа телевизоров, видеомагнитофонов и редких тогда компьютеров, и продажей такой, надо сказать, не брезговал тогда никто из так называемых выездных - от спортсменов до министерских чиновников и от писателей до академиков. Под подъемом же общественного статуса Директор понимал планомерный рост уровня признания его достижений - так сказать, путь от премии по министерству до премии Совета Министров, а еще лучше до Государственной, и от, скажем, членкора отраслевой академии, до - в идеале - академика большой. Вот на решение этих задач Институт и работал.

IV

Кончено, во всем этом Игорь разобрался не в первый же день, но много времени разбирательство тоже не отняло. Как говорится, не бином Ньютона. Впрочем, Игорю, как и большинству его коллег, особенно, с университетским прошлым, на большие директорские планы было, в общем-то, наплевать, и они представляли интерес только в том отношении, что их можно было использовать для создания вокруг себя всех необходимых для нормальной научной работы условий, что казалось им, да, честно говоря, и было, тоже делом немалым. Так что если, скажем, Директор по каким-то своим или, точнее, почерпнутым в коридорах власти и, как правило, безошибочным, критериям решал, что на какой-то работе можно снять очередные дивиденды, то на определенное время всем участникам работы создавался режим наибольшего благоприятствования во всем - от получения квартиры до покупки новых приборов или поездок на закордонные симпозиумы. Впрочем, блага отмеривались в полном соответствии с размером ожидаемых дивидендов - автор идеи, потянувший, грубо говоря, на золотую медаль ВДНХ, мог рассчитывать на внеочередную поставку реактивов и, впридачу, на премию в размере месячного оклада, тогда как руководитель работы, с помощью которой намеревались урвать что-то заметное на общегосударственном уровне, вполне мог заметно расширить занимаемые его командой помещения, получить пару сотен тысяч долларов на закупки какого-нибудь современного оборудования и даже поменять свою окраинную квартиру на приличное жилье поближе к центру. В общем, от каждого старались взять по способностям, но и отблагодарить, если и не по труду, то по достигнутым успехам. В той мере, в какой эти успехи добавляли к яркости директорского ореола в глазах вышестоящих инстанций. Вполне справедливо…

Иногда, правда, Директора заносило. Как со смехом рассказывал один не слишком нервный профессор из их Института, на работе которого Директор, да еще и в компании Генерального и какого-то ответственного чина из министерства предполагал, с учетом и качества самой работы и поддержки на заоблачных высотах советской системы, повесить себе на грудь золотую медальку лауреата Госпремии, однажды, незадолго до подачи документов на премию, он, то есть этот самый не слишком нервный профессор, не выдержав идиотских рекомендаций Директора по поводу чего-то, о чем у Директора не было и начальных представлений, довольно резко огрызнулся, хотя обычно предпочитал со всем соглашаться и потом молчаливо делать все по своему. Директор, поняв, что ему перечат, дал свечку и наряду со своей вечной угрозой организовать копку хрена рылом провинившегося, произнес нечто вроде:

- Да если ты еще тут вые…ваться будешь, то я тебя из премии вычеркну!

- Было бы очень интересно посмотреть, как это у вас получится, - вежливо отвечал неробкий профессор - если на премию выставляется цикл из тридцати двух работ, в тридцати из которых я соавтор, а в двадцати трех - первый автор. Боюсь, что тогда придется весь список вычеркивать.

Директор унялся, но этой реплики не забыл ее автору никогда, несмотря даже на то, что премию они, таки, действительно получили. Впрочем на профессора этого, обладавшего просто слоновьей кожей по отношению к придиркам начальства, мелкие гадости Директора не действовали, а на более крупные Директор по отношению к лауреату и сам не отваживался, чтобы не подрывать и своего собственного реноме как соавтора. Но вот в капстраны мужика этого выпускать почему-то перестали намертво.

V

Сильное впечатление произвела на Игоря и неоднократно повторенная в его присутствии история о том, в результате каких непростых пертурбаций оказался в свое время в их Институте нынешний вполне успешный старший научный из соседней лаборатории по имени Андрей. Историю эту, естественно, сам Андрей и рассказывал, даже через несколько лет после того, как она случилась, пребывая в состоянии грустного удивления от того, на что способны бывают люди. С другой стороны, поскольку дела его шли хорошо, и он пользовался несомненным директорским благорасположением, то, вроде бы, на результат своих приключений Андрею обижаться не приходилось, так что на Директора он, как бы, и не сердился. Но удивляться не переставал. А история заключалась в следующем. В отличие от Игоря, Андрей закончил аспирантуру в каком-то техническом ВУЗе и молодым кандидатом был распределен научным сотрудником и один из вполне приличных московских ведомственных институтов. Там он быстро прижился, начал делать неплохую науку и, что главное, установил вполне приличные отношения с тамошним своим завлабом. Тот, хотя был сильно немолодым, довольно вздорным и, к тому же еще и без кандидатской, но мужиком оказался вполне неглупым, а потому, как только понял, что Андрея приборы и опыты интересуют куда больше административной карьеры, то перестал опасаться его как возможного подсидчика. а начал вовсю соавторствовать с ним, резко повышая количество своих публикаций и научное реноме. Андрею па это было совершенно наплевать, так что работа протекала к общему удовольствию и, вздорный - не вздорный, а премию по каждому удобному случаю завлаб ему подкидывал, на время прихода-ухода внимания не обращал и даже стал поговаривать о возможном переводе на должность старшего научного. Чего ж вам боле? Так и шло…

Идиллия нарушилась, когда на какой-то из конференций выступление Андрея услышал один из ученых Института, которому для успешного продолжения работы как раз и не хватало того, что так хорошо умел делать у себя Андрей. Он поговорил с Директором, и Андрея пригласили что-то там такое проконсультировать Так он в первый раз появился в Институте и познакомился с Директором. Консультировал Андрей с толком и очень результативно, так что забуксовавшая, было, работа пошла вперед полным ходом. Директор, у которого в этой работе был какой-то свой интерес - то ли он организовывал кандидатскую очередному временно объявившемуся в Институте родственнику, то ли еще что-то в том же духе, был настолько доволен, что при очередном появлении Андрея на рабочем совещании пригласил его к себе в кабинет и, без долгих предисловий, предложил ему перейти на работу в Институт. Андрей, у которого никаких оснований жаловаться на свое основное место работы не имелось, тем более, что ему было не слишком ясно, зачем, собственно, он вообще будет нужен Институту, когда конкретный проект с его участием будет закончен, вежливо отказался. Как он рассказывал потом, Директора в этот момент надо было видеть! Перед ним, можно сказать, разверзлась геенна огненная - человек, на первый взгляд, находящийся в здравом уме, отказывается от небывалой чести работать в Институте и под началом самого Директора!

Он был настолько ошарашен, что отпустил Андрея без всяких дополнительных разговоров. Разговоры начались позднее. Похоже, что для не привыкшего ни к каким отказам Директора заполучить Андрея стало делом принципа теперь уже независимо от его реальной надобности для Института. Вроде как записной сердцеед способен иногда потратить уйму времени и сил на то, чтобы сломить сопротивление по каким-то там своим сиюминутным причинам неожиданно отказавшей ему дурнушки, которая, казалось бы, счастлива должна быть, что вообще попала в поле его интереса, а она заартачилась, так что ситуация из разряда быстрых и проходных превращалась в принципиальную - победа нужна уже не столько для получения удовольствия - да и кто знает, будет ли еще оно, удовольствие! - сколько для восстановления пошатнувшегося самоуважения. Так что Директор, редко снисходивший до бесед с существами ниже завлабского уровня, теперь приглашал Андрея к себе каждый раз, когда тот оказывался в Институте, и уговаривал в самый полный серьез, суля разнообразные блага, включая даже все те же редкие но тем временам загранкомандировки. Звучало неплохо, но Андрею по прежнему было не очень ясно, какой в Институте у него может быть долгосрочный интерес, да, к тому же, он уже немного разобрался в местных нравах, которые не слишком пришлись ему по душе. Так что он продолжал предпочитать синицу своего нынешнего положения в руке журавлю директорских обещаний в небе. Но тут что-то случилось с синицей.

Внезапно Андрей заметил, что отношение к нему его собственного завлаба резко ухудшилось. Тот ни с того и ни с сего начал устраивать часовые скандалы из-за пятиминутный андреевских опозданий, по каким-то выеденного яйца не стоившим мелочам придираться к нему на еженедельных лабораторных семинарах, не пропускать в печать статьи и все такое прочее, включая даже недовольное и совершенно несправедливое замечание в адрес научной продуктивности Андрея на отдельском ученом совете. Андрей нервничал, но в чем дело, понять не мог совершенно. Он попытался было объясниться с завлабом открыт текстом, но тот впал в полную истерику, орал что-то о черной человеческой неблагодарности, своей готовности противостоять любым проискам и закончил прямыми угрозами прикрыть андреевскую тему и приставить его десятой спицей в колеснице в группу, занимавшуюся тем, к чему Андрей не имел никакого отношения и, главное, никакого интереса. В общем, ситуация была, аховая. В такой обстановке консультаторская деятельность в Институте стала просто-таки светлым пятном во вдруг испортившейся деловой андреевской жизни. А Директор при каждой очередной встрече продолжал свои уговоры. Более того, он даже стал звонить Андрею по вечерам домой для, так сказать, дополнительных сеансов психологической обработки. При этом он вдруг начал проявлять настойчивый интерес к тому, а чем, собственно, Андрей занимается на своей нынешней работе и как ему там живется - ценят ли, создают ли нормальные условия и вообще, не дует ли и не надо ли замотать шейку шарфиком. Андрей, не любивший жаловаться, отвечал, что все в полном порядке и заботятся о нем, как положено.

Но, как известно, капля камень точит. Особенно, если капает с двух сторон. Так что в один прекрасный день, когда завлаб на ровном месте устроил Андрею очередную истерику с угрозами все отнять и отовсюду уволить, то Андрей, хотя и понимал абсурдность всех обвинений и угроз, в первый раз вспылил и высказал завлабу если и не все, что он думал, то, во всяком случае, многое. Поскольку теперь восстановление мира и нормальных отношений представлялось еще более проблематичным, то вечером, когда Андрею домой опять позвонил Директор и опять начал выяснять, все ли у Андрея в порядке и не пора ли ему, все-таки, всерьез отнестись к предложению о переходе в Институт, измученный передрягами, но сохранивший самообладание Андрей спокойно ответил:

- На работе у меня все хорошо, и пожаловаться на обстановку или на науку я не могу. Но чувствую, что начинаю видеть определенный резон и в ваших словах. Тем, более, что чего-нибудь новенького попробовать всегда интересно. Так что, если дадите мне должность и звание старшего научного сотрудника, плюс отдельную лабораторную комнату, плюс хотя бы пару сотрудников, плюс достаточно денег на обзаведение нужными приборами, то я перехожу в Институт. Так что решать теперь вам.

Директор согласился тут же. На следующий день Андрей порадовал известием о своем уходе даже не пытавшегося скрыть облегчение завлаба, и уже через месяц, пройдя через все положенные бумажно-чиновничьи этапы, работал в Институте сначала и.о. старшего, а через какое-то очень даже недолгое время и тем самым полноценным старшим научным, о переводе в какового предыдущий завлаб только лишь намекал как о некой отдаленной перспективе. Так что Директор обещанное выполнил. К тому же оказалось, что страхи были напрасны, и его направление в Институте оказалось интересно многим, так что будущее выглядело неплохо. И когда Андрей вспоминал, так сказать, о прежних днях, то единственным, что оставляло в душе неприятный осадок, была внезапная и абсолютно необъяснимая враждебность предыдущего завлаба. Однако, разъяснилось и это. И самым неожиданным образом.

На очередном ученом совете Института Андрей выступил с очень даже толковым докладом о своих будущих планах, и когда, после всех положенных аплодисментов, он вернулся на свое место рядом с полузнакомым завлабом из соседнего корпуса, тот, повернувшись к нему, негромко сказал:

- Здорово! И понятно. Искренне хочу, чтобы у вас получилось все, как вы планируете. Если в следующий раз вы нам покажете положительные результаты, то тогда я уж точно буду знать, что из того времени, что я потратил, перетаскивая вас сюда, ни одна минута зря не пропала.

Увидев нескрываемое удивление на лице у Андрея, сосед, в свою очередь, удивился:

- А что, вам ваш Директор не рассказывал, как вы здесь очутились?

- Что значит, как очутился? Он сам и уговаривал перейти, вот я и перешел.

- Но вы ведь сперва долго не хотели к нам. Разве не так?

- Ну, что значит долго не хотел? Во-первых, мне и на старом месте неплохо было. Во-вторых, все-таки, работу менять это не шутка. Да и насколько моя тематика здесь приживется, не так уж ясно была

- Насчет тематики не знаю. А вот насчет того, что вам и на старом месте хорошо было, позволю себе вам не поверить. Конечно, это вам честь делает, что вы не жалуетесь, но вас ведь начальник тамошний но всем направлениям доставал. Жизни не было. Разве не так?

- А вы-то откуда знаете?

- Да кому знать-то, как не мне, когда я все это и организовывал!

- Вы? Организовывали? Что вы организовывали? Какое вы отношение к тамошним начальникам имееге?

- Да, придется рассказывать, раз уж начал. Я-то думал, что вы уже в курсе. Знал бы, что нет, так промолчал бы. А теперь надо сознаваться.

- В чем сознаваться-то?

- Вам ведь действительно там неплохо жилось и вы к нам действительно не хотели. Ведь так? Но ваш нынешний Директор к отказам не привык. Вот он и начал искать выходы на вашего тамошнего завлаба. Всех переспрашивал. И как раз у меня на вашем старом месте хороший знакомый в дирекции оказался. Ну вот, ваш Директор и объяснил мне, как вы Институту нужны, так что пришлось этого моего знакомого с вашим нынешним Директором свести. Ну а уж он свои аргументы нашел, чтобы уговорить того довести до вашего завлаба, что вы только и мечтаете его с должности сковырнуть и самому в завлабы выскочить. Для таких дундуков, как он, это вроде красной тряпки для быка. По плану вашего Директора, он должен был начать вас поедом есть и всячески выживать, а мы бы вам небо в алмазах предлагали. Разве устоишь? Вот видите, вы и не устояли. Что, как кажется, для всех только к лучшему,

- Вы что, серьезно? - все еще не мог поверить Андрей.

- Да уж куда серьезней! - окончательно развеселился его собеседник. Весь остаток ученого совета Андрей усваивал услышанное, а потом пошел к Директору.

- Чего? - спросил Директор - Надо чего-то? Давай быстрей, а то у меня времени нет.

Андрей сразу взял быка за рога.

- Я тут случайно узнал, как вы меня сюда к себе перетаскивали! Вы что же, действительно эту клевету пустили, что я завлаба подсиживаю?

- Ну! - радостно согласился тот - А так бы ты, мудак, там и сидел, как крот, света белого не видя. А тут тебя как пробку из шампанского к нам выбило. Плохо ли?

- Да ведь это просто непорядочно! Вы ведь мне могли всю жизнь испортить! Мало ли, по каким причинам переход мог бы не получиться - как бы мне там дальше жить? И все это после того, как я вам столько помогал! Не понимаю!

- А потому что дурак! - веско сказал Директор - сам не понимал, где твое счастье. Вот мы тебе и помогли. Ведь доволен?

- Доволен, - честно признался Андрей.

- Вот то-то и оно! Значит все правильно сделали. А ты вместо спасиба лаешься. Лучше приходи завтра, посмотрим, может я тебя смогу с докладом в Венгрию отправить А сейчас все - мне пора. Гуляй.

Тут Андрей заканчивал историю всегда одинаково:

- Он, значит, меня из кабинета выставил, а я стою перед дверью и понять не могу - вроде, все он правильно говорит, что мне тут лучше, чего же я тогда себя все равно чувствую, как обосраный? Вот так я тут и прописался…

VI

Как вскоре обнаружил Игорь, в Институте особенно ценилась абсолютная лояльность. Даже малейшее отступление от ее неписанных законов было, что называется, чревато. Перетащенный всякими посулами из солидного академического института один завлаб, на использование результатов которого для повышения институтского научного реноме Директор возлагал немалые надежды, после первой беседы с ним уже в качестве подчиненного, на заинтересованные вопросы коллег по поводу того, какое впечатление произвел на него Директор при близком общении, неопределенно пожав плечами, задумчиво и даже несколько неуверенно сказал: "Чего ж, свечей не ест, чернил не пьет - вроде нормальный". Как полагали многие, свое суждение он со временем пересмотрел, ибо именно ему пришлось непосредственно столкнуться с представлениями Директора об иерархии. Точнее, сначала ему пришлось вне всякой связи с институтскими делами провести с месяц в больнице по поводу микроинфаркта. В Институте ему посочувствовали, организовали посещение, переправили в палату цветы и фрукты и с несомненным удовольствием встретили его возвращение на работу в видимом здравии - человек он был приятный и относились к нему хорошо. Вот вскоре после его возвращения все и произошло.

Директор на тот момент был в какой-то загранке. Чего уж он там научного мог представлять - Бог ведает, но отсутствовал, как уже говорилось, часто. Как полагали наиболее цинически настроенные сотрудники, поездки его к науке вообще отношения не имели, а ездил он, по преимуществу, договариваться с разными фирмами о поставке очередной порции дорогостоящего оборудования - связи Генерального работали не переставая - а под такое сладкое дело собирать с этих самых фирм всевозможные подаяния личного пользования, чтобы, в конечном итоге, предложить контракт на поставку тому из производителей или продавцов, чье подаяние было посущественнее. Такой, с позволения сказать, аукцион. И как задолго до всяких приватизаций все было! Впрочем, не будем отвлекаться. Значит, Директора не было, а вот Генеральный как раз был. И ему, то есть Генеральному, неожиданно понадобились от Института какие-то срочные данные.

Вообще говоря, единственным связующим звеном между Институтом и Генеральным служил только и исключительно Директор. Всем остальным возможность лицезреть Генерального и, пуще того, говорить с ним предоставлялась только директорской волей. Чтобы, так сказать, не возникали неуместные и неподконтрольные Директору контакты. Конечно, никаких конкурентов за свою долю начальственного внимания он не опасался, но, как известно, береженого Бог бережет. А вот тут оказалось, что Директора нет, а вопрос есть. Естественно, на время своего отсутствия Директор всегда оставлял какого-нибудь присматривающего, но обычно в этом качестве выступал кто-то из его замов по разным там общим вопросам или, пуще того, по режиму. А от них ждать научных данных не приходилось. Покумекав немного, тогдашний присматривающий сообразил, что запрошенные Генеральным данные, скорее всего, относятся к ведению как раз того самого завлаба, о котором шла речь и который только что появился в Институте после всех своих сердечных неприятностей. Он этого завлаба и позвал, объяснив ему проблему. Надо сказать, что присматривающий был мужиком не вредным и, главное, хорошо знающим нрав и житейские правила Директора. Поэтому он хотя и передал приглашенному завлабу-сердечнику просьбу Генерального, но одновременно и посоветовал с ответом подинамить до возвращения Директора или, во всяком случае, так долго, как можно, чтобы Директор не подумал, что его подчиненный пользуется первой же возможностью, чтобы установить с Генеральным свои личные связи. Завлаб же наш, действительно имевший всю необходимую по науке информацию, решил, что верховное начальство динамить негоже, да и проблема такая мелкая, что о его кратковременном появлении в заоблачных высотах Генеральной Дирекции никто через день и не вспомнит. Вооруженный этими, как мы увидим, совершенно ложными соображениями, он на зов откликнулся и отправился к Генеральному. Доложив тому в течение пяти минут все, что требовалось, он с чувством выполненного долга отправился к себе в корпус, полагая дело сделанным совершенно правильным образом.

Если бы! Директор через какое-то время возвратился, а опрометчиво как бы подменивший его на высоком ковре завлаб ничего даже и говорить ему не стал, наивно полагая, что нечего каждой мелочью перегружать начальственное внимание. Так прошло несколько спокойных для него дней. Однако, как известно, Божьи мельницы мелют хотя и медленно, но неотвратимо. Как выяснилось позже, через какое-то время после своего приезда Директор оказался на очередной беседе у Генерального. По ходу беседы Генеральный задал ему какой-то вопрос, на который Директор сразу ответить не смог и слегка замешкался. Тогда Генеральный, никогда не упускавший случая вроде бы в шутку, а на самом деле вполне всерьез поддеть своих ближайших субординантов, чтобы, так сказать, не очень возомняли и служба медом не казалась, ядовито заметил:

- Вот у тебя, что ни спроси, по часу толкового ответа не получишь. А вот с сотрудником твоим тут встретился (Генеральный назвал фамилию инфарктного завлаба), так тот мне мгновенно полную справку выдал по высшему разряду. Зачем я только тебя держу?

- Ну вот и переводили бы всех завлабов в директора - обиженно огрызнулся Директор - они бы вам часовые справки по каждой мелочи выдавали бы. Кто бы вот только не за свой шесток, а за весь Институт тогда отвечал!

- Ладно, ладно, не заводись… - примирительно сказал достигший своей цели Генеральный, и беседа пошла дальше.

Об этом обмене репликами никто из институтских поначалу и не знал, так что все произошедшее несколькими минутами позже, когда Директор вернулся в свой корпус, произвело на невольных свидетелей сильное впечатление. А свидетелей набралось немало, поскольку в директорской приемной в тот момент толклось несколько человек, еще раньше вызванных им на какое-то очередное совещание. Среди них был и Игорь. И все они лицезрели появление Директора. Он вошел с лицом совершенно белым, лунатически, словно бы никого не видя, подошел к секретарше и, облизывая губы короткими и резкими движениями языка, что было известно как показатель его чрезвычайной взволнованности и разгневанности, даже не сказал, а прошипел ей:

- Где тут наш инфарктник? Немедленно ко мне!

Хорошо зная интеллигентную Директорскую привычку называть сотрудников либо по их болезням, либо по особым приметам, либо по физическим недостаткам, секретарша тут же поняла, о ком идет речь, и, поскольку инфарктник в число приглашенных на предстоящее совещание не входил, немедленно взялась за телефон, а Директор, по-прежнему никого как бы и не замечая, застыл спиной к ней и лицом к ведущий в его приемную двери. При этом он тяжело дышал и продолжал непрерывно и нервно облизываться. Он был страшен. Все присутствующие боялись пошевельнуться, чувствуя, что происходит нечто ужасное. Вызванного запеленговали мгновенно, и уже минуты через три-четыре он, ни о чем дурном не подозревающий - не могла же секретарша при Директоре даже намекнуть бедолаге, что его явно вызывают не для вручения конфетки, входил в приемную с естественными словами:

- О, здравствуйте! Мне передали, что вы меня вызывали. А что…

Продолжить ему не удалось. Глядя на него неподвижным взором параноика, Директор негромко, но чрезвычайно отчегливо и, главное, с огромным чувством произнес:

- Значит, у тебя, сволочь, инфаркт был? Значит, сволочь, выкарабкался? Так теперь ты у меня, сука, прямо здесь от инсульта сдохнешь, понял?

Присутствующие не знали, куда деваться. Еще хуже было бедному завлабу, который вообще не мог понять, с чего вдруг такие угрозы. Его непонимание продолжалось, однако, недолго, поскольку Директор практически впихнул его в свой кабинет, шагнул туда вслед за ним и, даже не захлопнув, а только чуть прикрыв дверь, теперь уже просто завопил, отчетливо слышным всем, кто был в приемной, несколько менее устрашающим дурным голосом:

- Ты что, мать твою, считаешь, что если меня нет, то надо тут же кидаться Генеральному жопу лизать? Умнее всех себя, говнюк, считаешь? Меня подставить хочешь, скотина? Да я тебя… Да я тебе… Да я тобой…

В общем, ситуация более или менее прояснилась. Секретарша замахала руками, показывая, что всем лучше разойтись до нового вызова. Все с удовольствием этой рекомендации последовали. Из приемной выходили, стараясь друг на друга не глядеть. Игорь заскочил на минутку и находящийся по соседству кабинет начальника снабжения, чтобы узнать про свою очередную заявку, а когда выходил, чуть не столкнулся с только что вышедшей из директорского кабинета жертвой разноса. У того вид был такой, что казалось, будто обещанный инсульт и впрямь не за горами. Впрочем, обошлось. Правда, Директор еще два месяца того в упор не замечал и впридачу, не только его самого, но и всех его сотрудников на текущий год снял со всех интересных командировок и конференций, но это уж были мелочи. Главное - жив мужик остался…

VII

Самого Игоря на первых порах все директорские выкрутасы затрагивали мало. Работа у него была в глубокой теории, так что возможности сорвать на ней какие-нибудь быстрые цветы удовольствия Директор пока не видел и держал всю игореву группу в качестве резерва Ставки. То есть условия для работы им обеспечивали, на всякие совещания и встречи периодически приглашали, но в личные контакты с Игорем Директор практически не вступал и общался с ним почти исключительно через секретаршу. Естественно - чем меньше личных контактов, тем труднее попасть впросак, чем Игорь и наслаждался, до поры до времени наблюдая за институтскими н, в первую очередь, директорскими нравами как бы со стороны. Но, увы, не все коту масленица. И в один прекрасный день Директор приехал из министерства с твердым пониманием того, что пора Институту показать и уровень чистой теории. Так что через пять минут Игорь был уже у него в кабинете и выслушивал указания на предмет того, что и как должно у него получиться в самом ближайшем будущем.

Пока указания эти носили общий характер, Игорь не возражал и даже согласительно кивал головой, про себя соображая, как надо построить работу на самом деле. Но беда в том, что путь от министерства до Института был неблизкий, и за сорок минут езды Директор успел у себя в голове сконструировать не только некую, с позволения сказать, плодотворную дебютную идею и даже такой ответ на нее, который, в его представлении, звучал красиво и интригующе для более высокого начальства - это бы еще полбеды! - но, в придачу, точные предначертания на предмет того, что именно Игорю и его людям предстоит делать и, главное, как должен выглядеть результат каждого этапа работы.

Это было худшее из того, что могло произойти. Если бы указания давались, что называется, "в принципе", то уж какие-нибудь приличные результаты Игорь бы всегда наработал. Но то, что требовал от него Директор конкретно, было полным бредом, и, если бы Игорь сейчас промолчал, а потом не смог бы представить требуемого, то Директор, который никогда не забывал своих поручений, впал бы в ярость с непредсказуемыми последствиями. Поэтому Игорь, твердо не хотевший ни инфаркта, ни инсульта, но так же твердо хотевший нормально работать, из двух зол решил выбрать меньшее и попытаться объяснить Директору, почему, нацеливаясь на нужный результат в принципе, в деталях, он, тем не менее, выполнить директорские указания не сможет.

До этого случая никаких сугубо научных рассуждений со стороны Директора ему слышать не приходилось - так, общий треп на ученых советах либо подготовленные кем-то из сотрудников доклады, по завершении которых для ответа на вопросы из зала указанием директорского пальца поднимались те, кто эти доклады и готовил - и, даже соглашаясь с тем, что Директор научных звезд с неба, вроде, и не хватает, он все же предполагал в нем более или менее твердое знание хотя бы институтской программы. Похоже было, однако, что он заблуждался. Чем больше он пытался объяснить, почему не представляется возможным выполнить то или иное начальственное указание, тем меньше понимал его Директор, а чем меньше понимал, том больше злился. Игорь попробовал свести свои рассуждения до уровня базовых понятий. Не помогало! Директор злился, настаивал и отказывался соглашаться с тем, что его такие чудные задумки вдруг не могут быть выполнены.

Впадавший в отчаяние Игорь смотрел на него с тупым удивлением - все-таки, директор, доктор наук, профессор и даже без пяти минут членкор, по его наивному мнению, хотя бы основное из того над чем директорствовал, должен был бы себе представлять. Наконец, не зная, чем еще можно объяснить невозможность экспериментального воплощения буйной Директорской мысли, он как можно убедительнее произнес:

- Ну, как Вам еще объяснить? Не получится так. Это просто закон природы такой!

Директор уставился на него с незамутненной яростью, ибо такое замечательное, на его взгляд, да еще и его личное предложение рассыпалось в прах перед наглым величием природы. И виноват был в этом никто, как именно Игорь. Потому как больно умничал. А Директор проигрывать не любил. И тогда он, как охотящаяся кобра, быстрым движением языка облизнул пересохшие от возмущения губы и тихо, но отчетливо прошипел:

- Е…л я законы природы! Велю, так сделаешь!

Немая сцена. Занавес. Надо было работать дальше, стараясь уцелеть на узком пространстве между Сциллой законов природы и Харибдой полагающего, что он находится выше каких-то жалких природных установлений, Директора, и понимая, как трудно будет в этом преуспеть. Но пути назад уже не было. Во всяком случае, в обозримом будущем. Вот после этого и началась настоящая игорева работа…

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. БОРЬБА ТИТАНОВ

I

Слухи о том, что в Институте появляется в качестве нового завлаба никому не известный Борис Глебович Знаменский, прокатились еще задолго то того, как там увидели его самого. Принес их в институт один из завлабов, Петя Елизарский, который вообще все и всегда узнавал самым первым, мистическим образом сгущая распыленные в воздухе информационные флюиды и преобразуя их в конкретные и, как правило, оказывавшиеся если уж и не совсем верными, то очень близкими к правде, сведения. Вот и тогда в столовой он подсел к столику, за которым уже сидели три завлаба из тех, с которыми он был на короткой ноге, включая и Игоря, и спросил:

- Послушайте, мужики, вы про такого Знаменского из Киева ничего не слышали?

Никто не слышал, но все полюбопытствовали, о ком, собственно, вдет речь и с чего это Петя им интересуется. На работу что ли хочет брать?

- Да нет, - несколько озадаченно протянул Петя - тут вообще вся история какая-то странная. Вчера вечером мне домой позвонил один мужик из Киева. Я его, вообще-то, еле знаю - так, пару раз на конференциях разговаривали - а тут прямо домой звонит, да еще часов в одиннадцать вечера. Где он только мой телефон раздобыл? И не успел, "здравствуй" сказать, как тут же спрашивает, правда ли, что к нам в Институт завлабом приходит какой-то Знаменский? Я ему говорю, что ничего такого не слышал, но с другой стороны, Институт большой, и если его по далекой специальности берут, то до меня вполне могло и не дойти. Хоть мы, вроде, и должны новые лаборатории на Ученом Совете обсуждать, но Директор, если у него свои соображения, а с Боссом все согласовано, на все эти Советы кладет с прибором и берет, кого хочет. А что такого-то, спрашиваю. Он мне и говорит, что его просили у меня узнать про это ребята из того института, где Знаменский сейчас работает. Они, говорит, просто трясутся от радостного превкушения, что наконец от такого редкого говнюка избавятся. А то он их всех достал своим исключительно вонючим характером и непрерывным стукачеством по начальству. Боятся только, как бы известие о его уходе липой не оказалось. Представляете, как надо было всех допечь, чтобы через полузнакомого человека начать узнавать, да еще ему - мне, то есть, - изливаться, какой это засранец? Вот я и подумал, что если и впрямь такого индивида к нам берут, то чем заниматься и чего он тут мутить начнет? Ведь после его киевского институтика в нашем котле ему возможностей будет - хоть отбавляй. Может его как раз и берут в качестве щуки, чтобы мы, караси, не дремали. При наших порядках все возможно. Ну, ладно, раз вы не знаете, доем, да пойду к себе.

Остальные мрачно промолчали, как бы выражая этим поддержку печальному выводу Пети, что у них, действительно, все возможно. Жизнь этот вывод тоже оспаривать не стала, и не прошло и месяца, как на очередном заседании Ученого Совета Института Игорь вкупе с другими членами с удивлением услышал как бы между делом сделанное объявление Директора, что он решил создать в Институте новую лабораторию и даже уже подобрал на эту должность достойного кандидата, а именно Бориса Глебовича Знаменского, который до того заведовал похожей лабораторией в одном из научных заведений славного города Киева, но способен на большее, так что в Москве ему самое место. Такими мелочами как обсуждение создания нового подразделения, проведение конкурса на заполнение вакантных научных должностей в этом самом новом подразделении, включая и должность самого завлаба, и уж, тем более, получение московской прописки для бывшего киевлянина, почтенным членам Ученого Совета головы себе забивать не надо, несколько все уже согласовано сначала с Генеральным, а потом и с министерством, конкурсная комиссия Центра дала добро на зачисление Знаменского, в виде исключения и в связи с особой важностью его предполагаемых работ, без предварительного объявления в газетах и без конкурса, да и московскую прописку ему Генеральный уже пробил через свои каналы. Так что от присутствующих требуется только проголосовать и быстренько переходить к действительно важным делам типа заслушивания аспирантских отчетов и предзашит.

Народ, естественно, сидел как оплеванный, поскольку налицо было совершенно демонстративное и, в некотором даже смысле, издевательское пренебрежение даже тем минимумом научной демократии, который еще умудрялись сохранять в условиях развитого социализма научные учреждения тила их Института. Но, с другой стороны, никого впрямую вся эта история не затрагивала, поскольку ни от кого его собственного направления или его собственного подразделения не забирали, судя по названию предполагаемой лаборатории, ни с кем из имеющихся уже завлабов пришелец пересекаться был не должен, да и свободных помещений в Институте пока еще хватало. Пара-тройка особенно принципиальных повякала, не выходя, правда, за пределы разумного, на предмет того, что надо бы, все-таки, такие дела сначала обсуждать всем научным миром - для того, собственно, и существуют ученые советы, а при голосовании даже воздержалась. Но, естественно, предложение Директора прошло. Все стали ждать появления нового персонажа, продолжая при этом оживленно дискутировать возможные ответы на два вопроса: во-первых, зачем это этот новенький так понадобился Директору, что тот его аж из Киева перетаскивает (справделивости ради, надо заметить, что в научную значимость этого действия никто не поверил - так убого звучала обозначенная Директором тематика), а во-вторых, что у них может начать творить этот Знаменский, о котором так плохо отзываются его кивевские коллеги. Все, однако, понимали, что с течением времени, так или иначе, но все выяснится.

II

Долго ждать не пришлось. Прямо на следующем же заседании Ученого Совета Директор появился в сопровождении седоватого круглолицего джентльмена среднего роста и комплекции с исключительно подвижной талией, прижатыми к носу мутными голубыми глазками, утиным носиком, дробным румянцем на несколько вислых щеках и, притом, в не слишком типичной для лабораторной братии сильно элегантной тройке и при галстуке. Директор тут же представил его присутствующим в качестве того самого Бориса Глебовича, назначение которого все присутствующие совсем недавно единодушно и горячо одобрили. Новый коллега пронзительным бабьим голосом проверещал нечто о том, какая большая честь выпала ему в виде попадания в такое замечательное научное сообщество как их Институт, и опустился на кресло в первом ряду выгнувшись торсом в направлении Директора и устремив в том же самом, естественно, направлении свое личико. Впечатление было однозначно пренаскудпейшее. Тем более, что истинная причина появления Знаменского в Институте - а в том, что такая причина безусловно ненаучного плана непременно должна была наличествовать, зная своего Директора и его привычку составлять долгосрочные сценарии на самые разные жизненные случаи и ситуации, никто и на секунду не усомнился - пока еще оставалась в полном тумане. Впрочем, ньютоновские биномы в обыденной жизни - а что может быть более обыденного, чем работа пусть даже и несколько привилегированного, но, в общем-то, вполне обычного научного Института? - встречаются не так уж и часто, так что, хотя официально вслух ничего и не произносилось, ситуация с течением времени прояснилась. Правда, до того, как она начала проясняться, произошло несколько пусть и растянутых во времени, но взаимосвязанных событий. Во-первых, Знаменскому создали лабораторию. Уже по тому, как она создавалась, было ясно, что никаких серьезных научных прорывов от пришельца начальство не ожидает, ибо под его начало собрали всех беспризорных сотрудников, оставшихся от разнообразных и по тем или иным причинам недолго просуществовавших в Иституте и давно исчезнувших подразделений. Представителей этой беспризорщины, никак не связанных между собой научной тематикой, объединяло только что, за бесподнадзорные месяцы или даже годы от нормальной научной работы они отвыкли совершенно, и создать из них функциональное целое мог бы только действтельно большой ученый с твердым характером и железной волей либо - совсем наоборот - некий маг и волшебник. Ни на одного, ни на другого Знаменский не гляделся, так что методом исключения можно было догадаться, что Борик, как быстро начали за глаза называть Знаменского в Институте, нужен зачем-то еще. Впрочем, сам новый завлаб относительно своего научного потенциала придерживался, похоже, совершенно другого мнения и, нахватав от своих новообретенных сотрудников каких попало данных, начал многословно пересказывать их на Ученых Советах, призывал всех пристутствуюших отметить, как бурно под его началом заработала лаборатория. Народ бесился, но слушал, ибо деваться было некуда. Во-вторых, Борик оказался большим общственником. Не прошло и пары месяцев с момента его появления, как он оказался членом профкома, а еще парой месяцев позже объявился студентом вечернего университета марксизма-ленинизма и был кооптирован в общецентровское партбюро в качестве представителя их Института. Вот тут недостающий кирпичик в здание гипотезы о грядушем предназначении Знаменского в Институте принес всеведущий Петя Елизарский. Именно от него заинтересованные лица с интересом узнали, что днями Генеральному вежливо намекнули из райкома КПСС по поводу того, что наука в его Центре не находится под достаточным партийным руководством, и в теоретическом Институте нет даже собственной парторганизации. В ответ на его логичное замечание о том, что в Институте-то и членов партии кот наплакал, почему они и входят в общецентровскую организшацию, которую он лично и контролирует, ему опять же вежливо порекомендовали усилить партийную прослойку, приняв на работу несколько членов КПСС, и не обязательно ученых, раз у них так напряженно с членством, а хоть, к примеру, монтеров или шоферов, и, доведя числененость партийного народа в Институте до положенного минимума, создать там собственную парторганизацию, поставив в ее главе достойнейшего из достойных. Генеральный, естественно, пообещал.

- Мужики, - пророчествовал Петя - гадом буду, если не Борику быть у нас в Институте партбоссом! Для того и выписали в Москву на повышение, чтобы верно служил. Ясно было, что именно так события и будут развиваться. Ведь и Директор и Генеральный люди тертые и предсказывают на пять ходов вперед. А что он говно такое, так и это в план входит - именно его руками будут нам все положенные перекрывания кислорода и другие пакости делать, а ему еще и в радость будет... Помяните мое слово!

Гадом Пете стать не пришлось, поскольку все развивалось точно по предсказанному им сценарию. Для начала Директор на паре Ученых Советов посетовал на то, что в Институте мало коммунистов, а посему в смысле партийном он, Институт, как бы даже и не самостоятелен, а подчиняется партбюро центра, в котором заправляют чистые прикладники и вообще технический и даже вспомогательный персонал, а где им понять проблемы высокой науки, если даже характеристики на загранкомандировки они каждый раз с таким скрипом подписывают, что любое сотрудничество под удар поставить могут, чего уж там о долгосрочном планировании исследований с ними говорить!

Трудно, конечно, было сказать, сколько на самом леле было правды в сетованиях Директора. Скорее всего, все необходимые характеристики там подписывали без звука, понимая, что раз Директор кого-то к выезду рекомендует, то значит с Генеральным это дело полностью согласовано, так чего зря вопросы задавать - себе на голову. Но на всякий случай аудитория насторожилась. А вот заведи мы собственное партбюро, продолжал разъяснительную работу Директор, так сами все бы и подписывали. Одна беда - не хватает в Институте партийной прослойки, чтобы собственную организацию создать, а откуда без организации партбюро? А вот если нанять, хотя бы и техперсонала, но чтобы с нужным членством, так всего-то надо к уже имеющимся в Институте особо сознательным человек пять добавить - и дело в шляпе, то есть сразу сами себе хозяева. Поскольку присутствующие научники поняли из слов Директора, что их никто силком загонять в ряды КПСС не будет, тем более, что интеллигенцию в рабоче-крестьянских райкомах вообще не слишком жаловали, справедливо подозревая в ней элемент ненадежный и разрушительный, то против идеи Директора обзавестись партячейкой за чей-то другой счет возражать и не стали, а, более того, пообещали при всех новых наймах техперсонала или обслуги обращать особое внимание на графу "партийность", чтобы, не дай Бог, ненароком не упустить нужных людей.

Короче говоря, все шло по плану, и уже через пару месяцев в Институте было ровно столько коммунистов, сколько требовалось для официального создания собственной парторганизации и, соответственно, институтского партбюро. На первом же организационном собрании, как и предсказывал мудрый Петя, Директор лично предложил в секретари Знаменского. Поскольку всем было решительно наплевать, то его, естественно, и выбрали. Дальнейшее тоже за рамки стандартных ситуаций не выходило. Дело заключалось в том, что Директор в разумной поначалу погоне за научным потенциалом азартно перешел границы разумного и набрал много людей действительно толковых и работящих, а потому и достаточно независимых. Тем более, что некоторые из них происходили из Университета или из институтов Академии Наук, где общая атмосфера была посвободнее, да и неортодоксальность мнений до некоторой степени даже поощрялась, и свои дурные, на взгляд Директора, привычки упорно сохраняли и в стенах вверенного ему Института. Руководить или, точнее, управлять ими посредством крика и хамства было, конечно, можно, но не очень легко и даже не очень желательно, поскольку Директору хотелось по многим соображениям носить репутацию либерала и, наоборот, вовсе не хотелось, чтобы информация о его методах руководства через сохранившиеся у его нынешних сотрудников связи попала в круг высшего академического начальства и повредила его многочисленным связанным с этим начальством планам. Так что, скажем, даже сорвать защиту или похерить загранкомандировку какому-нибудь зарвавшемуся умнику большого труда, конечно, не составляло, но последствия могло вызвать нежелательные. Вот тут-то и пригодилось вновь созданное институтское партбюро и, главное, его секретарь Борис Глебович Знаменский. Именно на него переложил Директор приятную, но хлопотную обязанность делать пакости людям, чем-то там Директору не угодившим. Именно Борик мог от имени партбюро отказаться подписать выездную характеристику, мотивируя это недостаточной политической зрелостью индивида, или на том же основании и от того же имени порекомендовать Ученому Совету повременить с защитой чьей-то диссертации, или даже отказаться завизировать ходатайство о предоставлении жилплощади в связи с малой активностью соискателя жилья на ленинских субботниках. Естественно, что никогда это не было его личным мнением или несанкционированной инициативой - все инструкции предварительно получались от Директора, в кабинете которого он теперь проводил долгие часы. А у Директора появилась заботливо выпестованная им самим возможность с одной стороны немеряно гадить тем, нагадить кому он считал нужным, а с другой стороны - наряду с этим еще и выражать жертве сочувствие и даже готовность помочь, если бы что-то можно было поделать с мнением такой важной и, заметьте, независимой инстанции как партбюро. Некоторые из молодых или чрезмерно наивных - кого только не водилось в те времена в институтских коридорах! - вполне ему верили и отчасти даже способствовали возникновению легенды о добром и справедливом Директоре, которому подлый секретарь партбюро мешает быть добряком и демократом. А Знаменский, естественно, был горд доверием, гадил людям не за страх, а за совесть и, впридачу, получал от всего этого немалое удовольствие. Тем более, что с его превращением в фигуру политическую интересоваться наукой, которая, якобы, делаласъ у него в лаборатории, стало практически дурным тоном. В общем, идиллия!

III

Впрочем, иногда у некоторых, особенно, из тех, кто по каким-то своим соображениям (как показывала жизнь, далеко не всегда верным) чувствовал себя в Институте достаточно уверенно, терпение вкупе с осторожностью отказывали, и они на приколы Знаменского огрызались. По большей части все эти огрызания происходили, так сказать, вдали от обезумевшей толпы, и Институт узнавал о них косвенным путем - по тому, что парткомы, профкомы и пресловутые треугольники вдруг ополчались на какого-то индиниддума и планомерно доставали его всеми возможными и невозможными способами до тех пор, пока он не подыскивал себе другого места работы, если в его поведении продолжала преобладать горделивая независимость, ни разу не оставшаяся безнаказанной, или, напротив, не приносил повинную, с помощью разнообразных исторических аналогий рассудив, что Париж безусловно стоит мессы, а возможность работать в таком богатом и удобном месте должна неизбежно оплачиваться некоторой потерей брезгливости. О том, что принято было второе решение, в Институте узнавали по тому, как неожиданно прекращалась вокруг сего индивидуума неприятная возня, а имя его вновь в самом уважительном контексте начинало поминаться на Ученых Советах, а порой даже и самим Боссом. Но иногда возникали более сложные коллизии, в которых Знаменскому не всегда удавалось брать верх, так что потом, когда кое-что просачивалось, все-таки, на поверхность, Институт еще долго обсуждал произошедшее, наслаждаясь тем, как Знаменского умыли. Правда, необходимым условием такого просачивания являлось наличие при столкновении каких-нибудь третьих лиц, чтобы, так сказать, объективизировать информацию.

Именно так и случилось при небольшом, но впечатляющем скандальчике, который произошел у Знаменского с институтским профессором Львовым, который, вроде бы даже имел какое-то родственное к тому самому князю Львову, что был в бурное предреволюционное время одним из премьеров Временного правительства (во всяком случае, именно этим фактом институтские говоруны объясняли горделивую осанку, хорошие манеры и некоторое грассирование профессора). Сам Львов на эту тему не высказывался, но все равно был в институте фигурой довольно заметной. К тому же, заведовал он хорошей лабораторией и науку делал с толком. Собственно, его толковость и явилась причиной всего остального. Дело в том, что в конце 70-х советские ученые стали ездить за границу (разумеется, по всяким научным поводам, а не зачем-нибудь еще) все чаще. Вот и Львову от зарубежных коллег, знавших и, по-видимому, ценивших его работы, косяком пошли приглашения на разнообразные конференции. И все бы ничего, если бы не Знаменский. Поскольку на характеристике, требовавшейся для оформления поездок, положена была его подпись, то он мог выкомаривать что угодно. В случае со Львовым, научным успехам которого он с полной очевидностью дико завидовал, он начал жужжать институтскому и райкомовскому начальству в уши, что происхождения профессор Львов сомнительного - если и не родственник князя, то, судя по фамилии, вполне может оказаться и каким-нибудь замаскированным евреем - а вот членом КПСС не является. Вот если бы являлся, то одно вполне уравновесило бы другое, а так - увольте, слишком много риска. Естественно, подействовало, и все поездки Львова зарубались на корню. Времена, однако, были не в пример либеральнее, чем за 10 лет до того, и Львов начал открыто возмущаться и даже требовать объяснений. Хотя он, разумеется, все отлично понимал и сам, но хотел заставить претензии к нему зазвучать открыто. Номер, однако, не прошел, и объяснений ему, конечно, никаких не дали, свалив все на вышестоящие инстанции и настоятельно порекомендовав вступить в партию. Такая мысль Львову, который уже подтягивался к полтиннику, общественником не был и знал, что из других институтов с достаточной легкостью выезжают и беспартийные, особенно, относящиеся к его уже потерянному для партобработки поколению, никогда в голову не приходила. Но ему быстро растолковали, что их Институт на особом счету и должен всем другим давать его очков вперед. Как именно его членство в КПСС должно помочь набрать эти заветные 100 очков, Львов не понимал, но вот что его загнали в угол, уловил быстро.

В результате, с безразличием истинного аристократа, закаленного, к тому же, длительным пребыванием в горниле советского государственного устройства, он написал заявление с просьбой о приеме, где он несколько иронически соорудил фразу о том, как он уверен, что пребывание в рядах партии поможет ему успешнее двигать вперед советскую науку, но его иронии никто не заметил или же партайгеноссе уже привыкли на такие мелкие шпильки внимания не обращать, довольствуясь тем, что как свинья ни верещала, а под нож улеглась. Таким образом Львов присоединился к партийной прослойке, а Знаменский, очень довольный тем, как ловко его унизил и заставил сделать вещь для себя несомненно неприятную, тут же подписал ему характеристику на выезд для участия в очередной конференции.

Дело, однако, этим не закончилось, ибо вступление Львова с славные ряды создало для начальников этих рядов новую и совершенно непредвиденную проблему. Неожиданно для всех, но в полном соответствии с уставом КПСС, Львов стал платить партийные взносы не только со своей профессорской зарплаты, но и вообще со всех своих доходов, которых у него хватало - он писал книги и обзоры, издавал монографии за границей, много оппонировал, входил в какие-то там редколлегии и редсоветы, в общем, с миру по нитке, но набиралось не только на рубашку, но и на приличный костюмчик. А он со всего платил и в ответ на все удивления в открытую комментировал ситуацию примерно так:

- Если уж я в такое дело влез, чтобы мне нормально работать можно было, то из этого еще не следует, что их мораль мне подходит, и я буду жульничать по мелочам, как у них принято. По крайней мере, свое обязательство я выполнять буду - раз уж обещал платить им по три процента со всех доходов, то со всех и буду, и пусть они моими деньгами задавятся!

И платил. Чем неизменно раздражал институтских официальных лиц, которые к своим незарплатным доходам относились исключительно трепетно и не желали отстегивать из них ни копейки. Один из парткомовских чинов даже довольно серьезно влип, когда решил не платить партвзносов с гонорара, полученного за изданную книгу, план которой утверждался на институтском же Ученом Совете. Естественно, кто-то (многие полагали, что именно Знаменский) немедленно накатал в райком анонимку, которую быстро проверили и убедились в ее правильности. Скаредного писаку хватанули, было, за ушко и даже хотели примерно наказать другим в назидание, но Босс, которому негативная шумиха вокруг Института была вовсе ни к чему, разобрался с райкомом по своим каналам, так что провинившийся отделался личным покаянием, заверениями в том, что только исключительная занятость делами на благо социалистической Родины не позволила ему вовремя занести положенные деньги в партком, и, конечно, немедленной выплатой утаенного. Но в данном случае он просто зарвался, поскольку о выходе книги знали в Институте все, кому положено, как и то, что за книги принято платить. В случаях же менее очевидных, типа консультаций на стороне, редактирования через подставных лиц какой-нибудь переводной монографии и тому подобного, ни о каких партвзносах речь и не заходила. Так что демонстративная, в соответствии с Уставом, обязательность Львова на нервы партийного институтского начальства действовала сильно.

Естественно, что партийная прослойка разнообразных низовых служб, которая, кроме не Бог весть какой великой зарплаты, в качестве дохода имела разве что бутылку за починенную соседу раковину - а как с бутылки партвзносы платить, было настолько неясно, что даже мысль об эгом в голову никому не приходила, по поводу партийно-финансовых коллизий в верхах даже понятия не имела. Но вот сами верхи нервничали, тем более, что не упускавший случая помутить воду Знаменский, пару раз в присутствии Директора и его замов как бы ненароком посетовал на то, что вот проверяют в райкоме партии институтские ведомости по уплате взносов, проверяют, да могут и поинтересоваться, как так получается, что у рядового профессора доходы куда больше штатной зарплаты, да еще и скачут от месяца в месяц, а у всех остальных стоят, как влитые. И как тогда объясняться?

В верхах опасения Знаменского целиком и полностью разделили, в связи с чем, по слухам, и собрали небольшое совещание особо доверенных лиц, чтобы решить, как быть. К консенсусу пришли довольно быстро - раз уж получается так, что этого идиота сделать нормальным не получается, то надо хотя бы подсократить его доходы. Это представлялось вполне реальным, поскольку для многих платных обязанностей и соместительств требовалось официальное разрешение дирекции, а его вполне можно было и не давать. Но проблема заключалась в том, что в свое время никто как-то не удосужился заархивировать все выданные Львову разрешения, и где теперь надо было создавать ему трудности, оставалось совершенно неясным. Выяснить источники трудовых доходов Львова поручили все тому же Знаменскому, а по выяснении решено было действовать в зависимости от обстоятельств, хотя общая стратегия вопросов не вызывала.

Далее события развивались стремительно. Знаменский, который, в полное нарушение всяких партийно-финансовых правил, давным-давно перепоручил сбор взносов какой-то из своих многочисленных лаборанток, именно ее и попросил при очередной уплате поинтересоваться у Львова под предлогом каких-то статистических надобностей об источниках его благосостояния, а затем осведомить самого Знаменского о результатах выяснений. Он, правда, не принял во внимание тот факт (а, может быть, он его и не осознавал), что его самого даже собственные сотрудники, включая и лаборанток, терпеть не могут, тогда как Львова, если и не любят, то уж, во всяком случае, уважают. Вот эта самая лаборантка немедленно и проинформировала Львова, что Знаменский, а, стало быть, и институтское начальство проявляют повышенный интерес к львовским доходам. Львов, который отлично знал, как его платежная аккуратность раздражает вышестоящих товарищей, и человеком был, как уже сказано, умным, все понял с полуслова. Почему и попросил лаборантку сказать Знаменскому, что она, дескать, все спросила, как было велено, но в ответ ей было сказано, что насчет уплаты партвзносов со всех доходов в Уставе КПСС сказано однозначно, а вот о том, что платящий должен еще информировать о структуре своих заработков, нет ни слова, так что если кому интересно, то пусть найдет законную основу для выяснения таких деликатных вопросов, тогда можно и поговорить. Но хоть головастый Львов и выкрутился, он прекрасно понимал, что в покое его не оставят, и надо искать какие-то средства для нейтрализации не в меру любознательного секретаря парткома.

Долго их искать не пришлось, поскольку Знаменский подставился сам. После того, как лаборантка передала ему надиктованный Львовым ответ, он, огорченный тем, что его такой простой и, на первый взгляд, надежный план не сработал, решил - хоть это было для него и нехарактерно - пойти напролом. Такая возможность представилась ему очень скоро, буквально на следующий день после выдачи ближайшей зарплаты, когда в кабинет парткома, куда на три следующие за получкой дня, предназначавшиеся для сбора взносов, переселялась с ведомостью и печатью "Уплачено" та самая лаборантка, потянулся со своими кровными народ, и даже образовалась некоторая очередь, в которой одновременно оказались и Львов - он был к столу с ведомостью поближе, и Знаменский, который стоял человека на четыре подальше. Когда подошла очередь Львова, чья профессорско-завлабовская зарплата составляла твердые пятьсот, он, протягивая сборщице деньги, своим хорошо поставленным лекторским голосом громко проговорил:

- Так, Ниночка, запишите, пожалуйста в свой квиток, что мой доход за истекший месяц составил девятьсот пятьдесят рублей, в связи с чем я уплачиваю положенные три процента в виде двадцати восьми с полтиной. Сдачи готовить не надо, поскольку мелочь прикладываю.

В этот момент и возник Знаменский, который, вроде бы даже ни к кому не обращаясь и закатив круглые голубые глазки к потолку, своим паскудным голоском проверещал примерно следующее:

- Вот ведь как интересно получается, везет же некоторым людям - приносят взносы с тысячных доходов куда выше своей зарплаты и, вроде бы, так и надо. Как только они устраиваются?

Переговарившаяся вполголоса очередь, слова Знаменского услышала и, поняв что относятся они к кому-то из здесь присутствующих - о ситуации, возникшей вокруг Львова, было известно далеко не всем - притихла, ожидая дальнейшего развития событий. Естественно, смысл реплики Знаменского понял и Львов, которые неторопливо повернулся к говорившему, внимательно посмотрел на него подчеркнуто высокомерным и даже отчасти брезгливым взглядом и с оскорбительной вежливостью заговорил:

- Как я понимаю, Борис Глебович, ваша реплика направлена в мой адрес, поскольку больше ни за кем из платящих я тысячных доходов не замечаю, как, впрочем, и заметного превышения доходов над институтским окладом жалованья. Отчасти я ваше любопытство могу удовлетворить. Но только отчасти. Во-первых, все мои доходы совершенно легальны и способы их получения не входят ни в какое противоречие с выполнением моих профессиональных обязанностей здесь в институте. Да и было бы странно, если бы у ученого моего уровня дополнительных доходов не было. Знания, видите ли, штука довольно ценная. А во-вторых, как вам должно быть хорошо известно, устав партии, членами который мы с вами оба являемся, требует ежемесячной уплаты членских взносов не только с зарплаты, но со всей суммы доходов, включая, скажем, выигрыш на бегах или неожиданное наследство. Вот я в соответствии с уставом, который, как и вы, обязался выполнять, именно так и поступаю. Что же касается детальной структуры и точных источников моих доходов, которые, как я понимаю, вызывают ваше бдительное любопытство, то не думаю, что я должен вам в этом отчитываться, хотя, если понадобится, то я безусловно такой отчет могу предоставить с легкостью. Но поскольку я хотя бы отчасти удовлетворил ваше любопытство, то, может быть, вы не сочтете за труд несколько удовлетворить и мое?

С этими словами Львов довольно бесцеремонно вынул из-под руки лаборантки всю пачку ведомостей за последние полгода-год, быстро пролистал их, и, закончив ознакомление с бумагами и вернув их на место, продолжил в установившейся в комнате абсолютной тишине:

- А вопрос у меня вот какой. Вот сейчас я просмотрел все ведомости за последний примерно год и обнаружил, что вы из раза в раз платите взносы точно с той зарплаты, которая вам в институте начисляется как профессору и заведующему лабораторией, то есть с пятисот рублей в месяц. Как же так? Ведь такого крупного ученого, каким вы, по крайней мере, по вашим словам, являетесь, неизбежно должны приглашать оппонировать кандидатские и докторские диссертации, что-то там писать, переводить или редактировать, и подобные обязанности составляют необходимую часть научной активности любого сколь-нибудъ заметного ученого. А за все это положены хоть и незначительные, но гонорары, которые естественным образом ваш месячный доход должны увеличивать. Не думаю, что вы все подобные выплаты переводите, скажем, в фонд Мира, поскольку о таком факте вы постарались бы сообщить всем и каждому, да и проверить это нетрудно. И тогда, Борис Глебович, одно из двух - или, если вас и впрямь ни в какие оппоненты не зовут и никаких обзоров, брошюр и рецензий писать не предлагают, то значит ваш профессиональный уровень научная общественность оценивает настолько низко, что мне вообще непонятно, чем вы тут, собственно, занимаетесь. Или же, если дело обстоит совершенно не так, и вы, голубчик, буквально нарасхват в качестве оппонента и автора, то значит вы просто утаиваете от взносов некоторую и, может быть даже, заметную часть своего дохода, то есть являетесь просто нечестным человеком и злостным нарушителем партийной дисциплины. Что вам самому кажется более соответствующим действительности - бездарь или жулик?

Тишина в комнате даже как-то закаменела. В сторону Знаменского все просто боялись посмотреть. Да, впрочем, и смотреть бы долго не пришлось, поскольку Знаменский буквально вылетел из помещения, хлопнув, естественно, дверью. Когда его топот затих в глубине коридора, Львов назидательно сказал как бы одной только сборщице:

- Вот видите, Ниночка, к каким непрятным результатам может привести бестактный вопрос, да, к тому же, невовремя и заданный. Учитесь свое любопытство сдерживать, если, конечно, оно не связано с вашей научной работой.

И тоже вышел. Спокойно и без хлопанья дверями. Естественно, об этом чудном диалоге к концу дня знал уже весь институт. Но вот ни одного выезда за рубеж Львову не утвердили в течение всего времени, пока Знаменский был, так сказать, при исполнении.

IV

Разумеется, Знаменский не был бы самим собой, если бы по истечении какого-то срока - лет, примерно, полутора-двух - ни решил, что за его беспорочную службу ему уже положена соответствующая награда. А поскольку он службу свою ценил высоко, то и на награду замахнулся приличную. Наиболее верный способ поддержать и повысить свое научное реноме в глазах окружающих он видел в шагании вверх по лестнице должностей и званий. Должности выше, чем его завлабская никто в Институте предложить ему не мог, поскольку следующим этажом была уже дирекция, а Директор сидел в своем кресле, как влитой (хотя, как позже выяснилось, не всем это было так уж стопроцентно ясно), и его заместители, лично им отобранные и подготовленные, тоже никуда не собирались. Тем более, что заместителей он вообще имел только по общим вопросам и по хозяйству, а в научном помощнике и вовсе не нуждался. Ибо повелевать законами природы на своем уровне их понимания он вполне мог и в одиночку, а если бы в замы по науке ему попал бы реальный ученый, то даже страшно подумать, к разглашению каких тайн это могло бы привести! Так что о должностном росте Знаменскому и думать не приходилось. А вот насчет званий - дело другое. Поэтому он решил податься в Академию Наук. Ну пусть даже и не академиком, так хотя бы членом-корреспонденом. Тоже неплохо. Главное - любой ценой пробиться, а там... Как говорится, и худой поп повенчает, а хороший не разведет. Правда, надеяться на то, что вдруг возьмут, да и скажут, что вот, мол, Иван Александрович, давай иди департаментом управлять (то есть, становться членом-корреспондентом), ему не приходилось, и он это понимал. Так что строить свое благополучие, по крайней мере, на первом этапе, надо было собственными руками. И, решив, он стал ковать железо.

Следуя дипломатическому протоколу, он начал с Директора, который, хотя к тому времени сам уже некоторое время был членкором, вполне мог не слишком одобрительно отнестись к тому, что в Институте может появиться человек одинакового с ним ранга даже если всего по одному параметру. К тому же, если рядовым профессором Директор мог в любую минуту без малейших раздумий подтереться, то с членкором дело обстояло сложнее, ибо на его защиту, если что, вполне могли бы встать какие-то члены Академии, тем более, что недоброжелателей у Директора хватало. Знаменский все это понимал, почему на добрых две недели буквально прилип к Директору и даже как бы поселился у него в кабинете. Во всяком случае, кто бы за эти недели к Директору ни заходил, каждый видел скромно прилепившуюся в уголку роскошного кожаного дивана бабью фигуру Знаменского, и Директор даже не просил его выйти при появлении очередного посетителя. Что там говорил Директору Знаменский, никто, естественно, не слышал. Но догадаться было нетрудно. Поминал все то дерьмо, которое он по прямому директорскому поручению кушал в течение добрых двух лет и ни разу не поперхнулся. То есть, не подвел. А за такую преданность он просит поддержки и помощи.

Осада принесла свои плоды. За пару месяцев до назначенных на тот год выборов в Академию на очередном Ученом Совете Директор разразился длительной речью на предмет того, что успехи их Института явно недооцениваются ревнивыми руководителями академической науки, и основной причиной такого положения вещей является недостаточная преставленность Института в соответствующем отделении. Всех их только один Директор и представляет, а ему разорваться трудно, почему порой всякие важные решения, от которых можно было бы что-нибудь и урвать, если подсуетиться, принимаются в его отсутствие, так что все сотрудники Института своего, к сожалению, не добирают. Вот совсем недавно распределяли ассигнования по программе, в которую Институт несомненно вписывается, но поскольку в момент принятия окончательных решений он, Директор, был в Париже, то, естественно, получилось мимо денег. Далее делался логический вывод - если бы в Институте был еще один член Академии, то, чередуясь, они двое никогда и ничего не упустят, а польза будет всем. И кто лучше можег справиться с такой подстраховкой, чем Борис Глебович? Почему бы им, то есть Ученому Совету, не порекомендовать большому Совету всего Центра выдвинуть Знаменского кандидатом в членкоры, а уж там и сам Директор и, скорее всего, Босс постараются использовать все свое влияние для победы. И всем будет хорошо!

Знал ведь, змей, с какой стороны подойти. Скажи он, что Знаменского надо за научные заслуги выдвигать, так при всей прирученности Совет на уши бы встал, а голосование, между прочим, тайное. А так вроде как чисто политическая сделка получается - Институт Знаменского поддерживает, а тот потом будет сторожить, чтобы академические блага мимо Института не протекали. И поскольку внутри Института никто, даже если в глубине души и считал бы себя достойным Академии, без поддержки Директора все равно никаких шансов бы не имел, а, значит, и не мог рассматривать Знаменского как личного конкурента, то после недолгого обсуждения проголосовали вполне нормально - человек пятнадцать были за, а пара черных шаров в голосовательной урне только прибавляла веса выдвижению, ибо свидетельствовала о серьезном обсуждении, а у кого из людей врагов нет?

Следующим этапом было уламывание Босса. А Босса уломать было просто необходимо, поскольку без его одобрения и соваться было нечего. Впрочем, само по себе его "добро", было компонентом хотя и необходимым, но недостаточным, поскольку несмотря на все связи в самых верхах и в партийных органах (а, можег быть, именно потому - кто там академиков разберет), в самой Академии его влияние было не так уж чтобы очень велико, тем более, что и академиком-то он стал под сильным и длительным нажимом отдела науки ЦК. Но стал. И даже оброс с течением времени некоторыми связями. И теперь, если что, даже мог рассчитывать на поддержку нескольких коллег по отделению. Но чтобы своего человека провести в членкоры этого было недостаточно. Требовалось заручиться поддержкой еще нескольких отделенцев. Конечно, можно было все организовать по традиционному принципу "ты мне - я тебе", но еще вопрос, стал ли бы Босс одалживаться у кого (а отдача должна была быть серьезной) ради такого индивида, как Борис Глебович? Конечно, если бы о таком одолжении Босса стал бы просить только сам Знаменский, то вряд ли бы чего из эгого вышло, но на Босса они насели уже вдвоем - и Знаменский, и Директор.

В соответствии с бродившими по институту слухами, которые не миновали и Игоря, именно напор Директора и его многочисленные напоминания о том, как часто проворачивал Борик разнообразные грязноватые дела на благо администрации, включая и самого Босса - о качестве бориковой науки речь, естественно, даже и не заходила - и привели к тому, что Босс, пусть и без большой охоты, но кое с кем поговорить согласился. Этого было достаточно - надо было отдать Боссу должное: даже если обешал он что-нибудь и без большой охоты, то обещанное выполнял, как из пушки.

Впрочем, справедливости ради, следует сказать, что только на Директора и Босса Знаменский не полагался и разрабатывал и собственные операции поддержки. Поскольку сведения из боссовской секретарской сочились, то детали этих мелких операций становились известны в Институте довольно широко, в результате чего многие брезгливо посмеивались. Постоянно применяемой домашней заготовкой Борика была следующая. Отловив в академических коридорах какого-нибудь члена отделения, но которому ему предстояло избираться, особенно, если член этот был не москвичом, он быстренько представлялся, не упоминая пока что о своих планах, а исключительно ради того, чтобы сказать, как популярно имя встреченного в научных кругах и как давно высказывал желание познакомиться с ним и показать свой выдающийся центр их Босс, то есть Генеральный. Некоторые, конечно, слегка удивлялись, с чего бы это Боссу надо было с ними знакомиться, да еще приглашать смотреть свой Центр, но поскольку имя Босса в советской иерархии стояло очень высоко и известно было практически каждому, то перспектива вступить с ним в личные отношения, да еще по его собственной инициативе, казалась вполне прельстительной, так что все безусловно соглашались и только спрашивали на предмет когда и куда прибыть. Тут Знаменский говорил, что он все немедленно выяснит и сообщит, после чего стремглав несся к Боссу. Тому история подавалась в несколько иной интерпретации. Получалось, что вот только что встретил Борик своего хорошего знакомого членкора или академика оттуда-то и оттуда-то, и этот встреченный просто таки горит желанием посетить их знаменитый Центр и, особенно, лично познакомиться с Боссом, который такое чудо создал. У Босса это займет десять минут, поскольку ему только и надо, что принять посетителя в своем роскошном кабинете для пары теплых слов, а экскурсию по Центру проведет лично Борик, но зато слухи о внимательности Босса к членам Академии получат новое подтверждение и только прибавят ему популярности. Да и самому Знаменскому, как он скромно и честно признавался, посредничество в организации такой встречи принесет повышенное внимание со стороны предполагаемого визитера, а может быть, в результате, и лишний голос на выборах. Босс порой слегка морщился, но соглашался. Поскольку в процессе визита вопрос о том, от кого, собственно, исходил начальный импульс для организации этой встречи – от жаждущего познакомиться с Боссом визитера или от жаждущего познакомиться с визитером Босса, никогда не поднимался, то в результате оказывались довольны все. И ничего не подозревавший о механизме своего визита отделенец, посмотревший прекрасное заведение и лично поручкавшийся с умевшим быть исключительно обаятельным Боссом. И Босс, который пользу в таких контактах тоже видел, да, к тому же, начинал привыкать к мысли о том, что связи в академических кругах у Знаменского действительно большие, так что никто не сможет его упрекнуть в том, что он вмыливает в академические ряды какое-то никому не известное фуфло. И, естественно, сам Знаменский, который, провожая довольного гостя на выход, теперь уже находил возможным деликатно довести до его сведения свои избирательные планы, полагая, что тот, увидев степень его близости к Боссу, вполне может и поддержать. Так и шло. Народ посмеивался, Борик рыл землю.

Строенные усилия Босса, Директора и самого Знаменского принесли свои плоды. Примерно дней за десять до выборов Босс вызвал Знаменского вместе с Директором и, выйдя к ним в приемную, в присутствии нескольких находившихся в ней человек, от которых это известие и прокатилось по Центру и Институту, вполне довольным голосом сообщил им, что вопрос решен полностью и окончательно и что вместо нужных для избрания пятнадцати или шестнадцати отделенческих голосов у них в кармане девятнадцать гарантированных и еще пара-тройка с очень большой вероятностью, так что Знаменский может спать спокойно или, точнее, даже не спать, а заказывать зал для банкета. Знаменский благодарно поизвизался и был отпущен наслаждаться известием, а Директор последовал за Боссом в его кабинет для обсуждения каких-то текущих вопросов.

V

Произошедшее далее никаким разумным объяснениям не поддается. Неразумных высказывалось множество, но неразумные - они и есть неразумные. Остается только полагать, что дело временно съехало в область чистой психиатрии. То есть, что от столь удачного завершения своих хлопот - во всяком случае Знаменский полагал их практически завершенными - Борис Глебович скоропостижно сдвинулся. Может быть, и не очень надолго, но всерьез. Так сказать, дорвался Игнашка до бражки, крыша и поехала. Во всяком случае, такое толкование позволяет хоть как-то врубиться в ряд поступков Борика, кои последовали практически немедленно велел за ключевым заявлением Босса, что место в академическом синклите Знаменскому гарантировано. Забыв старую мудрость, что на посуле, что на стуле - посидишь, да и встанешь, Борик, вместо того, чтобы, как было ему рекомендовано, готовиться к банкету, начал свою совершенно неожиданную игру. И снова - почему он начал ее до, а не после выборов - остается загадкой, ответ на которую могли бы дать только Господь Бог и квалифицированные психиатры. Разве что со страстным чинопочитанием провинциала он полагал, что прилюдно сделанное заявление Босса дает стопроцентную гарантию его успеха. Если так, то Борика подвело слабое знакомство с теорией вероятности, в соответствии с которой стопроцентную вероятность имеет только уже свершившееся событие. Но, как бы то ни было, налицо имеются только несомненные факты.

То есть, несомненными они стали с течением времени. А тогда никто не мог понять, что происходит, но буквально через три дня после памятного высказывания Босса в приемной, все почувствовали, что атмосфера вокруг Знаменского резко изменилась и происходит нечто непонятное. Первым это непонятное организовал в некое подобие информации всезнающий Петя Елизарский, который, столкнувшись с Игорем в корилоре, потянул его к ближайшему полоконнику и взволнованно зашептал:

- Сверни ушко крендельком и послушай. Ты знаешь, что Босс вдруг сменил милость на гнев и потребовал от Директора., чтобы Знаменский ни под каким видом не был избран? С чего вдруг, пока неясно, но похоже, что одуревший Борик еще до своего избрании решил Директора подсидеть. Теперь Директор как бес перед заутреней мечется, а до выборов всего неделя - попробуй тут человек десять переуговорить, когда их перед этим два месяца охмуряли именно за Знаменского голосовать! К тому же, Босс, похоже, сказал, что сам он идиотом выглядеть не желает и лично ни с кем говорить не будет. Так что Директор пусть как хочет, так и выкручивается, поскольку именно он всю историю затеял. А если не справится, то пусть на себя и пеняет! Слыхал про это чего-нибудь?

Игорь, в отличие от Пети, не слыхал и этого, в чем честно и сознался. Огорченный Петя побрел искать дополнительную информацию, а Игорь остался размышлять над услышанным. Поскольку лично его никакой поворот событий никоим видимым образом не касался, то размышлял он об этом недолго и переключился на что-то более актуальное. Но полностью отрешится от происходящего не удалось, поскольку слухи и разговоры множились и роились. Впрочем, окончательную картину произошедшего удалось восстановить только пост фактум, да и то полной уверенности в ее аутентичности ни у кого не было, хотя в общих чертах ее правильность сомнений не вызывала. Похоже, что дело происходило примерно следующим образом.

Чуть не на следующий день после того, как Босс сказал о членкорстве Знаменского как о решенной веши, Знаменский попросился к нему на личный прием. Это было странно само по себе, поскольку без согласия Директора прямые контакты его подчиненных с Боссом были просто немыслимы, а от Директора никакой информации не поступало. Заинтригованный Босс согласился и заперся со Знаменским минут на сорок. По истечении этого времени кабинет покинул вполне довольный Знаменский, а Босс вызвал в кабинет секретаршу. Как она потом рассказывала, был он в абсолютном и никогда не виденном ею бешенстве и потребовал немедленно найти хоть из-под земли и доставить к нему Директора. Директор был найден и доставлен. Теперь Босс заперся уже с ним. Обычно спокойный и сдержанный Босс на этот раз орал так, что кое-что доносилось и в приемную и позволяло сделать некоторые выводы по поводу происходящего. Именно эти первоначальные выводы боссовой секретарши, оказавшиеся впоследствии вполне справедливыми, и дали начало первой волне прокатившихся по Центру слухов о закатывающейся звезле Знаменского. Оказалось, что тот, оказавшись у Босса, немедленно взял быка за рога и изложил тому свои глобальные планы по переустройству Института.

Начал он с утверждения о том, что Директор ученый никакой и, несмотря на свое членкорство, никаким авторитетом в Академии и вообще у серьезных людей не пользуется. Справедливости ради, утверждение это отчасти было верным - над научными притязаниями Директора серьезные исследователи разве что в голос не смеялись, но, с другой стороны, его администраторские способности всеми признавались, как и умение налаживать связи и контакты, так что авторитета у него хватало. Наука самого Знаменского была не менее убога, но при этом столь же убоги были и его руководящие способности, если задача шла о чем-то большем, чем просто о делании кому-нибудь очередной пакости. Увы, сам он этого, похоже, не понимал, а посему упрямо гнул свою линию. Линия была прямой, как стрела. Он предлагал Боссу, чтобы тот сразу после, по боссовским же словам, предрешенного избрания Знаменского членкором заменил нынешнего Директора им, Знаменским, так что руководитель Института как был членкором, так членкором и останется, не понизив уровень этого заведения ни на минуту. Наука у Знаменского, в отличие от Директора, своя и хорошая, в его широких академических связях Босс сам имел возможность убедится, принимая визиты его многочисленных коллег и знакомых из научной элиты, а преданность свою лично Боссу, как и умение решать самые сложные институтские проблемы Знаменский успешно демонстрировал последние два года на посту секретаря институтского партбюро, полностью освободив Босса и Директора от необходимости делать вещи, которые им лично неприятны. Может ли быть у Института лучший глава? И он гарантирует, что при таком раскладе об Институте, а значит и о Центре, через пару лет весь мир заговорит как о цитадели самой выдающейся науки в Союзе. Директора же, который и не слишком умен, и недостаточно благодарен, и даже замечен несколько раз в недоброжелательных по отношению к Боссу высказываниях, можно оставить руководить каким-нибудь институтским отделом, или сделать замом Знаменского, или просто спихнуть куда-нибудь в другое место, чтобы не утяжелять институтскую атмосферу. Вот в таким, примерно, плане.

Босс выслушал планы и излияния, не моргнув и глазом. Более того, он вполне милым тоном поблагодарил Знаменского за лояльность и пообешал обдумать его соображения самым серьезным образом и уж, во всяком случае, держать их в полной конфиденциальности. Именно на этой точке счастливый Знаменский покинул его кабинет, а давший после этого волю своему бешенству Босс вызвал Директора и теперь орал на него. Из криков следовало, что Босс таких интриганов как Знаменский на дух не переносит, что сегодня они продадут Директора, а завтра его, Босса, что во всем виноват Директор, притащивший к нему этого своего подпердыша с академическими амбициями, что если Директор не может под боком разглядеть такое дерьмо, то действительно его способность руководить Институтом начинает вызывать сомнения, ну и так далее. Наиболее жесткой была постановляющая часть боссовского монолога. Он четко потребовал, чтобы усердный не по разуму Знаменский в Академию не прошел. Как это сделать - полностью на ответственности Директора, поскольку сам он позориться перед людьми не будет и переуговаривать никого не станет, хотя на изменение своей позиции ссылаться Директору разрешает. Если же Директор с поручением не справится, и через неделю Знаменский будет, все-таки, избран членкором, то Босс именно а соответствии с рекомендациями Знаменского и поступит, и Директор может сразу начать думать о другой работе. Ни много ни мало...

Конечно, вряд ли бы Босс стал на самом деле менять Директора на Знаменского. Сказано это было, скорее, в состоянии обшей ажитации и для вящего устрашения. Но Директор такие веши принимал очень даже всерьез, разумно рассуждая, что в деле, где на карту поставлены все жизненные планы, лучше перебдеть, чем недобдеть. Так что о его активности в течение остававшейся до выборов недели можно слагать легенды. Начал он с того, что собрал у себя тех из институтских руководителей подразделений, которые пользовались его относительным доверием. Абсолютным доверием, да еще на фоне истории со Знаменским, у него, естественно, не пользовался никто. Поскольку у каждого из них был хоть один знакомый членкор или академик из отделения, по которому предполагалось избрание Борика, то немедленная соответствующая обработка этих знакомых вменялась им в прямую служебную обязанность. Ссылки на то, что неудобно, что отношения недостаточно близки или знакомства недостаточно коротки, рассматривались как саботаж. Особо туго должно было придтись тем, кто форсу ради приписал себе более тесные связи с научными сливками, чем имел на самом деле, но тут им корить никого, кроме себя, не приходилось. Игоря чаша сия миновала, поскольку его университетский наставник числился в Академии по другому отделению. Впрочем и его, учитывая его общую влиятельность, все равно было велено ознакомить с ситуацией - вдруг сможет хоть кому нужное слово сказать. Остальным было указано со своих знакомых выборщиков не слезать, пока они не пообещают проголосовать против Знаменского. Сам Директор висел на телефонах, ежечасно куда-то отъезжал и, по слухам, даже дома появлялся заполночь. Даже в день голосования его еще видели хватавшим кого-то за руки и отводившим в сторонку на словечко прямо у входа в зал, где заседало отделение. Что он им говорил и что предлагал, не знал никто, но, судя по вполне довольному выражению его лица, дела продвигались неплохо.

Знаменский чувствовал, что вокруг него творится нечто непонятное и явно плохое, но понять толком ничего не мог. Босс и Директор его не принимали, ссылаясь на срочные дела именно в связи с надвигавшимся общим собранием Академии, а члены отделения, только что бывшие чуть что ни лучшими друзьями, начинали от него шарахаться, ничего при этом не объясняя. Тем не менее, он с радостным лицом терся в коридорах здания, где заседали отделения, и ждал объявления результатов голосования. Те, кто видел его лицо, когда было официально сообщено, что профессор Знаменский получил на два голоса меньше, чем было необходимо для избрания, говорили потом, что лучше бы они этого зрелища не видели никогда. Добрых пять избыточных голосов превратились в два недостающих самым мистическим образом! Впрочем, скорбь Борика компенсировалась неприкрытым восторгом все отдавшего для победы и в итоге победившего человека на лице Директора. Знаменский, севший, как говорится, в ящик по самый хрящик, кинулся выяснять, что произошло.

VI

После выборов выяснить, что именно случилось, оказалось куда проще, чем до выборов, так что уже через пару дней Борик располагал информацией, достаточной, чтобы понять, что Директор провел против него исключительно силы кампанию. И, можно сказать, прямо из рук выхватил заветное звание членкора. Совершенно обезумевший от всего произошедшего Знаменский оказался даже неспособным связать активность Директора и результаты голосования со своим разговором у Босса и отнес все это исключительно на счет директорской неблагодарности, зависти и интриганства. Поскольку итоги выборов изменить было нельзя, и поезд, как говорится, был уже ушедши, то он, совершенно оторвавшись от реальности, решил хотя бы поквитаться с Директором. Начал он, ни много ни мало, с пространной жалобы в партком Центра, текст которой уже на следующей день известен был каждому желающему полюбопытствовать.

Поверить в это трудно, особенно, учитывая общий склад характера и установившийся образ действий Знаменского, но, по-видимому, в результате такого невероятного фиаско - и неважно даже, что полная фетяска эта случилась исключительно по собственной его пакостной суетливости, которую он на тот момент как бы вычеркнул из сознания, приписав все свои беды выстроившемуся в его заколебавшемся сознании образу врага и ненавистника, то есть Директора - у него пропала способность даже в малейшей степени критически оценивать собственные действия. Но, как бы то ни было, в своем заявлении он написал буквально слелуюшее - дескать, он, Борис Глебович Знаменский, все годы своего пребывания в Институте верой и правдой служил трем богам - родной Коммунистической партии, великой Советской науке и лично выдуюшемуся ученому и организатору Генеральному Директору. Ничего удивительного, что, видя его старание, преданность, скромность и немалые успехи, лично Генеральный не просто пообещал ему поддержку, но прямо таки гарантировал поступление в членкоры со всеми вытекающими отсюда последствиями, и такая перспектива вызвала практически всеобщую поддержку членов Отделения, которые твердо обещали ему свои голоса. И вот на фоне такого, можно сказать, исторического для всего Центра решения, Директор всего лишь Института бросил наглый вызов воле Генерального, а, стало быть, и всей партийной линии, и путем низких интриг и грязных сплетен сумел повлиять на некоторых членов Отделения, в результате чего необходимых для избрания голосов он, Знаменский, не добрал. А посему требует партком принять самые строгие меры к предателю, отступнику и ренегату. Вплоть, извините, до исключения из партии и снятия с поста. Если же мер принято не будет, то он обратится непосредственно в отдел науки ЦК КПСС. В том, что там его поймут правильно, он не сомневается, но как тогда будет выглядеть Центр?

В парткоме, естественно, полностью охренели как от полной бредовости всей ситуации, так и от полного отсустствия информации о том, что же происходило в действительности. Секретарь отправился к Боссу. Тот прочел заявление и вызвал к себе Знаменского и Директора. О чем они говорили в начальственном кабинете, так и осталось тайной за семью печатями, поскольку на этот раз голос никто не повышал, и секретарше не удалось расслышать ни слова. Но, как бы то ни было, Директор и Знаменский вышли от Босса с лицами исключительно серьезными, после чего Директор отправился в свой кабинет, а Знаменский двинулся прямым ходом в партком, где его уже ждал вызванный звонком боссовской секретарши дежурный. Там он потребовал назад свое заявление, оставив взамен записку, из которой следовало, что забираемое заявление было написано в результате неадекватного восприятия событий, вызванного переутомлением, а посему он просит считать его недействительным, и никаких претензий у него ни к кому нет, за исключением чуства огромной благодарности, что судьба дала ему возможность работать под началом таких замечательных ученых и коммунистов как Босс и Директор. Вслед за этим Знаменский на две недели забюллетенил.

Когда он снова появился в Институте, то оказался по каким-то делам и в приемной Директора, где целая группа вечно толокшихся там сотрудников могла наблюдать показательную сиену. Выглянувший на секунду из-за своей двери Директор заметил Борика, вышел в приемную, подошел к побледневшему Знаменскому, дружески положил ему руку на плечо и совершенно отеческим тоном сказал:

- Привет, Борис! Как самочувствие? Надеюсь, все в порядке? А то, если надо, не спеши, отдыхай, пока полностью в норму не придешь. И не думай ни о чем. Что было, то быльем поросло. Мало ли, на кого что порой накатывает. Разобрались, и славно. Работай, как работал. Мы еще вместе горы свернем. Да и выборы не последние. Если что нужно, дай знать. Будь здоров!

Короткий монолог отзвучал. Директор удалился. Никто из хорошо знавших Директора не сомневался после этого, что неприятности Знаменского еще только начинаются.

И действительно, не прошло и месяца после возвращения Знаменского с бюллетеня, как на очередном ученом совете Директор голосом, полным печали, довел до нашего сведения, что на его имя поступило письмо, подписанное всеми без исключения сотрудниками лаборатории профессора Знаменского, в котором они жалуются на нетерпимую атмосферу в лаборатории и на то, что поглощенный своими личными делами Борис Глебович не уделяет должного внимания научной работе. Они неоднократно говорили с ним на эту тему, но в ответ слышали только грубости и необоснованные упреки в собственной лени. В результате, поскольку увольняться из Института они не хотят, то вынуждены обратиться в дирекцию и в Ученый Совет с просьбой передать их ставки в другие лаборатории, где разрабатывается родственная тематика, оставляя выбор зтих лабораторий целиком на усмотрение именно дирекции и Ученого Совета. Знаменский, который, похоже, тоже понимал, что дешево отделаться ему вряд ли удастся, сидел как оплеванный, но без особого удивления на лице. Спорить или оправдываться он тоже не стал, согласившись, что за последнее время обстановка в лаборатории складывается не лучшим образом. Остальные завлабы, хотя особого уважения к работникам Знаменского и не питали, от лишних ставок тоже отказываться не стали, деловито рассуждая, что сотрудник-то может с течением времени и уволиться, а ставка останется навсегда. Так что лабораторию Знаменского растащили в пять минут. Интересно, однако, что, как выяснилось впоследствии, все ставки были переданы к соседям с повышением на одну ступень. Так что, если, к примеру, от Знаменского уходил подписавший коллективку лаборант, то в соседнюю лабораторию он нанимался уже старшим лаборантом, а, скажем, младший научный сотрудник также мгновенно превращался в старшего. С соотвествующими изменениями в зарплате. Поговаривали, что именно такая цена была предложена Директором или кем-то еще от его имени за участие в жалобе, но, с учетом общей нелюбви к Борику, никто в этой щекотливой ситуации копаться не стал. Да и сами жалобщики помалкивали. Но это стало известно потом, а пока что Директор участливо обратился к Знаменскому:

- Борис, а ты-то что теперь делать будешь? Тот пожал плечами:

- Новых буду набирать.

Директор усилил давление:

- Новых - это хорошо. Одна проблема - где ставки брать? Люди-то от тебя со ставками уходят. Ну, хорошо, в Институте сейчас есть несколько ставок - один старший, один младший, и два лаборанта. Их я тебе дам. А остальные?

- Наберу потихоньку. В Академии попрошу. Еще где-нибудь.

- Может получиться. Но ведь это немалого времени потребует. Я-то, конечно, поддержу. Босс, я уверен, поддержит, но все равно - пока письма, пока утверждения, пока конкурсы, пока реальные люди появиться... Год, ведь, как минимум...

- В общем так...

- Вот-вот. А у меня министерство на шее. Ты ведь знаешь, что лаборатория утверждается как самостоятельное подразделение, только если в ней не меньше восьми человек, включая завлаба. А у тебя только пятеро получается. Ну, квартал еще можно потянуть. А год... Сам понимашеь,

- Так что же делать?

- Давай мы вот что сделаем - пока ты недостающие ставки будешь искать, мы тебя, чтобы гусей не дразнить, переведем из завлабов в руководители группы. И в рамках правил и в зарплате практически не потеряешь. А если ставки достанешь, то мы вновь лабораторию утвердим. Идет?

- Подумать надо...

- Ну, ты думай. Только не очень долго, чтобы мы на следующем Ученом Совете с этим вопросом закончили. И ищи пока людей на ставки, что я тебе сейчас даю.

На этом разговор закончился, но все понимали, что для Знаменского предложенное решение смерти подобно - все его просьбы о новых ставках Директор наверняка заблокирует, а опускаться с завлабского уровня на уровень группы на неопределенно долгий срок Борик и сам не захочет. Да, к тому же, и где гарантия, что через какое-то время группа не выступит с таким же письмом, как сейчас выступила лаборатория? Директор-то тот же остается!

Поэтому никто особенно не удивился, когда на следующем ученом совете вместо утверждения новой группы для Знаменского была оглашена информация о его уходе по собственному желанию. Директор, конечно, был человек жалостливый - поймал таракана, лапки оторвал, отпустил. Да и потом слишком уж долго он Знаменского не доставал. Правда, на первом месте, куда тот сунулся, ему дали от ворот поворот уже после конкурса, буквально перед самым выходом на работу. На втором, как-то быстро выяснилось, что Знаменский вдруг оказался невыездным, а тот институт как раз совместную работу в венграми вел, так что невыездной завлаб им оказался ни к чему, и буквально через два месяца после начала работы ему пришлось уходить. В третьем месте тоже какая-то чепуха приключилась. Вот, кажется, только после этого он стабильно осел в крошечном институтике ведомства, которое от их институтских дел так далеко, что там и имен Директора и Босса, похоже, и не слыхали. Ну, и слава Богу. Может, до пенсии спокойно доработает…

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ. КГБ - ДРУГ ЕВРЕЕВ

I

Евреев в Институте было довольно много. Особенно, по тем временам и по сравнению со многими другими научными учреждениями, руководители которых проводили жесткую кадровую политику и не желали иметь дело с подозрительными инородцами, которые, к тому же, того и гляди подведут под монастырь в связи со своей генетической тягой к перемене мест. Еще при первом знакомстве с Институтом и его сотрудниками Игорь отметил про себя довольно заметную прослойку еврейских лиц и фамилий среди сотрудников. С одной стороны, он воспринял это вполне одобрительно, а с другой - почти как должное. Дело в том, что сам Игорь, хоть и был евреем, но в течение своих прожитых в Союзе тридцати с гаком никаких связанных с этим сложностей и неприятностей или, точнее, никаких особых сложностей и неприятностей, он не имел. Разумеется, в детстве поддразнивали, но достаточно беззлобно, так что даже ни с кем подраться или просто раздружиться ему из-за этого не пришлось. И в Университет он поступил на удивление легко, хотя потом сокурсники-евреи из других городов и говорили ему, что они как раз и приехали в Москву из своих родных мест, поскольку тут правила несколько более человекообразные, а вот если бы он попробовал со своими еврейскими лицом и фамилией ткнуться, скажем, в какой-нибудь киевский ВУЗ, то ему сразу объяснили бы, что к чему - никакие школьные медали и характеристики не помогли бы. Так что ему, можно сказать, повезло с местом рождения и обучения. Про кафедральные его годы и говорить не приходится - для зава, под которым он начал работать еще студентом и так все время до перехода в Институт и проработал, такой проблемы просто не существовало. Так что, пусть даже с других кафедр, где у власти стояли люди другого закала, разные истории до Игоря и доходили, но его самого все это как бы и не касалось. И хотя он отлично знал, что в стране происходит, и, как и положено нормальному человеку, да еще и еврею, переживал сильно и негодование испытывал несомненное, но при этом почти бессознательно решил, что судьба решила все эти проблемы пронести мимо него. Потому и воспринял ситуацию в Институте как вполне нормальную и только много позже понял, что на самом-то деле происхождение еврейской прослойки в Институте не имело ничего общего с интеллигентским неприятием любой великодержавности или национальной розни, а базировалось исключительно на соображениях сугубо прагматических.

Дело в том, что когда и весь гигантский научно-технический центр и являвшийся его часть собственно их Институт только создавались, вопрос укомплектования подготовленными кадрами стоял, так сказать, во весь рост. И сам по себе НТЦ и имена его руководителей, хорошо известные в узких приначальственных кругах, широкой научной общественности говорили не слишком много, и, невзирая на всяческие посулы, толпы выдающихся претендентов на имевшиеся многочисленные вакансии дверей с петель не сносили. А брать кого попало ни Генеральный, ни Директор, естественно, не хотели, разумно полагая, что доступная на рупь десяток серость яркими красками даже в их новом заведении не заиграет. Вот тогда-то и были выработаны два вполне себя оправдавшие подхода. Во-первых, они начали собирать толковую, но не имевшую особых перспектив для роста молодежь из Университета, сразу предлагая ей прыжок, как минимум, через ступеньку карьерной лестницы - именно так в Институте очутился и Игорь, а во-вторых, они решили привлечь к делу некоторое число уже завоевавших себе приличное научное имя евреев, которым в их собственных учреждениях - а таких по тем временам было немало - кислород перекрывали все сильнее, стараясь выжить их всеми доступными способами еще до того, как они подали заявление на выезд, чего, по мнению руководителей тех учреждений, они не сделать просто не могли, раз уж такая возможность у них имелась. А тут демонстрировались полное понимание, доверие и поддержка, предлагались почти идеальные условия для работы и даже маячило где-то на горизонте международное сотрудничество. Плюс к этому, умело распространявшаяся информация, что при уровне связей Генерального на самом верху, ему - а значит и его сотрудникам! - будет зеленая улица в чем угодно, включая и кадровую политику, лишь бы был прок, и успешно шла работа, призванная подтвердить высокий уровень советской науки (впрочем, в значительной мере, это было чистой правдой и на самом деле). Ну как откажешься? Вот так народ и пошел, и создал то самое слегка семитическое лицо Института, которое и увидел Игорь.

При таком раскладе истинное отношение руководства к определенной части своих сотрудников сильно отличалось от того, к чему привык Игорь на своей университетской кафедре. То есть, что там думал себе витавший в почти заоблачных сферах Генеральный, простым смертным знать было не дано. Можно было только догадываться по некоторым косвенным признакам. В первую очередь, по тому поведению, которое демонстрировал Директор игорева Института. Вот с ним никаких неясностей не возникало. Он полагал себя вполне цивилизованным рабовладельцем, выкупившим дюжину приговоренных к распятию за непокорный нрав рабов и предоставившим им стол и кров. За это - именно за это, поскольку жизненная философия Директора иного принципа, чем баш на баш, не принимала и даже не предусматривала его существования - они должны были денно и нощно на него молиться, непрерывно демонстрировать полную и абсолютную лояльность и пахать, как проклятые. Да - и группами больше, чем по два, не собираться. Достаточно было ему заметить, что на каком-нибудь институтском ученом совете группа завлабов с еврейскими фамилиями образовывала в зале заседаний кластер, располагаясь по соседству друг с другом, как можно было не сомневаться в том, что сразу же после совета он поинтересуется у каждого индивидуального представителя этого кластера как бы в шутку, но на самом деле совершенно всерьез, что это за еврейский заговор они готовят и на какую тему предполагают совместное выступление. Никакие оправдания не помогали, и душа его оставалась в смущении долгое время. Да, к тому же, при каждом мелком разногласии с представителями “выкупленной” общины, Директор немедленно начинал упрекать их в черной неблагодарности и красочно расписывать, в каком говне все они находились бы, если бы не его и Генерального благодеяния. Вот в таком, примерно, виде все и проистекало. Более того, впоследствии, начиная с какого-то момента, когда авторитет их учреждения и качество проводимых работ стали общепризнанными и в дополнительном вливании подозрительной по чистоте крови уже не нуждались, было, по-видимому, решено, хотя официально и не объявлено, что хватит баловства и пусть уж что есть, то остается, но в найме на работу новых евреев потребности больше нет. Тем более, что какое-то количество “облагодетельствованных” из их учреждения на историческую родину, все-таки, отбыло, и верховному начальству порядком надоело использовать свое высокое прикрытие для отмазывания от упреков недоброжелателей (а их, естественно, тоже хватало) в том, что было принято эмфемистически именовать “недостатками в идеологической работе”. Пора становиться, как все.

II

Именно с новой кадровой политикой дирекции и была связана очередная произошедшая с Игорем история. Дело в том, что при всей привлекательности их институтской жизни в глазах, как принято было говорить, широкой научной общественности, не слишком хорошо осведомленной о конкретных деталях внутреннего бытия Института – все-таки, привычка не выносить сора из избы заложена была в советском человеке генетически, да, к тому же, многие из деликатных особенностей институтской атмосферы объяснять посторонним было очень даже непросто, могли бы решить, что зажравшиеся сотрудники привилегированного учреждения просто выпендриваются и бесятся с жиру – некоторая текучесть кадров в Институте имела место быть. Причем текли, естественно, по преимуществу те кадры, которым в результате утекания терять было особенно нечего. Оно и понятно – скажем, завлабу или старшему научному найти хорошее место, да еще с тем же уровнем снабжения и оборудования, что и в Институте, было делом непростым, так что, обстоятельно взвесив все плюсы и минусы, такие люди обычно предпочитали оставаться в Институте, даже если кое-что им сильно не нравилось. Ну, держались подальше от Директора и его присных и делали себе свою науку. Во многие других местах бывало и не в пример хуже. А вот среди многочисленных мэнээсов и старших лаборантов робинзонкрузовской манеры подсчитывать всяческие “за” и “против” еще не развилось, спрос на них везде был немалый, а прелести независимых исследований и загранкомандировок им пока что не причитались по их невысокому иерархическому положению, так что терять им было мало чего и на подъем они были куда легче. Потому периодически и уходили в поисках лучшей доли. А мелким и средним начальникам вроде Игоря надо было заполнять ставки новыми квалифицированными кадрами. Жизненная, так сказать, рутина.

В тот момент Игорь искал старшего лаборанта, пригодного для работы с животными. Парень, который делал эту работу в лаборатории уже два с лишком года и Игорю очень нравился, резко решил уходить. Дело в том, что парень этот помимо своей лабораторной деятельности сильно увлекался ездой на мотоцикле и все свободное время проводил со своими друзьями из только зарождавшегося тогда в Союзе движения байкеров. Естественно, что и свой внешний облик байкер-лаборант или лаборант-байкер – кому что больше нравится - поддерживал в соответствии с требованиями своей малой социальной группы: ходил в черной коже, мотоциклетный шлем снимал, похоже, только в лаборатории и, может быть, в постели, щеголял наколками на всех доступных взгляду местах, в одном ухе носил круглую серьгу, а в другом просверленную пулю – ну, в общем, понятно. Игоря все это слегка веселило, но смущало не слишком, поскольку работал парень действительно хорошо и с умом, а вот Директор, с которым кожаный юноша, находясь при полном своем байкерском параде, имел неприятность столкнуться в институтском коридоре, выдал ему по максимальной программе, в самой, мягко говоря, неделикатной манере, да еще и в присутствии сновавших по коридору сотрудников, растолковав парню, что выродкам и дегенератам в его Институте не место, а место им в лагере (и, естественно, не в Артеке) или, если сильно повезет, в цирке, что вахта получит немедленный приказ не впускать никаких клоунов в здание Института, и что сам урод должен немедленно исчезнуть в ближайшем сортире и оставаться там, пока не сведет своих дурацких татуировок и не засунет себе вынутую из уха пулю сам должен понимать куда. Получасом позже, после того, как Директор выяснил, к чьей лаборатории несчастный “ангел ада” приписан, свою порцию помоев получил и Игорь. Ну, Игорю-то было не привыкать, так что он, упав в дерьмо, отжался, облизнулся и пошел работать, а вот сильно гордый лаборант однозначно высказался, что, дескать, в заведении, где начальником такой мудак и хам, он оставаться не собирается, и как ни пытался Игорь его отговорить, обещая надежно прикрыть от всех возможных неприятностей, заявление об уходе подал на следующий же день. Вот Игорь нового лаборанта и искал.

Пропустив через свой кабинет с десяток потенциальных кандидатов, рекомендованных друзьями и коллегами или просто откликнувшихся на объявление, выпущенное Игорем через отдел кадров, он, наконец, наткнулся на то, что искал. Опять это был парень – то ли Паша, то ли Витя, Игорь со своей плохой памятью на имена как-то прослушал, да еще и здоровый, как шкаф, но зато исключительно приличного вида и манер, без всякой мотоциклетной кожи, наколок и серег и, к тому же, с именно таким опытом работы, какой Игорю и требовался. Игорь облегченно вздохнул и велел парню, не отходя от кассы, заполнить все положенные анкеты, написать заявление о приеме на работу и быть готовым к появлению в лаборатории чуть что не на следующий день. Подождал, пока бумаги будут подготовлены, поставил на первой странице свою визу, отпустил парня домой готовиться к новой работе и тут же лично отнес всю папочку секретарше Директора для немедленного наложении начальством резолюции “в приказ”, поскольку никаких оснований не получить такую резолюцию или даже просто промедлить с ней он не видел. Попросил секретаршу позвонить ему, как только бумага будет готова, вернулся к себе и занялся текучкой.

Сосредоточиться на работе Игорю, однако, не удалось. Директорская секретарша позвонила почти сразу и, к его великому, удивлению не попросила зайти и забрать оперативно подписанную бумагу, а совсем напротив - передала ему указание немедленно и лучше даже бегом явиться к Директору в кабинет для каких-то выяснений. Что именно надо выяснять, Игорь себе представлял не очень, но к Директору, разумеется, заспешил, предположив по дороге, что тот просто хочет заодно с передачей подписанного лаборантского заявления выяснить какие-нибудь рабочие дела, а какие именно – сам и скажет, когда Игорь появится в кабинете. Вышло, однако, по другому. Секретарша махнула Игорю в сторону кабинета, и он, постучав, вошел. Дальше текст пошел, мягко говоря, занимательный. Директор, поднявшись из-за стола и не дав Игорю даже поздороваться, резко заговорил:

- Тебе что, проблем не хватает? Ты хочешь со мной нормальные отношения иметь или подставлять меня хочешь? Ты что под идиота косишь? Тебе старых неприятностей мало? Так я тебе таких новых устрою, что век не забудешь?

Совершенно ошеломленному Игорю удалось, наконец, вставить слово.

- А что случилось-то? С чего это вы на меня набросились? Может, для начала хотя бы объясните, почему столько шума?

- Сам понимать должен! – зло буркнул несколько откричавшийся Директор, по виду и интонации Игоря понявший, что тот и впрямь еще не врубился, - Ты кого мне в Институт тащишь?

- В каком смысле?

- В буквальном! Чьи бумаги ты мне “в приказ” подсовываешь?

Игорь совершенно растерялся от того, что Директор по совершенно неясной причине заостряется на такой мелочи, как зачисление какого-то старшего лаборанта.

- Вы о чем? Об этом новом лаборанте, которого я вместо мотоциклиста беру? Так вы же сами того практически выгнали. Он после того, как вы его перед всеми дегенератом обложили, сразу и уволился. А мне же опыты надо продолжать. Вот и нашел подходящего. И не мотоциклист. И вообще – если вы начнете в такие мелочи, как лаборанты, влезать, то у вас на действительно серьезные дела просто времени не останется. Или тут что-то такое, чего я не понимаю?

- Все ты понимаешь! Просто выгодно под дурачка работать! Лучше бы мотоциклиста удержал. А то своих тянешь и делаешь вид, что так и надо.

Игорь начал догадываться, в чем дело, но решил удостовериться наверняка.

- Что значит – своих и как, собственно, надо на самом деле?

- А так надо, чтобы гусей не дразнить. Мало я евреев в Институт набрал? Сколько вас у меня? И все на хороших работах. И никому не на что жаловаться. Ну так поимейте же совесть! Сколько можно! Ладно, профессоров держу – так теперь вам и в лаборанты только евреи подходят. А перед КГБ мне опять отдуваться? Что у тебя других кандидатов не было?

Игорь убедился в том, что его догадка была правильна, и, в свою очередь, начал закипать, что, в общем-то, ему было не особо свойственно.

- Во-первых, никого и никуда я не тяну. Во-вторых, подбираю таких, кто сможет работу выполнять, за которую вы сами с меня же и спрашиваете. И как всегда, с руганью и криком. И в-третьих, я вам не гестапо – лаборантам национальность проверять. Тем более, что у парня и имя, и фамилия, как вы сами легко можете убедиться, совершенно нейтральные, да и на еврея он не похож. А и похож бы был, так я все равно не в пятый пункт заглядываю, а по другим параметрам людей оцениваю – кто для работы хорош, того и беру. И вы меня знаете – буду на своем настаивать!

- Ты мне тут целку не ломай! Ишь, какой принципиальный! Я, значит, гестапо, а ты голубчик. Чистыми все хотите за моей спиной оставаться.

- А причем тут ваша спина? Пожалуйста, я с удовольствием всем буду говорить, что вы не хотели этого парня брать, а я вас уломал. Пусть на меня собак вешают, если вобще кому-то в голову такое паскудство придет.

- Придет, милый. Еще как придет. Знаешь, сколько у нас с Генеральным уже бесед в КГБ было, что мы одни в таком количестве евреев держим? Готовим, так сказать, кадры для потенциального противника. А мы отбиваем вас, что есть сил. А вы вместо спасибо только наглеете. Но теперь все – даже мы ничего больше сделать не сможем. И не станем. Есть строгая инструкция КГБ – евреев больше не брать. Вот и не будем. Прямо с твоего протеже и начнем.

- Какая инструкция? Что вы говорите? Такого даже раньше не было! Кто такое подписать может? Не Гиммлер же у нас у власти. Покажите мне эту инструкцию или визируйте парня! А и покажете, так я хоть до Политбюро дойду, но узнаю, кто это такие инструкции пишет, подписывает и в жизнь претворяет! Слава Богу, не при нацистах живем. И даже не при Сталине.

Директор, зная, что когда на Игоря, что называется, “находит” (а сейчас он почувствовал, что Игорь задет сильно и именно это и происходит), то голосу разума он внемлет не слишком и в разговоре, а то и в действиях, может дойти черт знает до чего и подставить не только себя, но и свое руководство, перегибать палку тоже не хотел и попытался подвести марксистский базис под жилетку.

- Ну что ты кипятишься. Сам знаешь, что вокруг творится. А ваш брат все равно спокойно сидеть не может. Но я из-за какого-то вшивого лаборанта неприятностей не хочу. Другого найдешь. И уж если тебе так по поводу инструкций любопытно, то вот в КГБ и выясняй. Пожалуйста! Они тебе прямо за счастье почтут разъяснить. И при ком ты живешь – тоже объяснят тебе во всех деталях. Приемная у них на Кузнецком, если тебе это еще не известно. Ну, а пока ты к ним еще не сходил, забирай свои бумаги и больше меня этим делом не тревожь. Неужели тебя прошлый опыт ничему не научил?

- И схожу, и спрошу, и разберусь, и к вам обратно за подписью приду, - уже несколько спокойнее сказал Игорь, забирая протянутую ему папочку и покидая кабинет под саркастическое директорское:

- Ну-ну…

III

В свою лабораторию Игорь шел как оплеванный. К тому же в дважды повторенных словах Директора о его, Игоря, прошлых неприятностях – а Директор ничего просто так не говорил, тем более, дважды – ему явственно была слышна угроза, что ему совсем не нравилось. Тем более, что вспомнить действительно было что. Не было сомнений в том, что Директор адресовался к имевшему года за три до того разбирательству на парткоме всего НТЦ игорева дела, возникшего на основе адресованной парткому анонимке. Тогда, неизвестный борец за чистоту советских научных рядов бдительно предупреждал (а, может, и предупреждала – кто станет разобраться в половой принадлежности анонимщика?) партком (и, разумеется, компетентные органы, поскольку анонимка заботливо информировала о направлении копии письма и в КГБ), что Игорь устроил из своей лаборатории перевалочный пункт по отправке советских ученых еврейской национальности за границу – то есть в Израиль и даже, что еще страшнее, прямо в США. В качестве доказательства такого обвинения анонимка сообщала, что за последние два года из лаборатории Игоря эмигрировало трое молодых специалистов, никто из которых более года в Институте не задержался. Объяснение такому массовому явлению может быть только одно – скрытый агент сионизма, то есть Игорь, пользуясь недостаточной бдительностью и даже, можно сказать, мягкотелостью институтских властей, берет к себе на работу тех, кто планирует предательский отъезд и чья гнусная антисоветская суть уже стала ясна коллективам их предыдущих учреждений. Там их, в соответствии с требованиями компетентных инстанций, не желали терпеть и лишнего дня, а Игорь дает им возможность пересидеть на государственной зарплате оставшиеся до окончательного предательства месяцы, что не может до глубины души не возмущать честных советских людей. В заключение требовалось принятие решительных мер, из которых, судя по рекомендациям автора, увольнение было безусловно самой мягкой…

Справедливости ради, следовало признать, что все перечисленные неизвестным недоброжелателем отъезды действительно имели место. Но вот того, что Игорь соорудил из своей лаборатории такой как бы пересадочный пункт для отъезжающих сознательно и целенаправленно, сказать было никак нельзя. До такой степени солидарности с одними и оппозиции другим он как-то никогда не доходил. Скорее, сложившаяся ситуация была результатом причудливого смешения его интеллигентского конформизма, общей душевной доброты и на удивление прочно въевшегося в его инородческую кровь исконно русского “авось пронесет”. Иными словами, он, конечно, понимал, что кое-кто из обращавшихся с просьбой о работе долго задерживаться у него, да и вообще в Союзе, не предполагает – особенно ясно это было в отношении тех, кто приходил из мест вполне престижных, типа того же Университета, но сказать, что у него лаборатория не проходной двор, да и по шапке ему самому при слишком частом повторении таких ситуаций, в общем-то, тоже может перепасть, язык у него не поворачивался. К тому же, ситуация с отъезжающими ему была через друзей и родню – ехали тогда пачками - хорошо знакома, и он знал, что людей, как правило, заставляли увольняться со своих мест, как только становилось известно о том, что они подали на выезд - соответствующие инстанции торопились с такой информацией, как могли, то есть, задолго до того, как в каких-то неведомых высотах выносится решение отпустить - не отпустить. Ну, и каково тем крутиться без работы, а, значит, и без зарплаты? Даже вагонов разгружать и то на всех не хватит, или там улиц подметать. При всем при том и отказов хватало, а тогда история затягивалась на неопределенное время, и деньги становились еще нужнее. И как на таком фоне было не брать, когда возможность имелась, он себе представлял не очень, хотя знал, что многие другие даже в их, вроде бы, довольно беззубом, по большому счету, Институте отказывают и никакими угрызениями не терзаются. Нельзя было, конечно, полностью исключить и голос крови, подсознательно требующий помочь своим, но кто его там разберет подсознание это… Ну и, естественно, на чем-то неосязаемом или даже вовсе ни на чем основанная надежда, что как-нибудь все обойдется – в конце концов ведь работают же люди в течение какого-то времени и даже хорошие статьи публикуют к вящей, так сказать, славе институской - тоже играла не последнюю роль, хотя он и понимал, что насовать ему лыка в строку, если вдруг кому-то понадобится, можно будет по самое не хочу. Вот кому-то и понадобилось.

А парткому тогда, разумеется, надо было как-то реагировать. То есть, что значит – “как-то”? Надо было собраться, вызвать и строго осудить, чтобы другим было неповадно. Именно этим немедленно и занялись. К счастью – если вообще в таком контексте можно говорить о каком-то счастье – вся ситуация не стала для Игоря абсолютной неожиданностью. В Институте к нему относились неплохо, и один из парткомовцев конфиденциально сообщил ему о грядущем разбирательстве и даже сообщил по памяти примерное содержание зловредного письма. Так что Игорь, хотя и сильно нервничал, гадая, чем, собственно, все это разбирательство может закончиться, но мог хоть немного продумать свои защитительные аргументы. К тому же, помимо воли, его сильно интересовало, по какому сценарию будет развиваться обсуждение его проступков и какими словами будут пользоваться парткомовские деятели, требуя его к ответу. Впрочем, долго ждать не пришлось. И недели не прошло после полученного шепотом в коридоре предупреждения, как неизвестный ему до того голос девицы, выполнявший при парткому функции “подай-принеси-собери взносы”, сообщил ему по телефону, что парткомовский ареопаг желает видеть его на своем заседании в следующую среду. Его вопрос стоит в повестке дня первым и ему надо приготовиться ответить на вопросы о постановке политико-воспитательной работы (начались эвфемизмы) в его лаборатории. Уважительной причиной для неявки на партсобрание может быть только смерть.

В ту самую среду заседание, ради которого вежливый Игорь даже нацепил редко носимый галстук, развивалось, по-видимому, вполне по протоколу. Внушительно выглядевшая дама из научно-организационного отдела, которая была на тот отчетный период секретарем парткома и лично вела заседание, церемонно представила Игоря, приглашенного в комнату, где собрался ареопаг, минут через десять, после того как собрались сами парткомоцы, присутствовавшим, хотя все они его и так знали, уж во всяком случае, хотя бы в лицо - неудивительно после стольких лет в Институте. Игорь выдал общий, несколько скованный поклон. Партийная начальница с положенной случаю высокопарностью начала:

- Теперь следующий вопрос повестки дня. Сейчас, когда партия и правительство уделяют такое внимание организации и развитию научных исследований в нашей стране, исключительно важно правильно нацеливать ученых, особенно, молодых, на решение важнейших народно-хозяйственных задач. И это проблема уже не только и даже не столько чисто научная, сколько политико-воспитательная. За что и насколько болеют душой наши молодые специалисты? С каким запасом патриотизма и любви к Родине они приступают к решению стоящих перед ними научных задач? От того, как именно они ориентированы, в том числе, и своим непосредственным руководителем, успех их работы зависит не меньше, чем от владения теми или иными методиками. Вот мы и решили пригласить на заседание одного из наших молодых завлабов, чтобы он рассказал нам, как именно он воспитывает он молодежь у себя в лаборатории. Что ж, расскажите, а мы послушаем.

Игорь понял, что заходят издалека и про анонимку, во всяком случае, пока, упоминать не собираются. Он решил, что спокойнее всего будет сделать вид, будто он принимает все происходящее за чистую монету, и отвечать в том же ключе.

- Ну, для начала я хотел бы поблагодарить партком за то, что именно к моей лаборатории проявлено такое внимание. Во всяком случае, для меня это означает, что про нас в НТЦ знают, что само по себе лестно, если вспомнить, сколько у нас всего подразделений.

Игорь заметил, как несколько присутствующих переглянулись с некоторым смущением – дескать, что это за придурок, он что, не понимает, что его не хвалить, а дрючить вызвали – и понял, что тон он выбрал самый правильный. А потому бодро и продолжил:

- В смысле политико-воспитательном вы, может быть, захотите меня в чем-то и поправить. Буду только благодарен – завлаб я еще довольно свежий и не всему мог еще научиться. Так что для начала просто хочу вам рассказать, как я сам понимаю ситуацию. Как вы знаете, народ у нас работает, в основном, молодой, хорошо образованный и политически грамотный. Поэтому, скажем, политинформации проводить для них вряд ли целесообразно, равно как и вывешивать на стене вырезки из центральных газет. Все равно все важнейшие политические решения и новости в той или иной форме в лаборатории в течение дня обсуждаются – и в чайной комнате, и в курилке, и просто в разговорах, и, насколько я знаю, на основную линию нашей политики люди реагируют с полным пониманием. Это, как бы, данность. А вот количество и качество выполняемой работы являются для меня основными критериями того, с полной ли отдачей отвечают люди на заботу партии и правительства. Если человек проводит в лаборатории двенадцать часов вместо официальных восьми и за полгода нарабатывает материал на патент, который может принести стране и новый продукт и валюту за продажу лицензии за рубеж, или на пару статей, пригодных для представления в хорошие международные журналы, что, естественно, служит укреплению престижа советской науки, а, значит, и страны, то я считают, что человек ориентирован правильно и работает на пользу своего народа с полной отдачей. И, в общем, примерно такую команду мне и удалось подобрать. Если вы посмотрите на количество поданных патентов и опубликованный статей в расчете на одного сотрудника, то я думаю, что вы со мной согласитесь. К тому же…

- Да-да, - неожиданно перебила Игоря секретарша, понимая, что его несет не туда и чем больше он будет говорить про публикации, тем труднее будет вернуть его к вопросу об отъезжантах – мы, конечно, знаем про ваши несомненные успехи. Но воспитательная работа, все-таки, шире, чем это. Вот вы сказали, что вам удалось подобрать хорошую команду. А вы не можете сказать нам, какими именно критериями вы руководствовались и руководствуетесь при подборе кадров? Что для вас важно, а что не очень?

- Теплее, - прикинул Игорь – но тактику менять пока рано.

- В общем-то, самыми очевидными. Примерно теми же, какими, насколько я помню, руководствовались генеральная дирекция и Директор нашего Института, когда приглашали на работу меня и моих коллег (выкусили - вот теперь поспорьте с Генеральным!). Во-первых, хорошее образование. Пусть это не прозвучит снобизмом, но обычно оказывается, что выпускники, скажем. МГУ, Физтеха или МИФИ, обладают большим потенциалом. Во-вторых, опыт работы. Конечно, если человек занимался примерно тем же, чем ему предстоит заниматься у меня, так я, при прочих равных, возьму его скорее, чем того, кого надо обучать от нуля. Хотя некоторых и обучали. Потом, конечно, стараюсь понять, действительно ли человека работа интересует или будет, как в банке, от и до сидеть и все. Это обычно сразу видно. Да, может, конечно, и глупо, но всегда спрашиваю, занимаются ли люди спортом и играют ли в шахматы. Я понимаю, конечно, что это мой индивидуальный подход, но как-то получается, что спортсмены, если не за сборную Союза выступают – те заняты очень, и шахматисты склонны к нетривиальным решениям и вообще и работают много и без устали и соображают хорошо. Потом…

- А на анкетные данные вы хоть какое-то внимание обращаете, - уже во второй раз перебила Игоря секретарша.

- А на какие? Поскольку почти исключительно молодежь, так все комсомольцы. Судимых ни разу не попадалось. Родственники за границей в наши дни, вроде бы, криминалом не являются, да все равно это случаи, если так можно выразиться, эксквизитные. А на что еще смотреть-то?

Секретарша несколько смутилась, поскольку явно не хотела открыто и во всеуслышание говорить, что именно она имеет в виду. Игорь же, со своей стороны, решил, что будет валять примерного дурака до тех пор, пока не заставит ее или еще кого-то из присутствующих высказаться прямо и уж тогда найдет, что сказать в ответ.

- Ладно, об этом потом. А пока что скажите, а как у вас с текучестью кадров.

- Ну, как с текучестью… В общем и целом пожаловаться не могу. Костяк хороший. Но, конечно, некоторые уходят. Немного, но уходят.

- А почему же уходят, если у вас так хорошо все организовано?

- Трудно какой-то один общий ответ дать. У всех свои причины. Вот недавно одна хорошая сотрудница уволилась – так буквально со слезами. Ей у нас очень нравится, точнее нравилось, и результаты вовсю шли. Но ей в один конец до работы почти полтора часа ехать. Пока детей не было – как то получалось. А вышла после декрета, так поняла, что не может. И сама устает, и ребенку меньше внимания, чем следует. Нашла работу близко к дому. Конечно, с нами никакого сравнения, но кто ее упрекнуть может? Со своим-то жильем у нас, как вы сами знаете, пока туго. Я уж об этом не один раз говорил.

Кое-кто из парткомовцев начал уже улыбаться, понимая, что ввести вопрос в нужное русло никак не удается. Поняла это и парткомовская начальница, решив быть попонятнее.

- А вам, все-таки, не кажется, что у целой группы ваших бывших сотрудников, которые у нас не задержались, есть нечто их всех объединяющее?

Игорь начал изображать полного идиота:

- Что вы имеете в виду?

- Ну, вот несколько человек у вас только по году или чуть больше провели. А потом и вообще из страны уехали. Чем же они у вас занимались?

- Да, действительно, Крейер, Серебровская и еще один лаборант, забыл фамилию, сильно не задержались. Но, на мой взгляд, с деловой точки зрения никаких претензий к ним нет и быть не может. Трудились они просто отлично – опять же, посмотрите на список наших патентов и публикаций. Сами увидете, как продуктивно они у нас отработали. Так что, чем занимались, выяснить несложно. Жаль, конечно, что уволились, но бывает.

Секретарша не выдержала и пошла в открытую атаку:

- А вам не кажется, что это бывает только с представителями определенной национальной группы, и именно их у вас в лаборатории оказывается куда больше, чем в среднем по Институту? Это что – случайность или целенаправленная кадровая политика?

Тут Игорь понял, что начинается самое неприятное и настал, наконец, подходящий миг выпустить так долго копившийся заряд, причем, без особого риска дополнительных неприятностей:

- Ах, вы вот о чем! Ну, не знаю даже, что и сказать. Я ведь, честно говоря, когда на работу нанимаю, в графу национальности не смотрю. Вы уж извините. Я смотрю, чтобы человек был с нужным образованием, опытом работы, способностями и желанием вкалывать. И, если вы посмотрите на все статьи, что моя лаборатория за эти годы напечатала, и на все патенты, что мы за эти годы получили, то должны согласиться, что такая кадровая политика себя вполне оправдывает, и на людей и мне, и Институту жаловаться грешно, поскольку именно они все и делали. А что они периодически от нас уходят, так мне тоже жалко, но что делать - куда у нас расти-то, если все более или менее престижные ставки тоже молодежью заняты. И куда они при этом уходят - для меня дело десятое, хотя я сам им только добра желаю. Приходится новых набирать и учить - вот и все. И если даже они из страны уезжают, то огорчаться можно, а возмущаться особо нечего - если бы это какое преступление было, то они бы в тюрьме оказывались, а не в Нью Йорке, скажем, или Тель Авиве. Во всяком случае, на нас они отработали по полной программе, а не отсиживались в ожидании отъезда. А что среди толковых ребят, которых мы нанимаем, а они – еще раз напомню - предварительно как следует попахав на нас, потом уходят и даже уезжают, оказывается столько евреев, так это не моя вина. Кто действительно толковый, тех и набираем. Дайте мне толкового татарина, и я его тут же и с удовольствием зачислю - только где его взять, толкового татарина-то?

Почему Игорю на ум пришел именно татарин, объяснить он и сам бы не смог. Тем более, что никаких особых положительных или отрицательных эмоций в отношении татар он не испытывал, а толковых татар встречал как раз нередко. Вот пришло как-то на язык и все тут! Хотя именно это высказывание и предотвратило всю предполагавшуюся парткомовским руководством выволочку. Дело в том, что не успел еще Игорь договорить свой дозировано горячий монолог, как с ужасом осознал, что сидящий за столом прямо напротив него весьма уважаемый и на редкость приятный по личным и деловым качествам немолодой профессор из соседнего отдела Равиль Махмудович Шакиров как раз татарином и является. Как только Игорь это сообразил, его залила волна такого смущения, что он, покраснев как факел, просто-таки застыл, неотрывно глядя на удивленно вскинувшего брови Шакирова. До остальных пикантность ситуации тоже дошла почти мгновенно, и почтенное собрание, включая и самого Шакирова, разразилось таким искренним и долгим хохотом, что когда он, наконец, затих, вернуться к серьезному обсуждению игоревых ошибок в кадровой политике никакой возможности уже не было, так что ему отечески посоветовали быть поактивнее в работе с молодежью и не ограничивать эту активность только научной стороной дела, после чего выпроводили из парткомовской комнаты, чтобы перейти к следующему, очевидно, столь же важному вопросу. Игорь удалился с облегченной душой, но все еще сильно смущенный и решил дождаться конца заседания, чтобы прямо на выходе принести Шакирову свои извинения. Ждать пришлось довольно долго, но, наконец, партком заседать закончил, и люди стали выходить из дверей. Вышел и Шакиров. Игорь догнал его в коридоре и, тронув за плечо, искательно заговорил

- Равиль Махмудович....

Тот продолжить не дал.

- Мой юный друг, - перебил он Игоря с совершенно искренней улыбкой, - я хорошо представляю себе все, что вы хотите мне сказать. Поверьте - никакой нужды в этом нет. Я знаю, что никакого злого умысла в том, что вы случаем ляпнули, не было, так что и каяться нечего. А такого веселья на парткоме я за последние лет десять припомнить не могу. Так что идите спокойно, радуйтесь, что отделались легким испугом и имейте в виду, что в будущем всегда можете на меня рассчитывать. И, кстати, не могу не отдать должного вашей сообразительности и удачно выбранной тактике разговора. Не такой уж я, говоря вашими словами, татарин, чтобы ее не понять. Молодцом!

Шакиров похлопал Игоря по плечу и удалился. Так история с анонимкой и закончилась.

IV

Так что сообразить, что именно имел в виде Директор, напоминая Игорю о его прошлых ошибках, было, прямо скажем, нетрудно. И так же нетрудно было догадаться, что второй раз сыграть в ту же игру, что и в первый, уже не получится, и если Директору захочется вновь привлечь ненужное внимание к кадровой политике Игоря, то легким испугом отделаться уже не удастся. Проще всего было заткнуться и забыть, найдя благовидный предлог для отказа понравившемуся Игорю кандидату. Сколько раз он уже в прошлом притормаживал по мелочам, понимая, что стену не прошибить, и уже зная, что невыносимое вначале чувство унижения и бессилия постепенно рассасывается, особенно, если приучить себя о таких случаях просто не вспоминать. Всегда ведь за все хорошее приходится платить, вот он и платит за возможность делать свою науку.

На словах все получалось хорошо, но на этот раз Игорь был взбешен настолько, что успокоиться не удавалось. А может просто это была последняя капля… Не разберешься. Однако, как бы то ни было, проведя бессонную ночь и получив полную моральную поддержку от отличавшейся куда большей нетерпимостью и обостренным национальным чувством жены, Игорь решил не отступать и будь, что будет. Вот, правда, что именно означает “не отступать”, он еще для себя не решил. Впрочем, одно было понятно – следовать совету Директора и отправляться в известную всей Москве общественную приемную КГБ на Кузнецком смысла не было. Неприятностей можно набрать полную шляпу, а добиться чего-то… точно, как Директор напутствовал – “ну-ну”.. Следовало искать другие возможности. Конечно, идеально было бы поговорить с каким-нибудь знакомым серьезным гебешником, но жизнь сложилась как-то так, что ни серьезных, то есть, в чинах, ни несерьезных гебешников ни у самого Игоря, ни у его ближайших друзей не водилось. Но задача была сформулирована, и Игорь стал думать.

Решение пришло неожиданно. Когда Игорь в своих умственных изысканиях от неких абстрактных гебешников перешел к перебору возможностей, которые предоставляла внутриинститутская жизнь, то он вспомнил, как некоторое время назад на заседании экспертной комиссии о необходимости строгой охраны государственной тайны в печати деловито вещал почти лилипутского роста надутый мужичок, представленный начальницей так называемого Первого отдела экспертам, в число которых входил и Игорь, в качестве куратора их НТЦ от районного управления КГБ. Интересно, что в заключение встречи ученых с курирующим их гебешником последний сказал, что помимо гостайн он вообще очень заинтересован в общении со специалистами и приглашает их к более тесному общения по вяскому необходимому поводу.

- Если понадобится что-то рассказать или обсудить, - сказал он тогда, - милости прошу. Обратитесь в Первый отдел. Если что-то срочное, они вас со мной соединят по телефону, а если день-другой потерпит, то они вас пригласят, когда я в Институте. Тем более, что бываю я у вас часто. В общем, не стесняйтесь.

Вот Игорь и решил не стесняться, тем более, что для этого куратора он был бы не совершенно посторонним и даже, возможно, подозрительным посетителем, а хотя бы по имени знакомым и вполне уважаемым руководителем среднего звена подведомственного Института, и следующим же утром звонил в обитую железом дверь Первого отдела. Встретила его хорошо знакомая начальница, которая подписывала Игорю, как и другим завлабам, по дюжине бумаг в месяц. Сначала мило улыбнулась, а потом откровенно удивилась, когда Игорь сообщил с ней, что ему срочно надо повидаться с тем самым малорослым гебешником из района, который отвечает за их Институт.

- Что за срочность?, - естественным образом полюбопытствовала она.

- Да так, надо один важный вопрос провентилировать.

- А я не могу помочь?

- Спасибо, но мне сказали, что этот вопрос исключительно по их ведомству проходит.

- А-а-а… - уважительно протянула начальница, решив, по-видимому, что Игорь хочет на кого-то настучать, - в общем-то мы его только завтра ждем. Дотерпит?

- До завтра дотерпит.

- Вот и хорошо. А завтра я вам часов в одиннадцать позвоню. Он обычно как раз к этому времени с нашими делами заканчивает. Я вас сразу и приглашу.

На том и расстались. Эту ночь Игорь тоже спал не слишком хорошо, волнуясь перед предстоящим разговором и пытаясь представить себе, какое именно направление такой разговор сможет принять, но все равно с без четверти одиннадцать сидел у телефона в своем кабинете. Начальница позвонила с английской точностью.

- Вас ждут, - коротко сказала она.

Разом вспотевший Игорь побрел знакомой дорогой к Первому отделу.

Ну вот – та же дверь, тот же звонок, та же начальница.

- Проходите, - сказала она, указывая рукой в сторону открытой двери, которая вела из большой комнаты, где раз в две недели заседала экспертная комиссия, в маленький и обычно недоступный взглядам случайных посетителей кабинет.

Игорь прошел. Дверь за ним закрылась как бы сама собой. В кабинетике за небольшим письменным столом сидел запомнившийся Игорю по той давней встрече комитетчик, который при виде посетителя из-за стола вышел и направился к Игорю с такой широкой улыбкой, как будто встречал давно утерянного и случайного нашедшегося близкого родственника, и с протянутой для пожатия рукой. Игорь протянул свою.

- Здравствуйте.

- Здравствуйте-здравствуйте. Ну, и о чем вы хотели мне рассказать? - любезно поинтересовался гном, выпустив, наконец, руку Игоря из своего показательно долгого и мощного пожатия.

- Да я, собственно, не рассказать, а расспросить, - похерил его надежды на дополнительную информацию Игорь.

- Расспросить, - искренне удивился тот, - А о чем?

Игорь набрал дыхание и быстро, чтобы не успеть самому испугаться, заговорил или, точнее, выпалил:

- Хотел у вас выяснить, на основе какой инструкции или чьего распоряжения вы не разрешаете принимать на работу в Институт евреев?

Гном несомненно решил, что ему послышалось:

- Чего-чего выяснить?

Бояться было уже поздно. Игорь стал произносить те же слова спокойней и отчетливей.

- Выяснить, почему вы от имени КГБ или КГБ в вашем лице не разрешают принимать на работу в Институт евреев? И узнать, откуда исходит подобная инструкция, если она действительно существует, во что мне верить очень не хочется. Вот, вроде, и все.

Растерянность игорева собеседника была видна даже невооруженным и неопытным игоревым глазом, но как человек подготовленный и повидавший всякое и всяких, тот немедленно попытался перехватить инициативу и не начать отчитываться перед Игорем, что там, дескать, как и почему, а быстренько перевести в положение отвечающего уже самого Игоря.

- А с чего это вы вообще взяли, что евреев в Институт брать нельзя и что с таким нелепым запретом, даже если кто-то о таком запрете ни на чем не основанные слухи и распускает, то причем тут КГБ?

Снявши голову, по волосам не плачут. Так что Игорь мельтешить не стал, а совершенно честно ответил:

- Именно так мне сказал наш Директор, когда я принес ему на подпись заявление претендента на должность старшего лаборанта в мою лабораторию от вполне достойного, на мой взгляд, кандидата, оказавшегося евреем. Как только Директор этот факт из его анкеты вычитал, так сразу подписывать отказался и сослался на строгую инструкцию КГБ. Вы – КГБ, вот я в вам и пришел выяснить.

- Директор сказал? Он что, в своем уме?

- А я-то откуда знаю! Выглядел совершенно нормальным – не хуже обычного, да еще мне клизму влил на полведра, что я его подо что-то там подставляю.

- Нет, это какое-то недоразумение. Ничего подобного нет и быть не может.

- Вот и я так думаю, но Директор уперся, я, как вы сами понимаете, тоже, поскольку сегодня новых евреев не принимают, завтра старых увольнять начнут – мы все это уже проходили… И что же – мне спокойно дожидаться, пока и меня выпихнут? Естественно, мне разобраться хочется.

- Ну, что вы, - начал успокаивать Игоря гном – вы наш золотой фонд, как это так, чтобы вас увольнять! Вы себе таких глупостей даже в голову не берите!

- Ладно, меня, значит, не увольнять, а других все равно не брать?

- Да я же вам сказал – ничего подобного вашему Директору никто и никогда не говорил. Идите себе спокойно и работайте. И передайте вашему Директору, что вы у меня были и это досадное недоразумение решили.

Терять Игорю было уже все равно нечего, так что он продолжал нахальничать.

- Конечно! Сказал я это Директору и сразу все будет в порядке! Как-будто вы сами не знаете, что он мне тут же растолкует, что я от вас какое-то важное подтверждение или, там, резолюцию забыл получить, и он все равно ничего сделать не может. Я обратно к вам – а у вас для меня в обозримом будущем времени не найдется. Мне что, так и бегать от одного кабинета к другому? Я, все-таки, не мальчик, а ученый и, как вы сами говорите, неплохой. Мне бы лучше своим прямым делом заниматься. Так что вы уж, пожалуйста, очень вас прошу, вот сейчас и позвоните Директору и прямо при мне и скажите, чтобы подписывал, поскольку и инструкции такой нет и вообще вы со мной переговорили. Мне его секретарша сказала, что он у себя и еще часа два на месте будет. Все и решим.

Тем не менее, куратор за телефон не схватился, а несколько изменил тактику.

- Так кого, вы говорите, в штат зачислить надо, - вдруг начал он интересоваться деталями, - лаборанта?

- Нет, старшего лаборанта.

- А что, так трудно на такую должность сотрудника найти, что вы именно из-за этого кандидата готовы с самим Директором конфликтовать?

- Да я же вам объясняю, что я не из-за сотрудника, а из-за причины отказа!

- Так и я вам уже объяснил, что такой причины нет и быть не может, так что тут волноваться не о чем! А у вашего Директора, может, какие-то свои соображения, вот он и не хочет подписывать. А вы на пустом месте заостряете. Найдите еще кого-нибудь – что лаборантов что ли мало? А вот если какой уникальный специалист понадобится, так тут никто на его анкету, как я вас уверяю, и не глянет.

- Послушайте, - Игорь старался держать в рамках, - ну почему я вам советов и указаний не даю, кого в первый отдел, скажем, машинисткой зачислять. Мне ведь тоже виднее, кто для моей работы лучше подходит. Этот лаборант владеет парой довольно редких методик, именно поэтому я его и беру. Точнее, хочу взять, только вот все какие-то странные препятствия возникают. Любого другого, независимо от чистоты его анкеты, мне надо будет чуть не полгода натаскивать. А конкуренты-то наши, в том числе и за кордоном, на месте тоже не стоят. И почему мы всегда должны в роли догоняющих выступать? Чтобы какие-то предрассудки тешить? Так вы сами мне только что сказали, что никаких этих предрассудков и в помине нет. И все равны. И вообще и в ваших глазах, в частности. Я, конечно, не вас лично, а все ваше ведомство имею в виду. Так что давайте из пустого в порожнее не переливать. Или вы прямо сейчас даете добро и сообщаете об этом нашему Директору, или я завтра записываюсь на прием в московское управление. Раз уж начал, останавливаться не буду. Пусть они мне растолкуют, что у нас происходит. Или это только у вас... Пусть тогда меры сами принимают.

Куратор отступил к последней линии обороны.

- Ну вот, вы уже начальством мне угрожаете! А на самом-то деле, если я у вас о действительной нужде в отношении этого кандидата поинтересовался, так это только в его собственных и в ваших интересах - не более того.

- Как это? - озадачился Игорь.

- А вот так. Допустим, вовлекаете вы этого лаборанта в потенциально приоритетные исследования. Значит он, естественным образом, становится носителем соответствующей информации, которой мы с другими странами делиться пока не хотим. Теперь, допустим опять же, что этот ваш лаборант решит эмигрировать. Ну, в тот же Израиль, скажем. Для воссоединения семьи. Я уверен, что вы знаете, как много людей еврейского происхождения сейчас это делают. В любой другой ситуации - пожалуйста, зеленый свет в соответствии со всеми международными нормами и подписанными нашей страной документами! А тут у него вполне может заминка получиться. До той поры пока информация не устареет. Надо ему это? Или, скажем, захотите вы его с докладом на какую-нибудь международную конференцию послать, а у него в анкете заграничная родня имеется. Какой-нибудь перестраховщик решит придержать - у нас тоже пока всякие люди попадаются, и вы лишаетесь заслуженной возможности пропагандировать ваши и, соответственно, институтские успехи за границей. Полезно это для дела? Или, если он разными правдами-неправдами, все-таки, в эмиграцию выберется, то надо ли вам, чтобы вашими же открытиями вас, так сказать, и побили? И вам ущерб и стране. Вот о чем нам думать приходится, а не просто о пятом пункте.

- Вы извините, но это чистой воды демагогия! Вы же сами знаете, что в нашем Институте закрытой тематики вообще нет. Генеральный специально на ученом совете объяснял, что именно в целях свободного международного обмена он полной открытости придерживается. Что он, шутил что ли? О чем тогда вообще речь? О какой информации? А чтобы не опередили - больше работать надо и людей по деловым качествам набирать, а не по принципу как бы чего не вышло! И что касается его возможных выездов - невыездов, то о чем вы говорите? Это же просто несерьезно! Кто это у нас лаборантов, даже старших, на международные конгрессы с докладами посылает? Ему до такого уровня годы и годы расти - если действительно таким толковым окажется, каким кажется, то сначала пару лет на лаборантской должности поработать придется, потом или соискательство или аспирантура - так это еще года три-четыре, кто же на такой срок сейчас загадывать будет? Так что я заботу вашу очень ценю, но считаю сильно чрезмерной!

- Ну, может быть, вы и правы. Я просто, как лучше хотел. Но раз вы так настаиваете - будь по вашему. Сейчас вас провожу и сразу вашему Директору отзвоню, чтобы не препятствовал.

- Нет уж, прямо сейчас и, главное, при мне звоните, - настаивал вконец распоясавшийся Игорь, - вон телефон-то прямо перед вами стоит. А то потом вы станете говорить, что Директора застать не сумели и записочку ему черканули, Директор будет клясться, что никогда ничего от вас не слыхал, а со мной еще раз повидаться у вас никак времени не найдется - так все и кончится. Так что давайте ж прямо сейчас, раз уж мы так хорошо с вами поговорили. Директор у себя - я точно знаю.

Куратор неожиданно ухмыльнулся и стал набирать номер. Директор был на месте. И хотя Игорь мог слышать только одну сторону, а о реакциях второй стороны должен был только догадываться, произошедший разговор был настолько показателен, что Игорь запомнил его навсегда. Начать с того, что к человеку и возрастом и положением куда как старше себя комитетский представитель обратился запросто и даже на “ты”:

- Привет, - сказал он, - это я. Да, да - я. Слушай, у меня тут к тебе дело не совсем обычное. Сидит тут у меня один из твоих завлабов... Вот именно - он самый... Да знаю, знаю - не об этом сейчас речь... Он мне сказал, что ты со ссылкой на нас не разрешаешь ему зачислить в лабораторию какого-то еврея... Тем более... Если мы уж на лаборантах начнем принцип держать... А мы-то тут причем? Вот после таких ситуаций на нас и начинают всех собак вешать. А этого ни вам, ни нам не надо... В общем, не надо заострять... Да, не рекомендую... Я твоему завлабу сказал, что никаких препятствий не вижу... И он мне все четко и понятно изложил... Ну, нужен ему человек для серьезного дела - пусть и берет... Я же говорю, не возражаю... Что? Визу на документе поставить? Да ты в своем уме - когда это мы такие документы визировали?... А... Ну, конечно, звони... Так что считаем, что обо всем договорились... Он сейчас прямо к тебе со всеми бумагами придет... Ну, бывай...

- Довольны?, - спросил он Игоря, - Добились, чего хотели? Не будете теперь КГБ во всех смертных грехах обвинять? Идите, подписывайте у своего Директора все, что надо. Будут проблемы - заходите, не стесняйтесь. Дорогу знаете.

Игорь чисто интуитивно почувствовал, что просто уйти без приличествующей случаю благодарности будет как-то нехорошо. Достойные слова нашлись сами собой и, стараясь звучать совершенно серьезно и даже несколько взволнованно и, главное, не позволить и тени иронии обозначиться в произносимом, он торжественно заявил:

- Спасибо! Я был уверен, что советский офицер и коммунист именно таким образом и решит ситуацию. Поэтому к вам и обратился. Очень рад, что оказался прав. Очень рад. Всего вам доброго.

Совершенно ошалевший от подобного текста гебешник от души стиснул протянутую руку Игоря и уже почти по-свойски слегка пооткровенничал на прощание:

- Да что мы, не понимаем что ли? У нас вообще таких тенденций нет. Мой отец в отставку полковником вышел, так у него половина сослуживцев евреи были. Мой первый наставник тоже... Такие кадры поискать! Мы-то всей душой за нужных людей. А вот в административном отделе ЦК этого понять не хотят! Достали просто своими инструкциями... А, ладно... В общем, удачи.

На это высокой ноте Игорь покинул представителя организации защиты евреев и отправился в приемную Директора.

V

Директор, к удивлению Игоря, принял его немедленно. Более того, он сам вышел из кабинета в приемную и глядел на Игоря с каким-то не слишком понятным, но уж, во всяком случае, не с безумно возмущенным выражением в глазах. И заговорил тоже, хоть и в своей обычной манере, но без крика и угроз и не обращая внимание на прикинувшуюся мертвой секретаршу:

- Ну что, добился своего? Доволен? И чего, спрашивается, тебе, мудаку, неймется?

- Можно по порядку отвечать?, - спросил пребывающий на крыльях удачи Игорь, позволяя себе легкую тень иронии, - Своего я действительно добился. И добился бы в любом случае, чего бы мне это ни стоило. Насчет “доволен” сказать труднее. Как вообще можно быть довольным, если подобными выяснениями приходится заниматься, даже если в конце концов вы и подпишете. Вообще такого быть не должно! Вот как раз поэтому мне и неймется. Как раз – был бы мудак, сглотнул бы и заткнулся. А так - я же вам сразу сказал, что хоть выгоняйте, а с такими антисемитскими штуками я соглашаться не могу и не буду. Вот и не согласился. И КГБ тут не при чем оказался. Все сами перестраховываетесь!

- Нет, - сказал Директор, как бы даже пропустив мимо ушей краткое выступление Игоря, - эта вся болтовня на дурачков рассчитана. Стал бы так из голого принципа упираться. Знаю я вашего брата. Тут что-то еще замешано. Это что – родня твоя? Брат какой-нибудь двоюродный? Почему тогда сразу не сказать? В конце концов, тобой я доволен – зачислил бы родственника. А что до КГБ, так ты их разговорам не очень-то верь. Похоже, ты этого нашего мужика просто врасплох застал. Вот он и не стал скандалить. А раз он санкцию дал, то с меня взятки гладки. Так что на этот случай мне теперь наплевать. Но вот зачем ты так старался, я все-таки, разберусь!

- Да вы хоть слышите, что я вам говорю? Никакого подвоха тут нет! Нет - и все тут! Доходит, наконец, это до вас или нет? Просто не могу я больше на такие вещи подписываться! Неужели понять трудно?

- Ладно, хватит орать, - Директор, не обращая внимания на игорев запал, протянул руку вперед, - давай бумаги и жди тут.

Принял папочку и исчез за дверями.

- Ну что, можно ему что-то втолковать?, - обратился Игорь к директорской секретарше. Та дипломатично пожала плечами и ничего не ответила.

Хотя, по мнению Игоря, для визирования уже разрешенного вопроса хватило бы и полминуты, Директор не появлялся минут пятнадцать. Когда же дверь кабинета наконец открылась и Директор явил себя Игорю и секретарше, на лице его играла добрая и всепонимающая усмешка.

- Ну вот, получай своего кадра. Тоже ведь не с дураком дело имеешь. Сказал бы все сразу по честному, сразу бы и подпись получил. Хоть я бы тогда под КГБ и подставился, чего бы они там тебе ни врали. А то конька-горбунка изображаешь! По комитетчикам бегаешь! Дым коромыслом! А я должен время тратить, допирать, что за комбинации ты затеиваешь.

- Вы о чем? – ошарашенно спросил Игорь, автоматически забирая бумаги из рук Директора, - До чего это вы доперли, если допирать-то не до чего?

- Ладно-ладно… Со мной-то хоть можешь не темнить. Слава Богу, по написанному разбираю. А в бумагах все написано. В общем вали отсюда и не забудь только в кино пригласить, когда выйдет. Повод действительно достойный - каждому про себя охота в кино посмотреть, если возможность есть. Эх ты, герой документалистики!

Игорь безумными глазами посмотрел на Директора, на секретаршу и вышел из приемной, чувствуя себя участником какой-то абсурдисткой пьесы. Впрочем, фигура Директора была бы не зубам даже Ионеску. Правда, не пройдя и десяти метров до лифта, Игорь одернул себя и остановился проверить, действительно ли нужная подпись получена. Он открыл папку. Заявление о приеме, визированное Игорем, лежало прямо сверху. Поперек было крупными буквами написано “ОК (значит, отдел кадров) – В приказ”, и красовалась хорошо знакомая директорская подпись. Игорь пожал плечами и стал листать остальные документы, пытаясь понять, что из содержащегося в них натолкнула Директора на мысль о тайных интересах Игоря в этом сотруднике. Ответ обнаружился на странице листка по учету кадров, где содержались данные о родителях претендента на лаборантскую должность. В графе “место работы родителей” напротив имени матери стояло: “Главный редактор Свердловской киностудии документальных фильмов”! Значит вот где прихотливая фантазия изучавшего каждую строчку этой анкеты Директора решила, что именно желание Игоря увидеть себя героем или хотя бы персонажем очередной ленты свердловских документалистов и явилась причиной его неожиданной активности! Вроде как договорился – я вашего сына к нам в Институт беру, а вы про меня фильм делаете, чтобы на всю страну прославить – а когда дело срываться стало, испугался что и фильм тоже мимо пролетит, вот и дал свечку. Вплоть до КГБ. И ведь что интересно – именно это, в отличие от всех других мотивов, показалось Директору вполне уважительной причиной! Надо же иметь такую логику! Впрочем при его обычном жизненном принципе “ты мне, я тебе” чего-то другого и ожидать было трудно. Вот ведь… Дальнейший мысленный текст Игоря для печати не предназначен.

Хотя, конечно, через некоторое время он успокоился и философически подумал, что, как бы там ни было, а лаборанта он получил. Равно как и науку на будущее – если еще кого-то надо будет нанимать с проблемным пятым пунктом, то непременно выбирать так, чтобы среди родственников если уж не киношник, то хотя бы газетчик или художник обнаруживался! Директор поймет и поддержит, а если какие проблемы, то КГБ заступится. Жить можно!

И ведь жили же…

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ. КРАСНАЯ КНИГА ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ

I

Как и положено любому мало-мальски уважающему себя советскому научному учреждению, научно-технический центр, где трудился Игорь, равно как и непосредственно игорев Институт были снабжены целым набором разнообразных подразделений, всесторонне охранявших государственные секреты от любопытных взоров потенциального противника, а самих сотрудников от возможного тлетворного влияния Запада. Отдел кадров заботливо отделял агнцев от козлищ, не позволяя последним проникать на священную территорию НТЦ еще на стадии рассмотрения заявлений о приеме на работу и всех сопутствующих такому заявлению анкет. Первый отдел заботливо информировал сотрудников о том, какие именно сведения не подлежат разглашению в открытой печати, а также осуществлял контакт с КГБ в лице курировавшего НТЦ сотрудника и, как было известно на неофициальном уровне, собирал, фильтровал и направлял по назначению сведения, поставляемые внутриинститутскими стукачами. Иностранный отдел держал под строгим контролем все отношения с заграницей и регулировал как приемы иностранных специалистов, так и становившиеся все более частыми загранкомандировки сотрудников. Экспертная комиссия после консультации с патентно-лицензионной службой давала добро на публикацию книг и статей. Ну, и все такое прочее. Не говоря уже о том, что все эти же отделы и комиссии повторялись по новой уже на уровне министерства. В общем, все были при деле.

Конечно, если бы начать выполнять все требования этих разнообразных служб полностью и неукоснительно, то и опубликованных статей сотрудникам видеть бы не пришлось, и иностранных гостей принимать, и уж, конечно, самим по заграницам раскатывать, но люди как-то приспосабливались, так что в конечном итоге и сами жить могли, и охранительным инстанциям позволяли делать вид, что они все держат в поле зрения своего всевидящего ока, и без их одобрения ни одна мелочь не происходит. Жизнь оказывалась сильнее инструкций. Тем не менее, именно из этого диалектического противоречия между многообразием реальной жизни и попытками поставить ее под постоянный и всепроникающий контроль надзирающих служб рождались типы и ситуации, которые, похоже, безвозвратно уходят сейчас в прошлое. Впрочем, горячиться не будем - как только разные перемены в конце концов ни оборачивались - иногда прямым возвращением к тому, что полагалось давно и навсегда минувшим. Как говаривал галичевский песенный герой: “Культ – не культ, а чего не случается…”

К счастью еще, и весь их научно-технический центр в целом, и игорев Институт в частности, к секретным или закрытым работам отношение имели самое минимальное. Получилось это не само собой (всепроникающая военка, разумеется, не преминула бы попользоваться прекрасно оснащенными лабораториями и уж как-нибудь нашла бы, что именно поручить им в разработку, действуя через руководство министерства), а благодаря усилиям Генерального, который очень хотел стать первым в стране по уровню сотрудничества с развитОй заграницей и понимал, что любая военка влечет за собой секретность, а любая секретность обрастет таким количеством запретов и ограничений, что не только о развитОй, но и о недорАзвитой загранице придется забыть. Вот он через самые влиятельные из доступных ему каналов и оградил свое хозяйство от ненужных сложностей, напирая на то, что открытые работы тоже важны и послужат, под его чутким руководством, укреплению престижа советской науки, а, стало быть, и страны в целом. По слухам, наверху поворчали, но согласились.

В общем, как бы то ни было, работа, а вместе с ней и жизнь, понемногу двигались. Конечно, как полагал Игорь, движение это могло бы проистекать с тем же, если не с большим, успехом и безо всех многочисленных охранительных мер и осуществлявших их подразделений. Но, может быть, такое мнение было отчасти связано с зигзагами его личной судьбы, то посылавшей его – для выяснения особенностей национальной проблемы в Советском Союзе! - к малорослому кагебешному куратору их Института, то выводившей Игоря через двери Первого отдела на высокие этажи министерской иностранной службы в связи с его предполагаемым участием в работе какой-то зарубежной редколлегии, то еще что-то из той же оперы – мог бы и поспокойнее сидеть… Многие другие, особенно, из тех, кто имел возможность сравнить их атмосферу с тем, что происходило в местах, знакомых им по предыдущим работам, считали, что условия у них настолько тепличные и либеральные, что даже и рассказывать кому неудобно. Все сходились, однако, в том, что организацию Генеральный построил уникальную, и в обозримом будущем изменений в ней ждать не приходится.

Тем большим было общее удивление, когда на одном из больших ученых советов, собиравших всю элиту их НТЦ, Генеральный, в очередной раз расписывая их безоблачное настоящее и еще более замечательное будущее, неожиданно сообщил, что замечательность их будущего отчасти связана и с тем, что принято решение о введении в штатное расписание НТЦ нового отдела, а именно Спецотдела, и, соответственно, о появлении новой должности – заместителя Генерального по режиму. Народ слегка подобалдел – как говорится, все у них было, только режима не хватало, но Генеральный быстро растолковал, что такой отдел нужен не столько для того, чтобы закручивать гайки (никто, естественно, не поверил), сколько для координации работы уже существующих Первого, Иностранного и Патентно-лицензионного отделов и для, так сказать, унификации канала связи с вышестоящими организациями, в первую очередь, с соответствующими отделами их Министерства, особенно, с учетом все возрастающего международного сотрудничества НТЦ. К тому же, сам по себе факт создания такого отдела, по словам Генерального, как бы даже повышал статус НТЦ, позволяя больше вопросов решать прямо на месте. И, к тому же, в качестве зама Генерального и спецотдельского начальника Министерство уже утвердило некоего Владимира Фомича Рогова, совершенно выдающегося человека, специалиста и организатора, который будет активно способствовать их общему процветанию.

- Не спрашивай, пьет ли, спрашивай, каков во хмелю, - негромко пробормотал сидевший рядом с Игорем начальник экспериментальных мастерских.

На том и разошлись, размышляя о том, а чем же в реальности предстоит заниматься Спецотделу и этому выдающемуся Рогову и как могут все эти пертурбации отразиться на индивидуальном бытии отдельных сотрудников.

II

Не прошло и месяца после того самого ученого совета, как целая бригада столяров и плотников уже заканчивала переоборудование пустовавшего на первом этаже административного здания большого углового помещения под шикарнейший – в этом мог, заглянув, убедиться каждый любопытствующий, пока доступ туда не прикрыли - кабинет с не менее шикарной приемной и рабочими местами для двух (!) секретарш и мощной дубовой дверью, а в институтских коридорах начали периодически замечать высокого и статного седоватого красавца совершенно кинематографического вида в идеально сидевшем и явно импортном костюмчике и в модном по тем временам узком темном галстуке с яркой алой полоской наискосок.

Поначалу о новом начальнике по специальной части мало что было известно. Разве что ни у кого не возникало сомнения, что приглашен он в их заведение лично Генеральным со всеми вытекающими отсюда правами и полномочиями. Производственные и вспомогательные отделы и институты, которые, в общем и целом, и так практически никаких контактов с подозрительной заграницей не имели, особого интереса к новому заму по режиму не проявили - раз назначен, значит так надо, и нечего лишний раз всеми этими делами интересоваться, себе же спокойнее будет. А вот в игоревом Институте, который благодаря неистовым усилиям Директора и, главное, общей толковости значительной части сотрудников, все заметнее выходил на международную арену, человек, которому отныне предстояло плотно курировать все относящиеся к этой самой арене дела и проблемы, вызывал интерес просто таки исключительный. Особенно, с учетом того, что отныне именно через его кабинет предстояло на финальной стадии проходить - или проползать, или пролетать, это уж как ему заблагорассудится - всем без исключения бумагам и делам: от заявки на посылку факса за рубеж или на проведение телефонного разговора с заграничным партнером и до предложений по организации разнообразных международных конференций, сотрудничеств и программ. Не говоря уже обо всех потенциально возможных в связи с этим командированиях как в дружественные страны Восточной Европы (желающих прокатиться по каким угодно делам в Монголию или Китай как-то еще не возникало), так и в недружественные государства Запада.

Поэтому заинтересованные лица использовали все возможные каналы, и постепенно из добытой по крохам информации начала вырисовываться следующая картина. Владимир Фомич Рогов был человек судьбы совершенно кинематографической. Как выяснилось, в течение чуть не двадцати лет он служил советским разведчиком-нелегалом где-то в Латинской Америке - то ли в Аргентине, то ли в Бразилии, а может даже и в Парагвае, не в мелочах дело - и под видом местного жителя плодотворно трудился на советскую разведку то ли ГРУ, то ли КГБ, кто их там разберет. Потом, по каким-то там их разведческим причинам он, таки, был разоблачен, арестован, судим и даже посажен в их латиноамериканскую тюрьму, но через какое-то время путем сложных комбинаций обменян на кого-то из западных агентов, в свою очередь, арестованных на бескрайних просторах нашей тогдашней страны. В результате он оказался на Родине, которую не видел чуть не четверть века. Прошел все положенные проверки, получил все положенные награды и в чине полковника был выведен, так сказать, за штат, поскольку обратно за кордон ему уже было нельзя в силу появившейся после разоблачения ненужной известности в кругах вражеских профессионалов, а преподавательские места в их системе были уже надежно разобраны теми, кто раньше сел и, соответственно, раньше вышел. Так что в качестве своеобразной и вполне почетной синекуры ему и подобрали пост заместителя Генерального по режиму, отмотивировав, не слишком заботясь о правдоподобии, появление такой должности в штатном расписании общецентровской дирекции непрерывным расширением международных контактов советской науки и техники и необходимостью держать эти контакты под надежным и квалифицированным контролем - как будто отдела кадров и первого отдела вкупе с кураторами из районного и городского КГБ было для такой важной работы недостаточно.

Но, как бы то ни было, Рогов в их заведении появился, и произошла забавная коллизия - человек, который двадцать лет вел свою каждодневную жизнь в относительно демократически устроенной стране с вполне развитой рыночной экономикой и соответствующим укладом, пусть даже и работал при этом на советскую разведку, теперь оказался в самом эпицентре совершенно иных и не слишком знакомых ему с практической стороны норм и правил режимного бытия. Неких последствий из такой ситуации просто не могло не быть.

III

Первый раз с новым режимником Игорь столкнулся, когда ему надо было отправить факс в Амстердам. Нужда в этом факсе была исключительная. Дело в том, что очередная статья из их лаборатории была послана в международный журнал, редакция которого находилась в Амстердаме, и примерно через три месяца после отправки рукописи Игорь получил письмо из редакции, в котором сообщалось, что статья вполне подойдет, и журнал готов ее напечатать, если авторы сделают кое-какие незначительные поправки, перечисленные в замечаниях рецензентов. Если редакция получит статью с поправками в течение двух месяцев, то она сразу пойдет в печать, а если авторы в два месяца не уложатся, то статья будет рассматриваться как новая и снова пойдет на рецензию, но уже другим рецензентам, которые могут высказать и дополнительные замечания, что публикацию, несомненно, отсрочит. Игорь быстро проглядел замечания. Они были пустяковыми, новых экспериментов не требовали, и всей правки было на пару часов работы. Порадоваться, однако, он толком не успел, поскольку тут же заметил, что письмо было ему отправлено как раз около двух месяцев назад, и до истечения опущенного ему на поправки срока остается всего одна рабочая неделя.

В общем-то, удивляться было особенно нечему: проблемы с почтой из-за бугра всегда были большими. Если на посланиях за рубеж отправлявшая их институтская канцелярия ставила свой штамп, из которого следовало, что содержащийся в конверте материал компетентными органами к отправке разрешен и дополнительного внимания бдительных почтовых властей не требует, то послания из-за этого самого рубежа никакого штампа о благонадежности, естественно, не имели. В результате, соответствующий отдел почтового ведомства, являвшийся составной частью государственной безопасности, в полном противоречии с разными там дурацкими законами о сохранении тайны переписки и всякой прочей либеральной чушью, работал с полной нагрузкой, внимательно эту самую переписку читая на предмет вылова нежелательной информации и, в конечном итоге, решая, стоит ли вообще доставлять именно эту корреспонденцию адресату. Учитывая, что в соответствии с естественным развитием событий количество корреспонденции из-за кордона на адреса советских учреждений и даже индивидуальных граждан непрерывно возрастало, а работников в этом читающем отделе, похоже, сильно не прибавлялось, то письма ожидали своего прочтения неделями и доходили (если доходили) до адресатов через самые невероятные сроки. На все жалобы недовольные получали один и тот же стандартный ответ, что задержка почты произошла за пределами границ Советского Союза, и отечественные почтари тут не при чем. Разумеется, все всё знали, но система работала, как было заведено. Отдельные случаи, подобные игоревому, никого не волновали. Кроме, естественно, самого Игоря, которому статью напечатать быстро и без повторной рецензии очень хотелось.

Понемногу поникавшие в советскую бюрократическую жизнь технические новшества типа факса давали ему на выбор две возможности. Во-первых, он мог срочно факсануть в редакцию просьбу о некотором продлении двухмесячного срока в связи с тем, что по не известным ему причинам, письмо дошло до него с сильным запозданием, и отправить исправленную статью авиапочтой так быстро, как только возможно, надеясь при этом, что благонадежный штамп канцелярии не позволит пакету пропасть в почтовых дебрях на обратном пути. Во-вторых, для еще большего ускорения и даже теоретически возможного укладывания в редакционные сроки он мог послать по факсу исправленную статью целиком, тем более что статья была довольной короткой, а оригинальные рисунки в редакции сохранялись и переделок не требовали. Игорь выбрал вариант номер два и пошел к Рогову за разрешением на отправку десятистраничного факса в далекую Голландию.

По начальным временам пребывания Рогова в их конторе попасть к нему было нетрудно, так что Игорь был допущен без промедления и сразу начал излагать свою просьбу поскорее завизировать факс. Первой реакцией нового режимника было искреннее удивление. Быстро просмотрев четвертьстраничную заявку Игоря и пролистав предполагаемую к факсованию статью, он озадаченно спросил:

- А я-то тут причем? Если вам надо статью послать, то это экспертная комиссия решает и Ученый Совет, но никак не я.

- Да нет, - попробовал разъяснить Игорь, - и комиссия и совет уже статью пропустили. И я ее уже отсылал. Просто редакция срочно просит кое-какую мелкую правку сделать для окончательного варианта, а письмо от них где-то задержалось, так что теперь время поджимает, вот я и хочу сразу всю правленую статью им факсануть, а то если почтой, то опоздаю и тогда по новой всё оформлять.

- Тем более! Если все уже разрешено, и просто мелкая правка добавлена, то что от меня-то требуется? Идите себе и шлите.

- То есть как это что требуется? Как это шлите? Виза ваша нужна, что мне можно этот текст в редакцию по факсу отправить. Иначе ведь операторша на факсе материал не примет.

До Рогова, казалось, не доходило.

- А почему не примет - тут же ясно видно, что это чистая наука и поправки к уже раз посланной статье, а не какая-нибудь посторонняя переписка. Пусть сразу и отправляет. Какие еще визы нужны?

Игорь начал слегка заводиться, не переходя, впрочем, границ приличия.

- Послушайте, есть же раз и навсегда установленные правила! Что бы там у меня ни было и как бы это ни было ясно, для отправки факса за рубеж требуется виза от того, кто эту отправку разрешает. Она фиксируется в журнале операторшей. Раньше визу ставил первый отдел, но нам на институтском собрании объявили, что теперь виза должна быть вашей. Я и действую согласно правилам. Не понимаю, почему такое простое дело требует какого-то дополнительного обсуждения!

- То есть вы хотите сказать, что моя виза нужна не только на всякие там переписки, приглашения и контакты с зарубежом по серьезным делам, но и на чисто научные послания, в которых я просто по определению ничего не понимаю? Вы еще мне скажите, что на новогодние поздравления тоже мое разрешение требуется! Кто такую чушь придумал?

Игорь остолбенел.

- Как это кто придумал? Вы и придумали! То есть, я не вас лично имею в виду, а ваше, так сказать, ведомство. Так всегда было. Во всяком случае, я другого не помню. И везде так. Есть виза - можно слать. Хоть науку, хоть поздравление с Новым Годом, хоть еще что.

- Вы что, серьезно?

- Куда уж серьезнее! Так что подписывайте поскорее, а то я и по факсу опоздаю, чем нанесу ущерб пропаганде достижений советской науки в зарубежных журналах.

Рогов совершенно сомнамбулически поставил свою подпись в заботливо указанной игоревым пальцем графе, и уже идя к двери с оформленной по всем правилам бумаге, Игорь все чувствовал спиной ошеломленный и даже какой-то несколько обиженный взгляд нового начальника по режиму, который на знакомых Игорю режимников уж очень не походил. Так что пока Игорь ждал в очереди на факс, а потом и подтверждения того, что факс отправлен и к адресату прошел, у него была возможность поразмышлять о такой странной реакции Рогова на самое обычное дело. Вполне разумная гипотеза, базировавшаяся на том, что было известно в Институте о прошлом нового комитетчика, сформулировалась довольно быстро.

- Конечно, - думал Игорь, - гебешник он и есть гебешник, но учили-то его всем гебешным ценностям и манерам чуть не четверть века назад, так что базисные установки, естественно, вросли в сознание и даже в подсознание навсегда. Но вот после этого ждали только полезных донесений, пока пахал он шпионом на благо Родины в условиях относительной демократии, к которой и привык как к нормальной среде обитания, поскольку подпитки отечественными правилами не проводили за их ненужностью в его латиноамериканской пампе или сельве. Кем бы он там ни был – но уж точно не безработным и не люмпеном, иначе как до нужных секретов доберешься - а для бизнесмена или чиновника и факс, и, скажем, международные телефонные переговоры это повседневная реальность, и, небось, никто и никогда у него разрешений на такие дела не спрашивал, равно как и ему в таких мелочах ни от кого зависеть не приходилось. Вот он и привык. И считает, что так и надо. А к нашим порядкам пока не обвыкся. И удивляется тому, что для всех, по двадцать лет по разным там сальвадорам с аргентинами не мотавшихся, совершенно обычно и естественно. Так, наверное, и под какой-нибудь аргентинский гимн автоматически вскакивал, а к нашему еще прислушивается, пока сообразит, что делать. Скорее всего, так оно и есть. Так что непросто ему будет в течение переходного периода. Но, скорее всего, привыкнет. Да и вышестоящие начальники мозги ему быстро откомпостируют.

IV

Естественно, не только Игорь, но и многие другие начали появляться в роговском кабинете достаточно часто. Во всяком случае, намного чаще, чем, похоже, Рогову хотелось бы. И появления их были, как правило, связаны с такими же мелкими и дурацкими проблемами, как та, что положила начало его знакомству с Игорем. Подписать факс, дать разрешение на телефонный звонок в куда-то там, одобрить прием на дому иностранного специалиста с женой, разрешить переселить недавно приехавшего из откуда-то там визитера из гостиницы, куда его определило на постой Министерство и откуда ему до работы полтора часа в один конец, в гостиницу поближе, и так далее. Каждый может этот джентльменский набор продолжить, куда ему хочется… И хотя, скорее всего, вышестоящее начальство компостировало роговские мозги с той же, если не с большей интенсивностью, что и мозги всего остального населения великого и могучего Советского Союза, но вакцинация, полученная Роговым в результате длительного пребывания там, где правильным советским людям долго делать нечего, свое действие, несомненно, оказывала.

Нет-нет, ничего такого – Рогов, как и положено, выступал на всех ученых советах, призывая к бдительности, тщательной охране государственных тайн как в печати, так и во всяких других местах, строго избирательному подходу как к посылке собственных специалистов на рабочие места за рубеж, так и к приему закордонных посетителей, и к разным другим шагам, направленным на защиту, укрепление и процветание, но звучало это у него как-то не слишком убедительно. Особенно, когда в качестве примеров недостаточной бдительности или нарушенной режимности ему приходилось приводить несанкционированные телефонные звонки зарубежным коллегам или не доложенные вовремя совместные выходы с несоветскими людьми в советские театры или рестораны. Если бы его мог слышать Станиславский, то наверняка бы произнес свое знаменитое: “Не верю!”. Но Станиславский его не слышал, а тем, кто обычно слушал, все это было настолько до фонаря, что даже и говорить неудобно. Потому никто и не замечал затаившейся в роговских глазах некой тоски.

Не заметил бы и Игорь, если бы, как все остальные, забегал к Рогову только за подписью. Но Игоря Рогов нередко задерживал потолковать, с изысканной вежливостью предварительно интересуясь, не отрывает ли он его от чего более важного. Наверное, потому, что именно с давнего Игорева визита по поводу голландского факса и началось роговское знакомство с реалиями режимного советского бытия. Тот-то, небось, думал, что ему предстоит непрерывно отражать атаки многочисленных закордонных “анти-роговых”, охотящихся за выдающимися научными секретами отечества, а ему вместо этого какие-то никому на хрен не нужные факсы подписывать… Ему бы Игоря возненавидеть после такого поворота событий как дурного, так сказать, вестника, а он наоборот – разговаривать стал. Вот в процессе этих разговоров Игорь и заметил, что Рогов, хотя и выглядит по-прежнему безукоризненно, но выражение в глазах имеет какое-то несколько затравленное.

Тем не менее, интересовали Рогова самые разнообразные вещи. Игорю порой даже казалось, что многие совершенно естественные для простого советского человека реалии каждодневного бытия бывшему разведчику вообще неизвестны. Конечно, его загранично-тюремная биография отчасти объясняла пробелы в житейском образовании, но чтобы уж настолько… Как ни странно, оказалось, что новый спецрежимник очень мало знал как раз о том, как этот самый спецрежим работает. Стальные двери на комнатах с факсами, практически узаконенное вскрытие всей приходящей из-за границы корреспонденции прямо в канцелярии, письменные разрешения на совместный поход в ресторан с иностранцем и все остальное тому подобное и вполне привычное для сотрудников, казалось Рогову чем-то невероятным, и он не раз высказывал свое удивление Игорю, да, похоже и не только ему. При этом он как бы даже спрашивал у них ответа на то, откуда и каким образом все это появилось, и, главное, зачем? Вот Игорю и приходилось осторожно просвещать его относительно их собственных, разве что проходящих по другому отделу того же ведомства, гебистских штучек. И при всем при том, судя по разнообразным косвенным признакам, в том числе, и по отношению Генерального, со своими обязанностями режимник справлялся вполне успешно: одно слово – службист!.

Постепенно, однако, Рогов то ли набрал достаточно информации, то ли понял, что излишнее критиканство и ему самому на пользу не пойдет, то ли взяла свое дисциплина и он стал выполнять обязанности, не особенно заботясь о том, насколько бредовыми они являются, но любопытство свое сильно умерил. К тому же, все чаще и Игорь, и другие сотрудники наблюдали в его кабинете малорослого комитетского куратора их НТЦ из райотдела КГБ, который, похоже, просто сердцем прикипел к новому режимнику и его хотя и не афишируемому, но несомненно героическому прошлому. Он, по-видимому, и занялся дополнительным просвещением своего старшего чинами и опытом коллеги. Да и Рогов относился к нему вполне по отечески и, как понял из пары его реплик Игорь, стал его всячески опекать, полировать и даже, можно сказать, очеловечивать.

Впрочем, и с Игорем он тоже беседовать не перестал. Правда, теперь эти беседы вращались вокруг более нейтральных вопросов. Они обсуждали заграничные впечатления, новые фильмы, сравнительные качества отдельных членов очаровательной девичьей команды институтских библиотекарш, футбол с хоккеем и все остальное, о чем обычно беседуют молодые и здоровые мужчины с широким кругом интересов. Иногда, правда, беседы принимали неожиданное направление и теперь уже Игорь набирался кое-каких интересных сведений и, можно даже сказать, ума.

Так, как-то раз, Рогов вполне по дружески попенял пришедшему к нему с очередной бумагой Игорю, что тот больно уж часто выводит по вечерам приезжающих к нему в лабораторию иностранцев в столичные рестораны. Игорь искренне удивился:

- А что тут такого? Надо же мне их как-то занимать! Домой вы их вообще не разрешаете приглашать, в кино они по русски все равно не понимают, в Большом уже побывали, да и билеты даже с вашей помощью доставать все труднее, вот поужинать и ходим – не бросать же их одних в гостинице.

- Может и ничего, но зачем тебе лишний материал на себя давать?

- Какой материал?

- Ну, как – именно вот этот. Что с иностранцами много внерабочего времени проводишь.

- Да кому такой материал нужен и что мне-то с этого?

- Кому нужен, тому нужен, а вот тебе это совсем ни к чему.

- А что ни к чему-то?

И вот тут Игорь услышал нечто в высшей степени поучительное.

V

- Эх, ты. Прямо, как дитя малое. Ну чего здесь непонятного? Любой материал надо копить – это великая сила. Может быть, он никогда и не понадобится – тогда и хрен с ним. А вот если понадобится, а его в руках нет – как тогда?

- А с чего это ему вдруг надобиться?, - искренне недоумевал Игорь.

- Как с чего? Ну вот, возьмем хоть тебя. Ты когда кандидатскую защитил?

- Да уж лет десять. Или даже точно – десять лет тому.

- А лабораторию когда здесь получил?

- Уже шестой год идет.

- Ну вот, или десять лет или, как минимум, шесть материал на тебя идет, поскольку теперь ты представляешь собой фигуру, значимую с точки зрения оперативной разработки. И контактов у тебя много, и имя твое многим среди коллег известно, ну, и все такое. Как же тут без материала?

- А что за материал-то, если все, что я делаю, и так на виду?

- Да причем тут - на виду, не на виду! На виду – это одно, а задокументированные факты – совсем другое. Вот хотя бы твои заявы на рестораны – они же все здесь в папочке лежат.

- Ну и что вы с этими задокументированными фактами делать собираетесь?

- Вот тут-то собака и зарыта. Все зависит от тебя самого и от ситуации. Ну, грубо говоря, примерно так. Допустим, работаешь ты на благо Родины с полной отдачей и успехом и ни в чем действительно опасном не замечен…

- А что значит…

- Подожди, не перебивай. Сейчас объясню. Значит, допустим, не замечен. И не потому не замечен, что ловко скрываешь – рано или поздно все на свет Божий выходит, а с помощью хороших специалистов скорее рано, чем поздно, а потому, что и правда ничего особенного себе не позволяешь. А даже наоборот – ценный специалист и даже патриот. И везде тебе будет зеленый свет – и доктором становись, и профессором, и отдел получай, и по загранкам мотайся, и в академию избирайся, а придет время – на Новодевичьем тебя зароем. И никто даже не намекнет, что в твоей папочке и такие сведения есть, что ты вот любишь с иностранцами по ресторанам ходить, а в юности и в студенческие годы иконками подторговывал, да еще и в преферанс резался на серьезные деньги, и БиБиСи слушал, и самиздатом обменивался, и знакомых у тебя в Израиле полно, и Солженицина кое-кому давал читать, а уж Советскую власть на каждой пьянке со своими дружками и в хвост и в гриву костеришь…

У Игоря перехватило дыхание, поскольку все сказанное Роговым точно соответствовало действительности, а томики ГУЛАГа и сейчас лежали в его сейфе рядом с бутылкой с казенным спиртом, поскольку он обещал дать их на три дня вполне надежному корешку из отдела изотопов. А Рогов продолжал.

- Поскольку не в этих мелочах твоя суть получилась, а в той объективной пользе, что ты стране принес. И пьяная болтовня ваша и даже Солженицын в сейфе (вот тут уж версией случайного совпадения не отделаешься, - обреченно подумал Игорь, - или действительно смотрят плотно, или кто-то из своих стучит без передышки) никакого отрицательного воздействия на ситуацию в целом оказать не могут. И кто же будет твою большую пользу какими-то мелочами перечеркивать – не в сталинское время живем! Но вот, предположим, потянуло тебя куда-то не туда – или коллективное письмо, скажем, в защиту Сахарова решил поддержать, и оно на Запад попало, или из того же Солженицина избранные места стал ксерить и распространять, или в какой демонстрации решил поучаствовать… В общем, сам понимаешь – от интимной болтовни в узком кругу переходишь к публичной активности. А это значит, что можешь начать наносить существенный вред, и он твою пользу вполне может перевесить. Вот тут-то папочка и заговорит! И опомниться не успеешь, как, например, в газете статья – и иконный спекулянт ты, и картежник, и пьяница, и профессиональный антисоветчик, и вообще улицу на красный свет постоянно переходишь и в вендиспансере по три раза в месяц проверяешься. Поскольку весь негатив, что на тебя десять лет копили, выплеснут в один момент. Никто ведь по годам делить не будет – тогда получится, что ты такой же, как все. Каждый ведь по разу в год чего-то там нарушает, распространяет, читает или перепродает. А когда все разом, то впечатление будет, что ты только грязными делами и занимался. И какая тебе вера или поддержка после этого? И кто заступаться захочет? Что и требовалось доказать. Понял теперь? То-то…

Игорь очумело молчал. Рогов усмехался.

- Ладно, не дрожи. Бог даст, обойдется… И давай, о наших разговорах особо не распространяйся. Хоть ничего секретного во все этом нет, любой может сообразить, если подумать будет не лень, но все равно – я тебе так, по-свойски, без передачи. Гуд?

- Гуд-то гуд, но вы, ребята, даете. Самим-то не противно?

- Противно – не противно… Работа…

Так поучительный разговор и закончился. И хотя Игорь ничего в своих привычках и разговорах не изменил, разве что Солженицына в тот раз быстро домой оттащил, посетовав изотопному знакомцу, что его самого подвели и не принесли, но все сказанное Роговым запомнил хорошо. На всякий случай. Иногда даже подумывал, что Рогов этот разговор специально с ним провел. В качестве, так сказать, профилактики. Если действительно так, то Игорь не мог не отдать такой профилактике должного. А с Роговым встречались и беседовали, как раньше, вполне по-приятельски.

Впрочем и сам Рогов постепенно заметно менялся. И не в том даже смысле, что стал завинчивать гайки без зазрения совести. Нет, этого как раз не происходило. То есть, номер свой он, разумеется, отрабатывал и положенного протокола придерживался, но при этом старался, по мере возможности, жизнь людям не затруднять, а облегчать – и разрешения разные без разговора подписывал, хотя соответствующие копии прошений в соответствующие папочки и складировал, и на дружбу с иностранцами не накидывался, и насчет вечно запаздывающих загранпаспортов для сотрудников звонил в любые инстанции без разговоров, и вообще… Так что могло быть (а в других местах вовсю бывало) куда хуже, и все заинтересованные лица считали что им, в целом, очень даже повезло. Менялся он в другом смысле.

Похоже, что, при всей его выучке и дисциплинированности, сама по себе атмосфера режимности в их довольно беззубом и почти даже и не режимном заведении наводила на его олатиноамериканенную душу некую глобальную тоску. И тоску эту он изживал самым что ни на есть традиционным способом. Сначала начали замечать, что от него порой несколько отдает высококачественным коньяком и даже в рабочее время. Потом некоторые пользовавшиеся его симпатией лица, к которым, похоже, относился и Игорь, иногда были допускаемы увидеть приоткрытую дверцу его кабинетного шкафа, где на одной из полок бутылка этого самого коньяка и пребывала и даже в окружении нескольких хрустальных рюмок. На следующей ступени развития своей тоски он даже начал порой предлагать своим посетителям из категории “надежных” присоединиться к нему на рюмочку, а когда люди, как правило, отказывались, ссылаясь на середину рабочего дня и общую занятость, то он не обижался и прикладывался в одиночку. Похоже, однако, что одиночество в процессе такого дела его не устраивало не очень, так что все чаще в кабинете его пребывала вместе с ним одна из секретарш, а то и обе, и глаза у них к концу дня приобретали поволоку совершенно дьявольскую. Еще позднее пошли негромкие разговоры, что дело зашло и подальше коньяка и звуки из роговского кабинета в течение рабочего дня доносятся самые многозначительные, а у секретарш то губки припухлые, то пуговички на блузках через одну застегнуты. В общем диагноз ясен – уход от суровой действительности в мелкие жизненные радости налицо. Под такое дело и районный комитетчик стал в районе роговского кабинета появляться куда реже…

Так оно, по-видимому, и шло бы, поскольку всех участников событий как внутри режимного кабинета, так и за его пределами, сложившаяся ситуация, похоже, вполне устраивала. Увы - жизнь неутомима в подкидывании сюрпризов, а потому с течением времени последовала стремительная череда происшествий, существенно изменившая многое и для многих. Но чтобы сделать произошедшее более понятным, надо будет ввести в повествование новое лицо, в своем роде столь же показательное для того времени и того места, как и Рогов.

VI

В лаборатории Игоря самым давним сотрудником был некто Гриша Мамченко – здоровенный усатый амбал, известный в Институте под кличкой Грицько. Кличка, естественно, была данью украинской фамилии Гриши, хотя и был он коренным москвичом и по-украински не знал ни слова. Гриша этот появился у Игоря в качестве потенциального дипломника, когда был еще студентом той же университетской кафедры, которую оканчивал и сам Игорь, только-только начавший тогда работать в Институте. Так что когда игорев бывший завкафедрой порекомендовал на задуманную ими совместную работу одного из своих студентов с тем, чтобы тот потом делал эту работу в качестве дипломной, то Игорь согласился с явным удовольствием, расценив это как жест симпатии и профессионального уважения со стороны когдатошнего своего наставника, которого он искренне и прочно почитал. Так Грицько в Институте и появился. Особыми талантами он не блистал, разве что пива мог высосать больше, чем кто бы то ни было из известных Игорю любителей, но то, что ему поручали в лаборатории, делал аккуратно и в срок. Поскольку именно в той работе от исполнителя никакой инициативы и не требовалось, так как все было продумано до того, и надо было только аккуратно готовить образцы и делать измерения, то Гриша вполне пришелся, а диплом получился вполне достойным.

Игорю тогда надо было обрастать сотрудниками, вот он после диплома и пригласил Гришу держать экзамен в аспирантуру Института, поскольку пара аспирантских мест для только что организованной группы Игоря была твердо обещана. Так и пошло. Гриша стал аспирантом, Игорь предложил ему хорошую тему, тот послушно выполнял все предложенные эксперименты, в процессе обсуждения результатов все больше отмалчивался, слушая, что скажет Игорь, но, опять же, работал аккуратно, так что не одобрить его кандидатскую было просто невозможно. Грицько стал кандидатом наук и начал понемногу меняться. И, к сожалению, не в лучшую сторону. Во-первых, он стал демонстрировать какую-то совершенно непонятную Игорю тягу к общественной работе. Он был и членом профкома, и членом комитета комсомола, и студентом университета Марксизма-Ленинизма, и, главное, при каждом удобном случае старался попасться на глаза начальству в качестве “быстро растущего молодого специалиста”. Серьезно Игорь к такой активности не относился и, скорее, посмеивался над гиперактивным Грицько, не забыв, правда, объяснить тому, что если от всех дополнительных обязанностей начнет страдать основная гришина работа, то из лаборатории его Игорь выставит. И вообще, гораздо больше Игоря беспокоило “во-вторых”.

А это “во-вторых” заключалось в том, что от ставшего кандидатом наук Грицько Игорь ожидал каких-то самостоятельных научных идей, тогда как тот или мог делать только то, что ему скажут, или, когда высказывал что-то свое, то это “свое” было таким бредом, что Игорь начинал даже сомневаться в том, запомнил ли Гриша хоть что-то из того, чему его учили. При этом Грицько страшно заботился о том, чтобы каждый кусочек работы, которую он сделал, независимо от его научной ценности, нашел бы свое место в одной из публикации лаборатории, а сам Грицько, естественно, стал бы в этой работе соавтором и пополнил бы свой список печатных трудов. Если Игорь выражал сомнение в ценности добытого материала, то Гриша обижался, упрекал Игоря в недостаточной заботе о молодежи и вообще всячески демонстрировал свое неудовольствие. Еще одной темой его непрерывного интереса были возможные стажировки в зарубежных лабораториях. Вообще-то Игорь был совсем не против посылать своих сотрудников в загранки, давая им возможность и мир посмотреть, и себя показать, и кое-какого барахла для семьи прикупить, но, все-таки, в качестве главной цели видел выполнение хорошей работы. После же того, как Игорю позвонил коллега из одной европейской лаборатории, где Грицько провел перед этим два месяца, так и не сумев по возвращении толком объяснить Игорь, чем он там, собственно, занимался, и в мягкой форме попросил прислать в следующий раз кого-нибудь еще, поскольку доктор Мамченко имеет, по-видимому, другие научные интересы, Игорь с гришиными загранкомандированиями притормозил. Улучшению отношений это, естественно, не способствовало. Как и то, что безграмотные гришины статьи Игорь из лаборатории не выпускал, заставляя зеленевшего от злобы Гришу переписывать их по пять раз, а когда тот однажды со скандалом потребовал одну из них не тормозить, упрекнув вырастившего его из полного дерьма Игоря в научной зависти, то Игорь разрешил, дождался разгромного отказа из редакции и тогда уж перекрыл его писательство намертво, чтобы не навлекать на лабораторию позора. Впрочем, из туманных намеков не сдавшегося Гриши Игорь уловил, что тот пребывает в полной уверенности, что в провале его статьи виновата не его собственная малограмотность, а интриги Игоря, связавшегося с редакцией по каким-то своим каналам и устроившего отрицательную рецензию. На такой бред даже ответить было нечего. Интересно, что при всем при этом Игорь от Грицько избавляться даже не пытался в силу сентиментальной привязанности к первому ученику и ни на чем не основанной надежде на еще не утерянную возможность сделать из него что-нибудь пристойное.

Как бы там ни было, перефразируя Гашека, можно сказать, что на тот момент в кругу ученых мэнээс Гриша Мамченко стал считать себя равным высшим чинам и требовать от Игоря, чтобы тот подтверждал этот факт как продвижением Гриши по службе, так и предоставлением ему выигрышной тематики и подчиненных сотрудников. Пусть хоть дипломников. В качестве основного мотива для своих требований Грицько выдвигал вовсе не качество своей научной работы, а то, что он работает с Игорем давнее всех, искренне полагая, что все положенные карьерные и другие блага он должен получать просто, так сказать, по выслуге лет. Игорь с этим не соглашался, но Гриша получил неожиданную поддержку, ни много ни мало, от самого Директора, который стал неожиданно упрекать Игоря в зажимании молодежи и даже в ревности, что было уже полным идиотизмом, поскольку своего за Гришей не водилось ни капли и все его достижения полностью базировались на идеях и работах Игоря и других его сотрудников. Впрочем механизм возникновения директорского интереса сомнений у Игоря не вызывал. В какой-то мере, он винил в этом самого себя, понимая, что именно его находчивость обратилась сейчас против него самого.

Дело в том, что как раз он сам и был изобретателем автором забавного подхода к решению многих обычно трудно решаемых у них в Институте вопросов. Схема “неформального” решения самых разнообразных проблем, тщательно продуманная и периодически воплощавшаяся в жизнь Игорем, базировалась на хорошем к тому времени знании институтских порядков и достаточном понимании параноидального склада характера Директора, насколько такой характер вообще можно понять. Поскольку Директором многократно и вполне открыто декларировалась приверженность известному принципу “разделяй и властвуй” в своей повседневной директорской практике, то он постоянно отслеживал все имеющие место конфликты в отделах и лабораториях между сотрудниками и их заведующими или между завами соседних подразделений, чтобы, умело поддерживая их, создавать полезное для него напряжение в системе.

На этом Игорь и играл. Надо ему, к примеру, выбить для кого-то повышение или отправить кого-то на месяцок в импортную лабораторию поработать, так он сам к Директору соваться и не думает - клянчить и унижаться придется безмерно, да тот еще непрерывно будет свои безумные версии проверять на предмет того, почему Игорю именно того надо повысить, а именно этого отправить. То есть, все это относится не только к Игорю, но и к кому угодно другому, если только инициатива не исходит от самого Директора, но Игорю-то от этого не легче и потраченного - и нередко совершенно напрасно - времени жалко не меньше. Вот тут-то его выдумка и начинает действовать. С ведома и одобрения Игоря, тот сотрудник, для которого, собственно, и нужны были это повышение или эта командировка, идет прямым ходом к Директору, добивается приема, намекнув секретарше, что пришел жаловаться на своего непосредственного начальника, после чего Директор принимает его практически немедленно, и в директорском кабинете начинает жаловаться на то, что Игорь именно его притесняет и зажимает, никуда не посылая и никак не повышая, тогда как многие другие всеми этими благами пользуются во всю. Директора просят как отца родного вмешаться, разобраться и заступиться.

Поскольку в такой ситуации Директор видит отличную возможность вбить клин в отношения между сотрудником и завлабом, то два раза его просить не приходится. Он тут же вызывает Игоря, распекает его в хвост и в гриву за необъективность, несправедливость и неумение работать с людьми, после чего приказывает ему немедленно именно этого несчастного повысить или командировать, после чего выставляет их обоих из кабинета в полной уверенности, что в лице облагодетельствованного сотрудника приобрел себе верного сторонника и возможно даже информатора, а заодно уел и Игоря. В свою очередь, Игорь с сотрудником дружно направлялись обратно в лабораторию, унося в клювике желаемое. Конечно, элемент риска в таком деле всегда присутствовал, но Игорь здраво рассудил, что самим сотрудникам продавать его схему начальству невыгодно, а даже если она в какой-то мере вскроется, то польза от его работы начальственный гнев в конце концов должна пересилить. В общем, обойдется.

Естественно, в курсе этой тактики был и Грицько, тем более, что именно с ее помощью Игорь выбил ему не только поездку на хороший конгресс во Францию, но даже и квартиру в доме, построенном их Институтом на паях с министерством. И на этот раз он использовал ее в обратном, так сказать, варианте, пойдя к Директору, нажаловавшись на всевозможнейшие зажимы с игоревой стороны, да еще, похоже, и продав все прошлые игоревы авантюры. Именно к такому выводу пришел Игорь, когда Директор с жутким скандалом не только потребовал обеспечить Гришу большей частью требуемого, но и намекнул, что никакие лже-жалобы больше с ним не пройдут, и вообще Игорь теперь у него на особом контроле. Было очень обидно, но работать с Гришей и над Гришей Игорь продолжал.

Вот тут обе линии и сошлись.

VII

И сошлись резко и неожиданно.

Как-то раз, войдя в здание Института и неторопливо направляясь по широкому безлюдному коридору к лифту, Игорь чуть не был сбит с ног Роговым, который буквально скатился с широкой лестницы, которая вела на второй этаж к шикарно оборудованному отсеку, где располагались чертоги лично Генерального и его канцелярии. На Рогове практически не было лица, так, бледные остатки. И даже выглядел он не так элегантно, как обычно, хотя коньячного духа Игорь на этот раз не учуял.

- Чего с тобой, Фомич? - участливо поинтересовался Игорь, - Хвораешь, а тебя к начальству дергают работой загружать?

В ответ воспитанный и обычно сдержанный Рогов разразился потоком совершенно несвойственной ему до того момента чудовищной ругани. Из густого облака мата постепенно прояснилось, что всего несколько минут назад Генеральный уволил Рогова в связи с многократными нарушениями трудовой дисциплины. И поскольку дело уже, как оказалось, согласовано с руководством отдела КГБ, по которому числился находящийся в резерве Рогов, то правды искать больше негде. А искать надо новую работу, поскольку и погоны и мозги пока еще при нем. А съинициировал увольнение – представляешь? – районный клоп-гебешник, которому страсть как хотелось бы занять роговское место. И вот этот мудак решил, что он под наблюдением как раз Рогова обтесался уже достаточно, чтобы выполнить любое задание партии и правительства, и не нашел ничего лучшего, чем настучать главному начальнику про роговскую привычку к дорогому коньяку в рабочее время и страсть запираться в кабинете с секретаршами и опять же в рабочее время. Тому, в общем-то, может, и наплевать, поскольку и сам не мимо коньяка и девочек, но дело уже вышло наружу, и, значит, надо было принимать меры. Вот он и принял – самые радикальные, мать их….

Игорь ситуацию понял, Рогова сильно пожалел, хорошо зная, что Босс от своих решений не отступает, на маленького райотдельского куратора столь же сильно понегодовал и даже, пытаясь хоть как-то Рогова утешить, заметил, что ждать благодарности от учеников обычно не приходится и чем к ним лучше, тем... увы…

- Да уж, - злобно откомментировал все еще горячившийся Рогов, - их засранцев подбираешь и растишь… А они тебя только и норовят подсидеть и продать… И эта мандавошка туда же. И ведь как все подал-то – ни крестом, ни пестом не отмахнешься. А Генеральный и рад схавать. Забыл, ссучий кот, сколько я ему добра сделал, на каких людей вывел, какие загранки устраивал, от каких неприятностей отмазывал! Ведь если бы не я…

- Ну что тут сделаешь, - специально перебил его Игорь, не желая посвящаться в дела и секреты заоблачных сфер, куда его мог, разгорячившись, ненароком втащить Рогов, - Иногда и профессионал вроде тебя разглядеть не может, кто рядом пасется. Обидно, конечно, но все как-то устаканивается…

- Мне, значит, обидно! А себя, небось, инженером человеческих душ чувствуешь? Думаешь, что ты-то сам людей без ошибок подбираешь? Как же! Знаешь, чьими доносами на тебя у меня весь стол завален? Знаешь?

Хотя поворот разговора был совершенно неожиданным, но вот тут уж Игорь действительно заинтересовался.

- Так и чьими же?

- А Гришки твоего мордатого! Стучит и стучит, сволочь хохлацкая! Уж даже мне надоел. Я ему говорю, да что ты мне всякие мелочи по сто раз таскаешь – будет о чем действительно сказать, так скажи, а остальным подотрись! А он в ответ – нет уж, примите, пожалуйста. И, главное, я ему толкую, что нечего на тебя капать – ничего уж такого все равно нет, а сидишь ты прочно. А он все своё, гаденыш. А ты, небось, считаешь, что раз твой выкормыш, так надежнее у тебя человека нет!

- Слушай, так ты мне все это официально говоришь? Я ведь тогда с ним сам потолкую! Или опять секреты?

- Да насрать мне – хочешь говори, хочешь – не говори, мне все равно отсюда уходить. Пора в полную отставку. Так что стукачей своих пусть теперь эта мандавошка бережет или новых заводит. А мне теперь не до них. Тем более, что Грицько твой никаких официальных подписок не давал, а значит агентурой не является. Так, добровольная гадина.

- Ладно, Фомич, не отпевай себя. Все образуется. И без работы не останешься. В общем, удачи тебе!

- И тебе того же. А мордатого твоего гони. Говно человек.

На том и распрощался Игорь с Роговым, так никогда и не узнав, как сложилась дальнейшая судьба этого необычного представителя советской системы. А жаль, поскольку чувства к нему Игорь испытывал, скорее, хорошие. Ну, влип человек – с кем не бывает…

А вот к кому он хороших чувств в тот момент никак не испытывал – так это к Грицько. И разобраться с ним решил, не откладывая. Поэтому даже не зашел сначала в свой кабинет, а прямиком отправился в основную лабораторную комнату, где за рабочим столом внушительно восседал Гриша. Предисловий Игорь тоже не разводил.

- Послушай, Гриша, – по возможности спокойным голосом начал он, толчком ноги развернув сиденье вращающегося кресла так, чтобы Гриша оказался к нему лицом, - у меня здесь был разговор по душам с Роговым из спецотдела, так он мне сказал, что ты на меня стучишь, как дятел, без передышки. И даже пару твоих доносов для наглядности продемонстрировал (насчет последнего Игорь, естественно, слегка приврал). Ты что же, сука мордатая делаешь? Тебе у меня работать надоело, что ты гадишь там, где жрешь? Ну? Что тебе надо?

Ошеломленный Гриша вытаращил, было, на Игоря в глаза в показном изумлении, но потом, похоже, понял, что в несознанку уйти не удастся – Игорь явно не врал, что сведения получил от Рогова, и тут уж не открутишься. Поэтому, повяглядывавшись в Игоря подольше и пошурупив слегка своими вполне годными если уж не для науки, то для всяких пакостей мозгами, он принял неожиданное решение.

- Ну, было. И что? Чем я тебя подвел-то? Ты же сам сколько раз тут выступал, что и в лабе с нами, и на ученом совете с начальством одно и то же говоришь и ни под кого не подстраиваешься? Говорил, ведь? Говорил! И сам гордился, что из своих взглядов секретов не делаешь: что любишь – любишь, а что не любишь – никто тебя полюбить не заставит. Так что все и так знают, какое у тебя по поводу чего мнения. И даже если я какие твои высказывания Рогову и повторил, так ты и сам то же самое еще ста человекам говорил и совершенно открыто. А придумывать или наговаривать чего я никогда и в голове не держал. Так что тебе разницы нету, говорил я чего Рогову или не говорил, или еще кто-нибудь ему за тобой повторял. И ничего я тебе не навредил. А мне надо свои очки набирать!

Игорь прямо-таки остолбенел.

- Что ты несешь? Какие очки? У тебя совесть хоть какая-нибудь есть, инфузория ты хренова? Я же тебя от идиота да кандидата довел и со всеми делами помогал! И ты все это вместо спасибо? Какая разница, навредило мне это или нет – не делают так приличные люди! Понял, козел – не де-ла-ют и все тут! Все, хватит, пошел вон из лаборатории и чтобы завтра же у меня твое заявление на столе было. С дураком я еще могу работать, а с говнюком - просто не хочу и все тут! И в Италию на конференцию пиши письмо, что не приедешь! Во-первых, я тебе никаких одолжений больше делать не желаю, а во-вторых, с таким дерьмом в одном докладе соавтором быть не хочу. Все.

Но для совершенно пришедшего в себя Грицько разговор был еще далеко не закончен.

- Да ладно, Игорь, не заводись по пустякам! Причем тут совесть? Не навредил – вот главное. Ты сам себе перестань вредить, уже в сто раз лучше будет. А то “не де-ла-ют!” – да в сто раз хуже делают, и ничего, разбираются по хорошему. И, пойми, я же ведь не попал сюда сразу в начальство, как ты. Не всем же так обламывается. Вот и приходится с самого низу карабкаться. Вот очки и нужны. Как-будто сам не понимаешь. Успокойся, самому потом смешно покажется из-за чего горячился. Завтра ты сам об этом даже не вспомнишь. Мы столько лет уже вместе, а ты “вон из лабы!”, “не поедешь в Италию!”. А то не понимаешь, что из лабы я никуда не уйду – на каком основании-то? И в Италию уже и командировка моя утверждена, и паспорт заказан, и не тобой, а иностранным отделом. Ну, не буду я больше с Роговым дела иметь, раз уж тебя это так волнует. И не горячись. Лады?

На этот момент Игорь уже почти успокоился и вполне понимал все то, что ему эта протоплазма в человеческом облике излагала. И даже грустно подумал по поводу того, что вот, принимаешь человека за мудака, а он вовсе даже и не мудак, а такая дрянь, что скажи кому – не поверят. А вот именно такой мысли за все годы, что имел с ним дело, ни разу как-то и не было. И еще подумал, что в своей поганой логике Грицько вполне прав – и вреда особого он Игорю действительно не причинил, и из лаборатории его никакими официальными путями не уберешь, а Директор ему уж точно способствовать не будет – он сам, небось, гришкиным стукачеством вовсю пользовался, и даже в Италию этот гад спокойно поедет, и, главное, ведь он искренне верит, что, подумав, Игорь и сам признает его правоту, и если вдруг, скажем, завязать с ним здороваться, то он еще и обидится. Можно, конечно, сыграть в бдительность и позвонить, скажем, тому же районному уполномоченному или в иностранный отдел министерства и сказать, что замечен, дескать, Грицько в непрерывной антисоветчине и низкопоклонстве перед джинсами – Гришке-то, конечно, на всякий случай, все сразу перекроют, но ведь это значит даже не таким, как он стать, а еще хуже. Эх, бля… Вот, похоже, именно в этот момент и пришла Игорю в голову печальная мысль на предмет того, что не слишком ли он в этой стране Грицька и Директора задержался…

Соглашаться, правда, он с Гришиными доводами не хотел и потому твердым голосом пообещал ему, уходя из лаборатории, что дело это спокойно не закончится, и он всего, чего требовал, так или иначе добьется. Грицько только недоверчиво и даже несколько укоризненно покачал головой. И прав, естественно, оказался Грицько. Хоть Игорь и пошел, было, к Директору, и попросил – нет, об увольнении, естественно, и разговора не шло – а просто о переводе Гриши в какую-нибудь другую лабораторию, но нарвался на нарочито раздраженный отказ, в котором, к тому же, проскальзывало явное директорское удовольствие, что, вот, и стукачка своего не продал и Игорю попакостил. Впрочем и в самом Игоре первоначального огня уже не было – так, скорее, вековая печаль и отвращение к окружающему…

Так что в течение какого-то времени все так и катилось. Без Рогова, правда. А почему только какого-то? Да, в основном, потому, что мысли свои Игорь любил додумывать до конца, и через то самое какое-то время его уже не было не только в Институте, но и на просторах Родины чудесной. А Грицько, естественно, был. И, как много позже узнал Игорь, даже с комфортом расположился в игоревом бывшем кабинете. Умнее он, естественно, не стал – но вот, по-видимому, набранные очки зачлись и по сумме получилось очень даже ничего.

Вот с такими уникальными экземплярами сводила Игоря судьба. Интересно, а сейчас их уже можно в Красную Книгу заносить или восстановится популяция?

Поживем – увидим… Генетический пул – он надолго…

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ. ПЕРВАЯ РЕДКОЛЛЕГИЯ

I

История эта случилась с Игорем, когда он уже с год проработал в Институте. И хотя точно такая же история наверняка могла бы произойти и в любом другом научном, да и не только научном заведении, но уж раз случилось все это в его Институтские времена, то тут этой истории и место. В общем, как нетрудно догадаться, оказавшись на новом месте, Игорь весь этот прошедший год вовсю рыл землю, завоевывая себе место не только перед очами Директора, чтобы обеспечить нормальную работу лаборатории, но и под научным солнцем в более широком смысле. И, по-видимому, получалось это у него неплохо, поскольку его маленькая лаборатория опубликовала за год пару статей во вполне пристойных научных журналах и останавливаться на этом не собиралась. При таком раскладе, да еще и с учетом старых университетских связей, Игоря даже пригласили выступить с докладом на одной из первых советско-американских конференций по их делам, которая была запланирована в Москве. Нетрудно догадаться, как упирался Игорь, готовя этот доклад. По тем временам хорошие слайды на английском и то соорудить было непросто, но он старался. Доклад писался и переписывался месяц, а потом Игорь бессчетное количество раз читал его своим коллегам, сам себе перед зеркалом, и даже своей жене, которая в их науке ничего не понимала, но зато считалась знатоком английского языка и полировала его произношение. Таки старался он не зря: доклад приняли хорошо, вопросов было много, а после заседания к Игорю неожиданно подошел один из руководителей американской делегации, чье имя Игорь хорошо знал из литературы, и долго беседовал с Игорем о его экспериментах, сделав при этом пару очень милых комплиментов. Да и присутствующие среди публики игоревы сотрудники остались довольны как докладом, так и тем, что он нашел время помянуть вклад каждого из них поименно. В общем, первый блин вышел даже очень не комом. Так что к каждодневной работе Игорь вернулся, можно сказать, несколько окрыленным.

Впрочем, через пару месяцев Игорь уже почти и не вспоминал ни о конференции, ни о своем докладе на ней - хватало и текущих дел, тем более, что шли они даже лучше, чем Игорь мог надеяться. И тут вдруг получает он письмо от того самого американского ученого, с которым так славно беседовал на конференции. А в этом письме американский корифей пишет, что планируется начать издание нового научного журнала исключительно по их общей тематике, и его пригласили стать главным редактором. В связи с этим, он составляет международную редколлегию, в которую хотел бы включить не только маститых ученых, но и способную молодежь, тем более, что именно молодежь все это новое направление и начала. Поскольку как раз в числе такой молодежи он Игоря и числит, то и предлагает ему войти в состав этой редколлегии. Обязанности предполагаются не слишком обременительными - прорецензировать несколько статей в год, при возможности принять участие в заседании редколлегии и вообще всячески пропагандировать журнал среди коллег и работников научных библиотек. Зато сам журнал будут Игорю присылать бесплатно и постоянно в течение двух лет, по истечении которых состав редколлегии предполагается частично обновлять, разумеется, не за счет талантливой молодежи, а совсем наоборот - за счет выходящих, так сказать, в тираж ученых старшего поколения. О своем решении он просил Игоря сообщить побыстрее.

Радость Игоря понять было нетрудно. Решать долго было нечего - лишь бы американец не передумал. Потому Игорь тут же и ответил благодарным и категорическим согласием. Сам перепечатал письмо на машинке и отнес его в институтскую канцелярию в незапечатанном конверте - так было положено, чтобы облегчить работникам иностранного отдела канцелярии ознакомление с деталями заграничных переписок ученых Института. После этого оставалось только поделиться радостью с друзьями и коллегами, что Игорь и сделал, хотя и с известной осторожностью, чтобы не возбуждать ненужной ревности. И стал ждать первого номера журнала, где в списке членов международной редколлегии надеялся увидеть и свою фамилию.

Однако, задолго до появления этого заветного номера Игоря вызвал к себе Директор. Поскольку он обычно сотрудников уровня Игоря повышенным вниманием не баловал, предпочитая не опускаться в общении ниже заведующих отделами, а непосредственно связанных с игоревой лабораторией интересов у Директора на тот момент не было, то Игорь, естественно несколько возбудился и стал гадать о причинах такого неожиданного приглашения. Грехов за собой Игорь не знал, а потому нервничал еще больше. Долго, однако, гадать не пришлось. Едва секретарша впустила Игоря в директорский кабинет, как он, не дождавшись даже, пока Игорь подойдет к гостевому стулу с внешней стороны его мощного письменного стола, и уж, тем более, не поздоровавшись, сразу взял быка за рога:

- Что это там у тебя за история с какой-то редколлегией и почему я об этом ничего не знаю?, - раздраженно спросил Директор.

Игорь даже как-то не сразу нашелся:

- А какая история? У меня никаких историй. Просто предложили войти в состав редколлегии одного нового журнала. С его главным редактором я в университете на конференции познакомился. Ну, я, разумеется, согласился. Письмо, как положено, послал через канцелярию. А чтобы вас такой мелочью беспокоить, так даже и в голову не пришло. Вот и все.

- Вот-вот, того, что положено, никогда в голову не приходит. Тебе не пришло! Этой дуре из канцелярии тоже не пришло! Она твое письмо и отправила, только в журнал переписала. А тут наш куратор из райотдела приходил - (имелся в виду райотдел КГБ) - порядок учета документов проверял и заодно с журналом познакомился. Так он сразу шум поднял!

- А из-за чего шум-то?, - все еще недоумевал Игорь.

- Ты что, сиську еще сосешь?, - взъярился Директор, - Дурак или прикидывешься? Правил не знаешь? Какая, к чертям, редколлегия! Ты должен был заявление в первый отдел сдать, перевод письма приложить и всю историю твоих контактов с этим редактором описать - как? где? почему? Потом мы бы этот вопрос на Ученом Совете рассмотрели, да еще с тайным голосованием. Потом все документы на тебя вместе с выпиской из решения Совета и институтским ходатайством надо было в иностранный отдел министерства отправить. Они бы запросили, кого надо, и официально нам бы ответили, чего тебе можно, а чего нет! А ты что наворотил со своей самодеятельностью? Что, я тебя спрашиваю?

Игорь пытался сопротивляться.

- А зачем все это? Ведь он же меня лично пригласил - мне и соглашаться. Тем более, что этой тематикой в Институте все равно никто, кроме меня, и не занимается. Ну, если бы он еще написал на Институт, что просит рекомендовать одного из специалистов, тогда я бы еще мог понять. Тогда еще и Ученым Советом выбирать можно. Но тут-то? Не можете же вы ему вместо меня письмо отправить, что, вот, решил Ученый Совет не меня, а кого-то еще ввести в редколлегию его журнала!

- Да причем тут твои “можете - не можете”!, - окончательно осатанел Директор - Ты мне что дурака-то валяешь! Правила на все есть, понимаешь ты, идиот? Пра-ви-ла! И им положено следовать. А то и себе, и мне только кучу неприятностей устроишь. Ох, до чего же вы все какие-то придурковатые из университета выходите! Чему вас только там учили?

Игоря подмывало ответить, чему и каким таким законам природы, но он благоразумно сдержался. Директор, чуть успокоившись, уже более мирно продолжил:

- Ладно, письмо уже все равно ушло - не воротишь. Тут ничего не попишешь. Хорошо хоть, что наш куратор в положение вошел и никаких действий пока предпринимать не будет, чтобы тебя вконец не утопить. - Игорь вспомнил кагебешного гнома, с которым уже имел когда-то длительную беседу о кадровой политике и про себя сначала усмехнулся, а потом поежился - Но велено, чтобы мы все равно весь положенный процесс прошли. Так что давай, бегом в первый отдел, они уже в курсе. Там тебе, бестолочи, растолкуют, что и как делать. А я сам в министерство позвоню, чтобы они тебя в иностранном отделе без скандала потом приняли. Все. Иди.

II

Игорь вышел совершенно ошарашенный, почувствовав, что такое само по себе простое и даже, вроде бы, вполне лестное для него предложение на самом деле может принести ему полный подол неприятностей. Делать, однако, было нечего. Пришлось идти в первый отдел. Дорога известная - всех их от старшего научного и выше регулярно приглашали туда знакомиться с очередными инструкциями по поводу контактов с иностранцами и непрерывно меняющихся и дополняющихся правил публикации научных результатов, особенно, за границей. Каждый раз они читали совершенно бессмысленную ерунду, из которой, тем не менее, следовало, что без ведома этого самого первого отдела ни с кем из иностранцев им нельзя было и словом перекинуться, а паче такое произошло, то надо было немедленно предоставить подробный отчет как о причинах и обстоятельствах такого непредусмотренного контакта, так и о каждом слове, произнесенном в процессе общения обеими сторонами. Примерно такие же суровые правила существовали и по поводу письменного общения с заграницей. Каким образом им, все-таки, удавалось периодически посылать научные статьи в международные журналы, Игорю полностью никогда ясным не было - если строго следовать правилам, то почти ни о чем писать было нельзя, поскольку это самое почти все попадало в бесконечный список государственных секретов. Но даже и то, о чем писать было, вроде бы, можно, сначала должно было быть опубликовано в отечественной печати и только потом в иностранном (как правило, английском) варианте уже могло представляться на рассмотрение специальной экспертной комиссии и ученого совета, в случае одобрения которых, должно было направляться в соответствующий спецотдел министерства, откуда в Институт и поступало не предназначенное для широкого разглашения и снабженное положенным грифом и номером разрешение (или, иногда, неразрешение) на оправку материалов за рубеж.

Если учесть, что на опубликование в Союзе уходило около года, потом еще несколько месяцев надо было тратить на получение всех потребных разрешений, а потом еще чуть не год ждать, пока работа появится (если, конечно, примут) в международном источнике, то как бы заранее задавалось, что о твоем научном результате город и мир смогут узнать только года через два, после того как он был получен. Существовали, конечно, маленькие хитрости, которые позволяли этот срок несколько сократить, но не об исключениях идет речь, а именно о системе. Другое дело, что систему дурили, как могли, и тем и перебивались. Но и сама система на этот дуреж смотрела, как бы, сквозь пальцы, хотя и коллекционировала все нарушения, приберегая эту коллекцию до той поры, когда надо было прищучить кого-нибудь всерьез. Да еще и для того, чтобы обезопасить себя самое и иметь возможность, если, не дай Бог, что, свалить все собственные системные беды на индивидуальных нарушителей. Тем не менее, весь этот бред они все каждый раз изучали и даже расписывались в специальной ведомости по поводу того, что отеческая забота органов безопасности довела до их сведения правила охраны государственных интересов от их возможных мерзких посягательств, а они их приняли всей душой и обязуются неукоснительно выполнять. Но все эти рассуждения нескольку увели нас в сторону, а тогда Игорь быстро оказался возле обитой железом (!) двери без номера - и так все знали, что там такое есть - и нажал большую зеленую кнопку какого-то специального звонка.

В первом отделе уже были в курсе дела. Начальница, с которой Игорь всегда любезно раскланивался, разъяснила ему, что положение у их отдела сложное - с одной стороны, они являются сотрудниками Института и поэтому обладают необходимым учрежденческим патриотизмом и гордостью за успехи сотрудников и даже, в каком-то смысле, коллег, но с другой стороны, на них лежит тяжкое бремя охраны как могущих ненароком оказаться в руках бестолковых ученых государственных тайн, так и самих ученых от теоретически возможного тлетворного влияния Запада, проникающего в их научные сердца всякими хитрыми путями, в том числе, порой и через некоторые внешне вполне респектабельные и даже почетные и завлекательные предложения и приглашения. К тому же, даже формально они должны по ряду вопросов подчиняться непосредственно компетентным органам (“Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду?” - Игорь, конечно, понимал). На эту своеобразную дихотомию их бюрократического положения Игорю было глубоко наплевать, но вот что ему каким-то особо заковыристым образом сделали несомненный выговор он, безусловно, почувствовал. И хотя он глубоко сомневался в том, что американский коллега пытается уловить его недостаточно патриотическую душу (не сообщил о подозрительном предложении!) через посредство редколлегии прямо в сети ЦРУ или НТС, и, более того, был полностью уверен, что в эту чушь не верят также ни их кагебешный куратор, ни начальница первого отдела, ни, тем более, Директор, но отвечать что-то было надо. Игорь решительно отказался от всяких дискуссий и самым простым образом спросил:

- Хорошо, так что же мне теперь делать? Письмо-то с согласием, как вы знаете, уже все равно отослано.

Начальница была в своей организационно-охранительной стихии.

- Мы уже наметили все необходимые мероприятия. Окончательное решение все равно не нашего уровня вопрос. Мы с вами проделаем всю подготовительную работу, а дальше передадим вас иностранному отделу министерства. Они продолжат и подготовят материалы для передачи в инстанцию. Так что потом будете контактировать уже с ними. Когда мы свою часть закончим, я вам скажу, когда и к кому обращаться.

Они уселись за подготовительную работу. С написанием автобиографии, равно как и с заполнением листка по учету кадров затруднений не было - дело привычное, и, к тому же, на всякий случая у Игоря в записной книжке всегда лежало несколько собственных фотографий паспортного размера. Затем на столе появились бланки так называемой справки-объективки, в которую, наряду с некоторыми данными, уже отраженными как в автобиографии, так и в личном листке, полагалось вписать всю собственную подноготную, прежде всего, подробные сведения о всех ближних родственниках вплоть до девичьей фамилии матери. Хотя эта справка была Игорю уже знакома по его единственной к тому времени загранкомандировке в уже не существующую ныне братскую тогда ГДР, но необходимость ее повторного заполнения по такому, если так можно выразиться, “домашнему” вопросу показалась Игорю несколько странной. Когда же Игорь, не утерпев-таки, спросил у проверявшей его ответы начальницы, а зачем, собственно, нужна девичья фамилия его матери для решения вопроса о его членстве в редколлегии, не предусматривающем, вроде бы, никаких загранкомандировок и неплановых личных контактов с иностранцами, то перед его глазами немедленно появилась некая (секретная, разумеется!) инструкция по поводу правил представительства советских граждан в международных организациях (Игорь сразу вырос в собственных глазах!), где красным карандашом был обведен раздел, перечислявший документы, необходимые для оформления такого представительства, и среди этих документов после автобиографии, характеристики и листка по учету кадров и шла эта самая справка-объективка, которая, естественно, никак не могла считаться правильно заполненной без включения в нее постоянно раздражавшей первоотдельцев девичьей фамилии игоревой матери. Это Игоря убедило.

- Ну, вот и управились, - удовлетворенно произнесла начальница, - Теперь нужна только выписка из решения Ученого Совета, что Институт вас для этого дела рекомендует, и с нашей стороны все будет закончено. Вы мне эту выписочку принесите, я ее подошью в дело, и направлю все сразу в министерство, а вам скажу, кому звонить. Ученый Совет на следующей неделе. Я секретаря уже предупредила. И с Директором говорила. Вопрос в повестку дня включат. Никаких осложнений не предвижу. Так что жду с выпиской.

Игорь тоже стал ждать. На этот раз Ученого Совета. Не прошло и недели, как все свершилось в полном соответствии с предсказаниями первоотдельской начальницы. Он попал в обсуждаемое в конце Совета “разное”. Особого интереса игорев вопрос не вызвал, и его проголосовали в одной куче с одобрением представленных за рубеж статей, симпозиальных докладов и предполагаемых загранкомандировок сотрудников. Как всегда (или, точнее, как почти всегда - поскольку в редких случаях Директор или ученый секретарь, обычно представлявшие такие вопросы Ученому Совету, голосом давали почувствовать понятливым членам высокого собрания, что в данном конкретном случае поспешного одобрения не требуется; и сбоев на памяти Игоря не было) голосование было единогласным, и уже на следующий день он получил от ученого секретаря пропечатанную гербовой печатью выписку из протокола давешнего заседания. Они свидетельствовала, что Ученый Совет единогласно одобрил предложение рекомендовать Игоря для вхождения в международную редколлегию и даже напутствовал его пожеланием твердо проводить в составе этой редколлегии характерную для наших родных партии и правительства линию на мир, разоружение и интернационализм, а также регулярно знакомить зарубежных коллег с последними постановлениями Политбюро и ЦК КПСС, равно как и с достигнутыми в результате этих постановлений успехами и победами отечественной науки... Уф! Эту замечательную выписку Игорь и отнес в клювике все к той же большой железной двери в стене.

На институтском уровне все было готово. Еще через три дня первоотдельская начальница снова пригласила Игоря в свой кабинет, где и сообщила, что его бумаги со всеми необходимыми сопроводительными документами и даже с подписанным институтским треугольником ходатайством о разрешении международного представительства уже в министерстве, и он должен созвониться по сообщенному ему тут же телефону с неким Петром Федоровичем, который и будет далее вести его дело. На следующий день, в час назначенный (и весь этот бред Игорю вовсе не снился!) он позвонил, куда требуется, и исключительно любезный баритон назначил ему рандеву еще через два дня, объяснив, как лучше Игорю отыскать его кабинет в бесконечных министерских коридорах.

III

Когда в положенное время Игорь оказался в положенном месте, то в уютном кабинетике на втором этаже, с окнами в зеленый двор, его встретил этот самый баритональный Петр Федорович. Он оказался подтянутым мужичком лет сорока пяти при галстуке и в дымчатых очках. Он сразу сообщил Игорю, что находится в полном курсе его дел, постарается сделать все, от него лично зависящее (по интонации, с которой это было произнесено, Игорь понял, что зависит от него немало), чтобы помочь как Игорю лично, так и представительству советской науки в международных кругах в целом, и любезно предложил присесть.

- Так, работа нам предстоит долгая, - деловито сказал подтянутый Петр Федорович. Игоря бросило в пот, - Для начала вы мне расскажите историю вашего знакомства с этим американским господином, который вас зовет в редакцию. Так сказать, ха-ха, когда, где, и с какими целями? А потом то же самое быстренько изложите в письменном виде.

- Так и рассказывать нечего! Был симпозиум в университете. Я там доклад делал. Он несколько вопросов задал. Я на них, по-моему, очень неплохо ответил. Тем более, что у нас к тому времени были уже получены очень интересные данные. Вот и все. А потом письмо пришло.

- Э, так мы далеко не уедем, - огорчился Петр Федорович, - Как это нечего рассказывать? Еще как есть чего! Что за симпозиум? Кто его организовывал? Кто вас пригласил? Кстати, а копии приглашения у вас не сохранилось? Кто там из иностранцев был и что это за люди? Чем этот ваш редактор занимается? Насколько близко к вашей тематике? Хорошо бы, кстати, пару ссылок на его работы, чтобы видно было, что он действительно в ваших делах разбирается, а не по какой-то другой причине к вам внимание проявил. Как он вопросы задавал - из зала или лично к вам в перерыве или после заседания подошел? Если в перерыве или после заседания, то кто еще из советских ученых принимал участие в разговоре? А если никто не принимал, то кто его хотя бы слышать мог? Говорил ли он о чем-нибудь, кроме науки? Задавал ли вопросы личного характера - о семейном положении, об интересах, ну и так далее? Получал ли кто-то еще из участников от него какие-нибудь письма или приглашения? А от других иностранцев? Теперь про ваши ответы. Что за “данные” вы использовали в своих ответах? А в докладе? Есть ли копия разрешения Главлита? Что в этих данных могло американцев особенно заинтересовать? Кто у них над этим работает? Возможен ли промышленный выход? Если да, то когда? Вот видите, сколько всего нам прояснить надо! А вы говорите - “и рассказывать нечего”!

В первый раз за все время своего “дела” Игорь почувствовал настоящий ужас. Этот дымчатый Петр Федорович показался ему существом из другого мира. О чем он говорит? Какое отношение его вопросы имеют к редколлегии? Как вообще на них можно ответить? В Игоря уже начал проникать обездвиживающий архетипический страх перед “органами”, которые из любой простой и понятной ситуации при помощи вот таких вопросов могут построить не то что его “дело о вхождении в редколлегию”, а вообще любое “Дело” и, к тому же, по любой статье!

Петр Федорович был явно доволен произведенным впечатлением и несколько ослабил вожжи:

- Ну, я не говорю, что вам именно на все эти вопросы надо отвечать. Это я как бы для примера. Чтобы вам не казалось, что все так безобидно и само собой. Чтобы вы поняли важность вопроса, а не то что просто - “приглашение оттуда, согласие отсюда”. Всегда стоит попытаться понять, нет ли какого второго плана. Вот мы с вами и попробуем. А уж, конечно, кто из иностранцев приезжал, кто их приглашал, кто вас приглашал, какие вопросы их интересовали - я и без вас узнаю: во-первых, все положенные бумаги запросим от того, кто оргкомитет курировал, во-вторых, отчеты участников. Так что это пусть вас не волнует. Давайте именно на вашем контакте сосредоточимся.

За время второго монолога Петра Федоровича Игорь несколько взял себя в руки и сформулировал свой ответ Керзону:

- Понимаю, Петр Федорович, и, на что могу, постараюсь ответить. О симпозиуме вы сами сказали, что вам проще из первоисточников выяснить, чем через меня, тем более, что про организационную сторону дела я и правда ничего не знаю. Самого пригласили - уже спасибо. Само приглашение у меня, разумеется, в бумагах сохранилось. Так что хоть копию хоть оригинал я вам в любой момент представлю. Разрешение Главлита на доклад у меня, конечно, есть. Тоже могу представить. В ответах был только материал, который уже находится в печати, и тоже со всеми положенными разрешениями (тут Игорь, безусловно прилгунул, но проверке это практически не поддавалось, да и все равно даже параноик не смог бы найти в их делах ничего, требующего засекречивания). Про технологическую сторону дела в целом, я, к сожалению, не в курсе, но вот что от наших опытов до реальной технологии - дистанция огромного размера, вам любой эксперт подтвердит, если уж вы в моих словах усомнитесь. Американца я этого до симпозиума знал только по статьям, да и откуда бы мы могли встретиться - он в Союзе, как сам говорил, был в первый раз, а я до Америки никогда не добирался. Так что увидел его лично впервые именно в зале заседаний. Вопросов он задавал много и исключительно научного свойства. Часть он спрашивал в зале во время общей дискуссии, а еще несколько задал потом, в перерыве, но рядом было много других участников, и разговор был общим.

- Вот вы все эти вопросики мне в письменном виде и перечислите.

- Да как же я могу их все вспомнить, когда симпозиум уже полгода назад был!

- А вы постарайтесь - ведь это вам надо редактором стать, а не мне, правда? Давайте, как помните.

После этого “как помните” Игоря вдруг осенило, что и Петр Федорович тоже на самом деле не так уж и докапывается до непонятной самому Игорю какой-то глубинно-извращенной сути, а, по преимуществу, отбывает номер, хотя, конечно, от какой-нибудь случайной информации тоже не откажется. Но в целом, ему не так уж и важно, что именно изложит Игорь, как важно, чтобы лист с его “мемуарами” был в деле.

- Хорошо, в целом я, разумеется, помню, о чем шла речь, так что думаю, что разговор реконструировать смогу,

- Замечательно, - обрадовался Петр Федорович, - вот вам бумага, вы прямо и пишите. Можно даже не все вопросы, а пять-шесть основных, понятно?

Игорю уже было понятно, и он вовсю строчил. Через пятнадцать минут бумага была в руках дымчатого, который все это время провел за чтением “Правды”. Он быстро просмотрел листочки.

- Отлично. Как раз то, что надо. С вами легко работать. А то, бывало, по полдня толкуешь, пока человек поймет, что от него требуется!

Он дружески улыбнулся Игорю.

- И даже не забыли указать, что знали американца только по статьям, и что он близкими вам вещами занимается, так что ваши достижения мог адекватно оценить. Замечательно. Это важный элемент. В общем, беседой с вами я вполне удовлетворен. Теперь мне надо будет записочку составить для руководства. Для этого вы мне опишите ваши предполагаемые обязанности в журнале и дайте ваши соображения о возможности использования его в качестве трибуны для пропаганды наших достижений. Да, и не забудьте приложить фотокопию обложки, титульного листа и списка редколлегии.

-Так ведь журнал еще не выходит!, - ошарашенно взмолился Игорь, - откуда же я все эти копии возьму? И списка редколлегии у меня нет. А письмо этому своему предполагаемому главному редактору писать и спрашивать, кого он еще зовет, так это просто неэтично, а я дураком даже про вашей просьбе выглядеть не хочу. Он меня тогда вообще отменит, и не будет у нас с вами трибуны для пропаганды. Вообще-то состав редколлегии всегда в самом журнале печатают, но ведь он еще и не выходит! Я же вам говорю! Это же замкнутый круг какой-то!

- Ну, не выходит, так начнет выходить. Тогда и сделаете все копии и мне передадите, - успокоительно произнес Петр Федорович, - Особой спешки ни у кого нет.

- Как это, “ни у кого нет”? Вы же сами знаете, что мое согласие уже там! Значит надо, чтобы разрешение до выхода первого номера было получено. А то ведь это просто какая-то ерунда будет - просить о разрешении на вхождение в редколлегию, представляя в качестве одного из документов список редколлегии, в котором уже будет моя фамилия? За кого нас примут?

- А вот это пусть вас не волнует. Наше дело - все бумаги по правилам запустить, пусть даже вы с вашим письмом и поспешили. И никто в вас камень не кинет, что вы уже в списке, а все еще разрешения просите. Именно в том, что вы его просите, и есть гарантия против возможных для вас осложнений. Неужели вы этого сами не понимаете?

- Убей Бог, Петр Федорович, не понимаю!, - Игорь решил использовать установившуюся атмосферу спокойного разговора для самообразования, - Да я вообще не понимаю, зачем такой огород из-за такой мелочи городить? Ну, пригласили меня. Ну, согласился. И ради какой-то непонятной подстраховки столько бумаг, ваше время на это уходит, нашего первого отдела, Директора, ученого совета. Для чего? Это же даже не выезд за границу!

- Как вы не можете понять, что мы для вас же стараемся! Ваши интересы и ваше спокойствие охраняем! - взыграл Петр Федорович.

- Как это? - удивился Игорь, - Как вообще мое спокойствие может пострадать, если я окажусь в редколлегии?

- А очень просто, - торжествующе разъяснил Петр Федорович, - представляете, что с вами может быть, если этот ваш журнал решит опубликовать какие-нибудь антисоветские материалы? В наших глазах вы будете точно так же ответственны за их появление, как и их авторы. Надеюсь, не надо разъяснять, какие могут быть последствия вашего участия в антисоветской возне?

Разъяснять было, действительно, не надо, но высказать некоторое удивление Игорь себе позволил:

- Да зачем же чисто естественно-научному журналу вдруг публиковать что-нибудь антисоветское? Посмотрите любой аналогичный - кроме научных статей и информации о предстоящих конференциях они ничего и не печатают! С чего вдруг? Под какой рубрикой?

- Ну, хорошо, - нехотя согласился Петр Федорович, - Может быть, ничего прямо антисоветского они печатать и не станут. Но вот что вы будете делать и как отмываться, если, к примеру, этот ваш журнал вдруг опубликует от имени редколлегии письмо в поддержку Сахарова? Так сказать, якобы, солидарность ученых. Это-то может быть? В каком вы тогда окажетесь положении? Снова антисоветчика?

Тут Игорь даже несколько растерялся, и пока он подыскивал ответ, Петр Федорович, почувствовав эту его растерянность, тут же назидательно произнес:

- Вот видите - и крыть нечем! А мы как раз стараемся вас от всех подобных неприятностей предохранить. Ведь если вы сами решение примете, ни с кем не посоветовавшись, то на вас и будет вся ответственность. С вас и спросят по всей строгости закона. А вот если у вас будет официальное разрешение на участие в редколлегии, то с вас уже и спроса никакого. Тогда уже нам придется у руководства отдуваться, как это мы просмотрели. Так что видите, на самом деле мы вашу жизнь облегчаем, а вы все на нас как на какую-то помеху смотрите.

Вроде бы, даже обиделся несколько на игорево невнимание к его работе любезный Петр Федорович. Игорю, однако, пришел в голову еще один интересный вопрос:

- Хорошо, - сказал он, - я все это понимаю. Но ведь, если в случае чего отдуваться придется вам, ну, или кто там это разрешение выдаст, то какой тогда вам резон вообще такие разрешения выдавать? Лучше уж никогда и никому не разрешать, а то ведь всего предусмотреть невозможно, а вам только зря страдать придется! К тому же, даже если я только на свой страх и риск все решения приму, то ведь, как я понимаю, все равно, случись чего, так и Директора и вас тоже по головке не погладят. Так что в любом случае это никому не выгодно. Вот мне и не разрешат при любом раскладе. Может такое быть?

- Нет, - решительно не согласился дымчатый Петр Федорович, - если это в интересах государства, то никто препятствовать вам не будет, сами еще поторопим. Так что тут даже не сомневайтесь. И о своем согласии не беспокойтесь. Раз уж мы теперь дело по официальным каналам запустили, то теперь не важно, есть вы на обложке или нет. Просто, даже если вам в конце концов вдруг не разрешат, то попроситесь в отставку по состоянию здоровья или еще что-нибудь в этом роде. А пока идите и ждите первого номера, чтобы быстренько переправить мне обложку и список. И обязательно приложите хоть на листок справочку про главного редактора. Все, что про него известно. Где работает, где статьи публикует, о чем, и все такие мелочи. Вам это просто будет. Ведь это даже хорошо, что он к нам так тянется, если, конечно, от души, а не для чего еще. И сразу ко мне. Договорились?

IV

Игорь покинул Петра Федоровича со смешанным чувством облегчения и одновременного участия в театре абсурда. И с отчетливым ощущением, что разрешения ему не видать никогда. Но, во всяком случае, первый отдел и Директора он успокоил тем, что дело завертелось. Все порадовались в связи с его (а заодно, и собственным) спасением от неприятностей. И он стал ждать.

Ждать пришлось долго. Первый номер журнала пришел к нему примерно через год. Журнал выглядел на зависть симпатично, тем более, что на внутренней стороне обложки в составе международной редколлегии было напечатано и его имя. Но о договоре с Петром Федоровичем он не забывал, и позвонил ему тут же. Тот был жив-здоров и даже помнил Игоря и его деликатное дело, и ждал Игоря со всеми потребными бумагами все в том же кабинетике. На следующий день Игорь и принес ему ксерокопии обложки журнала и списка редколлегии вкупе со страничкой про научные достижения главного редактора. Петр Федорович был совершенно удовлетворен.

- Теперь все в порядке, - порадовался он за Игоря, - Сшиваем все в папочку и отправляем в инстанцию.

Слово было непонятным по смыслу, но понятным по существу, хотя и не проясняло дальнейшего хода событий.

- Ну, и как дальше?, - поинтересовался Игорь, - А что с папочкой инстанция эта самая будет делать? И когда они решение примут? И как я узнаю?

Петр Федорович усмехнулся:

- Да вам-то разве теперь не все равно, раз все идет по правилам?

- Интересно, все-таки!

- Но я вам ничего определенного сказать не могу. И вообще, раньше, чем месяца через три, а то и через полгода движения не будет.

- А почему так долго? Ведь все документы уже в сборе! Или очень много дел вроде моего, а в этой вашей инстанции людей не хватает?

- Во-первых, инстанция не моя, а наша общая. Во-вторых, уж чего-чего, а людей там хватает. В-третьих, и дело вроде вашего вряд ли так уж много. Не в этом суть. А в том, что окончательное решение они будут принимать не на основе наших бумаг и писем - это исключительно вспомогательный материал - а на основе сообщения от ответственного работника посольства, которого попросят проверить все, связанное и с вашим журналом, и с его редактором. А это дело длительное. Нам от вас и нужны были все исходные сведения, чтобы его задачу хоть немного облегчить.

Огромность горы, выросшей на мышке коротенького, в десять строк, давнишнего письма, Игоря потрясла.

- А как же этот ответственный работник будет материал собирать? Он что, в курсе нашей науки?

- Ну, зачем... У него контакты, связи. Слово там, слово тут. Кто-то из коллег поможет. Вот картина и прояснится.

- А чего в ней сейчас-то неясного?, - снова удивился Игорь.

- Господи! Да сколько же можно вам повторять, что дело не в картине, а в существующих правилах, которые максимально охраняют и ваши, и наши, и государственные интересы. И правила эти действуют постоянно и для всех, а не подгоняются по каждому отдельному случаю! В общем, звоните. А если что придет, так мы и в ваш первый отдел и вам тут же знать дадим. Удачи!

Первый раз Игорь позвонил через три месяца. Петр Федорович, уже сбросивший его дело с плеч и явно желающий выбросить его и из памяти, был на этот раз довольно сух, когда проинформировал Игоря, что никаких новостей нет, что сбор информации об издании, которое только началось - дело трудное, и что раньше, чем еще через полгода, беспокоить его не след. Попрощались.

Еще через полгода история повторилась до мелочей. Игорь решил, что дело его кануло в небытие - а то мало действительно важных забот у посольства, чтобы про какой-то несчастный журнал что-то там выяснять - горим он огнём! Поэтому он спокойно работал, изредка переписывался с редакцией, каждый раз изобретая причину, по которой не сможет принять участия в очередном заседании редколлегии, имевшем место то в Вашингтоне, то в Ницце, то в Стокгольме, и даже отрецензировал три присланные ему из редакции статьи, две из которых обратного пути из Москвы в Вашингтон не одолели и осели где-то на полдороге, о чем ему сообщил телексом обеспокоенный секретарь редакции. И Игорю пришлось извиняться посредством телекса же, разрешение использовать который любезно было ему выдано новым заместителем директора Института по режиму Роговым, появившимся у них за это время в дополнение к первому отделу.

Поэтому он вовсе не удивился и даже почти не огорчился (нельзя же было рассчитывать не бесконечное терпение редакции), когда еще через примерно полгода получил новое письмо от главного редактора, в котором тот сообщал, что два года службы первого состава редколлегии истекли, так что состав этот в значительной мере изменяется и обновляется, в связи с чем он благодарил Игоря за активную работу в журнале. Предложения войти в новый состав редакции в письме уже не было.

Божьи мельницы хотя и медленно, но мелют, и еще через пару месяцев Игоря вызвали в первый отдел, где все та же начальница на этот раз не выдала ему на прочтение очередных таинственных инструкций, а вполне безразличным тоном предложила ознакомится с только что полученным на Институт письмом и расписаться, где надо. Письмо было адресовано Директору с копией в первый отдел. Игоря в адресатах вообще не было. Содержание было кратким и выразительным: “На ваш номер такой-то сообщаем, что участие сотрудника вашего Института имярек в работе редколлегии международного журнала имярек, печатаемого в США, считаем нецелесообразным”. Министерский бланк. Подпись.

Вот так, с официальной точки зрения даже и начавшись, закончилось игорево участие в первой в его жизни международной редколлегии.

Было это, напоминаю, в поздних семидесятых. Чуть больше двадцати лет прошло! И Петр Федорович, почти наверняка, на пенсию еще не уходил, а в чинах уж точно поднялся, особенно, по нынешним временам. И тот самый, кто сведения собирал и решение принимал, тоже, скорее всего, на прежней работе. В конце концов, похоже, что именно на них все опять и держится.

ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ. СОВЕТ

I

Так с этим Советом ничего у Игоря и не вышло. Точнее, не у него, а просто не вышло. Хотя, это с какой стороны посмотреть. Как каламбурит сам Игорь, рассказывая кое-кому эту историю (строго конфиденциально, разумеется), эпопея с Научным Советом для науки прошла незаметно, но его научила многому. Так что для себя самого в определенном смысле Игорь мог полагать “Научный Совет по проблеме...” - ну, это не так уж и важно, по какой именно, Совет и Совет, и все тут - вполне удавшимся... Вот ведь как интересно складывается - вроде бы и не произошло ничего особенного, и камень, брошенный в воду давным давно на дно улегся и даже тиной успел обрасти, а уж круги-то от него вообще невесть когда под берегом сгинули, а подумать все еще есть о чем, уж это точно!

Но все это преамбула. Амбула будет дальше и, может быть, в этой самой амбуле для многих ничего необычного или даже интересного не будет:

- А то мы сами не знаем, - скажет, - как такие дела делаются. Тоже, удивил!

Может, конечно, и не новость, но по-видимому Игорю выпало учиться на собственных ошибках. Вот он и учился.

А началось все с того, что за несколько лет до всей этой запутанной истории Игорь наткнулся в литературе (научной, разумеется) на описание одного нового объекта по его специальности. Так, на первый взгляд, вроде, ничего особенного - обычная проходная вещица, что-то вроде методического приемчика, прочесть и забыть. Но что-то его в той маленькой статейке зацепило. И так крутил, и этак, и решил, что надо бы повозиться - если интуиция не обманывает, то возможности у этой штучки куда пошире могут быть, чем авторы полагают. Да и время для него было удачное - лаборатории под новую тематику пару ставок подкинули, отставаний по планам тоже нет, так почему бы не посадить одного человечка из тех, что помоложе и незашорен еще, пощупать слегка, что там и как. А если вдруг Директор узнает и начнет неудовольствие выражать - реакции у него непредсказуемые, так Игорь решил тогда давить на то, что завлаб он еще молодой, может по мелочи и ошибаться. Покается, как положено, и должно сойти. А если что-нибудь получится, так тем более всем хорошо.

И как-то сложилось все удачно: работа сразу пошла, и результаты интересные, и возможность была спокойно потрудиться, и Директор, когда ему Игорь о работе намекнул, да еще добавил, что прорыв уже намечается и достигнут, к тому же, малыми силами и практически во внерабочее время, был вполне доволен и даже разрешил, пока, конечно, по основной работе работе завала нет, еще сотрудников подключить и даже у физиков кое на каких приборах поработать. В общем, все отлично. Работали так они уже с полгодика, как Игорь видит, что в литературе статьи на эту тему просто валом пошли - за два месяца штук пятнадцать, и все в хороших журналах, и в Штатах ребята пашут, и японцы подключились, так что не один Игорь почуял, что в этой области жареным запахло. Но и сами они уже материала на приличную публикацию набрали, подготовили с небывалой скоростью статейку и тиснули ее в Европе в журнальчике совсем не из худших. Ну, конечно, и дома кое-что опубликовали в Докладах Академии Наук, поскольку Директор посчитал нужным соавтором стать, а в членкорах он уже давно ходил. Так что в мировой, так сказать, поток влились они с полной непринужденностью и, к тому же, первыми из Союза, хотя, как выяснилось позже, в некоторых других местах люди тоже начали потихоньку тему долбить и уже к вполне достойным результатам подходили.

Дальше статей становилось все больше, и, в общем, не прошло и пары лет, как исчезли последние сомнения в том, что в их области возникло новое и явно перспективное научное направление. Ну, и Игорь со своей командой в нем не последними оказались - только в зарубежных журналах за ними на том момент уже пяток публикаций числилось, и ссылались на них немало, а одну методику даже несколько раз в разных статьях прямо под игоревым именем упомянули. Журнал международный организовали, Игоря в редколлегию пригласили. Впрочем, про незадачливую историю с редколлегией уже было. Но все равно приятно. Два симпозиума международных прошли. На одном из них и Игорь с докладом побывал и даже в хорошей компании - профессор Андронов из отраслевого института и членкор Бунимович из Академии. Не то чтобы они этой темой впрямую занимались - Андронов, правда, кое-что тесно с ней связанное сделать успел - но где-то неподалеку, так что, что к чему, понимали неплохо.

И вот через какое-то время после этого симпозиума позвонил Игорю в лабораторию профессор Андронов и сказал, что инициативная группа - несколько названных им имен Игорь уже знал, они действительно успели прилично продвинуться в новом деле, и Игорь и так был связан с большинством из них или совместными работами или просто встречами, семинарами и обсуждениями, о существовании же остальных он услышал впервые - готовит первый симпозиум по этой теме в Союзе, и он приглашает Игоря и его сотрудников принять в этом симпозиуме самое активное участие. При этом он поинтересовался, как там поживает Директор, который по-прежнему соавторствовал во всех игоревых статьях по этой животрепещущей проблеме, и не будет ли он против того, чтобы войти в состав Оргкомитета. Узнать это Игорь обещал, хотя про себя и обиделся слегка, что это не его в Оргкомитет пригласили как одного из основоположников, ну, да Бог с ними... Делалось бы дело. К тому же Игорь понимал, что не всем нравится, как всего лишь ведомственный, хотя и на хорошем счету, Институт стал чуть ли ни центром работ в новой области, и несмотря ни на какие статьи в Союзе и за рубежом, только твердые академические позиции их Директора и самого Генерального могли гарантировать им соответствующие места во всех предполагаемых мероприятиях.

Собралось в Москве человек пятьдесят, и симпозиум прошел без сучка, без задоринки. Гостей только слегка удивляло, что проходит он под эгидой министерства, по которому числился профессор Андронов, а не Академии, но серьезно об этом никто не думал, да и не до этого: куда важнее было поговорить с коллегами, обсудить работы, планы согласовать и договориться о сотрудничестве, поскольку тут для многих специалистов дел хватало. А с другой стороны, может, и в этой мелочи ничего странного не было - все-таки, организовывал все Андронов, он же и о помещении договаривался, и о размещении приезжих, и даже издание симпозиальных сообщений сумел пробить, ну, и все такое прочее, так что неудивительно, что его министерство это мероприятие и курировало, Под занавес симпозиума решение выработали. Все чин чином - важность работ отметили, недостаток средств (это уж как водится), желательность создания скоординированного общесоюзного плана работ, и даже решили ходатайствовать перед Академией о поддержке и моральной и, по возможности, материальной. Напечатали, размножили, раздали всем участникам и во все положенные инстанции разослали. Закончили. Работает Игорь дальше. У него даже паренек один по этой теме первую в стране диссертацию подготовил. В общем, все отлично.

II

Через какое-то время опять звонит Игорю профессор Андронов и говорит, что надо, дескать, организационную сторону вопроса продвигать, а то все их благие намерения так на бумаге и останутся. Честно говоря, Игорь не очень понимал, к чему уж так хлопотать - люди работают, и не в одном месте, и работают успешно, и никто им не мешает, скорее наоборот, хотя ожидать практического выхода ранее, чем лет, этак, через пяток не приходится, тогда и надо бы суетиться начинать, а то кто заранее предскажет, какая конъюнктура на то время сложится, но потом решил, что опытным людям виднее, и вообще - готовь сани летом, и сказал что готов в этом продвигании всячески содействовать и помогать, какового ответа от него Андронов, собственно, и ожидал.

- Отлично, - говорит он, - в таком случае надо бы нам всесоюзную программу по этой проблеме разработать с координационным органом типа Совета, конкретными планами, ну и всей положенной бюрократией (это он пошутил). К тому же пора подумать о проведении второго Всесоюзного совещания, посолидней и пошире.

Так сказать, ковать железо, пока горячо, и предлагает Игорю в оргкомитете поработать.

- Ну, что ж, - отвечает Игорь, - за приглашение спасибо. Что могу, обеспечу. А вот с программой не очень ясно: на каких основаниях, под чьим руководством, и вообще, по какому ведомству все это проходить будет?

- А это очень просто, - отвечает, - давайте возьмем на себя инициативу подготовить и провести у нас в министерстве рабочее совещание по этому вопросу, пусть хоть ваш Директор за батьку будет, он в наши верха тоже вхож. Определим головное учреждение, хоть ваше или наше, к примеру, разошлем по работающим местам запросы - мы же с вами знаем, где действительно работают, получим ответы, сверстаем план, утвердим его в Комитете по науке, благо министерство его уже поддерживать будет, и давайте работать.

- Ну, - думает Игорь, - работать-то и до этого можно, но свой резон есть - порядка больше будет.

- Но вот вопрос, - говорит, - а как Академия к этому отнесется? Все-таки, и у них, я знаю, в трех-четырех институтах над тем же работают, и Совет проблемный есть, которому наша тема близка, и вообще тут пока чистой науки многовато, а раз так, то их “добро” может решающим стать.

- Ах, дорогой мой, - нервно так восклицает Андронов, - да что мы все “Академия! Академия!” Вы же сами должны согласиться, что у нас и фронт работ шире, и результаты значительней. Что нам под них ложиться? Неужели сами не вытянем? А от содружества с ними никто не отказывается. Даже завизировать программу попросим.

Игорь начинает понимать - конечно, уйди тематика под академический патронаж, там свои руководители тут же найдутся, а в андроновском ведомстве профессор - фигура, наш Директор, даже если в какое-нибудь общее руководство и войдет, в единоличные начальники не полезет, он мелочится не любит, да и вообще своих забот хватает, самому Игорю меньше всех в этом деле надо - что сделал, то и так его, и все это знают, так что его ниоткуда не выкинуть, а в большие организаторы ему соваться еще не по чину, и желания тоже никакого. Так что быть создателем и руководителем такой программы, да еще с хорошими видами на будущее, одному Андронову и получается - чем плохо? В придачу еще и академические некоторые перед ним отчитываться будут должны - ему приятно, а то он на прошлых выборах в членкоры не прошел. В общем, более или менее, понятно. Но с другой стороны, никакого вреда для дела в этом нет - он действительно и человек толковый вполне, хотя и несколько суетливый, и вопрос, конечно, получше многих других знает (про себя Игорь думает, что не лучше его самого, но в данном случае это роли не играет).

- Ну, что же, - соглашается он, - по-видимому, вы правы, хотя и министерские начальники могут не захотеть помимо Академии такое дело затевать, тут уж вам и разбираться, но выйдет, так выйдет. Организуйте, а я с Директором поговорю.

Поговорил. Директор, как всегда, с полуслова все ухватил и согласился поддержать, хотя сразу и предупредил, что если кто упрется и вопрос надо будет, все-таки, проводить через Академию, то он от наших местнических амбиций сразу отречется, поскольку с Академией из-за всякого говна отношений портить не будет. Ему еще академиком становится надо. Такую постановку дела Игорь любил - четко и понятно. Тут, правда, ему в голову пришло, что вполне может оказаться, что именно Директора в руководители всей затеи могут попросить, пусть даже и формально - докладывать-то на всех уровнях Андронов, разумеется, сам захочет, и при таких докладах ему трудно будет самого себя и в главные предлагать, ему важнее, чтобы все поняли, кто подлинной душой и мотором дела является. Так что вполне может оказаться, что он предполагает быть действующим замом при невидимом начальнике, поскольку Директору действительно некогда на такие вещи размениваться, даже если начальником будет числиться. Ладно. Разберутся. Игорю впрямую никто ничего не говорил, а сам он вылезать с организационными соображениями не приучен, это не лабораторный семинар. Как будет, так будет.

III

Дело известное - если заинтересован кто-то персонально, то вопрос решается быстро. Андронов когти рвал, но через пару недель Игорь уже и в самом деле получил приглашение присутствовать и выступить со своими соображениями на совещании по известному вопросу. Все в лучшем виде - на бланке, подписанном председателем Ученого совета всего андроновского министерства; имя-отчество Игоря без ошибок напечатаны, так что сразу видно, что дело солидное. Собралось народу довольно много, все больше из ведомственных институтов, из Академии почти никого - чувствуется вопрос подработан. К тому же за пару дней до этого Игорь с ребятами из лаборатории того самого членкора Бунимовича разговаривал, и они никак не дали понять, что о совещании знают, а Игорь сам спрашивать не стал - это с любой стороны понятно: либо Андронова продает, либо над Бунимовичем злорадствует, ему ни то, ни то ни к чему. Ну ладно, собрались, и Директор их пришел, и даже взял у Игоря пару слайдов на всякий случай. Все обычным порядком - председатель всех вкратце в курс дела ввел и дал слово Андронову.

Тот грамотно, хотя и не без рекламности, изложил вопрос, обрисовал перспективы, полизал слегка пару человек из числа присутствовавших, раскланялся в сторону игорева Института, без имен, правда - но это тоже понятно: сказать. что Директор все делает - Игорь обидится, да и присутствующие знают, кто эксперимент ведет; сказать, что Игорь - несолидно, когда Директор рядом, да еще и его поддержка нужна; обоих назвать - слишком много их Институту чести будет - разумный человек этот Андронов, все в меру; понятно сформулировал, зачем программа нужна и почему, кроме как в их министерстве, поднимать дело некому, и солидно так закончил, что, дескать, высокое собрание должно организационную сторону само решить. Молоток: с одной стороны рассматривает дело с программой как уже решенное, а с другой стороны, из возможных руководителей и себя не устранил, поскольку никого конкретного в лидеры не предложил - пусть и невелик у него шанс в присутствии их Директора, а остается. Дальше - обычным порядком: Директор выступил кратко, но доброжелательно, еще тройка человек не нашла ничего лучшего, как воспользоваться поводом рассказать коллегам, раз уж собрались, о том, какие отличные работы они делают; из приличия двое членов Ученого Совета из тех, что в проблеме ни уха ни рыла, что-то одобрительное прогудели, и стали закругляться.

Председательствующий взял последнее слово и сказал. что дело важное, надо поддержать, может быть, даже и средства какие выделить, и предложение о союзной программе министерство поддерживает, и работу профессор Андронов проделал огромную, и все присутствующие должны ему быть сильно благодарны, и вообще, советская наука, как всегда, на передовых рубежах, и министерство готово эту программу курировать, но... только, конечно, после того, как ее проект будет согласован с Академией, и тот самый большой Совет, о котором Игорь уже предупреждал оптимиста Андронова, со своей стороны кураторство это одобрит и поддержит, поскольку работа уж больно поисковая, а Академия, как известно, является штабом большой науки страны, ну и так далее. А вот проследить, чтобы качество этого проекта было соответствующим и войти с ним в Академию, их Совет будет просить уважаемого представителя родственного министерства - Директор и глазом не повел, ясное дело, все заранее вычислил - а само министерство-организатор ему в помощь выделит профессора Андронова, который, конечно, привнесет в дело свойственные ему энергию и энтузиазм (это он лишний раз подчеркнул игореву Директору, что от него хотят только формальной услуги - имени, так сказать, а крутиться будет, как раньше уже крутился, Андронов).

Но вот сколько времени уже Игорь с Директором работал, а все к его хорошо просчитанным фортелям привыкнуть не мог: он благосклонно кивает, как будто ему все до фонаря, не сам-то взвесил мгновенно, что ему нет резона лично в Академию с этим предложением лезть - чужая вотчина, у него своих дел хватает по завязку, и вдруг добродушно так излагает, что, мол, за честь благодарен, но дел много, к тому же вон уже и в газетах пишут, что негоже директорам по сто обязанностей на себя вешать (Игорь смотрит, Андронов слегка напрягся - неужели на него укажут, и его план сработает хотя бы на пятьдесят процентов: от Академии все равно никуда не деться, а обратись он в тот же большой Совет облеченный полномочиями солидного министерства - от него уже так легко не отмахнешься), так что он вынужден отказаться (Андронов чуть что не взлетает)... но считает, что его молодой и толковый ученик, присутствующий здесь Игорь Николаевич (Игорь вздрагивает, Андронов бледнеет) вполне с подготовкой вопроса справится, тем более, что его научный вклад в проблему общеизвестен. И вообще он, Директор, то есть, считает это идеальным решением, а сам он, конечно, в совете и поддержке не откажет, тем более, что и ходить за ними, в смысле, за советом и поддержкой далеко Игорю не придется - два этажа хоть пешком, хоть на лифте. Вот это номер! Ну, все пошушукались малость, Игорь привстал, как дурак, чуть что не поклонился, но все равно на том и порешили, поскольку переигрывать было бы перед Директором неудобно, а тот еще и над Игорем подсмеивается - теперь, говорит, почаще видеться будем, глядишь, чего у меня и выпросишь, тебе же польза.

Андронов, конечно сильно недоволен, но человек он опытный: на оторопевшего Игоря посмотрел, на Директора, понял, что сговора и специальной подставки не было, и рассудил, по-видимому, что раз уж при непоявляющемся начальнике главным стать не удалось, то почти то же самое будет, если стать главным при начальнике, во-первых, неопытном, а во-вторых, при таком, которого в официальных кругах пока не знают, а, значит, и принимать всерьез не будут, даже понимая, кто у него за спиной стоит, так что все равно основная роль за ним остается, и в верхах именно он и будет ассоциироваться со всеми грядущими успехами, а, паче чаяния, неудачи начнутся, так на глупость молодого выдвиженца их куда легче списать, чем на занятость руководителя с именем, так что нет худа без добра. Примерно так поразмышляв, он заулыбался и пробился к Игорю через выходившую из зала толпу, чтобы сказать, как здорово они вместе поработают.

IV

И действительно, сразу люди из присутствующих стали подходить, спрашивать, в какой форме предложения подавать и на что рассчитывать можно. В общем, дело закрутилось. Андронов сам по себе человек энергичный, у Игоря зуд неофита, так что только и делают, что запросы рассылают, да ответы компонуют. Это помимо основных дел, конечно. А основные дела, само собой, идут - опыты, семинары, конференции, и вот через пару месяцев как раз на одной из них по по совсем другой проблеме, но которой они тоже немножко у себя в лаборатории занимались, подходит вдруг к Игорю в кулуарах тот самый членкор Бунимович, с которым они когда-то вместе на конференцию ездили, и так по-свойски говорит:

- Я слыхал, вы там программу какую-то по нашим общим делам с Андроновым готовите (а какие у Игоря с ним общие дела? Разве что та самая поездка!). Так уж раз вы нас об этом никак не информируете, то хотя бы место достойное отведите. Мы, все-таки, тоже кое-что делаем (эти слова он таким тоном говорит, что сразу ясно, что именно они-то все дела и делают, а Игорь с другими так, ерундой занимаются). Кто-нибудь из моих ребят к вам подъедет.

- Хорошо, - думает Игорь, - что хоть не к себе вызывает. Конечно, - отвечает, - какая же программа по этим делам без вашего участия. Мы еще с вами посоветоваться планируем, когда вы сможете и предварительные материалы более-менее готовы будут (ну не убьет же Андронов за это, попробовал бы сам устоять при такой лобовой атаке).

- Я так понимаю, - продолжает Бунимович, словно Игоря и не слышал, - Директор ваш в это дело влезать не будет, так что именно вам придется все собирать - конечно, честь для молодого ученого, но дело это тонкое: столько людей участвует, не все друг с другом легко состыковываются, да и Совет наш, в Академии, раз уж вы решили через него программу проводить, придирчиво к таким вещам относится, все это надо иметь в виду. Ну, ладно, еще поговорим на эту тему. Да, кстати, как там ваша докторская? Из ВАКа еще ничего нет? Не утвердили?

- Жду, - отвечает Игорь, - за советы спасибо. До свидания.

Отходит в сторону, садится в кресло за колонной подальше от глаз, чтобы не отвлекали, и начинает соображать, что же, собственно, было ему сказано? Постепенно приходит он к выводу, что это вовсе не бином Ньютона, и если перевести на язык попроще, то вот что получается: первое - “Вы думаете, что если затеяли без меня возню вместе с Андроновым, то все пройдет гладко? И не надейтесь!”, второе - “С вашим Директором ничего не поделаешь - он в Академии по другой линии, да и подпор у него могучий, но он в эти дела не полезет, так что ни на какую поддержку не рассчитывайте, самому придется вертеться, а вам с нами отношений портить никак нельзя - вам еще расти хочется!”, третье - “Если окажется, что наша роль в этой программе меньше той, на которую мы претендуем, то можете быть уверены, что большой Совет ваш проект завернет”, четвертое - “Подумайте на досуге обо все этом и сообщите мне или моим людям ваши соображения”. Так, примерно. Может, конечно, он где и подсгустил малость, но смысл именно такой.

- Ничего себе, - думает Игорь, - влип. Куда ни кинь - всюду клин. Дернула меня нелегкая с бумагами связаться. Там у людей свои дела, а на новенького всегда больше достается. К тому же докторскую мою зачем-то помянул. Может, просто к слову, а может и шантаж небольшой - помни, мол, парень, ты еще даже докторского диплома не получил, а Бунимович, между прочим, член Экспертного Совета ВАКа. А отмотаться от дела уже поздно. Влип как следует.

Звонит Игорь Андронову, хорошо тот устроился - шишки и те на Игоря мимо него падают, хотя это уж Игорь со зла, он-то тут не причем, у него свои интересы, и говорит ему, что, вот, имел беседу с Бунимовичем, который очень мило попросил его роль в программе сделать достойной его высоких званий и положения, а также проводимых им работ.

- Каких работ?, - вопит Андронов, - Да из его лаборатории по этой теме всего двое тезисов за три года! Это работы? Они же совсем другими делами занимаются! Это у него случайный интерес! А он уже всем командовать хочет! Как это так!

Постепенно, однако, успокаивается и даже, чувствует Игорь, жалеет, что при нем такую свечку дал - кто его знает, какие могут у Игоря дела с Бунимовичем возникнуть? - поскольку начинает потихоньку оттормаживать и даже предполагает, что, может быть, у Бунимовича как раз сейчас работы по нашей общей теме могут быть в разгаре, а публикации еще просто подойти не успели. Народу-то у него в отделе под полсотни, если не больше, так что чего хочешь наделать можно, а очереди в журналах на год. В общем, соглашается вставить Бунимовича в несколько пунктов плана, которые поближе к его научным интересам, хотя от самого Бунимовича никаких материалов или предложений не поступало. Ну, да Бог с ним!

V

Сделали они, наконец, проект плана, объяснительную записку составили; собрали все положенные визы у нас в министерстве, у Андронова в министерстве, и отвез Игорь все это к ученому секретарю того академического Совета, который должен был все это дело одобрить (или не одобрить) и впоследствии курировать (или, понятно, не курировать). Симпатичный оказался парень. Игоревых лет, примерно. Мило принял, сказал, что в курсе (от кого, не сказал), что как раз скоро будет очередное рабочее заседание руководства, там предварительно рассмотрят, а он с Игорем через пару недель свяжется и скажет, если еще какие документы надо будет довезти, или просто переделать, или даже вообще, что все в порядке, хотя последнее и маловероятно - жизнь показывает, что никто не может так материал подготовить, чтобы он с первого раза прошел. Распрощались.

Через неделю, однако, позвонила Игорю секретарша Бунимовича и соединила с ним самим. Он - воплощение любезности; дошел, говорит, до него проект нашего плана, он даже не было уверен, что все так прекрасно получится, хотя игоревы организаторские способности давно знает (откуда, интересно, если у самого Игоря проверить их до сих пор возможности не было), и акценты они правильно расставили, и за правильными исполнителями соответствующие разделы программы закрепил (доволен, значит), и вообще Игорь молодец и не зря ему прочат большое будущее.

- Ну, - думает польщенный Игорь, - это он даже слишком хватил!, - и тут только замечает, что за всеми похвалами в его адрес, которые он с таким вниманием выслушивал, что, впрочем, вполне понятно, он ни разу не упомянул о профессоре Андронове, роль которого, и это самому Бунимовичу отлично известно, во всем этом деле была уж во всяком случае не меньше, чем Игоря. Бунимович как-будто понял, что Игорю на ум пришло и направление разговора слегка меняет:

- На меня, - говорит, - такое впечатление размах работ произвел, что я понял - раньше я себе просто не представлял, сколько всего за такое короткое время сделано (тут последовала трехминутная вставка о бурном прогрессе науки) - и сообразил, что, конечно, резонно создать настоящий штаб проекта, что-то вроде маленького научного совета в рамках Совета большого и академического, чтобы махину нашу эффективно координировать.

И начал объяснять, что это должно и Игорю большое облегчение дать - человек он молодой, организационным опытом еще не богат (а только что почти образцом был!), сам еще много экспериментальной работой занимается, жаль в такие годы от живого дела отрываться, успеет еще с бумагами, да по президиумам, удовольствие ниже среднего, так что если товарищи постарше и поопытнее Игорю помогут, то только лучше будет и для него, и для дела. Тем более, что Игорь, наверное, и не представляет себе, какое это занудное дело - руководство всякими советами, проектами и комиссиями - только на первый взгляд почет, а так одни неприятности: всем не угодишь, тот обидится, что забыли, этот - что не пригласили, и так до бесконечности, так что если кто-нибудь из старичков - хе-хе - будет большим советом рекомендован в председатели малого, если, конечно, он вообще организуется, а Игоря в замы поставят, то он еще потом спасибо скажет.

Поскольку говорит Бунимович медленно, то Игорь следить за ходом его рассуждений вполне успевает, хотя и не понимает пока, кого же это он хочет в будущие председатели - себя, скорее всего? - и какое будущее ему видится для деятельности профессора Андронова? И ответ сразу появляется:

- Вы ведь знаете профессора Вовченко из университета? Он сейчас много в этом направлении работает (Игорь того знает, хотя и не очень хорошо, надменный такой старикан, знаете, как это: Мы с графом на “ты”: я ему здравствуй, а он мне - “пшел вон”, про работы его тоже слыхал, хотя публикаций по интересующему вопросу пока не видел, и в программе они его слегка упомянули, больше из вежливости, правда; в общем, не может Игорь сказать, что ему приятно было бы с Вовченко одним делом заниматься), и авторитет у него большой, и организационный опыт, и связи в академии и в ведомствах - чем плох как председатель, а мы с вами у него в помощниках поработаем (ого, их уже двое - помощников-то!). Ну как?

- Да, звучит, - говорит Игорь, - неплохо, вот только...

- Тут, правда, один деликатный момент есть, - перебивает Игоря Бунимович, - Я не знаю, в курсе ли вы, но у Вовченко с Андроновым исключительно натянутые отношения. Как я его ни уговариваю, он Андронова просто не переносит, и когда я с ним вопрос обсуждал (так, все, значит, уже решено, а меня просто информируют, ну что ж, и на этом спасибо), так он категорически просто сказал, что вместе с Андроновым работать не будет. Как быть, пока и не знаю. А вы что на этот счет думаете?

- Ни хрена себе!, - поражается Игорь, - я еще должен что-то думать на этот счет!

- Никак, - отвечает, - не думаю. Все уж больно неожиданно. И вообще...

- А вы подумайте, - опять перебивает Бунимович, - дело, все-таки, важное и важнее, чем чьи-то там личные амбиции. К тому же Андронов все больше по части устроить, напечатать, арендовать, а с этим может и кто-нибудь попроще справиться. А пока подумаем. Так что, до встречи.

И вешает трубку.

Столько информации к размышлению он Игорю навалил - просто не успевает переваривать. Ну, с Андроновым дело понятное. Взаправду ли они его не любят или не совсем так - неважно. Просто - мавр сделал свое дело, и надо его уйти, а то Боливар столько народа не снесет, не такого уж объема их проект, чтобы честолюбие такого числа профессоров удовлетворять. С Вовченко Игорю дело не очень ясное, но, вроде бы, они с Бунимовичем и впрямь друзья, от кого-то он это слыхал, да это уже не так уж и важно. важно, что дело практически решено. С Игорем тоже на официальном уровне проблема просто решается - работает принцип вытеснения: конечно, если Вовченко председатель, а они с Бунимовичем заместители, то мнение Игоря можно и в расчет не принимать, всегда двое против одного будет, если в чем, случаем, разойдутся. Ну, это для Игоря не вопрос жизни. А вот что ему Андронову сказать? И надо ли сразу говорить? Выживут его Вовченко с другом - он и Игорю врагом станет, все-таки, Игорь с ними в одной упряжке окажется, отказываться-то теперь поздно, а Андронову все передать, так Бунимович узнает и тоже не простит. Хоть стой, хоть падай. Может, правда, время все успокоит и всем место найдется, а пока все равно ждать, что там ученый секретарь большого Совета скажет.

VI

Выждал Игорь неделю, Бунимович на него не выходил, Игорь на Бунимовича тоже, от Андронова скрывается и звонит, наконец, тому симпатичному секретарю.

- Заезжайте, - говорит тот, - есть, о чем поговорить.

Игорь заезжает. Секретарь встречает любезно, такой же внимательный и лощеный, каким Игорю по первой встрече запомнился, правда, Игорь и сам на этот раз в пиджаке и при галстуке, хотя на улице жара за двадцать пять - июль надвигается, поэтому и торопятся все решить, что еще пара недель, и до сентября уже никого не застанешь, значит, два лишних месяца потеряно.

- Ну, - говорит, - присаживайтесь. Посмотрели мы программу, с членами нашего Совета переговорили, в целом все неплохо. Надо, конечно, кое-что подправить - там сроки уточнить, тут исполнителей, пару пунктов сформулировать пояснее, кое-где ожидаемые результаты слишком общо написаны - надо конкретизировать, значение для практики в сопроводительной записке хорошо бы почетче. Я там везде в вашем экземпляре карандашиком пометки сделал, что и как. И, к тому же, вот - возьмите вот эту уже утвержденную программу нашего же Совета. По другой, правда, проблеме, но форма-то все равно одна и та же, используйте как образец, перепечатайте, визы новые не нужны - титульный и последний листы в порядке, и через недельку верните. Глядишь, еще до летних каникул утвердить успеем. У нас как раз еще одно заседание должно быть. Так что с этой стороны претензий нет.

- С какой же есть?, - соображает Игорь.

- Не совсем нам ясно с руководством программой. Я думаю, вы сами понимаете, что министерство ваше несколько опрометчиво полагает, что даже с вами во главе (это он с мягкой такой иронией излагает) могут такую махину в руках удержать, тем более, что проект теперь в ведение Академии поступает, а это значит, что в руководстве кто-нибудь и по нашей линии должен быть. Да и Бунимович собирался с вами побеседовать.

- Беседовал.

- Вот и отлично. Значит, вы должны согласиться, что если мы малый Совет создадим в рамках нашего, то все от этого только выигрывают.

- Все ли?, - спрашивает Игорь.

- Ах, вы про Андронова... Да, тут, конечно, дело непростое, деликатное, но решить вопрос надо. Мы считаем, что гораздо важнее Вовченко поставить во главе, чем Андронова сохранить. Он человек неуживчивый, да еще и с амбициями. Трудно будет работать. В Совете все должны заодно быть.

- Ну, - мямлит Игорь, - это еще неизвестно, хорошо ли, когда все заодно, порой и поспорить полезно. А по отношению к Андронову это вообще неудобно - сколько он сделал для организации всего этого дела - и первая конференция проведена, и сборник есть, и материалы к проекту собрал, и со сколькими людьми связался...

- Ну и что? Вы ведь сами понимаете, что все это техническая работа, у нас этим девочки занимаются, перепиской всякой, да звонками насчет помещения для заседаний. А для руководства проектом другие достоинства нужны. К сожалению, у Андронова не все они есть, и это не только мое мнение или Вовченко. И повыше так же считают.

Чувствует Игорь, что и тут все глухо. Ну, надо, хотя бы, чтобы его мнение знали, а то неудобно перед самим собой будет.

- Вам, конечно, виднее, - говорит он секретарю, - и последнее слово за вами - у вас и опыт, и власть, и широкие возможности убеждать (это он тоже с иронией произнес), но я лично считаю такое предложение несправедливым; этика тут хромает. Но раз уж все решено, у меня практический вопрос - а как вы собираетесь все это самому Андронову объяснить?

- А почему мы?, - отвечает тот спокойно, - это вам сделать придется: проект ваш, вы в руководстве, вы заинтересованы, вам работать, вы и должны локальные проблемы решать. Мы принципиальные решения принимаем, а вы, я уверен, сумеете Андронову все объяснить. К тому же ведь из числа исполнителей его никто не исключает! Пусть себе работает на здоровье. Мы только рады будем, если у него дела хорошо пойдут. Вероятно, его даже можно будет попробовать попозже простым членом Совета ввести, хотя кандидатуры у нас, в основном, подобраны. Ну, извините, - и он начинает деловито папки на столе перекладывать, - жду вас через неделю. Не запаздывайте...

Вышел Игорь мрачный и столкнулся со своим знакомым - учились когда-то вместе, а теперь он в том самом Институте работает, в здании которого академический Совет размещается.

- Поворотись ка, сынку, - кричит, он вообще малый экспансивный, - что невесел?

На душе у Игоря погано, однако, думает он, что хорошо бы поделиться своими заботами с кем-нибудь из понимающих, да и к тому же, мужик этот здесь столько лет крутится, всех знает, может, присоветует что, и рассказал ему все. Тот выслушал и смеется:

- Святая ты душа, - говорит, - если сам не понимаешь, что к чему. Думаешь, ваш случай первый? Да что вы в ведомствах, обалдели, что ли? Что вам просто так не работается? Обязательно давай вам проекты, советы, да еще с Академией, да еще и руководить в них хотите. Денег, что ли, урвать надеетесь? Или славы? Дети, ей Богу, дети! Ты сам-то можешь рассудить? Кто такой Бунимович? Ученый крупный, человек с именем, и, естественно, хочет, чтобы как можно более широкая область с его именем ассоциировалась. Даст он при этом какому-то Андронову или тебе в своей потенциальной вотчине хоть хуторком владеть? Ни в жизнь! А Вовченко из его круга, и это все знают, так что фактически все равно для всех дело под Бунимовичем будет. А не выйдет номер, так проект вам найдут повод отклонить - он ничего не теряет, под ним их и так сто один, а этот, кроме вас, никто и не вспомнит. Твой шеф по другой части, он ссориться с Бунимовичем не будет - зачем ему в чужой дом лезть, когда и в своем не все комнаты обжиты, так что тут тоже поддержки вам не видать, и все это прекрасно понимают. Так что теперь только одна задача остается - Андронова устранить. С тобой пока, ты уж прости, особо никто не считается, тебя можно и не трогать, к тому же кому-то надо всякие мелкие поручения давать, так сказать, за пивом гонять, вот тебя и будут. А Андронов человек более или менее известный. Он может и собственное мнение иметь или претензии какие, а кому это надо? Значит, договариваются наверху, что его убирают. Это же в своем кругу решается. Не выходя за вот этим вот стены. А сообщить ему эту приятную новость тебе поручают. Почему? Во-первых, чужими руками, а ты, как они полагают, еще молод и глуп и достойно увернуться не сумеешь. Во-вторых, как бы деликатно ты это ни сделал, с Андроновым у тебя все равно хорошим отношениям конец, так что и в обозримом будущем никакого нежелательного альянса вы не образуете. В-третьих, возникнут какие неожиданные осложнения - мало ли какие неформальные связи и контакты у Андронова в верхах могут быть, может он с завотделом науки ЦК в одном классе учился и до сих пор перезванивается - так быстро выяснится, что во всем ты один дурак виноват: неверно указания понял, а оправдываться - хуже нет. Просек? Я тебе советую плюнуть на все это дело слюной и с чистым фэйсом в свою лабораторию валить. А то тебя еще и в научное сотрудничество здесь втянут - попробуй откажись, если Бунимович вместе поработать предложит, тебя и Директор твой не поймет, и пропадешь ты из поля зрения мировой научной общественной в ярком свете имен соисполнителей. Все это уже было перебывало. И помяни мое слово - или Андронова из руководства именно тебе убирать, или всему вашему проекту хана. Ну, бывай!

Печальнее всего, что Игорь и сам примерно так все и представляет, а вот сделать ничего не может, как в вате. Прав, похоже, знакомец. Для очистки совести решил Игорь еще раз с Бунимовичем переговорить. Рассказал ему о беседе в большом Совете. Спрашивает его мнение.

- Да, - говорит Бунимович, - все правильно. Боюсь только, что и просто членом Совета Андронова оставить не удастся - Вовченко категорически против. Так что вы уж ему объясните ситуацию.

- Да почему я?, - кричит Игорь, - по мне-то как раз пусть остается. Я-то против него ничего не имею!

- А кому же, как не вам? Вы вместе все делали (вспомнил теперь, что Андронов тоже что-то делал!), вам и карты в руки. Да и вообще, кто из нас это делать может, пока еще новый Совет официально не утвержден? С какой стати? Какие у нас права? Официальных нет, а в друзьях с ним никто из нас не ходит. Так что вам придется. Может, оно и к лучшему, что его совсем не будет (как-будто он раньше в этом сомневался), а то всегда трудно подчиняться там, где командовать собирался, да не вышло.

- Не знаю, - говорит Игорь решительно, - как я смогу это сделать!

Чувствуется, что Бунимовичу вся эта бодяга надоела. Как правильно приятель сказал, ему что так, что этак - все хорошо.

- Ну уж, как сможете, - отрезает он, - Решите вопрос, тогда и звоните. тогда и в академическом Совете решим. Нам склок не надо. Теперь уж, наверное, в сентябре. До свидания.

Не стал Игорь Андронову ничего объяснять. Сказал просто, что бюрократия крутится, а если ему невтерпеж, пусть сам выясняет в большом Совете, а то Игорю уже надоело. Игорь уж не знает, выяснял он там что или не выяснял, но Игорю звонить по этому вопросу перестал. И Бунимович больше не звонил. И Игорь ему.

А учитывая, что потом уже и следующий сентябрь пошел, и за целый год ничего не сделалось, понял Игорь, что и впрямь хана их проекту и новому Совету вместе с ним. Работает, как работал. Статьи печатает, доклады делает, в руководители не лезет.

Директор посмеивается:

- Ну что, - спрашивает, - улегся административный зуд? А то нашему теляти... Твое дело в лаборатории сидеть. Хорошо, если с первого раза понял.

Игорь, вроде, понял...

ИСТОРИЯ СЕДЬМАЯ. ПЕРЕЛЕТ

I

Эта история требует маленького как бы предисловия или, точнее, экспозиции. Вот она и следует. Многое из того, внутри чего мы все, включая и сотрудников игорева Института, жили каких-нибудь десять-пятнадцать лет назад, по своему полному идиотизму кажется почти невероятным. Но ведь происходило же! И посреди всего этого идиотизма все и копошились, включая и тех, кто отлично понимал, в чем мы сидим по самое не хочу. Вполне может так случиться (во всяком случае, хотелось надеяться, хотя в прошлом, как только всё в конце концов ни оборачивалось!), что скоро все позабудут, что такое "выездная комиссия райкома партии" и вообще, что значат термины "выездной" и, соответственно, "невыездной"; как можно до судорог в спине трястись над незатейливой синей книжечкой с золотым "Служебный паспорт" на обложке и испытывать инстинктивную неприязнь ко всем официальным представителям собственной страны за границей, и разное другое. Хоть здесь наши реакции становятся - нет, пока еще не человеческими, но хотя бы человекоподобными. Только что бывшее вновь нахлынивает разве когда случай доведет пообщаться по телефону с дежурным чиновником почти любого российского учреждения за рубежом. Но кто неволит? Многое теперь вполне свободно можно сделать и без их еще недавно такого навязчивого посредничества. Люди быстро привыкают к хорошему - так что еще через десять лет все тогдашнее станет казаться не то что "почти", а просто невероятным.

Короче говоря, произошла вся эта история где-то в начале восьмидесятых, когда достреливал свои последние охотничьи трофеи генсек Брежнев, когда мужественно крепил и без того нерушимую дружбу народов ограниченный контингент советских войск в Афганистане, и когда в силу естественных при таком раскладе политических обстоятельств самолеты самого лучшего в мире Аэрофлота в Америку временно не допускались, и немногочисленные советские визитеры добирались до логова империализма на перекладных - Аэрофлотом до Канады, а оттуда уже на местных линиях до нужного города на территории потенциального противника. Московский самолет (самостоятельных ленинградских и других тогда еще не летало) садился в монреальском аэропорту "Мирабель", откуда пассажиров автобусами перебрасывали в другой монреальский же аэропорт "Дорваль" (или наоборот - садился в Дорвале, а перебрасывали в Мирабель - теперь уже и не вспомнишь, да не в этом и дело), и они продолжали путешествие в запредельно звучавшие чикаги и вашингтоны на таких же запредельных дельтах и норсвестах. Домой всё шло в обратном порядке. Такая вот сложная была жизнь.

При всей тогдашней взаимной неприязни Союз и Штаты окончательно отношений не прерывали и, несмотря на всякие демонстративные отмены рейсов, поддерживали даже некое научное общение в областях, максимально удаленных от всего, что издавало даже слабый запах пороха. В результате, в обе стороны тянулся вялый, но непересыхаюший ручеек специалистов, направлявшихся на двух-трехмесячные стажировки в лаборатории партнеров по работе. Один такой ручеек соединял Институт, где работал Игорь, с близким по тематике институтом около Балтимора. По этому неверному и каменистому водному пути ему и довелось проплыть.

II

Советский научный работник тех лет за границей, а тем более, в Штатах, это особая тема. Перед её грандиозностью мы почтительно умолкаем. Может быть, как-нибудь в другой раз... А сейчас речь пойдет именно о перелете. Причем не о перелете из Москвы в Балтимор, а совсем наоборот - из Балтимора в Москву. Даже эта малость дает немало пищи для размышлений. Кстати, первый же перелет именно по маршруту Штаты-Союз быстро навел Игоря на печальные и даже несколько непатриотичные мысли, когда пожилая латышка, у которой он с семьей снимал комнату па рижском взморье, отправившись туда в отпуск почти сразу после своего приземления в Москве, медленно и презрительно проговорила ему в лицо, узнав случаем от его жены, что Игорь только что прилетел из Америки: "Был в Америке и вернулся!", и после этого не сказала с ним ни единого слова до самого их отъезда.

О том, что создавший весь научный центр и, в конечном, счете, и Институт, Генеральный, благодаря мощным связям которого Институт и оказался вовлеченным в такое заманчивое сотрудничество, был человеком, принадлежавшим не только, и даже не столько к научной, сколько к общеначальственной элите, и находящимся в личных и довольно близких отношениях с одним из тогдашних лидеров на самом-самом верху, знали, разумеется, и американские начальники.

Немаловажно для дальнейшего повествования и то, как именно было организовано научное визитерство работников Института в породненные (или породнившиеся, если так можно выразиться) американские лаборатории. В соответствии с установившейся бюрократической процедурой, все они должны были для начала появиться в надлежащем американском министерстве, где проходила беседа, на которой им полагалось объяснить местным чиновникам, чем они, собственно, собираются в Америке заниматься. Разумеется, такая же процедура поджидала их и на обратном пути, по тут они уже отчитывались в содеянном и доказывали соответствие полученных результатов планам несколькомесячной давности, а те же самые чиновники в тех же самых кабинетах решали, можно ли считать, что их поездка прошла не зря, и они не только выполняли магазинные задания домочадцев, но и хоть что-то бросили в копилку американской науки.

Именно в связи с таким распорядком всем им, в каком бы месте ни происходила сама работа, приходилось на обратном пути на полдня заезжать в Вашингтон для отчета, а уж оттуда на перекладных добираться до Москвы.

В тот раз Игорь в такой командировке оказался уже вторично и был кое-чему уже учен, тогда как его коллега, с которым они радостно встретились на отчете в Вашингтоне, чтобы оттуда уже вместе лететь в Москву, возвращался только из первого набега.

Вашингтонским бытом всех советских визитеров по их научной проблеме (гостиницы, билеты, встречи и проводы, и все такое прочее) занималась постоянно одна и та же министерская дама, сведения о характерологических особенностях которой передавались из уст в уста. В результате было известно, что эта дама отличается исключительной говорливостью, горячим вашингтонским патриотизмом и полным безразличием к показаниям часовых стрелках. С этих ее качеств все и завертелось.

III

Расписание у них па последние сутки было такое. С вечера паковаться - та еще работа, когда все накупленное для дома и семьи на трудовые доллары надо впихнуть в два багажных места, да еще чтобы они по весу и размеру не превышали аэрофлотовских норм, и единственным резервом служит ручная кладь, в которую по принципу плотнейшей упаковки вгонялось все, что потяжелее, но при этом выглядеть она должна была на разрешенные пять кило, и нести ее надо было не сгибаясь, а элегантно и даже поигрывая. Сложившись, спать, сколько получится. Потом завтрак и ехать отчитываться. После отчета прощальная прогулка (точнее, проездка) по Вашингтону в сопровождении этой самой говорливой дамы. С прогулки - в гостиницу за чемоданами и сразу в аэропорт. Перелет до Монреаля - часа три, и там еще час на переезд из одного аэропорта до другого, где они должны были оказаться за два неизвестно кем положенных, но неукоснительных часа до отлета московского рейса. Ну а там, считай, и дома. Такой вот простой, четкий и, вроде бы, легко выполнимый план.

Однако, как ни гладко все было на бумаге, без оврагов, да еще каких, не обошлось. Овраги начались вечером пред отчетного и предотлетного дня. Первая запятая образовалась с багажом. Довольно скоро выяснилось, что, как ни примеряйся, но у обоих налицо был явный перевес, и каждый из четырех (по два на душу) чемоданов тянет заметно выше скольких-то положенных тогда аэрофлотовских килограммов. По официальным правилам это означало необходимость вполне приличной доплаты, о которой и речи быть не могло по причине полной вытраты всех причитавшихся им долларов и даже центов. С другой стороны, бывалые путешественники говорили, что сами американцы на мелочи вроде пятикилограммового перевеса вообще внимания не обращают - так что на пути от Вашингтона до Монреаля бояться нечего, а в Монреале на регистрации и загрузке советского рейса работает смешанная команда - не только соотечественники, но и простые канадцы, которые в прошлом неоднократно доказывали, что они люди сострадательные, и к стремлению советских гостей прибарахлиться относятся вполне сочувственно. Так что, на кого нарвешься - могут и без звука пропустить. На это они и решили надеяться, тем более, что о частичной разгрузке ни один из них и не помышлял - товар был мысленно уже разобран по принадлежности и пути назад ему не было. Однако, некое томление в их душах, все-таки, поселилось.

Следующую неприятную неожиданность судьба подбросила им наутро, когда они практически отговорили перед своими экзаменаторами и уже радовались в душе, как все хорошо и доброжелательно проистекло. Однако, когда подошла пора попрощаться, американский чиновник, руководивший допросом или, в американской версии, дебрифингом, неожиданно попросил их еще минутку не уходить, вышел в соседний кабинет и вернулся оттуда с довольно большим картонным ящиком, изящно надписанным и на редкость красиво и мощно засургученпым со всех возможных сторон. "Вот что я вас попрошу, господа", - сказал он таким тоном, что стало ясно: об отказе и речи идти не может - "Передайте, пожалуйста, этот пакет вашему Генеральному директору. Здесь ничего особенного - разные памятные фотографии о его недавнем визите. Но передает их наш министр, так что в некотором роде их можно рассматривать как межправительственную почту". Поставил ящик рядом с Игорем и откланялся. Ящик был легким, но все равно его наличие означало, что у них появилось пятое место (да еще требующее особого внимания!), и как с ним в самолет - один Бог знает! То есть, они отлично понимали, что при перелете от Вашингтона до Монреаля вышняя помощь им потребуется вряд ли, поскольку работники американских авиалиний не только на не слишком вызывающие перегрузы, но и на лишние места тогда еще особого внимания не обращали, тем более, одно на двоих. Но вот что будет при посадке в самолет родного Аэрофлота, предсказать было трудно. Да, впрочем, чего там - очень даже легко было предсказать, что сесть в самолет без шума, угроз или даже потери части багажа будет еще как трудно, если наткнутся они на помогающего канадским трудящимся соотечественника.

Очередная заминка вышла во время экскурсии по Вашингтону, на которую их повезла говорливая дама из министерской службы встреч и расставаний. Ведомая мастерской рукой гидши машина катала и катала их от одного квартала к другому, а восторженный монолог патриотки родного города вколачивал им в головы разные исключительно бесполезные и малоинтересные сведения на тему о том, какая знаменитость где живет и, главное, по скольку за те и за эти дома плачено, мимоходом отмечая и совершенно на вид соцреалистические шедевры архитектуры, в которых размещались разнообразные государственные учреждения и конторы, ну и всякие прочие мелочи, о которых можно рассказывать до бесконечности. Они с ужасом поглядывали на часы, но робкая попытка Игоря напомнить, что им надо вылетать в шесть, а сейчас уже скоро четыре и времени только-только заехать в гостиницу за багажом и успеть в аэропорт минут за сорок до отлета, разбилась о несокрушимую уверенность опекунши, что до аэропорта ехать всего ничего, а до гостиницы и того ближе, почему она и не свернет с выбранного пути, пока не покажет им всего намеченного, тем более, что всех других она именно так и возила, и всегда все было хорошо. Они тогда еще не предполагали, что им повезло несколько меньше, чем другим, но еще через полчаса Игорь, все-таки, заявил теперь уже железным голосом, что если они сейчас же не повернут к гостинице, то он выйдет и станет просто ловить такси. Дама нехотя согласилась, что времени и правда в обрез, и они повернули к гостинице. Оказалось, однако, что до нее не так уж и близко, к тому же, как всегда при спешке, им особенно долго пришлось ждать лифтов, чтобы съездить за багажом, и администратора, чтобы сдать ключи и сказать последнее "прости". Естественно, что и на пути в аэропорт они попали в час пик и в пробку, так что прибыли туда всего минут за двадцать до вылета. Трясло уже не только их - трудно даже подставить было последствия их возможного опоздания, кто бы ни был в нем виноват! - но и даму-опекуншу. В результате ей пришла в голову мысль, что они должны зарегистрироваться на полет и сдать багаж не внутри здания, а на наружном - якобы скоростном! - регистре, при котором за компьютером стоял здоровенный черный человек, из-под ног которого уходила в темную дыру лента багажного транспортера. К черному человеку и кинулась их дама, за которой с трудом передвигались обремененные багажом они. Еще с подхода она начала искательно говорить, что вот, дескать, ученые господа из России опаздывают на самолет, а у них еще пересадка в Монреале, почему просто жизненно необходимо поскорее отправить их багаж в самолет, а их самих к выходу на посадку.

Черный человек неторопливо взглянул на них, и, встретившись с ним глазами, Игорь как-то сразу всем своим нутром понял, что если до этого момента жизнь его текла вполне уныло, то теперь она озарилась достойной сверхзадачей - сделать все возможное, чтобы багаж ученых господ из России на нужный рейс не попал, а еще лучше, чтобы и сами господа к посадке опоздали. И это было настолько ясно, что Игорь уже совершенно безразлично следил, как он неторопливо переносит их чемоданы на транспортер (к перевесу и лишнему месту в кабине - начальственная коробка, которую они не рискнули выпустить из рук! - он, правда, не придрался - наверное, ему возможность такой дополнительной пакости даже в голову не пришла, что показывает, насколько отечественная сфера обслуживания была изобретательнее), внимательно читает билеты, что-то лениво отрывает, что-то еще более лениво штемпелюет, и вообще работает по типу итальянской забастовки. Сопровождавшая их дама подвывала от нетерпения и от запоздало проснувшегося чувства вины. Они тупо ждали. Наконец, он отдал им билеты, присовокупив к ним посадочные талоны, и они торопливо обнялись с несколько подуспокоившейся опекуншей и помчались на посадку. Лишить их своевременного отлета черному человеку все же не удалось, и они последними влетели в салон, добрыми словами поминая американские самолетные порядки, в соответствии с которыми посадка в самолет идет почти как в автобус - чуть ли ни до минуты выруливания на взлетную полосу. Первый барьер на пути домой был взят!

IV

Когда часа через полтора, попив разного прохладительного и даже несколько перекусив, они вернули себе способность спокойно рассуждать, то мысли их естественным образом направились к исчезнувшему в черной дыре багажу. Поскольку черная дыра в принципе не самое лучшее место для чего угодно, так как ты можешь видеть, что в нее вползает, по никогда не знаешь, что и когда появиться на выходе, то они испытывали некое волнение, хотя и успокаивали друг друга рассуждениями по поводу качества американского сервиса вообще и на авиалиниях в частности, а также и тем, что пятнадцати минут вполне должно было хватить для загрузки их вещей, тем более, что и вообще багажа на этом рейсе не должно было быть много – самолет был заполнен едва на треть. Впрочем, стоило Игорю вспомнить выражение липа черного регистратора, как его спокойствие исчезало без следа.

Часа через три они уже были в Монреале и, перебирая ногами, как кони, ожидали свои чемоданы у следующей черной дыры, на сей раз выдававшей на гора заглоченное ранее в Вашингтоне. Дыра выплюнула на транспортер десяток-другой чемоданов, баулов и коробок. Их быстро разобрали толпившиеся рядом пассажиры нашего рейса и мгновенно исчезли. Транспортер остановился, показывая, что выдача закончены. Их вещей, естественно, не было.

Они некоторое время продолжали бессмысленно ждать, после чего подошли к канадскому дежурному по багажу и после короткой беседы, пару раз прерывавшейся звонками дежурного в аэропорт их вылета, выяснили, что, как и следовало ожидать, весь их багаж остался непогруженным в Вашингтоне, его благополучно отправили следующим рейсом, и вылет этого рейса состоялся с час тому назад, так что их барахло уже в воздухе и прибудет сюда через два часа. Коротко и ясно! Когда Игорь забормотал что-то о пересадке, транзите и всем таком прочем, то дежурный довольно безразлично сказал, что и в этом он никакой проблемы не видит - они могут оставить адрес, и багаж именно туда и отправят, а если рейс из Канады в Москву имеет место быть всего лишь два раза в неделю, то это всего лишь означает, что они свой багаж получат не в день прилета, а еще через три дня, делов-то! Одно слово - сытый голодного не разумеет! В реальности, такое и в самом деле довольно незатейливое происшествие Родина обставила бы самым драматическим образом. Начать с того, что они сами никак бы не смогли подойти в следующему прибывающему в Москву рейсу, поскольку встречать этот рейс они приехали бы из города уже сдавшими загранпаспорта простыми советскими гражданами, а никак не гордыми загранкомандированными, а потому заветная конвейерная лента выдачи находилась бы для них в другом, уже недоступном мире - за надежной стеной родных погранвойск и таможни. И кто его знает, сколько беготни и каких бумаг из самых серьезных инстанций им понадобилось бы, чтобы добраться до собственного багажа. Во-вторых, и это тоже не вызывало сомнений, остающийся хоть на миг бесхозным багаж заграничных аэрофлотовских рейсов шустрые работники самой большой в мире авиакомпании обчищали со скоростью совершенно необыкновенной и, как показывали многочисленные примеры, не брезговали ничем. Ну и что при таком раскладе сулило им предложение живущего в счастливом заграничном неведении канадца?

Поблагодарив дежурного, они направились к украшенной рекламами стене, около которой сиротливо стояли их спортивные сумки и нагло подмигивавшая сургучными печатями начальственная картонная коробка. На ней взгляд Игоря задержался, и внезапно в голове у него что-то щелкнуло, а голос американского чиновника из Вашингтона проговорил уже раз сказанное: "В некотором роде вы можете рассматривать это как межправительственную почту!". Пока еще несильно, по запахло спасением. У них была коробка, адресованная лицу исключительной значительности! Точнее, она была в природе, но никто, кроме них, не знал, что она именно у них, а не, скажем, в вашингтонском самолете с другим отставшим от них багажом! И в ответ на безнадежное: "Что же нам теперь делать?" своего попутчика Игорь решительно сказал: "А давай мы сейчас в представительство Аэрофлота позвоним. Главное, стой молча и в разговор не вмешивайся!".

Коллега посмотрел на него, как на идиота. А то неизвестно было, какого совета или сочувствия можно ждать от аэрофлотовского чиновника, всегда и во всем остающегося на своем трудном заграничном посту советским человеком! Со всеми вытекающими из этого гордого звания свойствами. Какой там багаж, если непоявление к моменту отлета на Родину означало возможное невозвращенство со всеми положенными последствиями, в том числе, и для должностного лица, последним разговаривавшего с пропавшим и не сумевшим его убедить в ничтожности его личных проблем и переживаний по сравнению с огромной радостью возвращения из ихнего вертепа в наши родные просторы.

Но, сказано - сделано! Получив от канадского дежурного номер аэрофлотовского представительства в Монреале, Игорь начал скармливать отложенную на намять мелочь автомату. Сначала попал на дежурную, которая, как и положено нашей дежурной, ничего не знала и не ведала кроме того, что сам главный аэрофлотовский представитель в настоящий момент находится но втором монреальском аэропорту, куда им полагалось прибыть через полтора часа на курсирующем между двумя точками бесплатном автобусе, и лично наблюдает за погрузкой и подготовкой к рейсу того самого самолета, на котором им предстояло вылетать. Да, еще она знала номер телефона стойки, за которой уже шла регистрация на московский рейс. Игорь позвонил туда. После некоторого количества прошедших в атмосфере неясной подозрительности (не с игоревой, естественно, стороны) переговоров, в трубке зазвучал нетерпеливый начальственный голос.

- Ну, что там еще у вас?

Игорь представился и в нескольких словах обрисовал положение, после чего невинным тоном попросил его посоветовать, как нам выбраться из этой неприятной ситуации. Аэрофлотовский начальник просто онемел разом от игоревой наглости и собственного возмущения. Когда немота его слегка отступила, он обрушил на Игоря водопад довольно бессвязного крика вроде того, что это хамство беспокоить людей его уровня такими мелочами... кого интересует... советские люди за рубежом не барахольщики, а представители... наплевать... как штык, надо быть к самолету... их провокации не помешают своевременному вылету... никто задерживать не будет... как вообще таких выпускают... ну и все такое прочее, закончившееся традиционным: "Да я вообще о вашем поведении сообщу, куда надо!".

V

В этот момент Игорь с нежностью глянул на засургученную коробку, подумал, как хорошо знать что-то такое, о чем другим не известно, например, местонахождение некоторых предметов, и…

- Видите ли, - задушевно и вместе с тем почтительно произнес он в трубку, как будто не к нему относилось только что бурлившее в ней невнятное возмущение, - я готов подписаться под каждым вашим словом (чуть не добавил, что и сообщить на самого себя, куда положено!) и плюнуть на весь этот багаж, век бы его не видать, и, как есть, встать в очередь на погрузку через положенные полтора часа, но вся запятая в том, что среди всякого непотребного буржуазного барахла личного, так сказать, пользования, находится и общественно значимый пакет документов, переданных американским министром для своего советского коллеги, товарища Н! И когда я спрашивал о том, что делать с отставшим багажом, то именно этот пакет я и имел в виду среди всяких других бесполезных чемоданов.

Собеседник, который, разумеется, стоявшей у их ног коробки видеть не мог, а поверить Игорю хотя бы из чувства самосохранения был просто обязан, снова онемел. На этот раз, однако, то была не немота возмущения, а молчание высокой трагедии! Где уж тут было подумать, с чего бы через них стали передавать что-то действительно важное! Работала обычная тогда магия имени - не важно что, а важно - кому! Игорю даже показалось, что он слышит, как тот хватает воздух внезапно пересохшим ртом. Но, в конце концов, разве не он был начальством? Теперь уже ему надо было думать, что делать с их вещами, и, даже, перед кем и как объясняться в случае осложнений - проинформировали-то его вовремя! Так что в его лице им на выручку или, точнее, на выручку их личного багажа готовилось придти Государство... Правда, первая его реакция, когда он снова смог заговорить, была с явным обвинительным уклоном.

- Да как вы смели, - прошипел он, - отдать такой пакет в багаж! (Клюнуло! - ликовал Игорь). Вы обязаны были сдать туда всю свою поганую ручную кладь и, в первую очередь, следить за сохранностью именно этих документов!

В общем, расстрелять их прямо у каменной стены монреальского аэропорта, и то мало! Но и на это у Игоря уже был готов ответ.

- Вы совершенно правы, и именно так мы и пытались сделать, но вы не хуже меня знаете, что на всех инструктажах перед выездом за границу, а особенно в Штаты, нам тысячу раз повторяют, что никакие нарушения местных правил недопустимы, и лучше работу не сделать, чем попасться на какую-нибудь провокацию. Разве не так?

- Так, - обреченно подтвердил голос в телефоне.

- Ну вот, - неумолимо продолжал Игорь, - от нас в категорической форме и потребовали сдать коробку в багаж. Она ни по каким размерам не проходила. Наверное, документов очень много! Что нам было делать? Вскрывать официально запечатанную коробку и рассовывать правительственные документы по карманам? Так нечего на нас зря шуметь (тут он придал голосу некоторую обиженность с элементом строгости), давайте лучше вместе подумаем, как из этого выкрутиться можно.

Кругом было шестнадцать. Голос сдался на милость победителя.

- Хорошо, - смиренно произнес он, - как вы сказали, ваше имя-отчество? Игорь повторил.

- Да, так вы от телефона далеко не уходите и перезвоните мне минут через пятнадцать, а я прикину, что можно сделать.

Игорь положил трубку и пересказал напарнику разговор. Побелевший, было, от ужаса перед его наглой и опасной ложью, он стал оживать и смотрел на Игори с проснувшейся надеждой. Жизнь начинала слегка улыбаться.

Через пятнадцать минут Игорь перезвонил. Голос откликнулся немедленно. На этот раз он звучал так, как положено руководящему советскому голосу - решительно и делово.

- Так, слушайте внимательно. Я проверил все расписания. Наш самолет я долго задерживать не смогу (надо же - а только что за саму мысль о задержке готов был их живьем сожрать!). Поэтому будем действовать так. Вы дожидайтесь багажа - самолет будет вовремя. Сразу хватайте чемоданы и бегом (видел бы он их чемоданы - ни о каком беге и речи бы не было!) на выход. В автобус не садитесь. Я уже заказал с разрешения посольства лимузин (со всеми успел переговорить мужик, учитывая важность проблемы - такую бы энергию... да уж ладно...). Шофер будет вас ждать на ступеньках - увидите, в руках у него будет табличка с вашими именами. Он доставляет вас сюда. Я говорил с шофером - будет гнать на предельной скорости. Я вас встречаю у входа в аэропорт. Таможня вас смотреть не будет (а когда это канадская или американская таможня вообще смотрели - да им плевать глубоко!). Зарегистрирую я вас прямо сейчас – вы мне в конце разговора дайте номера ваших билетов и паспортные данные. Так что прямо от лимузина бегом на посадку. Если все будет нормально стыковаться, то должны успеть. Багаж погрузим прямо в самолет - там будет ждать наш работник. Коробку с почтой для вашего директора я разрешаю вам взять в салон (а где они ее везли, а?). Там для нее найдут безопасное место (а какая опасность может грозить картонке с фотографиями, да еще на борту родного советского самолета?). Все, диктуйте номера билетов и паспортов и действуйте, как договорились.

Дальше пошло по плану. Находясь под спасительной сенью якобы потерянной обсургученной коробки с фотографиями (документами!), они стали дожидаться прилета своего барахла. Дождались. Их чемоданы появились на транспортерной ленте в самом конце - разумеется, отставший багаж с предыдущего рейса загрузили в первую очередь, так что теперь ему пришлось увидеть белый свет последним. Все, естественно, было цело и невредимо. Согнувшись под грузом, они проследовали мимо безразличных таможенников к выходу для транзитников и увидели на ступеньках прямо перед дверью, из которой они появились, крепкого смуглого парня в красивой униформе, который держал в руках аккуратную табличку с почти правильно написанным именем Игоря. Сзади него стояла огромная черная машина. Мило друг другу улыбнулись, проследовали к багажнику, а потом к предупредительно распахнутой дверце и вошли в салон, почти не пригибаясь. Не успели они толком утонуть в прохладных кожаных креслах-сиденьях, как машина уже мчала их (и коробку!) к самолету домой.

- Спецтранспорт - он и в Африке, то есть, в Канаде, спецтранспорт, и зря мы уж так обижаемся на беспардонные отечественные членовозы, - умиротворенно думал Игорь, следя как безоглядно подрезает их огромный лимузин другие машины и как лихо он пролетает перекрестки под такой желтый, который уже даже и не желтый, а, скорее, красный.

VI

Хотя им и говорили, что дорога от одного аэропорта до другого автобусом занимает больше часа, но канадский водила домчал свой танк, куда надо, минут за сорок, так что, когда они прибыли к месту назначения, то до отлета московского рейса оставалось еще чуть не полчаса - прорва времени при всех их приключениях. У входа стоил и ждал кого-то всего один здоровенный мужик в темном официальном костюме и при галстуке. По тому, как ринулся он к едва успевшему остановиться лимузину, они сразу и поняли, что это и есть материализовавшийся голос из телефонной трубки. На бегу он громогласно выкликал как пароль игоревы имя-отчество, а они и ответ радостно махали руками, как киношные полярники на киношной же льдине родному самолету со звездами на серых крыльях. Такая вот радостная была встреча друзей.

- Машина оплачена, - деловито сказал он, с заметным отвращением покосившись на джинсы и кроссовки, натянутые на их обамериканенные тела (кто таким вообще что-то доверить мог?), - так что бегом на контроль - третья стойка!

- Извините, но у нас тут маленькая проблема с перевесом, - совершенно несвоевременно решил вдруг вступить в разговор напарник Игоря. Игорь стремительно пнул его ногой, чтобы заткнулся и не спугнул. Но, к счастью, аэрофлотовцу было не до их лепета. Он мгновенно вытащил из предупредительно открытого багажника два самых больших чемодана и, взяв по одному в каждую руку, действительно бегом побежал к стеклянному входу. Они остолбенели - в общем-то, они оба были ребята вполне крепкие, но о такой грузоподъемности им и мечтать не приходилось. Вот такие невиданные резервы организма вызывает к жизни экстремальное чувство ответственности перед вышестоящими товарищами! Впрочем, тут было не до размышлений и обобщений.

Схватив остатки багажа (и коробку!) и еле успев поблагодарить лихого водителя, они ринулись догонять своего благодетеля. Это удалось им не вполне, и, когда они дотопали до заветной третьей стойки, то он, похоже, уже целый час стоял там с чемоданами и громко кричал в их направлении: "Паспорта! Паспорта готовьте!".

Паспорта были извлечены со скоростью ковбойских кольтов, и с такой же скоростью в них были проставлены потребные штампики. Похватав багаж, они рванули к выходу на поле. В те годы даже в Канаде подвесные коридоры прямо к двери самолета подавали еще не везде и не всегда, поэтому сначала их ждал автобус. Они, чемоданы - так, кстати, и не взвешенные! - и коробка мгновенно были внутри, и автобус двинулся к самолету. Их опекун, склонившись над плечом водителя, смотрел на темное поле с видом пиратского капитана перед абордажем. Ехать было две минуты. Они вывалились из автобуса со своей кучей багажа, который (но не коробка - ее схватил сам аэрофлотовец, чтобы они по дурости опять не сунули бы ее куда-нибудь не туда) был мгновенно подхвачен двумя стоявшими у самолета парнями и тут же влетел в очередную черную дыру, на этот раз - открытого багажного люка. Они уже поднимались по трапу. Все происходило в абсолютном молчании. Еще через минуту они уже были в салоне. До обозначенного в билетах времени отлета оставалось пять минут! Игоря тронул за плечо аэрофлотовец.

- Коробку я у экипажа пристрою. Спокойнее будет. В Москве вам ее отдадут.

С этими словами он повернулся и куда-то пошел. Игорь решил, что эпопея закончилась и двинулся вглубь салона, чтобы выбрать места поудобнее - в билетах они не обозначались, поскольку летало тогда по этому маршруту народу немного, и с местами проблем не было. Однако, человек располагает... Первое "здравствуй" Родины пришло к ним с криком мордатой стюардессы, перегораживавшей проход где-то на уровне десятого ряда:

- Дальше не ходить! Нельзя! Занимайте свободные места! Садитесь по трое! Так надо для центровки!

Разумеется, двух мест рядом на плотно упакованных рядах уже не было. Разбалованный лимузином и заботой аэрофлотовского начальника, Игорь забылся и начал взывать к разуму кубической барышни:

- Послушайте! Двух мест рядом уже нигде нет, а нам с коллегой хотелось бы сидеть вместе. Тем более, что лететь десять часов. А нам есть о чем поговорить. Давайте мы на следующем свободном ряду сядем.

Барышня задохнулась злобой:

- Ты чего это меня поучать вздумал? Сядешь, как сказала. Приказ командира. Дома наговоритесь.

Все еще отравленный разнузданным духом Запада, теперь уже опрометчиво вскипел Игорь:

- Во-первых, с чего вдруг вы мне тыкаете? А во-вторых, не считайте меня за дурака - что я, не понимаю, зачем вы так людей усаживаете? Вам просто лень еду по всему салону разносить. Все полегче стараетесь. И не пудрите мне мозги вашей центровкой и командирскими приказами. Где нам удобно, там и сядем! Пустите!

Это прозвучало сильно. Куб чуть растерялся и слегка сдвинулся. Но тут же спохватился, и дальше пошло привычное:

- Умнее всех, да? Так вот я в Москве, куда надо сообщу как вы тут (все-таки, "вы", хотя, может быть, она просто имела в виду сразу их обоих, и два отдельных "ты" в русскоязычной сумме стали почти приличным "вы") правила нарушаете. Управа найдется!

VII

Неизвестно, чем бы закончилось это столкновение, но ситуацию разрядил появившийся, словно Бог из машины, аэрофлотовец, который, как оказалось, никуда пока не уходил, и последнего "прости" еще сказано не было.

- Где же вы, - окликнул он Игоря, - мы вам уже в первом классе стол накрыли, а вы все не идете и не идете?

- О, спасибо, - не растерялся Игорь, - как-то от всей этой нервотрепки голова кругом, забыл в какую сторону идти. Но ничего, нас и здесь любезно встретили.

Последнюю часть фразы он нарочито отчетливо проговорил, глядя в упор недобрым взглядом на остолбеневшую кубическую девушку. Ее и без того бесформенное лицо прямо-таки стекло побелевшей от ужаса массой куда-то под черный форменный галстук. В остановившихся глазах без труда можно было прочитать незатейливую мысль:

- Господи, да я же облаяла какого-то приятеля самого генерального представителя! Не видать мне больше загранок! Хана!

Но Игорю было не до ее переживаний. Они развернулись в проходе и проследовали в первый класс, где приобщившийся посредством их коробки к важным правительственным делам аэрофлотовец постарался не ударить лицом в грязь и распорядился накрыть вполне приличный застойный стол - хлеб, колбаса, икра, лимоны и коньяк. Самолет уже явно отставал со взлетом, но он покинул их не раньше, чем выпил хорошую рюмку коньяка за их счастливое путешествие и три раза повторил, где именно находится заветная коробка и у кого им надо ее получить по прибытии в Москву. Уже почти уходя, он, все же, не сдержался и, вроде бы, в шутку, но на самом деле еще как всерьез спросил:

- Вы уж там дома не забудьте начальству своему сказать, как мы тут его почту выручали. Аж самолет задержали!

- Не сомневайтесь, - заверил Игорь. И тот исчез навсегда.

Но и это был еще не конец приключения. Самолет уже выруливал на взлет, а они с напарником, победительно глядя друг на друга, разливали по второй, когда Игорь почувствовал некое легкое поглаживание в районе правого предплечья. Он обернулся и увидел почтительно приникшее к его рукаву и принявшее совершенно умильно выражение лицо скандальной стюардессы, о которой Игорь уже успел позабыть. Она шла ва-банк. Ва-банк ее был прямолинеен и прост, как правда. Безо всяких вступлений и извинений она негромко проворковала:

- У меня тут, кстати, от предыдущего рейса упаковочка пива баночного осталась и такая же коробочка Кока-Колы. Я к посадке ее вам заверну, ладно? Себя побалуете и детишек, а?

Хотя позывы и были, но Игорь решил ограничиться моральной победой.

- Забудьте об этом, - свеликодушничал он, - я вижу, что вы умеете улыбаться и разговаривать нежным голосом. Этого мне вполне достаточно.

Мир был заключен. Она облегченно удалилась. Они же принялись наслаждаться перелетом по высшему разряду. Больше до самой Москвы никаких приключений не было. Да и выгрузка в Москве прошла почти гладко, если не считать того, что из чемодана игорева спутника (который его совета не послушал и не положил поверх всех вещей чего-нибудь большого вроде пальто) шустрые шереметьевские разгрузчики вытащили все, до чего их тренированные пальцы смогли дотянуться через щель между двумя замками. Он, было, огорчился, по вспомнил, с чем уже прощался мысленно всего десять часов тому назад, и успокоился.

Да, заветную коробку им, разумеется, почтительно вручили, и уже на следующий день Игорь лично, а не через секретаршу, отнес ее Боссу, чтобы иметь возможность кратко рассказать, что эти драгоценные фотографии были по вине чужеземной авиакомпании почти утеряны (своим багажом, как и другими всамделишными деталями их перелета Игорь высокого внимания не занимал), но благодаря самоотверженной помощи советского аэрофлотовского представителя спасены и вот доставлены по назначению. К рассказу Игорь приложил предусмотрительно выданную ему карточку монреальского аэрофлотовца.

Через несколько недель Генеральный, случайно столкнувшись с Игорем в коридоре, остановился, чего-то повспоминал и, наконец, сказал:

- А! Вот - я в Канаду летал. Тому парню, что мою посылку выручил, спасибо сказал. Он меня встречал там и провожал. Доволен был, что я вспомнил. Тебе привет передает.

Редкий случай, когда все остались довольны.

ИСТОРИЯ ВОСЬМАЯ. ПРОФИЛАКТИКА ПО ДИРЕКТОРСКИ

I

Тот год вообще начался в Институте хуже некуда: народ побежал... И не в том смысле, что просто из Института, а куда как хуже – через Институт и прямым ходом за бугор. Ну, а чтобы совсем понятно было – в Институте появились первые невозвращенцы. По тем временам – дело просто чудовищное. Можно даже сказать – появились в ассортименте, поскольку всего за два неполных месяца – к концу февраля - уже набралось целых трое представителей Института, которые вместо триумфального возвращения с открывших новый календарный год международных научных встреч, где им положено было выступить с блестящими докладами, подтверждающими высочайший уровень советской науки в целом и достижения Института, в частности, по окончании этих самых встреч направились не в аэропорт, как остальные советские делегаты, а совсем наоборот – в местные полицейские участки, где и объявили свое желание на все давшую им Родину не возвращаться. Так что пришлось ими заниматься не родным советским погранцам, а полиции Стокгольма, Мадрида и Лондона, поскольку именно эти города были выбраны отщепенцами для своего опрометчивого, чтобы не сказать преступного, шага. И ведь доклады все они, по слухам, сначала сделали действительно хорошие – чтобы подороже продаться, как разъяснили институтской общественности представители компетентных органов.

Но что больше всего взбесило начальство и разнообразные надзирающие инстанции, так это то, что беглецы были из самых, так сказать, политически грамотных и проверенных. Все трое были комсомольскими активистами, в разное время состояли в членах институтского комитета комсомола, а один даже был заместителем по идеологии комсомольского секретаря всего их научно-технического центра, да и в капстраны все они уже выезжали, как минимум, по разу и из этих поездок благополучно и без замечаний возвращались. Чего ж вам боле? Как саркастически, хотя, возможно, и не без основания, заметил Директор – сначала они, суки замаскировавшиеся, как бы на разведку ездили, потому и не высовывались и не нарушали, а уж присмотревшись... ну, в общем, понятно.

Да, естественно, на Директора в эти недели было страшно смотреть. И после каждого очередного дурного известия – все страшнее. Как там реагировали самые-самые центровские верха, можно было только догадываться, но Директор-то был все время рядом и себя, разумеется, не сдерживал. Впрочем, похоже, что некие основания для особого огорчения у него были. Как можно было понять из его отдельных горячих и даже сильно несдержанных высказываний, Генеральный влил ему полной мерой именно за то, что все перебежчики были как раз из его Института, так что кое у кого из сторонних, но старательных наблюдателей могло сложиться впечатление, что Институт стал чем-то вроде базы по выращиванию идеологических уродов и притом сам же способствовал их побегам, упорно посылая их в загранкомандировки. А уж когда один из пока еще не выезжавших молодых активистов в присутствии непрерывно толпившихся в Институте райкомовских инструкторов и кагебешных проверяющих высказался в том смысле, что он, дескать, говорил остальному комсомольскому начальству, что одному из невернувшихся доверять вообще нельзя, а еще одному – если и можно, то только с большой натяжкой, но к нему не прислушались, то началось такое, что хоть святых выноси! Хрен его знает, почему этот организм такое высказывание учинил – то ли и впрямь был человеком не сильно умным и сильно преданным, а потому и полным подозрительности – так сказать, нутром врага пытался унюхать, то ли, наоборот, ума вполне хватало, почему и хотел ловко выслужиться, продемонстрировав повышенную бдительность и принципиальность, то ли просто ляпнул в горячке обсуждения ситуации, не подумав о последствиях, но проверяющие в это высказывание вцепились и начали шить дирекции полную утерю политического чутья и даже идеологическое разложение. Но если высказывание было продуманное, то юноша сильно просчитался, поскольку заметило ли его в положительном смысле ГБ и что хорошего для него из этого воспоследствовало, никто и никогда не узнал, а вот то, что Директор начал его буквально есть поедом и даже потребовал его мгновенного увольнения, узнали все, хотя, в итоге, заведующий лабораторией, где работал этот прыткий индивид, его, хоть и с тяжелой душой, но отстоял, поскольку уж больно сложно было бы переорганизовывать интересный научный проект, в котором тот был за центрового.

Безусловно, все эти игрища душевному спокойствию Директора никак не способствовали, хотя Босс по своим каналам и старался смягчить ситуацию, как только можно. Но, пока суть да дело, Директор вел свою воспитательную работу. И хотя ни один из сбежавших еврееем не был, начал он эту работу с того, что пригласил к себе в кабинет всех мало-мальски заметных в Институте евреев и в самых нелицеприятных выражениях дал им понять, что по поводу их выездов – речь, естественно, шла только о тех, перед кем такие выезды маячили – он теперь будет еще думать и думать, так что рекомендует им быть тише воды и ниже травы, а то никакие приглашения оргкомитетов и предварительные согласия на участие им не помогут. В ответ на удивленное соображение одного из завлабов, что почему это Директор свои инструктажи начинает именно с них, если сбежали русский, украинец и латыш, тот отрезал, что национальность изменников ему не указ и он все слабые звенья в своем коллективе сам знает. С таким утверждением присутствующие молчаливо согласились и дослушали проработку до конца, не перебивая. Игорю, который затаился в задних рядах, директорское выступление было особенно интересно, поскольку его командировка в Штаты как раз и была запланирована на стремительно приближавшийся конец марта и все согласования были уже проведены. И если раньше он полагал, что пара предыдущих загранпоездок, из которых он благополучно возвратился с целым ворохом хороших результатов, как бы зажгла ему зеленый свет на последующие выезды, то теперь все могло получиться прямо наоборот – решат, что раньше он тоже только приглядывался и зарабатывал себе репутацию, а на третьем сроке как раз и решится перескочить на унавоженную почву в каком-нибудь американском университете, да и не пустят - вот и объясняйся с ними...

Тем более, что игоревыми поездками занимался в министерестве один тип, который его поддерживать наверняка не стал бы, поскольку в их отношениях с некоторых пор присутствовало определенное напряжение.

II

Дело в том, что с документами Игоря и вообще со всей подготовкой его второй поездки в Штаты пару лет назад работал именно этот самый Сергей Филиппович, тогда еще новый и до того не встречавшийся Игорю сотрудник Управления внешних сношений их министерства. И хотя все без исключения знали о гебешной принадлежности УВСов, какому бы ведомству они формально ни принадлежали, и о том, на какие охранительные и разведывательные цели направлена разнообразная деятельность работавших там товарищей, этот новый сотрудник, как показалось Игорю, заметно выделялся на привычном фоне в лучшую сторону. Нет, и он, разумеется, тщательно прорабатывал с Игорем его предстоящее техническое задание, особенно напирая на необходимость пропагандировать среди американских ученых неоспоримые и почему-то все еще неясные им преимущества родной для игоря и самого Сергея Филипповича социалистической системы, по двадцатому разу проверял и перепроверял его анкеты, и прямо таки вколачивал в его память адреса и телефоны советских посольств и консульств, куда Игорю предстояло докладываться немедленно по приезде, перед отъездом и, хорошо бы, еще и так часто в промежутке, как только может позволить его рабочий график.

В дополнение к этому, он еще всякими окольными путями и полунамеками многократно принимался выяснять, не затруднит ли Игоря поближе – в смысле, менее формально, чем предполагает рабочая лабораторная обстановка – познакомиться с наиболее научно или административно продвинутыми американскими коллегами, а по возвращении изложить на пол-странички свои впечатления и соображения о каждом из них, особенно обращая внимания на то, у кого из них есть какие бы то ни было основания – подлинные или мнимые – быть недовольным окружающей американской действительностью: ну, например, в карьере обошли, или зарплаты недостаточно, или начальник интересную идею присвоил, или даже вообще - вдруг интересуется какой ихний человек завоеваниями социализма и не одобряет нищеты поденных рабочих и угнетения негров. А как-то раз даже мимоходом поинтересовался, не испытывает ли Игорь простого человеческого раздражения от того, что многие его коллеги за границей прямо таки из магазинов не вылезают, экономя каждую западную копейку, а по возвращении на родину все закупленное отчаянно распродают по знакомым и незнакомым, пользуясь пока еще встречающимися в отечестве дефицитом на отдельные виды товаров и, в нарушение морального кодекса советского ученого, на этом наживаются. Так что все, казалось, происходило, как обычно.

Что, тем не менее, отличало его в глазах Игоря в явно положительную сторону, так это его отношение к прорывавшейся порой непроизвольной игоревой реакции на все планы, инструкции, поучения и предложения. Скажем, когда Игорь тяжко вздыхал, слушая про необходимость просвещать американских коллег по поводу преимуществ советской системы, моложавый и с элегантно-небрежным галстучным узлом Сергей Филиппович понимающе прикрывал глаза, как бы говоря:

- Да что там, Игорь Моисеевич, я и сам понимаю, что все это – бред недостойный, но таковы правила игры, которые надо соблюдать...

Или вообще произносил вслух что нибудь вроде:

- Вы, главное, в окончательный текст технического задания не забудьте это вписать и свою подпись поставить, а там уж, как получится – вам на месте виднее.

А если Игорь недоуменно спрашивал:

- Да зачем же мне непрерывно в консульство названивать, что я на месте? У них, небось, там и своих дел выше крыши. Вот если, не дай Бог, случится что, тогда, конечно, другое дело...

то Сергей Филиппович примирительно соглашался:

- Они-то, конечно, перестраховщики известные и требуют, но, может быть, вы и правы, что частить незачем. Ну, позвоните, доложитесь им, как приедете, и, естественно, перед отъездом, а в промежутке разок звякните, что, дескать, все в порядке и вы на месте, и будет с них!

И даже когда Игорь в ответ на предложение фиксировать факты недовольства американской профессуры своей капиталистической жизнью и приглядывать за магазинными походами соотечественников не выдержал и огрызнулся, что вообще-то он думал, что его совсем за другим через океан посылают, то и тут Сергей Филиппович не возмутился недостатком понимания с игоревой стороны и откровенным нежеланием стучать, а, наоборот, почти что извинился за доставленное моральное беспокойство:

- Конечно, конечно, Игорь Моисеевич. Мы от вас новых научных успехов ждем. Все остальное только так, для проформы – положено, вот и спрашиваю. И если такие наблюдения вам не по душе, то и забудьте. Пусть те, кому положено, этим занимаются.

А когда все поездочные бумаги были готовы в срок и полностью, и паспорт и билет Игорю не за день до поездки или даже утром перед вылетом, как обычно, а дня за три, так что никакой казавшейся уже неизбежной предотъездной суеты не возникло, Игорь проникся к новому увээснику несомненной симпатией. Такой несомненной, что когда по возвращении отчитывался тому о проделанной работе, то несколько расслабился и, забыв о том, где и с кем разговаривает, на один даже и не особенно относящийся к делу вопрос ответил так, как ответил бы какому-нибудь хорошему приятелю, то есть по честному и без затей. Да и вопрос-то был проще некуда.

- А скажите мне, Игорь Моисеевич, - неожиданно перебил игорев рапорт Сергей Филиппович – а вот если бы я вас попросил навскидку сказать, что на вас в Америке самое благоприятное впечатление произвело, то что бы вы назвали? Не в смысле там небоскребы или машины, а по жизни, а? Так сказать, на непредвзятый взгляд?

И Игорь, совершенно утерявший от такого человекообразного обращения всю свою бдительность, ответил, как на духу:

- Ну, если вы о таких жизненных впечатлениях спрашиваете, то действительно, кое-какие, вроде бы, и мелочи, но запали... Во-первых, не поверите – там в учреждениях, магазина, институтах, вообще везде, все двери, которые есть, открыты!

И, встретив явно непонимающий взгляд куратора, пояснил:

- Ведь как у нас? Хоть ваше министерство возьмите или, скажем, наш Институт со всем его современным дизайном – на входе два ряда стеклянных дверей штук по шесть на каждый, так? А открыты, причем, самым случайным образом – даже нередко и без надписи на них – только одна в наружном ряду и еще одна, куда-нибудь влево или вправо от первой, во внутреннем. Хоть зимой, хоть летом – все одним цветом! Пока войдешь, все ручки перелапаешь, за все потянешь и изматеришься вконец. Как в лабиринт кто-то с тобой играет. Одна надежда – если прямо за кем-то идешь, то видишь, в какую дверь тот проник, за ту и сам тянешь. Или если слякоть на улице непролазная, то, все-таки, более выраженная полоса грязи именно на единственном верном пути образуется. Вот ей и следуешь. А там – сколько дверей есть что в гостинице, что в магазине, что в университете, столько и открыто. За какую потянешь, та и открывается. Хоть в первом ряду, хоть во втором. А то и вообще на фотоэлементах. Но все равно – каждая. Даже если какая-то, казалось бы, чисто декоративно где-нибудь в самом незаметном уголке приткнута. Ни гадать, ни искать не надо. Иди, да и всё! Вроде бы и чушь, а впечатлила почему-то... Даже сам не понимаю...

Совершенно очевидно, что не понимал его и Сергей Филиппович. Он недоуменно пожал плечами – ну чисто блажь, двери какие-то, фотоэлементы, несерьезно – и с некоторым даже нетерпением произнес:

- Ну, хорошо, с дверями у вас какие-то специальные отношения. Не думаю, чтобы на такую мелочь кто-то еще стал бы внимание обращать. Тем более, что у нас климат другой. И чтобы вахтерам зимой не дуло... Так неужели же кроме этих дверей ничего хорошего? Развитая, все-таки, страна...

Игорь простодушно продолжил делиться впечатлениями:

- Вот именно, что развитая... Я после всего, что знал по поводу этой развитости, как-то почти подсознательно полагал, что там кроме заводов, небоскребов и автострад ничего больше и нету. Про “одноэтажную-то Америку” Ильф с Петровым чуть не полвека назад писали. А за полвека чего только не понастроишь. Я и думал, да и у нас в газетах поначитался, что они там природу под корень вывели. Особенно в самых населенных районах. Ну, остались там леса да горы где-нибудь на Аляске или, на худой конец, в самой середине, или там на границе с Канадой, где и населения-то почти нет, а остальное – сплошной индустриальной пейзаж, дым из заводских труб и смог такой, что противоположной стороны улицы не увидишь! А оказалось – ничего подобного! Мы на машине по Пенсильвании ехали, где вроде бы одним сталелитейным заводам положено быть – так сплошные леса, а олени чуть под колеса не бросаются! И в Нью-Йорке никакого смога. Со смотровой площадки на небоскребе каждую улицу внизу разглядеть можно. А уж про Бостон даже не говорю – такое впечатление, что там парков и аллей больше, чем домов... Преувеличение, конечно, но я, чтобы смысл передать...

Потом... Вот мы все время – капитализм, капитализм, сплошная конкуренция, Боливар не вынесет двоих, человек человеку волк и все такое прочее. Сами знаете. А на самом деле я такого внимательного, вежливого и доброжелательного отношения никогда не встречал. В толпе, если случайно с кем взглядом встретишься, так тебе обязательно в ответ улыбка! Они ж не знают, что я, так сказать, гость – значит просто друг другу улыбаются. Или если по делам что-нибудь надо – так все эти клерки просто исстараются помочь. Я уж про магазины и не говорю – покупатель всегда прав, а продавцы из кожи лезут угодить. Даже теряешься иногда. Вот этого я совершенно не ожидал.

Как немедленно понял, закончив свои интеллигентские излияния, Игорь, рот он открывал зря, и ждали от него чего-то другого; впрочем, чего именно, так навсегда и осталось для Игоря загадкой. Сергей Филиппович выглядел искренне шокированным и возмущенным.

- Да что это вы такое говорите! Это у них, значит, окружающая среда беспроблемная? Когда они миллионы тратят на то, чтобы хоть как-то природу подлатать! Их собственные ученые пишут о чудовищном загрязнении воздуха и воды! Их, а не наши. А вам лесополоса вдоль дороги с двумя полудохлыми оленями в кустах земным раем кажется! А разные бидонвилли и фавелы вы, наверное, за фешенебельные дачные поселки принимали? - про себя Игорь удивился по поводу того, а какое, собственно, отношение имеют южноафрикаские и бразильские бидонвилли и фавелы к американской природе, но благоразумно промолчал – Вот когда у нас вся страна на защиту Байкала встает, чтобы на берегу никаких комбинатов не строили, вот это и есть охрана природы! А уж что касается все этих магазинных улыбок, так это вообще детский сад какой-то! Вы что, не понимаете, что это все не от души, не из любви и уважения ни к вам ни к кому бы то ни было еще, а только ради нескольких лишних долларов в конкурентной гонке. Чтобы вас из соседнего магазина переманить, они не то что на улыбки раскошелятся, а я даже не знаю на что еще в связи с их кризисом перепроизводства! Как же это вас так легко на мякине провести оказалось?

Тут, в свою очередь, завелся и Игорь, не слишком любивший, когда его держали за дурака. А потому и огрызнулся:

- Ну, если уж на то пошло, то мне лично куда больше по сердцу, когда американская продавщица мне помогает и улыбается, даже если она при этом про себя что-нибудь вроде – Да провалился бы этот советский гад в тартарары! – думает, чем, как у нас обхамит какая-нибудь девица из-за прилавка прямо сразу, как только к ней на расстояние слышимости подойдешь, а потом еще раз пять за три минуты, пока она сто граммов сыра тебе режет, даже если она при этом секретарем комсомольской организации магазина избрана и у нее за спиной вымпел ударника коммунистического труда висит!

Разом потерявший всю свою доброжелательность Сергей Филиппович сухо процедил:

- Да, с пониманием политических и экономических процессов не все у вас в порядке. Похоже, рановато мы вас в такие серьезные поездки стали посылать. Рановато. Так что давайте сюда ваш загранпаспорт и отчет, а о ваших взглядах я со своим начальством потолкую. Тогда и решать будем по поводу вашего дальнейшего будущего.

Игорь выкатился, как оплеванный. И, главное, этот Сергей Филиппович, как и обещал, на Игоря сообщил наверх полной мерой, хотя, вроде, и без особых последствий. И об этом сообщении, и об отсутствии последствий Игорь узнал через пару месяцев после того памятного разговора по душам в увээсном кабинете, когда в коридоре его неожиданно остановил Директор.

- Ты что, идиот? – как всегда вежливо и доброжелательно начал он разговор – Ты что, не понимаешь, с кем и о чем говорить можно? Почему это мы на тебя телеги из министерства получать должны, что ты политическую незрелость демонстрируешь? – тут Игорь понял, о чем, собственно, речь, и мог бы даже кое-что и ответить, но вставить слово в горячий монолог Директора все равно возможным не представлялось – Хорошо еще что Босс в твоих результатах лично заинтересован. Так что меня просил ответ подготовить. Вот я и написал, что ты у нас хоть и кретин малахольный, но никаких дурацких выходок мы от тебя не ожидаем, а тематику ты ведешь наиважнейшую, так что твои поездки нам нужны. Вроде, помогло – отбили тебя на этот раз. В следующий раз не будь мудаком и думай, где и с кем говоришь. И, главное – что говоришь! Больше выручать мы тебя не будем. Ума не хватит – вот и сиди в жопе (под жопой Директор, по-видимому, понимал родное советское отечество). Ишь, умники – даже колина история вас ничему не научила. А ведь все, небось, помнят. Вот катись теперь и думай, как в будущем не влипать.

Под такое напутствие и был отправлен Игорь дальше по коридору.

III

А историю с Колей из соседней лаборатории Игорь помнил до деталей. Поучительную, надо сказать, историю...

Коля этот был, особенно с точки зрения руководства и охранительных инстанций, экземпляром почти нереальным по набору всех мыслимых положительных качеств – симпатичный русский парень из рабочей семьи, в армии отслужил, где почти автоматом влился в ряды КПСС – не самый типичный случай среди высоколобой интеллигенции – а потом МГУ закончил с красным дипломом, прошел аспирантуру, защитил блестящую кандидатскую и оказался в Институте на должности старшего научного и с самыми радужными перспективами на будущее. И при этом еще и человек веселый и компанейский, да и помочь готов любому безо всякой корысти. Так что когда подбирали самые первые кандидатуры на предмет сотрудничества с Америкой, то, естественно, Коля был включен в исходный список одним из первых, да так в нем и остался. И поехал к штатникам в составе первой же группы. И пахал там три месяца без выходных, приятно удивив американцев высоким качеством советской научной подготовки и привезя в родной Институт вагон и маленькую тележку вполне публикабельных результатов. Так сказать, отработал по максимуму. Казалось, что кроме всеобщего одобрения и непрерывных поездок по интересным заграничным адресам в будущем ему теперь ожидать не приходится. Жизнь, однако, сложнее стандартных схем.

Непредвиденные осложнения оказались связанными с тем, что человеком Коля был наблюдательным, общительным и откровенным. И, в придачу, несколько наивным. А потому сугубо научные рассказы о своей поездке обильно уснащал описанием увиденных в Америке разнообразных положительных и неожиданных для прополосканных советских мозгов сторон чуждого американского бытия – от невероятных продуктовых супермаркетов до вполне официально разрешенных в цитадели капитализма и даже империализма университетских семинаров по марксизму под портретом Ленина на стене. И непрерывно рассказывая про все это многочисленным институтским слушателям, он не переставал удивляться, как все это проходит мимо глаз работающих в Америке советских журналистов, в результате чего они представляют публике совершенно несбалансированную картину американской жизни и не позволяют нам перенять многое из того хорошего, чему там можно поучиться. И хотя несколько человек осторожно предположили, что эти самые журналисты потому и сидят бессменно по всяким америкам, что точно знают, о чем можно, а о чем нельзя рассказывать неиспорченному советскому человеку, и даже порекомендовали ему свои американские восторги несколько уменьшить или, во всяком случае, ограничить их излияние узким кругом самых надежных друзей, Коля удивленно ответствовал, что рассказывает он чистую правду, а хорошему надо учиться везде и всегда, включая и территорию потенциального стратегического противника, тем более, что никаких уж таких ярко выраженных антисоветских чувств он у своих американских коллег тоже не наблюдал.

Понемногу советчики заткнулись и отвалили, и кое-кто из них совсем не удивился, когда через какое время бумаги Николая, готовившегося к своей второй поездке в Штаты были из министерства в Институт возвращены с извещением о том, что его командирование представляется тем, кто эти самые командирования утверждал, нецелесообразным. Так и не поехал. Такой вот гром среди ясного неба. Поначалу институтское руководство решило, что бюрократия дала обычный сбой и не взволновалось, объяснив Коле, что всякое бывает. Но когда та же мрачная резолюция появилась и на двух следующих прошениях о колином командировании на большие конференции по его теме во Франции и Индии, а потом и на третьей бумаге для совершенно братской Болгарии, стало ясно, что где-то на Колю нарисован большой зуб. Директор устроил не менее его самого удивленному Коле допрос с пристрастием, но установил только то, что и так все знали – в милицию или в вытрезвитель не попадал, родственников или знакомых за границей не имеет, ни сам, ни родители на оккупированных территориях в годы Великой Отечественной Войны не проживали, жена тоже русская и все такое прочее. Когда кое-кто намекнул на то, что новый колин статус невыездного может быть следствием его чрезмерно восторженного описания американской действительности, то не только сам Коля, но даже и многоопытный Директор от такого предположения отмахнулись. Правда, справедливости ради, надо сказать, что Директор лично колиных рассказов об американском житье-бытье не слыхал, а потому и степень восторженности оценить не мог. Как бы то ни было, Колю для выезда больше даже и не предлагали, и он тихо страдал от какой-то неведомой ему самому своей неполноценности.

Директор, впрочем, с такой ситуацией не примирился, поскольку он и к Коле относился неплохо и, что еще существеннее, активно соавторствовал в его работах, разумно ощущая в них серьезное научное будущее, и хотел, чтобы эти работы международной научной общественности регулярно предъявлялись. Так что он нажал на все возможные пружины и даже подключил к этому делу Босса. Даже при такой поддержке понадобилось еще ой-ёй-ёй сколько времени, пока кто-то из прикормленных комитетчиков ни сообщил Директору, что всему виной подшитая в колино досье анонимка по поводу его слепого преклонения перед Западом и неадекватного превознесения отдельных сторон жизни нашего главного противника. Вот так-то! От Коли потребовали написанного в никуда покаянного письма с объяснениями, а от Директора еще и официальную бумагу за подписями всего институтского треугольника, чтобы эту анонимку уравновесить. Письма были написаны и тоже, по-видимому, подшиты все в тоже самое досье, а Коля после почти четырехлетнего перерыва съездил сначала в Польшу, а потом и снова к капиталистам. Неприятности, вроде бы, закончились, но сама история, естественно, не забылась и сильно уменьшила тягу выезжавших к откровениям с сослуживцами и уж, тем более, с официальными лицами.

IV

В общем, причин понервничать хватало... Но, как ни странно, на этот раз никакой запятой с Игорем не приключилось. То ли действительно Директор от него никаких экстраординарных выходок не ожидал, то ли просто запамятовал о нем в горячке разборок по поводу институтских беглецов, то ли просто так фишка легла, но где-то в первых числах марта вызвали Игоря все к тому же Сергею Филипповичу, и тот, как и не было никаких прошлых трений, любезно сообщил, что игорева кандидатура все положенные инстанции прошла, для поездки все готово, американская сторона ожидает в оговоренные сроки, билет и паспорт заказаны, так что надо заполнить обычные бумаги, составить техническое задание и начинать собираться. Живи да радуйся... Игорь, конечно, радовался, но висела у него тучкой на горизонте одна проблема, о которой он Сергею Филипповичу говорить не стал, а вот с Директором на этот предмет решил пообщаться, разумно полагая, что дело Сергея Филипповича – документы готовить, так что, что ему скажут, то он и сделает, а вот что именно ему скажут, как раз от Директора и зависит. С него и начинать.

А дело заключалось в том, что в игоревой лаборатории у двоих ребят заканчивались аспирантские сроки и где-то не позже середины осени им предстояло свои кандидатские защищать. Задержек не предполагалось, поскольку и работы у них практически были закончены, да и министерство, платившее аспирантские стипендии, к любым превышениям календарных лимитов относилось резко отрицательно и, если такое вдруг происходило, могло понаделать кучу мелких неприятностей или даже срезать количество аспирантских мест в его лаборатории. Но в данном случае, вроде бы, все было в порядке. Все осложнялось инструкцией, которая требовала, чтобы перед началом написания работы в ее окончательном защитном варианте непременно состоялась процедура так называемой предзащиты. То есть пробного выступления на Ученом Совете, чтобы все члены, включая и специально приглашаемых коллег из родственных заведений, могли будущих диссертантов послушать, поспрашивать, отрецензировать, обсудить, дать какие-то рекомендации и, в итоге, официально включить защиту в план работы Совета. Соответствующая бумага, свидетельствующая, что предзащита состоялась и прошла успешно, должна была обязательно присутствовать в каждом защитном деле. Ситуация совершенно рядовая, но предстоящая игорева командировка создавала проблемы.

Арифметика простая – приличия требовали, чтобы между предзащитой и защитой прошло хотя бы месяца два-три: каждый должен был видеть, что над рекомендациями, полученными в процессе предзащиты, будущий диссертант работал и на окончательный суд выносит труд в полностью отшлифованном виде (впрочем, справедливости ради, порой замечания действительно бывали достаточно серьезные, и на то, чтобы с ними разобраться, какое-то время и впрямь требовалось). Тогда считаем назад – чтобы защититься где-то в октябре, надо, чтобы предзащита состоялась в июле, но с конца мая и до середины сентября Ученый Совет находится на каникулах, то есть заслушать ребят надо где-то в апреле-раннем мае. Вот Игорь в хорошем заблаговремении, когда еще не то что окончательных сроков его командировки никто не знал, но и сама возможность поездки была еще вовсе не очевидна, и протолкнул все предзащитные дела на Совет, предполагавшийся где-то в середине апреля. И даже не просто организовал, а пригласил нескольких полезных для дела коллег из других мест, твердо договорившись с ними о времени. Теперь всё переигрывать – во-первых, хлопот не оберешься, а во-вторых, перед людьми неудобно. Да и на когда? Сдвинуть на раннюю осень – тогда защиты к Новому Году отползают, а то и на следующий год отложатся. И аспиранты расстроятся, и министерство задолбает за превышение сроков. Без руководителя, то есть без него, Игоря, предзащиты проводить – дело неслыханное и может быть воспринято как демонстративное пренебрежение Советом, да и ребятам повредить. Так что, как ни крути, а простейший выход – это проводить совет, как запланировано, а вот отъезд в командировку отложить на после предзащитного совета. Хоть на следующий день можно выехать. Ну, сдвинется все недели на три – делов-то! Поработает не до середины мая, а до конца июня. Все равно в Штатах никто в отпуска раньше июля не уходит. Да и отпуска у них – неделю погуляли и обратно, так что без напарников не останется.

Было, правда, одно забавное обстоятельство. Но и оно даже не самому Игорю в голову пришло, а его американскому соисполнителю, который как-то спросил его, а почему, собственно, всех советских – а он не только с Игорем сотрудничал – всегда на рабочие места в самые поганые времена присылают: либо в середине весны, либо поздней осенью, либо, на худой конец, зимой, когда и погода поганая, и слякоть, и дожди, и даже мороз с буранами, но уж никак не радостная зелень с солнышком. Игорь предположил, что это просто так случайно совпадает, но мнительный американец, полагавший себя знатоком советского политического устройства, поскольку читал книжку Барона под интригующим названием “КГБ”, не согласился и выдвинул собственное объяснение:

- Какое уж тут совпадение! Просто ваши руководители хотят, насколько можно, ваше впечатление от поездки в Америку испортить, вот и посылают вас, когда и погода похуже, и город не так красиво выглядит, и вообще окружающая обстановка тоску наводит. Глядишь, под такой аккомпанемент даже хорошее не таким хорошим покажется. А приехали бы вы сюда в июне или сентябре, посмотрели бы, как все вокруг чисто, красиво, в цветах и в зелени, так в сочетании со всем другим так бы прониклись, что и домой не захотели бы. Ваше КГБ хорошо знает, что делает!

Игорь, конечно, стоял на своем, но про себя признал, что некий резон в словах американского коллеги тоже присутствует. Впрочем, прав он или нет, но все равно сроки своей поездки сам Игорь все равно назначать не будет ни при каких обстоятельствах, у них в Министерстве целый отдел на этом сидит – что ж зря голову ломать...

Вот и теперь, когда все эти разговоры так кстати вспомнились, Игорь подумал, что с переносом – если, конечно, во всех этих командировочных датах действительно присутствует такой тонкий расчет – все может оказаться не так уж и просто, и не с Министества надо начинать разговоры разговаривать. Тем более, что Сергей Филиппович все равно всех этих защитных проблем не понял бы... А вот Директор, по мнению Игоря, понять был должен и, соответственно, помочь утрясти перенос поездки с выездным начальством. Тогда никто и не подумает, что майское американское солнышко вкупе со всем остальным может подвигнуть Игоря на опрометчивый шаг. Так что Игорь прямым ходом и направился в директорскую приемную, как только вернулся от Филипповича.

Тут Игорю повезло, поскольку у Директора как раз в тот момент никаких посетителей или совещаний не было, так что секретарша запустила его сразу. Директор как его ждал. Не успел Игорь и рта открыть, чтобы поприветствовать начальство, как начальство заговорило само, заодно демонстрируя свою полную осведомленность касательно дел малых мира сего:

- Ну, точно ведь говорят, что дуракам везет! Тут у всех жопы трещат от непрерывных надеваний, а он в Америку развлекаться едет! Ладно, ладно – не кривись! Знаю, что работать тоже будешь. Потому и посылаю. И хорошо, что прямо сейчас. Мне как раз в координационный совет надо кое-какие бумаги передать, а ты в Вашингтоне все равно будешь. Я тебе еще на словах кое-что скажу, чтобы ты там одному человечку, который для нашего сотрудничества очень важный, передал. Он тоже в Вашингтоне в это время будет – я с ним уже созвонился. На удивление удачно все совпало. Так что встретишься и передашь. Завтра зайдешь, я все подготовлю и объясню.

- А что, действительно что-то важное? - обреченно поинтересовался Игорь, предчувствуя, что разговор может получится тяжелым.

- А я что, шутки тут с тобой мудаком шучу? Раз говорю, значит важное! Да и вообще, тебе-то не все ли равно, раз так или иначе едешь? – с неожиданным подозрением спросил Директор.

- Да вот так получается, что как раз не все равно. Я к вам и пришел попросить, нельзя ли как-нибудь поспособствовать, чтобы поездку недели на три отодвинули, а? Со своим соисполнителем я бы договорился, а у меня – вы же помните – двум ребятам предзащищаться вот-вот. Как они без меня? А я бы их через Ученый Совет провел, все указания по исправлениям отдал бы и покатил со спокойной совестью. А так защиты задерживать – с Министерством проблем не оберешься! Еще и на вас бочку покатят...

- Ты что, совсем с глузду съехал? – перебил игорево лопотанье Директор – Тебе почему все по сто раз объяснять приходится? С мозгами совсем хреново стало? Может и лабораторией заведовать трудно? Раз Министерство сроки назначило, значит с американцами согласовано. Любые пересогласования – минус в работе. Это – раз. А два – я же тебе только что сказал, что мне кое-что через тебя именно в эти дни передать надо. Мне что, опять время терять передоговариваться из-за каких-то двух твоих мудаков?

- Ну уж не мудаков, - вступился за сотрудников Игорь – Вы сами обоих на институтской конференции хвалили. Так они с тех пор еще больше всего понаделали. А мы их в знак признательности своевременной защиты лишим, так что ли?

- Ты мне тут заботливую наседку из себя не изображай! Тоже мне – он один о людях думает, а остальным наплевать. Дешевую популярность завоевываешь? Лучше скажи, а на хрена ты вообще на предзащите нужен? Проформа ведь! Лишь бы в протоколе было.

- Ну как проформа – выступить надо. По несколько слов о ребятах сказать. Работы представить. Объяснить, как они в институтской тематике лежат. И Совету вежливость показать. Ну, все такое. Сами они пока еще этим политическим штукам не обучены.

- Во-первых, пускай обучаются – до каких пор целок-то из себя ломать! Только про высокую науку они, видите ли, излагать могут! А во-вторых, хрен с тобой – раз уж так переживаешь, напиши мне по странице на каждого, и я их сам на Ученом Совете от твоего имени представлю. Еще глаже все пройдет. И им почету больше, что Директор про них говорить будет, и Совет не вякнет. Всё! – решено и подписано. Готовь к завтрашнему дню текстовочки на каждого, приноси, получишь от меня бумаги и поручение и вали в свою Америку без задержки. Ишь – все им не так! Нашему Ванюшке и на бабе камушки. Другие бы поскорее постарались бы отъехать, а то вдруг чего сорвется, а вы у меня вконец разбаловались... Кому щи пусты, а вам жемчуг мелок... Умники. Ладно - свободен!

С тем Игорю пришлось и уходить. Хотя на душе стало несколько спокойнее: Директор одолжения делал редко, но – надо отдать ему должное – если уж чего обещал, то выполнял. Так что ребята без прикрытия на таком важном мероприятии как предзащита не останутся. Теперь надо было все это им и объяснить, да и затребованные Директором текстовочки соорудить. Впрочем, могло быть хуже – кто ему указ, взял бы, да и вообще отложил...

V

Вот так и выехал получивший в дорогу пакет директорских бумаг и вагон и маленькую тележку устных поручений Игорь в свои Штаты аккурат в середине того самого промозглого марта, когда разные чикаги и бостоны тоже выглядят еще вполне уныло и не должны чрезмерной своей прельстительностью будоражить и смущать советского человека. Выехал, снабдив Директора подробно расписанными справочками по своим подзащитным и раз по пять прорепетировав с каждым из нервничающих аспирантов предстоящее выступление и растолковав им, как мог, убедительно, что предполагаемое высокое внимание со стороны Директора к их предзащитам может послужить им только на пользу. И даже этим не ограничился, а сам поговорил с каждым из предполагаемых рецензентов, уговаривая их не слишком на ребят нападать, даже если им вдруг и почудятся какие недостатки, а подождать до его возвращения и ему самому все и высказать, а он уж с ребятами все необходимое выправит в лучшем виде. Конечно, воспитательный эффект предзащиты в таком случае несколько снизится, но ведь и сама предзащита без руководителя – дело необычное. Кое-кто над его мельтешением посмеивался, но в общем и целом все отнеслись с пониманием, так что и сам Игорь уехал несколько успокоенным, да и ребята тоже, вроде, дергаться стали поменьше. А одному из своих старших научных, который до некоторой степени выполнял обязанности игорева заместителя, наказал чуть какие проблемы с подготовкой Совета или непосредственно касающейся их процедуры – сразу ему звонить, а уж о результатах предзащиты доложить как только, так сразу.

Ну, а дальше все пошло привычным путем. Прилетел в Вашингтон, утвердил окончательную программу работы в их американском министерстве, передал бумаги и наказы своего Директора какому-то директору американскому, с которым, похоже игорев начальник собирался запустить еще одну программу обмена и сотрудничества, и уже дня через три после прибытия сидел с утра до ночи в знакомой по прошлым визитам лаборатории и добывал результаты. Тем же самым он занимался и еще через пять дней, и еще через пять – дискутировал с коллегами, налаживал приборы, готовил образцы, измерял, что положено, и с удовольствием видел как буквально на глазах растет пачка таких отличных графиков, что пальчики оближешь! Результат шел таким косяком, что даже большую часть суббот и воскресений он тоже торчал у приборов, хотя, конечно, прошвырнуться пару раз по местным магазином с целью выполнения семейных заказов тоже пришлось. Да еще раз какую-то чушь в кино посмотрел, зря потратив на билет пятерку, на которую три пары колготок для жены были бы куда полезней. В общем, нормальная зарубежная командировка.

В Москву он не звонил – из лаборатории неудобно, а из гостиницы за свой счет встало бы в такую копеечку, что ну его... А вот неформальный зам его как-то вечером отзвонился, передав привет от игоревого семейства и сообщив, что все в лаборатории идет нормально и с подготовкой предзащитного Ученого Совета проблем пока тоже не наблюдается. В следующий раз обещал отзвонить уже после того, как дело будет сделано. Так что Игорь все свои мысли об оставшихся в Москве аспирантах временно отложил.

Еще через неделю совершенно неожиданно позвонила секретарша Директора. Смысла этого звонка Игорь не понял совершенно, тем более, что спрашивала о таких мелочах, которые Директора явно интересовать были не должны и вполне могли подождать до его возвращения. Типа, когда он в этом году в отпуск собирается – сразу по возвращении или сперва сколько-то в лаборатории побудет. Или еще, собирается ли он опять осенью спецкурс в Университете читать. С чего это его отпуск или чтение спецкурса могли заинтересовать Директора – не для себя же секретарша спрашивала! – Игорь и представить себе не мог, почему и отвечал не слишком любезно, что будет день будет и пища, и когда действительно надо будет решать, тогда он и подумает, а пока лучше бы она Директору напомнила, что он обещал его ребят на Совете опекать. На том и распрощались. А поскольку тем для размышлений у Игоря хватало и по работе, то долго гадать над причинами начальственного любопытства он тоже не стал. Как выяснилось впоследствии, все равно бы не догадался!

А вот чего он стал ждать прямо в день предполагавшегося Ученого Совета, так это звонка из лаборатории. Дождался, правда, только на следующий день, и радости ему этот звонок, ох, не принес...

Голос зама был полон тоски и печали:

- Слушай, Игорь, тут у нас такие дела на Совете произошло... Даже не знаю, как и рассказывать...

- Да не валяй дурака, рассказывай, как прошло, - заволновался Игорь.

- В тот-то и дело, что плохо. Непонятно с чего, но Директор наших ребят не то что завалил, а просто с дерьмом съел. Андрея на полдороге оборвал, а второго вообще слушать не стали...

- Как это? – Игорь аж взмок.

- А так. Для начала, он даже слова доброго не сказал, а выступил в том смысле, что ты по загранкам раскатываешься, а они все должны время на твоих аспирантов тратить, и предложил Андрею начинать. Ну, тот собрался, как мог – я даже никак успокоить или подбодрить не мог, поскольку он уже внизу на первом ряду сидел, а мы все сзади – и начал. И вполне толково начал – проблему объяснил, разжевал, почему именно эту методику выбрали, даже немного результатов успел показать. Тут вдруг Директор срывается со своего места и начинает буквально визжать, что все чушь, работа плохо продумана, твоего контроля нет, выпускать такое на предзащиту, да еще в присутствии приглашенных гостей – позор один. Андрею надо заткнуться, а разбираться, как до такого дошли, вместе с тобой, когда ты вернешься. Все сидят, как оплеванные, никто ничего понять не может...

- А с Витей как же?

- А так – ему кто-то с места сказал, что ведь еще второй в повестке дня есть, может его выпустить, так он развопился, что раз первый такую туфту докладывал, то второго нечего и выпускать. Дескать, из одного гнезда и с одним и тем же дерьмом хотят в ученые лезть. Только время Совет будет зря терять. Кто-то вякнул, конечно, что так не делают, и тема у каждого своя, так что надо бы и послушать. К тому же, и рецензенты здесь, а один даже из другого института приехал, но он только совсем в истерику впал. Орет, что все сговорились, рука руку моет и вообще – сплошной заговор осиного гнезда...

- Да что ж это такое! Что ж это такое! Как же это? Мы же договаривались! Он сам предложил их поддержать! Что случиться-то могло? – беспомощно возмущался ошеломленный Игорь.

- Ладно, не нервничай уж очень... Все равно ты сейчас ничего сделать не можешь. Мало ли что на него напало. Ты же его заморочки сам знаешь. Попала вожжа под хвост – может в Главке или в министерстве с кем схлестнулся, или Босс ему за что-то клизму влил, а тебя рядом не было за ребят вступиться. Вот его и занесло не туда. Приедешь – сам разберешься.

- Да как это – не нервничай! – зашелся по второму кругу Игорь – Мы же обо всем договорились! Он сам предложил ребят опекать и на Совете выступить! И даже по тону было ясно, что он имеет в виду – хорошо выступить. Как раз потому, что меня не было.

- Ну, не знаю... Даже жалею, что тебе сказал – теперь ты там беситься и дергаться будешь, хотя толку нет. Все равно, пока не приедешь, ничего сделать нельзя.

- А может позвонить ему – выяснить, что и как?

- Вряд ли. Он так там по всем нам прошелся, что скорее всего и разговаривать с тобой не станет. Пошлет по матушке и трубку бросит. А то ты его не знаешь!

- Знать-то знаю... А ребята-то как?

- Вот ребята как раз довольно хреново. И даже не столько из-за того, что предзащиты не зачли, сколько из-за того, как Директор про всю нашу науку отозвался. Я им говорю, что если бы ему и впрямь не нравилось то, что мы делаем, так он бы у нас во всех работах соавтором не числился. Но они, похоже, и не слышат. Как же – все-таки он тебе и Директор, и профессор, и членкор, значит понимает, про что говорит. Я им, что он ни одной конкретной претензии не привел, так – звездёж общего характера, а они мне – что может у нас и есть в общем и целом не то, что надо. В общем, минор полный...

- И что, никто даже вступиться не попробовал?

- Да нет, пытались его утихомирить. И Петя чего-то там говорил, и еще пара человечков, но ведь он даже договорить парню не дал, а уж рецензентам тем более, так что многие даже толком не поняли, о каком предмете речь шла. Решили, что раз он, как сказал, вопрос знает, то ему и виднее. Да и связываться с ним – себе дороже. Сам понимаешь.

Игорь, к сожалению, понимал. Директору он звонить не стал, а вот ребятам, плюнув на всю экономию, отзвонился тут же. Зам был прав – звучали оба совсем убито и больше всего потому, что сильно засомневались в правильности той работы, что под Игорем делали. И хотя Игорь всю положенную психологическую реабилитацию провел, напомнив и о припадочном характере Директора и о том, какие хорошие отзывы они всегда на свои доклады и статьи получали, но по телефону многого не сделаешь, так что ребята остались в Москве в самых растрепанных чувствах, да и Игорь в Америке тоже с ощущениями не из лучших.

Как он дорабатывал оставшиеся три недели, лучше не вспоминать. И хотя на результаты жаловаться никак не приходилось, но на чем бы ни пытался Игорь сосредоточиться, все равно чувство обманутости и унижения не отступало ни на минуту. И, главное, что как он ни думал, даже малейшего намека на то, почему так погано все произошло, в голову ему не приходило...

Так что удивляться не приходится, что не успел он утром заявится в Институт на следующий день после прилета, как рванулся в директорский отсек, налетая на встречных и не отвечая на приветствия...

VI

- У себя? – даже не поздоровавшись, спросил он у секретарши, только ступив в приемную.

- Ой, здравствуйте Игорь Моисеевич! С возвращением! А то мы тут...

Игорю потянул на себя дверь в кабинет. Секретарша запротестовала:

- Что вы, что вы – у него сейчас совещание! Давайте я вам позвоню, как закончится! Он точно сразу с вами поговорить захочет.

- Ничего, - сказал слетевший с тормозов Игорь – сейчас я с ним поговорю. Важнее, что мне хочется!

И вошел в кабинет, даже не прикрыв за собой дверь. Директор сидел за своим письменным столом, а вокруг стола заседаний сидели какие-то люди, чьих лиц Игорь от волнения и злости даже и не узнал.

- О! Вот и наш путешественник прибыл! – радостно проговорил Директор – И не терпится ему по начальству доложиться!

- Мне не терпится узнать, что вы тут позволяете себе по отношению к моей лаборатории и моим сотрудникам в нарушение всех наших договоров! – отчеканил Игорь, глядя Директору в глаза.

Тот понял, что момент настал неприятный.

- Так, всем присутствующим выйти и подождать в приемной. У нас с Игорем персональная пятиминутка.

Народ недоуменно потянулся на выход. Игорь ждал. Когда вышел последний, и дверь закрылась, Директор заговорил первый:

- Ты чего психуешь? Из-за предзащиты своих парней, что ли?

- И из-за предзащиты, и из-за того, что вы нашу науку, а значит и меня перед всем честным народом позорили, и из-за того, что ребятам жизнь портите, и из-за того, что мне говорили одно, а сделали совсем другое. Из-за всего! И хочу знать, в чем дело? Прямо здесь и сейчас!

- В чем, в чем – в том, что по жопе ключом! Ты там в Америках прохлаждаешься, а что тут происходит и не знаешь. А вот мне за все отдуваться приходится!

- А что такое здесь происходит? У меня в лаборатории полный порядок, а если у кого-то еще проблемы, вы их и имейте, а не тех, кто не при чем!

- Порядок у него! А ты не знаешь, что мне уже практически наверняка сообщили, что ты решил невозвращенцем заделаться и в Штатах остаешься, а?

- Чего? – Игорь не мог поверить своим ушам – Кто это вам всякую чушь сообщает? Хотел бы, так давно бы своим ходом уехал без всех эти невозвращенских штучек.

- А вот того! – язвительно произнес Директор – Такие вот у тебя коллеги есть. Не только до меня дошло, но и в Министерство уже стукнули. А как проверить-то, если ты все равно там? Не у тебя же самого спрашивать! Вот они для начала мне клизму на три ведра мыльной воды с патефонными иголками поставили, учитывая все уже случившееся. И Босса накрутили. Тут поневоле терпение потеряешь...

До Игоря начало медленно доходить.

- Ну, хорошо, даже если сплетня... Даже если вы поверили... А ребята-то тут причем? Ну, свалил я, значит им-то как раз у вас и работать. Тему продолжать. Их-то как раз беречь надо.

- Надо, не надо... Я на тебя так озлился – всё тебе дали, а ты так подставляешь...

- Да что вы несете, – перебил Директора Игорь, - кого я подставляю? Вот он я, тут! Да еще с результатами на пять статей!

- Ну да, я вижу, что тут. И рад. Но я про то, что думал, когда мне из Министерства позвонили с клизмой этой. Удушить был готов. А на следующий день как раз эта предзащита. Ты далеко, тебя не придушишь, вот и не сдержался – отыгрался на твоих... Думаю – и другим наука будет, чтобы неповадно было Институт и меня подставлять. Неужели не понятно!

Игоря прорвало.

- Так это значит вы мне назло ребятам жизнь гадили! Профилактику такую проводили! Почему это мне такое блядство понятно быть должно? Ну и сука же вы! Попробуйте только перед ребятами не извиниться за все сказанное и своевременные защиты им не организовать! Хрен с ним, что тогда мне уже тут работать не придется, но я ни одной инстанции без жалобы не оставлю! Хоть в Политбюро напишу! И во все газеты! Пусть знают, как из-за каких-то сплетен вы своим самодурством молодых специалистов губите. В гробу я все эти ваши штуки видал. Сами нагадили, сами и разгребайте.

Игоря трясло – разом и от злобы, и от того, что он понимал, как прямо сейчас рушится его институтская карьера. Но остановиться он уже не мог:

- Вы знаете, я не шучу и не пугаю. Просто у меня тоже свой предел есть! И вы его даже не перешли, а перескочили. В общем, хрен с вами со всеми, но если вы к завтрашнему дню не начнете все по правильным местам расставлять, я что говорил, то и сделаю. До свидания...

Уйти, однако, он не успел. По-видимому, Директор интуитивно понял, что сейчас на Игоря ни давить, ни орать, ни спрашивать за хамский разговор с начальством смысла нет – и страх, и чувствительность тот временно потерял и даже если потом об этом пожалеет, то вот сейчас надо придумывать что-то другое, чтобы не дать скандалу разгореться и, главное, выйти из-под его директорского контроля. Поэтому он заговорил почти ласково и даже отчасти просительно:

- Игорек, да ты что Игорек... Понимаю – с дороги, устал, сразу в Институт, даже дома не отдохнул... Там работал, как черт... А тут, конечно, новости плохие... Но ты же меня сколько лет знаешь! Ну, бывает, находит, не могу удержаться. Сам понимаю, что не стоило бы, а уже сделал. А ты сразу в амбиции. Да еще с угрозами. Да поправим все, не волнуйся ты, ради Бога. А что слухи чушью оказались, так я больше всех рад. Ты же знаешь, как мы тебя ценим. Сейчас прямо и решим. Ребят твоих в кабинет вызову – извинюсь. Скажу, что напутал чего-то. Или даже давай внеочередной Совет соберем. Прямо через день. Сначала я выступлю – скажу, что недоразумение вышло. Потом они отговорят. И рецензентов на этот раз своих назначим, чтобы уж вообще стопроцентно. Договорились? И очень прошу, не поднимай шума – мне, конечно, неприятно будет, но себе еще хуже сделаешь. А нам еще вместе работать и работать. На Госпремию подадим...

Игорь обессиленно сел на стул. На душе было противно, как никогда...

А так – все действительно образовалось... И Совет собрали, и Директор столько всяких извинений и комплиментов наговорил, что все только диву давались. Игорь даже и не знал, были ли кому известна истинная подоплека всей истории и понял ли кто, что, собственно, произошло. И успокоенные ребята доложились самым лучшим образом, и защиты им поставили на ту самую заранее запланированную осень. В общем, мало ли какие накладки бывают...

И только Игорь понимал, что так или иначе, но его институтское время, скорее всего, подходит к концу. Некоторых разговоров не забывают и не прощают... Особенно, такие как Директор...

- Ладно, сколько-нисколько еще поживем, а потом посмотрим, - философически решил он...

ИСТОРИЯ ДЕВЯТАЯ. ЛАГО ДИ ГАРДО

I

Началось до боли обыкновенно – как начинались в Институте все мало-мальски значимые события: с вызова к Директору, секретарша которого отловила Игоря прямо в институтской столовой посреди обеда. Пришлось, на ходу дожевывая вполне съедобную котлетку и забыв про чай, быстро шагать в начальственный отсек. Поскольку секретарша сказала, что его ждут и чтобы он сразу заходил, Игорь сразу и зашел, для порядка и вежливости ради обозначив костяшками пальцев некое подобие стука в дверь. Директор, похоже, и правда ждал, поскольку его появлению в кабинете не удивился, а сразу взял быка за рога. Роговое это взятие выразилось в том, что даже не ответив на приветствие Игоря, Директор раздраженно спросил:

- А ты откуда это, собственно, так хорошо Журавлева знаешь?

Поскольку никаких журавлевых в непосредственном своем окружении Игорь припомнить не мог, то он, естественно, поинтересовался, о каком, собственно, Журавлеве идет речь и почему он должен его знать, да еще и хорошо.

Директор раздражился еще больше:

- Ты чего мне здесь дурака валяешь? Всё боитесь своими связями поделиться! Не дай Бог, чего для Института попрошу сделать! Все целками прикидываетесь – никого не знаю, живу честно-благородно… И даже ума не хватает понять, что раз уж спрашиваю, то значит, что твои знакомства для меня не секрет. Поэтому еще раз повторяю – ты откуда так Журавлева хорошо знаешь? Еще по Университету? Так он, вроде, никак с вашей кафедрой не связан, да и вообще уже целый век в Академии. И не еврей он. Ну?

Игорь начал догадываться, что речь идет о ком-то из научных китов, но о ком именно – сразу как-то не врубился, а потому попробовал еще некоторое время побыть в несознанке.

- Да честное слово, даже не понимаю, о ком это вы говорите? Какой Журавлев? Почему я его знать должен? Не было у нас на кафедре такого – ни в профессорах, ни в аспирантах, насколько я помню. Я еще, все-таки, в своем уме!

- Не в своем уме, а в своем вранье, - отрезал Директор, - ты его не знаешь, он тебя не знает, а зачем же он, даже моего мнения не спросясь, тебя в Италию тащит? Случайно, что ли? А то я не знаю, что таких вещей случайно не бывает!

Тут Игорь почувствовал, что его голова действительно идет кругом – мало того, что какой-то неведомый Журавлев, так еще и Италия выплыла, о которой он сам ни слухом, ни духом. Ну, не о самой Италии, разумеется, а о том, что его кто-то туда тащит. Уж чего-чего, а тащить его точно туда не надо – его только помани, он и сам туда побежит. Только вот непонятно, с чего это его кто-то туда манить будет!

Директору надоело ждать, пока приступ Игорева идиотизма пройдет, и он метнул в его направлении по зеркальной поверхности стола какое-то письмо с прикрепленным к листу конвертом.

- Давай, читай и завязывай придуриваться. Все равно без твоих внятных разъяснений и моего одобрения никакой Италии тебе все равно не будет. Пусть хоть сам Брежнев за тебя просит!

- Ну, уж если бы за меня сам Брежнев просил, - с дозированной наглостью отвечал Игорь, давно уже отучившийся бояться Директора со всеми его криками и хамством - так думаю, что не только бы отпустили в ту же секунду, так еще бы и чемодан помогли к самолету поднести! Разве что всю бы дорогу выясняли, где это мои родители с ним подружились и как это можно для Института использовать.

- Ладно-ладно, не хами. Язык-то тебе точно укоротить сумею. Лучше читай и объясняй. У меня кроме твоих блатных дел забот хватает.

Игорь стал читать. На личном бланке академика-секретаря одного из отделений Академии Журавлева - ну конечно! вот почему фамилия знакомой показалась! кто же Журавлева не знает! просто в голову не пришло, что Журавлев, о котором Игорь много слышал, но видел один раз жизни, да и то, когда тот был в президиуме одного из симпозиумов, а сам Игорь на галерке вместе с остальной научной молодежью, может о его, Игоря, существовании даже подозревать! - в виде обращения к Директору было написано примерно следующее. Дескать, национальные академии Советского Союза и Италии договорились об организации и проведении серии совместных двусторонних симпозиумов в области наук о живом. Формат симпозиумов будет примерно такой - каждая сторона формирует свою делегацию из двадцати-двадцати пяти человек, каждый из делегатов выступает с докладом, встречи проводятся раз в два года поочередно в каждой из стран. Первый симпозиум предполагается провести в Итальянских Альпах через полгода. Сопредседателем симпозиума с советской стороны будет академик Журавлев, который как раз сейчас и определяет состав советской делегации. Именно в связи с этим Журавлев и обращается к Директору, прося его откомандировать в состав этой делегации - sic! - именно Игоря, научные интересы и достижения которого как нельзя лучше соответствуют предполагаемой программе встречи. Естественно, такое приглашение одновременно является и признанием эффективности и актуальности работы возглавляемого Директором Института и послужит дальнейшему росту авторитета как Института, так и самого Директора не только в советских академических, но и в международных научных кругах. Вот таким вот образом!

Игорь протянул прочитанное письмо обратно Директору.

- Думайте, что хотите, запрещайте поездку и вообще все подряд, но я все равно могу сказать только одно - Журавлева я лично не знаю и никогда и близко к нему не стоял! И попробуйте, пожалуйста, поверить, что у меня и в самом деле работы хорошие, и именно поэтому кто-то из журавлевских референтов - вряд ли он сам литературу лопатил - и посоветовал меня пригласить. Так что к вашим блатным фантазиям я никакого отношения не имею и никаких своих знакомств не скрываю. Письмо вам, вам и решать. А я, если вам больше не нужен, то с вашего разрешения пойду к себе в лабораторию делом заниматься. А в Италию, даст Бог, еще пригласят.

Надо было отдать Директору должное - за то недолгое время, что Игорь произносил свой достаточно горячий, но абсолютно соответствовавший действительности монолог, он успел проанализировать ситуацию и сделать несколько немаловажных выводов. Во-первых, он решил, что насчет своего незнакомства с Журавлевым Игорь не врет - и речь шла вовсе не о доверии к тому, что сказал сам Игорь: в конце концов правду было бы установить нетрудно, и если бы она отличалась от сказанного, то Игорю пришлось бы худо на многие годы вперед, да к тому же Директор был уверен, что такие знакомства не скрывают, а наоборот непрерывно подчеркивают и стараются использовать при каждом удобном и неудобном случае, чего за Игорем не замечалось. А раз так, то письмо совершенно нормальное и никакого покушения на директорское право распоряжаться жизнью и загранкомандировками своих сотрудников не содержит. Во-вторых, попадание и Института, и самого Директора посредством Игоря в зону такого высокого внимания может быть даже очень полезным в будущем. И, наконец, в-третьих, поскольку все оформление делегации будет производить Академия, то самому Директору ни в чем и ни перед кем одалживаться будет не надо, а Игорю, в случае чего, напоминать про разрешенную поездку в такую приятную командировку можно будет еще долго, если, не приведи Господь, начнет каких-то новых благ просить. Так что, когда раскрасневшийся Игорь замолк, Директор примирительно сказал:

- Ну, не знаком, так не знаком. Чего так кипятиться? И работами твоими я тоже доволен. Так что я совершенно не против. Даже наоборот. Езжай себе, докладывай, развлекайся, жене шмотки покупай. Я Журавлева от твоего имени поблагодарю и свою визу поставлю. А дальше уж ты сам бумагами занимайся - командировка-то будет не институтская. Так что лично побегай. Ну, все - иди, у меня других дел полно! И помни, кому обязан - никакой бы Журавлев тебе не поможет, если я не поддержу. Так что о всяких играх за моей спиной и не думай!

Получив это вполне традиционное напутствие, Игорь отправился собираться в Италию...

II

Поскольку за поездкой стояли высшие академические интересы, то дело двигалось быстро, хотя и по всем положенным ступеням. В течение двух недель Игорь получил подписанное Директором письмо, одобряющее его включение в делегацию, присовокупил к нему подписанную треугольником характеристику и выписку из решения Ученого Совета, заполнил все положенные анкеты и листки по учету кадров, составил высосанное из пальца техническое задание (сводившееся, в принципе, всего к трем пунктам - сделать как можно лучший доклад, демонстрируя высокий уровень достижений советской науки, внимательно слушать все итальянские доклады на предмет нельзя ли чего стырить для использования дома, и, наконец, без передышки пропагандировать миролюбивую внешнюю политику ЦК КПСС и Советского правительства) и потащил всю эту груду писанины в Академию к чиновнику, который отвечал за подготовку именно этого симпозиума. Тот Игоря уже ждал, проверил документы, заставил переписать анкеты на формы со штампом Академии, опять проверил, вздохнул, сказал, что все в порядке, и велел отправляться домой. Когда надо будет знакомиться с остальными членами делегации и получать инструктаж, его позовут.

В ожидании заветного зова Игорь засел в лаборатории. И хоть за границей ему бывать уже приходилось, как и проходить все сопутствующие этому деликатному делу процедуры, так что вроде бы томиться и особо нервничать ему было не с чего, но ведь Италия! К тому же, надо сказать, что с особым статусом именно Италии среди разных других капиталистических заграниц соглашалась и игорева жена, по достоверным сведениям которой именно в Италии производились самые модные и при этом чуть ли не самые дешевые женские одеяния, так что игоревы мечты о тосканах и умбриях постоянно прерывались описанием того, на какие именно параметры ему надо будет обращать внимание при выполнении семейного заказа (как в воду глядел Директор насчет шмоток для жены!). Впрочем, как бы там оно ни было, а время шло.

Симпозиум, как следовало из того самого журавлевского письма, был назначен на конец мая, и в середине апреля Игорь получил вызов в Управление Внешних Сношений Академии. Собралось их в предназначенной для предварительного инструктажа и знакомства членов советской делегации друг с другом комнате действительно битком, и тот же чиновник, которому Игорь еще в конце зимы сдавал свои документы, подтвердил, что немалый размер делегаций обеими сторонами подтвержден и ожидается, что каждая страна представит по двадцать четыре доклада. С учетом того, что в обычный рабочий день предполагается проводить две сессии по четыре часовых доклада в каждой с получасовым перерывом для неформальных дискуссий в середине каждой сессии, а в дни с экскурсионной программой – только по одной утренней сессии, да плюс традиционно нерабочие уикэнды, получается, что для завершения всей программы потребуется ровно десять дней: восемь рабочих - четыре полных и четыре половинных, да в придачу еще и суббота с воскресеньем посередине. Именно такой длинны командировка и предполагается. Прилетят они в воскресенье днем в Милан, чтобы к вечеру добраться до какого-то там выбранного хозяевами горного озера, на берегу которого и расположен один из конференц-отелей итальянской академии, где, начиная с понедельника, будет проходить симпозиум, а улетят из того же Милана в четверг следующей недели. Точная программа с почасовым расписанием лекций и экскурсий будет им выдана примерно за две недели до отъезда. Да, официальный язык встречи – английский. По сведениям УВС, все предполагаемые делегаты от советской стороны им владеют сносно, так что проблем быть не должно. Тем не менее, переводчики с итальянского и на итальянский тоже будут – мало ли чего, особенно с житейскими проблемами и культурной программой. Если вопросов нет, то пора переходить к знакомству.

Оптимизм чиновника по поводу полной ясности изложенного оказался совершенно беспочвенным. Вопросов у присутствующих оказалось множество – начиная с того, в галстуке или без галстука делать доклады и надо ли получать разрешение Главлита на слайды, и до того, сколькоразовое питание их ожидает, кто будет платить за экскурсии и предусмотрено ли организованное посещение магазинов для выполнения семейных заказов или каждый должен отовариваться по собственному разумению? Да, и всех, конечно, сильно интересовало, какие суточные им положены? Куратор их делегации постарался ответить на всё, что мог. В результате оказалось, что слайды в Главлите утверждать надо, но каждый должен литовать сам; галстук на докладе не обязателен, поскольку договорились о достаточно неформальном характере встречи, но все должны помнить, какую страну они представляют, и выглядеть соответственно; кормить хозяева обещались три раза в день и даже с вином, поскольку без оного в Италии пищу не принимают, но увлекаться не надо; плановые экскурсии будут оплачены, а если у кого-то есть свои соображения насчет того, что посмотреть, то во-первых, лучше от группы не отделяться, во-вторых, если уж и отделяться, то только группами не менее, чем по двое, и в-третьих, только поставив в известность руководителя делегации и с его разрешения, причем, его слово окончательное и обжалованию не подлежит, а невыполнение руководительских инструкций будет рассматриваться как грубое нарушение правил поведения советских командированных за рубежом со всеми вытекающими отсюда последствиями; а что касается командировочных, то положены им будут стандартные для развитых капстран двадцать два доллара в день плюс возможность обмена личной тридцатки по официальному курсу, то есть по шестьдесят пять надежных советских копеек за каждый ихний сомнительный доллар, так что, суммируя все это и учитывая, что на жизнь - на всем готовом-то! - им тратиться практически не придется, разве что зубную щетку обновить, у них, можно сказать, карманы будут лопаться от денег! Пообсуждав все эти животрепещущие проблемы в течение доброго часа, добрались, все-таки, и до взаимопредставления.

Среди присутствующих Игорь уже увидал нескольких хороших приятелей и даже с ними перекивнулся – дружка еще по университетской кафедре Толика Балуева, близкого по работам Сему Мильштейна из Новосибирска, с которым они регулярно перезванивались на предмет обсуждения свежих результатов, Сашу Северцева из дружественного академического института – с этим они немало попили вместе по разным конференциям, и Рамаза из Тбилиси, чью трудновыговариваемую грузинскую фамилию Игорь не смог толком запомнить, когда их в самый первый раз представили друг другу еще лет пять назад (хотя в статьях ее узнавал – еще один парадокс памяти!), да так с тех пор без нее и обходился – Привет, Рамаз! – Привет, Игорь! – и ничего. Да и среди остальных потенциальных делегатов знакомых лиц было немало, а уж когда все они, по предложению инструктирующего, стали подниматься со своих стульев и называть себя и место своей работы, то выяснилось, что слыхал он чуть ли не о каждом, да и работы их ему на глаза попадались регулярно. В общем, неплохая компания...

- Ну, что ж, для первой встречи поработали неплохо, - подытожил хозяин кабинета – через какое-то время получим подтверждение инстанции – надеюсь все предложенные нами кандидатуры пройдут без проблем – и тогда соберемся для полноценного инструктажа. Тогда с вами побеседует и сам академик Журавлев. Для окончательной полировки, так сказать... Думаю в начале, в крайнем случае, в середине мая увидимся. Успехов!

Увиделись в середине, когда до отъезда оставалось лишь чуть больше недели. Уже когда все собрались, в комнату вошел Журавлев, которого Игорь в лицо знал, а с ним еще трое незнакомых представительных мужичков одинаково солидного вида.

- Ну вот, и спецсопровождение пожаловало, - негромко прокомментировал сидевший рядом с Игорем Толик – Как мы только без них доложиться бы смогли!

- Да плюнь ты, - порекомендовал Игорь – Все равно никуда от них не денешься, а нам, по большому счету, плевать на них глубоко...

Дискуссии о роли кагебешников в проведении международных научных встреч не получилось, поскольку слово взял уже знакомый чиновник из УВС.

- Ну, здравствуйте, товарищи дорогие! У меня для вас хорошая новость – все двадцать четыре докладчика от нас инстанцией утверждены. Так что никаких проблем с составом и программой с нашей стороны не будет...

- Ага, теперь только если итальянские комитетчики кого-то с их стороны к участию не допустят. Может такое быть, как думаешь? – не утерпев, съязвил Игорю на ухо Толик.

Остальная аудитория одобрительно загудела.

- А об остальном с вами поговорит глава делегации академик Журавлев и наши гости.

- Был глава, да весь вышел, - хохотнул Журавлев и, прежде чем кто-нибудь успел высказать свое удивление, разъяснил – Вот так друзья, готовил я этот симпозиум, готовил, а вышло так, что точно в те же дни мне надо сопровождать в составе правительственной делегации товарища Брежнева во время его визита во Францию. Там, наряду с разными общегосударственными проблемами, предполагается обсудить и кое-что по научному сотрудничеству. Хоть и недалеко, но через Альпы не перепрыгнешь. Итальянскую сторону я уже предупредил. Отдел науки ЦК тоже в курсе. Сегодня вот вам говорю. И руководить советской частью симпозиума, а значит и всеми вами, будет мой зам по секции Николай Филимонович Прокопенко. Многие из вас его знают или слыхали. Он член-корреспондент Академии Наук, профессор, зам директора нашего ленинградского филиала по науке. Прошу любить и жаловать.

Со своего стула поднялся один из пришедшей с Журавлевым троицы и слегка поклонился всем присутствующим.

- Он же будет осуществлять и, как бы это сказать, политико-воспитательную работу, - продолжал Журавлев – поскольку был в свое время секретарем парткома большого оборонного предприятия, так что опыт работы с людьми у него имеется. Ну вот, я его с вами и оставляю. И желаю хорошей поездки и успешной работы. А мне пора.

Он потряс руку увээснику, которого, судя по его слегка удивленному виду, о подобных изменениях вовремя не предупредили, и величественно удалился.

- Ну что ж, продолжим, - гнул свою линию чиновник – Вам Николай Филимонович надо будет со всеми перезнакомиться. И как раз сейчас для этого будет подходящий момент. Можно сказать, посмотрите своих подопечных в деле.

- Как это? – удивился Прокопенко.

- А так, что мы тоже на месте не стоим! И новые формы работы с загранкомандированными у нас появляются все время. Вот сегодня мы пригласили товарищей инструкторов из административного отдела ЦК, которые предложили игровую методику подготовки отъезжающих к возможным нештатным ситуациям. Сейчас мы этим и займемся, и каждый из делегатов примет участие. А вы понаблюдаете, а при случае и совет дадите на основании своего опыта. Интересно?

- Очень даже! – подтвердил напружинившийся Филимоныч.

- Они что, совсем уже охренели? – в полном противоречии в мнением чиновника и Филимоныча прошипел Толик.

- Пошел ты в жопу, - цинично ответил Игорь – перетерпим и эту дурь. Париж стоит обедни, а Италия - любой игры даже с этими мудаками.

III

Со своего стула поднялся один из двух остававшихся непредставленными визитеров. Даже не поздоровавшись и не представившись, он разом окинул всех и каждого пронзительным взглядом маленьких темных глазок и сразу приступил к делу. Для начала он напомнил всем, в какое сложное время они живут:

- Вы все люди взрослые и образованные. Многие из вас сами руководители. За политическими новостями вы, конечно, следите. Так что политпросветом с вами заниматься не надо. Но лишний раз напомнить вам, как все непросто в сегодняшнем мире и какую бдительность надо проявлять, выезжая за пределы нашей Родины, считаю совершенно необходимым. Мы, конечно, понимаем, как вы про себя рассуждаете. Дескать, едем на конференцию, западных коллег кого лично, кого по статьям знаем, общаться будем на темы исключительно научные, да и вообще кругом разрядка и мирное сосуществование – какая тут еще бдительность нужна? Запомните – ничего не может быть дальше от правды, чем подобные детские рассуждения. Тут нашего брата и ловят! Да – разрядка, да – сосуществование и даже, в какой-то мере, обмен и сотрудничество. Но у этой медали есть и другая сторона – люди расслабляются, считая что врагов теперь больше нет, а враг есть, и еще какой, и именно вот в такие психологические щели он и пытается внедриться. По имеющимся у нас сведениям, практически все западные делегации на всех конгрессах и симпозиумах просто битком набиты агентами соответствующих спецслужб под видом переводчиков, гидов или журналистов, да и среди самих ученых немало тех, кто на те же спецслужбы по совместительству работает. И все они решают триединую задачу – во-первых, насобирать как можно больше научно-технических новинок из ваших разговоров в кулуарах, во-вторых, под видом свободной информации подбросить вам разнообразные жареные фактики, специфически осуществленный подбор которых призван пошатнуть ваше доверие к партии и правительству, и наконец, в-третьих, под аккомпанемент разговоров о нашем якобы дефиците и их якобы изобилии посмотреть не потекут ли у кого слюнки, а уж такого, с позволения сказать, потекшего подвергнуть настоящей психологической осаде, уговаривая на невозвращенство. И к подобного рода провокационным беседам, вопросам и намекам вы всегда должны быть готовы. И не просто готовы в смысле отмолчаться или отмычаться, а должны быстро и находчиво отражать такие атаки и даже переходить в наступление, открывая случайным слушателям глаза на наши неоспоримые успехи и достижения во всех сферах. Вот именно для того, чтобы ознакомить вас с возможными сложными вопросами, которые так любят поднимать западные радетели за демократию, и с тем, в каком примерно плане надо на такие вопросы отвечать, мы и разработали игровую модель подготовки выезжающих. Сейчас вы поймете, как это делается. Мой коллега предложит вам несколько тренировочных вопросов. Просьба отвечать только тем, к кому вопросы эти будут обращены. Не волнуйтесь, у каждого будет возможность отличиться.

Тут, наконец, дошла очередь и до последнего из гостей. Тот начал свои игрушки, только оторвав задницу от стула. На эту игру стоило посмотреть! Он поднял воротник пиджака, сунул в угол рта незажженную сигарету, ссутулился и нарочито вихляющейся походкой направился к стульям, занятым делегатами. Именно так изображали шпионов и вредителей в самых убогих фильмах ранних пятидесятых. Подобные же фигуры сидящих в идеологической засаде врагов попадались на когдатошних плакатах с лозунгами типа “Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст” или “От узких брюк до измены Родине – один шаг”.

- Слушай, даже на фоне их обычного идиотизма это уж что-то совершенно запредельное, - драматически зашептал Толик – Всему хана – у них эпидемия дегенератии, причем, заразная. Нам бы не подхватить!

- А мне нравится, - возразил Игорь – Райкина слушаешь и знаешь, что все это выдуманное, а тут все в натуре. Шуты-уроды увеселяют присутствующих. Посмотрим, чего они там напридумывали.

Тем временем актер школьного драмкружка подошел к одному из потенциальных делегатов и, гипнотизируя его нарочито вытаращенными глазами, визгливо – как, по-видимому, по его мнению и должен быть разговаривать злобный антисоветчик – прокричал тому в лицо:

- А правду пишут в наших газетах, что советские люди часами в очередях за туалетной бумагой стоят и чуть ли друг друга ни убивают из-за каждого рулона? Так это или не так?

Делегат попался надежный, поскольку тут же изобразил брезгливую морду и строго ответствовал:

- Вы бы лучше пристыдили тех, кто эти бредни тиражирует, а не повторяли! Мы в космос людей запускаем, а вы...

- Патриотично, - перебил его организатор игры – но не сработает. Вы что же, думаете они не знают, о чем говорят? Вы вот так ответите, а он из кармана “Правду” достанет с фельетоном на эту тему, и как вы тогда выкручиваться станете? Нет, лобовое отрицание не проходит. Они, к сожалению, очень неплохо информированы. По другому действуйте – отдельные недостатки признавайте, но кройте их чем-то более важным! Перехватите инициативу. Атакуйте! Спросите, а в курсе ли он, что Советский Союз выпускает самые большие тиражи книг в мире? Да, мощности бумажной промышленности страны не безграничны. Но мудрое руководство в первую очередь удовлетворяет духовные запросы нации, за что советские люди ему искренне благодарны. И некоторые перебои с туалетной бумагой готовы и потерпеть. Понимаете теперь? Вы и наличия некоторой доли правды в вопросе не отрицали и, вместе с тем, в своем ответе одновременно сумели провести контрпропаганду – они вас грязной задницей уесть хотели, а вы их духовными запросами срезали! Ну, пойдем дальше...

“Провокатор” переместился к следующему члену группы и с уже знакомой интонацией вопросил:

- А почему у вас левых художников подавляют? Выставляться не дают, милицией травят. Как это совместить с демократий и свободой самовыражения?

На этот раз случилась заминка. Мордатый профессор из Баку, к которому был обращен вопрос, похоже и понятия не имел не то что о левых художниках и их проблемах, но на вопрос о том, кто такой Репин, ответил бы вряд ли. Тем не менее он мучительно попытался что-то правильное из себя выдавить:

- Кого подавляют? Честное слово, клянусь, никогда не слышал! У нас новый театр оформляли, так я точно знаю, что левых художников нанимали. И заплатили им столько, что горком разбирался...

Внимательно поглядев на бакинца, организатор игры понял, что тот на шутки не способен.

- Так, здесь другая крайность. Вы, все-таки, представляете советскую интеллигенцию, так что хотя бы общие представления о культурных процессах в стране вам иметь надо. Перед отъездом почитайте газеты. “Литературку”, например, или “Советскую культуру”. Обратите внимание на фельетоны. Чтобы разбираться. Ну, а пока мы вам сами пару примеров покажем, чтобы понятнее было. А потом по каждому пройдемся и общий итог подведем на предмет вашей идеологической готовности.

Аудитория, полагавшая, что все окончательные решения уже приняты, слегка напряглась. Филимоныч явно млел от удовольствия и ощущения причастности к важному идеологическому мероприятию.

Работающий под провокатора обернулся к своему коллеге и выпалил “примерный” вопрос:

- Почему у вас “Архипелаг ГУЛАГ” запрещают? Вы что, правду о преступлениях прошлого режима от народа скрываете?

Второй подарил присутствующим полный комсомольского задора взгляд – вот, дескать, как он сейчас вражину умоет! – и ответил с некоторой даже ленивой брезгливостью, как будто ему уже надоело по десять раз на дню растолковывать очевидные истины:

- Ну что за ерунда! Как можно вообще такое говорить если и сам культ личности Сталина и все его перегибы были открыто осуждены на ХХ съезде КПСС. И это даже в школьных программах отражено. И все, что Солженицын так многословно рассусоливает в своем “ГУЛАГЕ”, было полностью изложено в отчетном докладе Хрущева еще в 1956 году. И не надо нас больше в прошлое тащить! Не надо на ошибках зацикливаться! Партия все вскрыла и осудила. Народ понял. И теперь мы глядим вперед, а не назад.

- Вот жулье, - прокомментировал неуемный Толик – во-первых, пойди достань этот хрущевский доклад, если даже в Ленинке его только по спецдопуску выдают, а во-вторых, про то, что “ГУЛАГ” запрещают, он вообще продинамил... Игруны хреновы...

Пара затейников тем временем продолжала представление.

- А почему у вас евреям выезд в Израиль не разрешают? – вопросил якобы провокатор.

- Да откуда ж вы такие лживые сведения берете? – возмутился якобы делегат – Неужели вы не знаете, что именно Советский Союз один из основных сторонников образования государства Израиль? У нас даже в песнях поют, что там на четверть бывший наш народ! А вы говорите – не выпускают! И все это на основании тех немногих случаев, когда подающий заявление на выезд оказывается, скажем, уголовным преступником или, напротив, носителем государственных секретов! Таких, может, пять случаев на сто...

- Или столько, сколько им захочется, - перебил его толиков шепот – не говоря уже обо всех членах семей!

- ...но именно про них кто-то и поднимает шум на весь мир. Знаете, на такие вопросы мне даже и отвечать не хочется. Их можно только с провокационными целями задавать, а мы здесь для научного обмена, а не для ненаучного скандала. Так что, извините!

- Ну как, понятно более или менее, чего ожидать можно и как реагировать? – спросил якобы делегат у тех, кому предстояло стать делегатами настоящими.

Аудитория осторожно зашумела в том смысле, что чего уж тут непонятного – отобьемся!

- А раз понятно, то теперь по одному вопросику каждому – и порядок. Всего, конечно, не предусмотришь, но по основным темам пройдемся. Самим же легче будет.

И понеслась душа в рай. Прошлись по всему – и по Афганистану, и по Олимипиаде, и по неурожаям, и даже по высыхающему Аральскому морю... Народ худо-бедно, но выкручивался. Когда очередь дошла до Игоря, то ему досталось следующее:

- А как вы лично относитесь к Сахарову и его деятельности?

- К Сахарову? А кто такой этот Сахаров и почему я должен к нему и его деятельности как-то специально относиться? – с искренним недоумением в голосе ответил Игорь, невинно глядя в глаза “провокатору”.

Тот мгновенно отринул свою игру и вскинулся:

- Вы дурака-то не валяйте! Что это значит – “кто это такой?”? Вы что, газет не читаете? Как вы будете в их глазах выглядеть? Вы серьезный ответ дайте! Политический!

- Подожди, подожди, - неожиданно заинтересованным голосом перебил разверещавшегося “провокатора” его напарник, который, похоже из них двоих был чином или положением постарше – А что, это неплохая идея! Можно иметь в виду. Очень даже здорово получается: как можно серьезно говорить про авторитет и влияние человека, о существовании которого сами ученые даже и не подозревают! Просто отлично! Спасибо товарищ, - поблагодарил он Игоря – хорошая находка. Думайте, импровизируйте, и не нас они будут в лужу сажать, а сами в ней окажутся!

- Вот так, - прокомментировал несколько смущенному таким поворотом дела Игорю Толик – хотел с ними дурака повалять, а в результате в отличники выбился! Забыл, что у них своя логика, к нормальной отношения не имеющая... А ты помни...

В общем, как старушка ни болела, а все же померла. Так вот и их игра постепенно закончилась. Утомленные массовики-затейники удалились в коридор вместе с академическим инструктором, который попросил всех делегатов дождаться его возвращения. Когда минут через пять тот появился снова, то на лице у него было написано нескрываемое облегчение.

- Ну, что ж, - обратился он к ожидавшей вердикта аудитории – экзамен мы выдержали нормально. И вашей активностью и ответами наши визитеры остались удовлетворены, хотя просили в процессе реальной поездки не расслабляться, и окончательное добро на всех получено. Маленькая встречная просьба – по возвращении, в отчете о командировке не забудьте указать, что игровая подготовка вам очень помогла. Им тоже отчитываться надо. Договорились? А пока езжайте по домам и гостиницам собираться. Паспорта, билеты и деньги получите в день перед отъездом в этой же комнате после трех. Счастливо!

Отправились собираться, оживленно обсуждая, сколько с собой надо захватывать водки – и для подарков и вообще. Решили, что брать надо по максимуму – сколько позволят вывезти.

IV

Ну, сборы и дорога – они и есть сборы и дорога. Чего там долго рассусоливать... Даже если дорога с пересадкой в Риме и посадкой в Милане. И римский аэропорт не на Форуме, и в Милане не у Ла Скалы приземлились, а так – что в этих аэропортах? Вон и в московском Шереметьево такой “дьюти фри” оказался, что кое-кто из их группы уже готов был все подкожные там и оставить – в конце концов в какой-нибудь двухкассетник “Сони” третью кассету все равно не засунешь, даже если и купил его не под Москвой, а под Миланом! Так что, если б на обратном пути... А так – туда тащить, потом обратно... В общем, пооблизывались, попредвкушали, как нечто подобное в Италии накопают, да и побрели на ожидание к своему выходу. Тем более, что Николай Филимонович даже еще на родной территории, хотя, конечно, и за пограничным контролем, уже начал вести себя наподобие кавказской овчарки, непрерывно сгоняя своих баранов в единое стадо и не позволяя никому отставать более, чем на десять шагов или два прилавка.

- Задолбает он нас там, - посетовал Игорю Толик.

Но решительного настроенного на полноценное наслаждение Италией Игоря сбить с оптимистических позиций было совершенно невозможно:

- Да в гробу я его видал! Пусть бубнит – ради такого дела я и в стаде похожу. Я даже готов вместе с ним в одной гондоле на двадцать четыре пассажира плыть - лишь бы по Большому Каналу! Но порть себе кайфу пустяками!

В общем, добрались. В Милане на выходе после таможенного контроля их встречал высокий красивый парень, державший в руках рукописный плакат с русским текстом “Делегация Академии Наук СССР”. Прокопенко решительным шагом направился к нему, махнув остальным рукой, чтобы не отставали, и, подойдя, отрапортовал на чистом русском языке:

- Здравствуйте! Вот мы и есть эта самая делегация Академии Наук СССР. Прибыли в полном составе и без потерь. Куда нам теперь надо?

Несколько смущенный парень отвечал на медленном и очень понятном английском:

- Извините, я, к сожалению, по-русски не говорю. Только понимаю несколько слов. Я член итальянского Оргкомитета. Меня зовут Франко Корелли. Я буду помогать вашей делегации в этой поездке. И в научной части, и в экскурсиях. Если будут какие-нибудь вопросы или проблемы, обращайтесь ко мне. На месте и на экскурсиях у вас будут англоязычные переводчики и гиды. Одна из моих помощниц неплохо говорит по-русски. Она уже на вилле. А сейчас нам надо к автобусу и ехать туда, где будет проходить конференция и где вы будете жить. Это довольно далеко. В горах. Так что, пойдемте.

Дружно потянулись к огромному туристическому автобусу с затемненными стеклами от колес до крыши. Загрузились, Прокопенко пересчитал головы, и дал команду начинать движение. Двинулись. От Милана пилили часа три с лишком, поначалу наслаждаясь заоконными итальянскими пейзажами, а потом, когда въехали в горы и заметно потемнело, слушая Франко, знакомившего их с предполагаемым регламентом встречи.

- Сегодня регистрация, размещение и первый совместный ужин. И жить и заседать будем на вилле. Когда-то они принадлежала одному из заместителей Муссолини. Очень красивая. С большим садом и прямо на берегу озера, которое называется Гардо. По-итальянски – Лаго ди Гардо. После второй мировой войны перешла в собственность нашей Академии Наук и сейчас используется для проведения конференций. Кстати, как раз в том маленьком городке, около которого она расположена, когда-то итальянские партизаны поймали Муссолини. Так что место историческое. Гостевых комнат на вилле не очень много, так что жить придется по двое. Но, конечно, туалет и ванная при каждом номере свои. Можете прямо в дороге решить, кто с кем будет жить, чтобы времени не терять. Расселение много времени не займет. Тем более, что итальянская делегация уже на месте. Потом ужин. Заодно посмотрите обеденный зал, где будут все наши завтраки, ланчи и обеды. Как рассядемся в первый вечер, так дальше и будем сидеть. Чтобы уже не путаться и для экономии времени. Открытие симпозиума и первая сессия завтра утром в девять. Завтрак в восемь. Ланч от часа до двух. Дневная сессия – с двух до шести. Обед или, по вашему, ужин - в семь. Первая экскурсия в среду. По-моему, в Мантую. В культурной программе, которая будет лежать на каждой кровати, все детали. Поездка в Венецию – в субботу. Когда ваши доклады, вы все уже знаете. Но, опять же, научная программа тоже будет лежать у вас на кровати. Да, кстати, по поводу сегодняшнего ужина и вообще еды. Мы тут думали, как лучше рассаживаться – смешано или столы русские и столы итальянские. Решили, что за едой можно и не смешиваться. Времени общаться у нас с вами будет много, а за едой все могут передохнуть и на своем языке поговорить. Столики все на четверых.

- Правильное решение, - громко одобрил Филимоныч, которому теперь не надо было заботиться о том, как контролировать неформальные застольные беседы.

А Франко закончил:

- По-моему, это все. Но если у вас есть вопросы, я постараюсь ответить.

Все было понятно. Кто-то, однако, полюбопытствовал:

- А купаться в этом озере можно?

- Ну, это вряд ли. Вода очень холодная. Даже к концу лета мало кто купается. Градусов девятнадцать-двадцать – не больше. А сейчас должно быть и вообще около шестнадцати.

Кто-то из советских на задних рядах хохотнул:

- Самое оно – похмелье снимать!

Прокопенко неодобрительно прокомментировал:

- Нечего глупости говорить. Работать едем, а не развлекаться. Сейчас я разобью всех по парам – заселяться, а потом...

- Нет уж, извините. Николай Филимонович, - перебил его вконец испорченный университетской демократией Толик – мы, все-таки, не дети, и как-нибудь по парам сами разобьемся, кому с кем соседствовать. Я, например, лучше с товарищем поселюсь, чем с кем-нибудь малознакомым. Думаю, что и остальным так сподручнее. И для дела полезнее.

Делегация одобрительно зашумела. Филимоныча передернуло, но логического обоснования своему неудовольствию он не нашел, а потому снисходительно повелеть соизволил:

- Хорошо, не возражаю. Решайте сами.

Толик повернулся к сидевшему рядом Игорю:

- Давай вместе?

- Идет, - с удовольствием согласился Игорь.

До места доехали уже в полной темноте, хотя времени было только чуть за восемь. Так что всех природных красот, о которых рассказывал в дороге Франко увидеть не удалось. А вот внутри оказалось совсем неплохо. Резной мрамор, мореный дуб и вообще всякая буржуазная роскошь. Плюс та самая франкова помощница, которая, по его словам, говорила по-русски. Как оказалось, именно эта шикарная полногрудая и, похоже, вполне натуральная блондинка – хотя и итальянка – и должна была заниматься их расселением: наверное, организаторы полагали, что с дорожной усталости русская делегация по английски говорить не сможет, так что без помощи русскоговорящей красотки не обойтись. Делу это, безусловно не повредило, но вот кое-кто и, в первую очередь, Рамаз как раз наоборот – при виде переводчицы в кофточке расстегнутой на все верхние и не только верхние пуговицы русский забыл напрочь и непрерывно приговаривал что-то явно восторженное по-грузински, стоя сзади Игоря с Толиком. Как бы то ни было, расселились действительно быстро, тем более что по парам разобрались еще в автобусе. И то – одно название, что расселение: подходит к блондинке один из двух, называет две фамилии, смотрит, как она ставит напротив них галочки в своем коротеньком списке, получает два больших бронзовых ключа, к каждому из которых привешена аккуратная бирка с двумя цифрами через тире – сначала номер этажа, а потом номер комнаты, и гуляй себе в апартамент. Ни паспортов, ни бланков, росписей... Даже скучно как-то. А рядом Франко как заведенный приговаривает:

- Пожалуйста, через полчаса на обед. Вон через ту дверь.

И показывает на огромную резную дверь в дальнем конце мраморного холла.

V

Игорю с Толиком досталась комната на втором этаже – жилая часть виллы была трехэтажная – недалеко от широченной и тоже мраморной лестницы. Саша Северцев и Сема Мильштейн, с которыми они уже договорились занять один столик, оказались напротив, Рамаз с бакинцем полезли на третий этаж, а за остальными они не очень-то и следили. Прокопенко, как большой ученый и начальник, был поселен один – итальянцы советские правила тоже знали. В общем, без места никто не остался. Номер был шикарный – с высоким потолком, добрым десятком разнообразных ламп, торчащих из всех возможных мест, двумя огромными кроватями, двумя же письменными столами, мраморной ванной, как минимум, на четверых, и большим балконом, с которого, правда, за темнотой ничего кроме нескольких невнятных огоньков видно не было, так что любование окрестностями отложили до утра.

Получаса, чтобы раскидать вещи и ополоснуться, им хватило с лихвой, так что в столовую входили без опоздания. Итальянцы были уже на месте – примерно половина столиков в потрясающей красоты зале с огромными яркими люстрами и окнами во всю стену уже была занята незнакомыми и, следовательно, итальянскими личностями, а вот из советских они оказались чуть не первыми. Так что столик выбрали прямо у окна, за которым на тот момент, правда, была сплошная чернота, но впоследствии ожидался вид на это самое Лаго ди Гардо. На столе стояли закуски – разные там сыры, колбасы и маслины блюдо с хлебом. В середине стола располагались две бутылки – одна уже откупоренная 0.75 с красным вином и вторая маленькая – то ли 0.25, то ли 0.3 – с отвинчивающейся, но еще неотвинченной пробкой и надписью на скромной белой этикетке: “Граппа”, то есть виноградная водка или, в более привычном выражении, чача.

- И что, это нам на четверых на весь ужин? – поинтересовался Толик.

Высказать свои опасения, что оно именно так и есть, Игорь не успел, поскольку соотечественники хлынули в зал гурьбой. Надо было махать Саше с Семеном. Те сориентировались быстро. Остальные тоже расселись. Прокопенко с группой товарищей постарше и возрастом и чинами оказался за соседним столиком. Все тоже начали осматриваться. Вопрос, который минуту назад задал Толик, похоже, просто витал в воздухе. Во всяком случае, Игорь расслышал примерно такие же реплики, как минимум, за еще тремя столиками. Более того, расположившийся в пределах слышимости знакомый профессор из Питера отчетливо предложил:

- Что, может пора за своими запасами подняться? Как раз с дороги и за приезд!

Слышавший все Филимоныч мгновенно отреагировал и поползновения пресек:

- Вы что, товарищи! В каком виде вы советских ученых представить хотите. Раз столько поставлено, значит столько здесь положено. А в чужой монастырь, сами знаете... Тем более, что свою водку мы все везли для подарков. Устроим какой-нибудь русский вечер и выставим. С икоркой – тоже ведь кое у кого найдется. Вот так давайте и держать.

Народ несколько сник. Но поскольку официанты уже потащили горячее, а и вино, и граппа оказались самого высшего качества, то с суровой действительностью пришлось примириться. В общем, откушали неплохо. И направились по номерам на отдых. Игорь с Толиком немного еще потолкались на балконе, старательно вдыхая горный итальянский воздух, но дорожная усталость сказывалась. Вырубились мгновенно.

Утром Игоря растолкал Толик.

- Вставай, ты, любитель Италии! Ты что, дрыхнуть сюда приехал?

- А сколько времени-то?

- Сколько, сколько... Уже семь!

- Ты что, в своем уме? На хрена нам в семь вставать, если начало в девять, а завтрак внизу! До восьми спокойно могли бы из койки не вылезать!

- Ладно, не звезди! Вчера легли – еще одиннадцати не было. Тебе что, как грудничку – по девять часов спать надо? Ты лучше выйди на балкон – посмотри, где мы!

Сна уже не было, противостоять напору Толика все равно не получилось бы, так что Игорь вылез из-под одеяла и, не заходя даже в ванну, вышел на балкон... И остолбенел... Такой красоты он еще не видал...

Прямо перед ними – только узкая полоска густой зелени отделяла его от балкона – лежало озеро... Нет – Озеро! Все что только можно было вообразить о горном озере, было тут. И безукоризненной гладкости вода густо-синего цвета, и несколько маленьких скалистых, но покрытых деревьями островков в километре-другом от берега, и уже подсвеченная утренним солнцем гряда гор, обрамлявшая синюю воду, и голубое без единого облачка небо, и... и... И завершая все это, прямо на берегу, чуть левее их балкона стояло огромное, усыпанное белым цветом дерево...

- Твою мать! – только и мог произнести потрясенный Игорь.

- А я что говорил! Ну, что вы скажете, студент, на этот пейзаж? – произнес Толик с такой гордостью, как будто он лично все это Игорю приготовил, - Может пойдем, окунемся? Ну или хотя бы воду попробуем. Все-таки у нас еще почти час есть, а?

Тут же и пошли, захватив и встреченного в коридоре Рамаза.

- Давай, Рамаз, - сказал тому Игорь – Тебе, небось, блондинки с грудями всю ночь снились, так что полезно охладиться перед рабочим днем.

- Клянусь, какая женщина! - по кавказски прорычал Рамаз, но необходимость холодной ванны оспаривать не стал.

До берега через сад не было и сотни метров. А на самом берегу оказалась узкая полоска песчаного пляжа, так что даже по камням прыгать не пришлось.

- Слушай, какая черешня цветет! – с удивительной нежностью в голосе проговорил Рамаз, показывая на замеченное ими с балкона дерево в белом – У нас таких больших не бывает!

Вода была такая красивая и гладкая, что в нее и заходить было как-то неудобно. Вроде как портили вид. Однако, зашли. Франко был прав. Теплой воду назвать было никак нельзя, но общая ажитация от всех окружающих красот наполнила их такой энергией, что холод был им нипочем, и плавали они от души добрых минут двадцать. Как оказалось, за их заплывом наблюдали со своих балконов и некоторые из проснувшихся итальянцев, которые встретили их аплодисментами, когда вернувшись на виллу, умывшись и переодевшись они вошли в столовую.

- Вот теперь мы понимаем, что такое русские медведи и какие у них привычки! – прокомментировал сидевших недалеко от дверей Франко.

- Если ты про меховой покров, то самый волосатый из нас как раз не русский, а грузин! – ответил Толик, указывая на польщенного Рамаза, который был явно доволен, что красивая переводчица была в числе аплодировавших.

Впрочем, их купание заметили не только итальянцы.

- Вы бы, все-таки, сначала посоветовались, прежде чем в воду лезть, - назидательно порекомендовал Прокопенко – а то неровен час...

- Вы бы, Николай Филимонович, нам бы уж сразу печатные памятки подготовили на предмет того, по каким вопросам личной гигиены нам с вами советоваться надо, - откровенно хамским тоном проговорил Толик – А то попадем ненароком впросак, потом век не оправдаемся!

Филимоныч предпочел сделать вид, что хамства не заметил. С другой стороны, конечно, группой профессуры командовать, это не на закрытом объекте парторгствовать – так что, может быть, он считал, что его дело свои соображения до сведения поднадзорных довести, а уж там, как получится. Так сказать, его дело прокукарекать, а там хоть не рассветай! Ну, да Бог с ним...

А пока что позавтракали со сказочным видом на озеро и горы, и начали симпозиум. И пошла работа, как работа – сначала все представились, потом слушали доклады, потом задавали вопросы, потом спорили, потом опять слушали, опять задавали, и опять спорили, как бывало на всех симпозиумах до этого и будет на следующих. И так до самого ланча. А там все по новой – и засиделись чуть не до самой вечерней трапезы, так что осталось только несколько минут, чтобы хоть за пределы виллы выглянуть и посмотреть на миленький маленький городок, живописно расползшийся по приозерным холмам. В пределах видимости находился даже какой-то торговый центр. Так что решили прогуляться по итальянской глубинке вечером после ужина. После чего на этот самый ужин и направились.

VI

И ожидала их та же самая картина, что и в предыдущий раз – стол с закусками, бутылкой вина и чекушкой чачи, то есть, граппы. Подзабывшееся за обилием свежих положительных впечатлений давешнее разочарование объявилось снова. Так что вскоре после начала трапезы, когда стало ясно, что и во второй вечер оттянуться в привычном российском масштабе не удастся, Толик, с естественной тоской глядя на уже пустую чекушку из-под какой-то новой затейливой граппы и почти пустую всего навсего поллитровую бутылку ошеломительно ароматного белого - тоже выпивка для четырех здоровых советских ученых, взращенных на лабораторном спирте! - мрачно пошутил, обращаясь разом к Игорю и к Семену:

- В придачу к двум русским еще и двое сильно пьющих евреев за столом, можно сказать, в середине винодельческой Италии, а выпить нечего! Какая-то дефлорация прав человека просто! Ну, с нашей нерасторопностью дело известное, но значит и про вашу изворотливость тоже врут, иначе мы бы здесь не высыхали, а мокли бы вовсю... Слабо доказать, что вы все можете?

Обидеться Игорь с Семеном не обиделись - поскольку Толик периодически проходился практически по всем национальностям, включая и собственную великорусскую, и всегда вполне беззлобно, то обижаться было и нечего - а вот призадуматься, поскольку им и самим выпить хотелось донельзя, особенно под такую великолепную закусь, каковой им предстояло пользоваться еще добрых десять дней, призадумались. Что там крутилось в голове у Семена, сказать было трудновато, да от него, учитывая его еще неизжитую провинциальную стеснительность, полное отсутствие опыта работы с иностранцами и довольно молодые годы, предопределяющие недостаток жизненного опыта, особо многого и не ожидалось, а вот Игорь начал кумекать всерьез. Кое-какие идеи нарисовались практически сразу. В конце концов, не бином Ньютона. Так - определенный жизненный опыт и знание некоторых деталей того, как, собственно, тратятся заложенные в смету деньги на всех этих заграничных мероприятиях, что в Союзе, когда итальянцев принимают, что в Италии, когда совки понаехали... И плюс к тому умение разговаривать с людьми... Особенно, с теми, которые ему нравились. А Франко ему нравился. Поэтому, когда они закончили тот самый ужин, на котором Толик жаловался на жизнь и отсутствие алкоголя, Игорь задержался в столовой, сказав уходившим на вечернюю прогулку по городку ребятам, что у него на пять минут дел (пояснять, каких именно, он на всякий случай не стал) и он нагонит их на главной улице у входа в торговый центр, где они несомненно будут достаточно долго липнуть к витринам, прикидывая, на что именно потратить свои полученные лиры (сумма которых, хотя и выглядела внушительно из-за бесконечного числа нулей на каждой бумажке, но на деле или, точнее, в магазине составляла величину, приближавшуюся к бесконечно малой).

Когда ребята ушли, а остальным делегатам-соотечественникам, не слышавшим их вечернего застольного трепа, и дела не было до его передвижений по залу, Игорь прямым ходом направился к Франко, чесавшему язык на свои итальянские темы у самого выхода в сад с блондинкой-переводчицей, то и дело громко смеявшейся в ответ на короткие франковы реплики. Хотя Игорь и подозревал, что мешает активному процессу соблазнения - настолько выразительны были и взгляд Франко, застывший на уровне выреза кофточки переводчицы, и смех молодой дамы, не делавшей даже слабой попытки отодвинуться от нависавшего над ней собеседника, но у него дела были поважнее.

- Франко, - сказал Игорь, вежливо дотронувшись до плеча токующего секретаря-организатора, - у меня к тебе кое-какое вопросы протокольного порядка. Извини, конечно, что вас прерываю, но мы все можем утрясти за пять минут.

Тот, с трудом оторвав взгляд от выреза переводчицы, повернулся к Игорю:

- Что-нибудь не так? Или больше времени надо на магазины выделить? Думаю, вполне реально.

- Нет, тут нечто иное, - негромко проговорил Игорь, одновременно оттягивая Франко за рукав подальше от девушки, которой обо всех предполагаемых переговорах знать было совершенно не обязательно.

Заинтригованный Франко послушно отошел за Игорем на пару шагов, и они оба пристроились у стенки сразу за входом в мраморный сортир.

- Франко, ты не удивляйся, пожалуйста, моему странному вопросу, но не можешь ли ты мне сказать, какая сумма у вас отпускается каждый день на покупку выпивки для советских участников. Только не в лирах, если можно, а в долларах. А то от этих ваших нулей у меня в мозгу рябит.

Франко пожал плечами, показывая, что вопрос Игорь задает не слишком понятный и вообще пустой, но с терпением привыкшего ко всяким проблемам организатора тут же начал рассчитывать вслух.

- Ну, смотри - у нас на каждый столик, то есть на четверых ваших, предполагается к ужину одна маленькая бутылка граппы ценой примерно в десять долларов и одна бутылка вина примерно в ту же цену. То есть, двадцать долларов на столик в день. Если теперь помножим это на пять столиков, который вы занимаете, то...

- Множить не надо! - бесцеремонно перебил Игорь, - Сконцентрируемся именно на нашем столике. Лучше скажи мне, а есть, скажем, в продаже граппа подешевле, да и вино тоже?

- Конечно, есть, - удивился Франко, - Но ведь качество...

- Забудем на минуту про качество. У нас критерии другие. Вот скажи, за сколько можно купить бутылку граппы, от которой не умрешь, и бутылку такого же вина?

- У нас ни от чего не умрешь! - возмутился Франко, заступаясь за родную граппо- и винодельческую промышленность, - А поллитровую бутылку вполне терпимой граппы можно купить доллара за три. Да и вина тоже.

- Ага, - восхитился Игорь, уже поняв, что он находится на самом что ни на есть правильном пути, - Это ведь означает, что на те же самые двадцать долларов вы запросто можете выставлять нам на стол две бутылки водки, пардон, граппы, и по бутылке вина на брата ежевечерне! Так?

- Так, но зачем вам так много?

- Ну, это кому много, а кому нет... Видишь ли, у нас свои манеры. Нам не столько качество, сколько количество требуется, поскольку к хорошему качеству у нас привычка как-то исторически не выработалась, а вот к количеству - совсем наоборот. И недопить для нас куда страшнее, чем перепить. А мы явно недопиваем. Что безусловно будет сказываться на моральном состоянии участников и на эффективности их участия в работе семинара. Я уже не говорю об авторитете страны-организатора, который падает необратимо. Можем мы для поправки дела хотя бы в качестве пробы для одного нашего стола к завтрашнему ужину закупить выпивку по моей программе? Заметь, за те же деньги, так что на твоем бюджете это никак не отразится. И не волнуйся - утром все будут совершенно трезвыми и работоспособными. Особенно, если в ваше озерцо будем каждый день перед завтраком окунаться, как планируем...

Теплолюбивого Франко передернуло. Но идею он оценил. И даже улыбнулся, предвкушая предстоящую публичную демонстрацию советской манеры пить за ужином.

- Нет проблем. Я шоферу скажу. Он для вашего стола все именно так и купит. Вам вина какого брать - белого или красного?

- А вот это все равно - великодушно махнул рукой Игорь, - бери, как всем. И спасибо за понимание. О масштабировании эксперимента поговорим завтра. А теперь возвращаю тебя твоей даме.

И Франко шагнул обратно к терпеливо дожидавшейся конца из важного делового разговора переводчице, а Игорь рванул догонять своих. Они, как он и предполагал, прилипли к уже зарешеченной на ночь витрине и громко обсуждали сравнительные достоинства какой-то видневшейся в просветы охранной решетки техники, денег на которую ни у кого из них все равно бы не хватило.

- Порядок? - мимоходом поинтересовался Толик и, после игорева неопределенного пожатия плечами - а что, дескать, может у него быть не в порядке? - вернулся к теоретическому спору с Семеном. Больше никто ничего и не спрашивал. Напрепирались и еще с полчаса растрясали ужин, бродя по холмистому городку. Потом пошли обратно на виллу.

VII

Следующий день протекал, как и предыдущий – проснулись, выкупались, поели, позаседали, опять поели, опять позаседали, а тут и ужин подоспел. Потянулись в ресторанный зал. Игорь постарался быть в первых рядах, чтобы, во-первых, убедиться, что все в порядке, и Франко договор выполнил, во-вторых, чтобы, если все действительно в порядке, насладиться полным своим торжеством в глазах соседей, и, наконец, опять же если все в порядке, то заодно и проследить, чтобы ничья шкодливая рука ничего ненароком бы не умыкнула. Таки все было в лучшем виде! Даже случайно брошенный в зал взгляд как-то самопроизвольно останавливался именно на их столике, поскольку аккурат в его середине красовалась настолько живописная группа из шести оговоренных бутылок – двух граппы и четырех вина, что только рука большого мастера была бы достойна запечатлеть ее на полотне в назидание менее расторопным сотоварищам и даже потомкам. Игорь занял свое место и стал ждать. Дальнейшие события развивались по двум направлениям: почти одновременно появившиеся Толик, Саша и Семен застыли у своих стульев, не отводя глаз от напитков и восторженно, хотя и не слишком громко, матерясь, тогда как все остальные соотечественники издавали завистливое “Ого!” и усаживались за свои жалкие чекушки с прицепом, а представители принимающей стороны только изумленно таращились на их стол и радостно улыбались, лопоча что-то по своему.

- Садитесь, козлы! - зашипел Игорь на сотрапезников – Завязывайте внимание к себе привлекать!

Те быстро сели и сразу потянулись к бутылкам. Толик при этом с огромным и светлым чувством произнес:

- Игореха, чувствую твоя работа. Не знаю – как ты это, не знаю – где и почем, но одно теперь знаю точно – не могли евреи Христа распять! Люди, которые так заботятся о ближних, на нехорошие поступки не способны! Так что если теперь при мне кто о вас слово дурное скажет, убью на месте! А если и завтра такой же набор на столе будет – то и двоих убью! Мое слово тверже гороха!

Саша и Семен тоже невнятно лопотали что-то в высшей мере почтительное.

Расплескали для начала по полстакана граппы, и все потянулись своими стаканами к Игорю.

- За тебя! – внушительно произнес Толик – Если не западло, расскажи, как?

И пока весь зал внимательно (а советская его часть – с откровенной завистью) следил за их лукулловой трапезой, Игорь, между глотками и жевками, вкратце растолковал сотоварищам, как именно применил он в этой конкретной ситуации хорошо известное правило увеличения объема при постоянстве цены, если стоимость единицы объема при этом уменьшается.

- Что в московском винном, что на Лаго ди Гардо, по соотношению цена-качество нет ничего лучше халявного пива. Но вино тоже сойдет! - закончил он свои разъяснения – Ну, как, довольны? Продолжаем в том же духе?

Столик сыто и утвердительно заурчал.

К концу ужина, когда и тарелки и бутылки были уже совершенно пусты, а итальянская часть конференции пребывала в состоянии полнейшего восторга от того, что все рассказы о русском умении пить оказались чистой правдой, тогда как оставшаяся неохваченной советская часть просто-таки погибала от желания узнать, что и как, и, по возможности, присоединиться, Игорь заметил, что ему призывно машет рукой Прокопенко.

- Так, - обреченно сказал он совершенно разомлевшим сотрапезникам – Суши весла! Начинается разбор полетов. Если погибну, прошу считать меня коммунистом.

- А если нет? – подхватил шутку Сема.

- Ну, нет – так нет! – отрубил Игорь и, решительно поднявшись и стараясь даже не покачнуться, зашагал к столику Филимоныча.

- Что происходит, Игорь Моисеевич? – полным напряжения голосом поинтересовался тот у подошедшего Игоря.

- Вы, Николай Филимонович, собственно, про что? – невинным голосом проворковал несколько забалдевший от выпитого Игорь.

- То есть, как это, про что? Естественно про эту выставку бутылок у вас на столе! Откуда все это? И в честь чего? У вас что, день рождения сегодня или юбилей какой-нибудь? Так надо было меня оповестить – мы бы нормальное мероприятие организовали! А так – привлекаете к себе ненужное внимание, а толком никто ничего не понимает! Я вас как руководитель делегации спрашиваю!

- Да нет, что вы! Если бы какое мероприятие, мы бы как раз с доклада руководителю и начали бы. Просто еда какая-то непривычная и суховато идет. Вот мы и решили смочить получше. Посоветовались с местными товарищами, то есть, господами, и оказалось, что проблем нет. И за те же деньги. Просто наши напитки подешевле. Так что организаторов в расход не ввели. Если скажете, то я попрошу, чтобы Франко завтра для всех такое организовал. Мне кажется, что народ возражать не будет. Так что вы не беспокойтесь, Николай Филимонович – все чин-чином и, повторяю, при полном согласовании с хозяевами. Жалоб не будет. Как говорится, комар муху не подточит!

- Чего комар?

- Ну, так говорится просто... В смысле – все в порядке.

- В порядке, говорите? Это вы порядком называете? Прилюдное пьянство на ответственном мероприятии! Да мало того, что сами пьете, так еще и остальных спаивать собираетесь! Какое представление о советских людях вы создаете?

- А мы пьем? Чего тут пить? – ощетинился Игорь – Тем более, что рабочий день закончился. Вот если мы вдруг заседание проспим, или доклады плохо сделаем, или, скажем, дискуссию продинамим, вот тогда нам можно будет обвинения предъявлять. А пока ваше возмущение беспочвенно. Мы, извините, не дети, а солидные ученые с именами. И держать себя в форме умеем.

- В общем так, - подвел итог дискуссии разозлившийся Прокопенко – Ни для кого больше я вам ничего подобного организовывать не разрешаю. Именно как руководитель! И сами с завтрашнего дня прекратите! А о вашем вызывающем поведении я сообщу, куда положено, когда вернемся. Все, я вас больше не задерживаю!

- А я и не задерживаюсь! – огрызнулся несколько разошедшийся от халявной выпивки Игорь – Остальные – как хотят, это их личное дело. А свой собственный режим питания мы уж как-нибудь себе сами устанавливать будем. Я по приказу последний раз в пионерском лагере ел-пил, и с тех пор сильно вырос. А сообщать – это ваше право. На то вы и руководитель.

И направился к своим, которые этот короткий, но горячий разговор, как и значительная часть советской делегации, естественно, слышали.

- Старик, мы с тобой! – торжественно провозгласил Толик – А указчику – хуй за щеку! Как жили, так и будем жить! Что они нам сделают? Это тем, кто не пьет, нельзя доверять. А мы классово близкие!

Саша с Семеном с полным энтузиазмом согласно закивали.

Подошел и Франко, почувствоваший, что что-то такое произошло. Однако разговор начал издалека:

- Все в порядке? Вино понравилось? В голову не ударило? А то мы за вами смотрели. Некоторые даже предлагали пари, что вы все не выпьете. Я уж решил их не обирать.

- Франко, ты наш спаситель и благодетель! Все не просто понравилось, а привело нас в полный восторг. Италия – лучшая страна в мире! А Лаго ди Гардо – самое красивое озеро!

- Ну, что ж, очень рад, что угодил! – польщенно сказал Франко и осторожно поинтересовался – А господин Прокопенко никакого неудовольствия не высказывал?

- Нет, что ты! – успокоил его Игорь – Он просто огорчался, что у него язва желудка и он к нам присоединиться не может.

- А, ну тогда хорошо. Так что – завтра всем вашим подавать, как вам сегодня?

- Да нет, наверное. У нас в большинстве публика культурная. Они дорогие напитки предпочитают. Это вот только за нашим столиком собрались те, кто попроще. Потому и сидим вместе. Так что пусть все идет, как сегодня – нам свое, им свое.

- Кесарю кесарево, а слесарю слесарево! – неожиданно по-русски подытожил Саша Северцев.

Франко безразлично пожал плечами.

- Как скажете. Ну, спокойной ночи. И помните, завтра у нас только утреннее заседание. А потом в Мантую!

VIII

И пошло дальше, как по писаному. Утром выгнали остатки хмеля купанием. Потом работали. Потом ехали в Мантую. Потом вернулись и снова ужинали за заставленным бутылками столом. Филимоныч в их сторону старался не смотреть, да и они на него злорадных косяков не кидали. Так сказать, установили вооруженный нейтралитет.

Так и покатилось. То заседания, то выезды на исторические места. Даже особенно и добавить нечего. Не про Венецию же рассказывать – читайте классиков! В общем, и конференция удалась, и экскурсии были лучше не придумать, и Лаго ди Гардо радовало душу и тело с утра до вечера. И даже деньги во время специально организованного под предводительством русскоговорящей блондинки выезда в торговые ряды потратили с толком. Все непрерывно пребывали в состоянии полной эйфории, то есть, глубокого удовлетворения, и изъяснялись исключительно в превосходной степени. Вот только получилось ли что у Рамаза с переводчицей, оставалось не ясным. Ну да их дела...

Так, в состоянии непреходящего восторга, и в Москву прилетели. Конечно, порой Игорь со товарищи слегка нервничали, вспоминая угрозы Прокопенко, но утешали себя тем, что от них уже ничего не зависит, но зато своих принципов они не уронили. В том, что по приезде Филимонович нажаловался, куда положено, особых сомнений не было. Во всяком случае, при паре случайных встреч он многозначительно смотрел на Игоря, как бы молчаливо напоминая ему, что все положенные неприятности его еще ждут. Но, как ни странно, в реальности ничего такого не воспоследовало. То ли потому, что дело было, в общем-то, пустяковым, и может быть даже вызвало добрую усмешку комитетчиков, которые, наверняка и сами выпить были не дураки и вполне могли оценить находчивость соотечественников, ни в какой антисоветчине не замеченных и в невозвращенцы не подавшихся – так сказать, кроме водки, ничего; то ли потому, что в восторженном письме итальянской Академии, последовавшем после завершения симпозиума, среди авторов наиболее интересных и хорошо сделанных докладов как раз Толик с Игорем тоже упоминались; то ли еще почему – кто там эти карающие инстанции разберет! Обошлось – и слава Богу!

Так что если и вспоминалось что потом Игорю помимо итальянских красот и волшебного Лаго ди Гардо, так это только инструктивные игрища перед отъездом и вид заставленного бутылками стола перед изумленной публикой. Да, и еще один совсем уж пустяк: когда ехали на очередную экскурсию, остановился их автобус на светофоре, а справа от светофора увидел Игорь стандартный дорожный щит, на зеленом поле которого с указанием оставшегося до них от этого перекрестка километража были перечислены Мантуя, Брешия, Верона, Виченца и Падуя... Представляете? Пять таких сказочных слов - и на одном указателе! Балдеж! Разве такое забудешь...

ИСТОРИЯ ДЕСЯТАЯ. ЛУЧИ СМЕРТИ

I

Эта история в своем абсолютном, почти инфернальном идиотизме была просто совершенством. Во всяком случае, потрясенному всем случившимся Игорь она в память не просто врезалась, а как бы даже вколотилась! То есть, говоря проще, запомнилась навсегда... А начиналось все так незатейливо и мило.

Время - в понедельник примерно около полудня. Телефонный звонок у Игоря в кабинете.

- Слушаю.

- Добрый день. Мне бы Игоря Моисеевича, пожалуйста.

- Это я.

- Здравствуйте, Игорь Моисеевич! С вами говорят из Комитета Государственной Безопасности.

- ????????????????????????????

- Алло, алло, вы слушаете? Я говорю, вам из Комитета Государственной Безопасности звонят.

Игорь - осторожно:

- Да, я понял...

И при этом торопливо соображал про себя, а в чем, собственно, может быть дело? Какие-нибудь его иностранные или диссидентские знакомства не нравятся? Вряд ли. То есть, не вряд ли, что не нравятся - они, конечно, наверняка не нравятся, но если бы в этом было дело, то его бы просто к себе вызвали, да и не прямо вот таким звонком, а через кого-нибудь из ошивающихся в Институте секретчиков, режимников и тому подобных. Кто-то стукнул, что у него вечно самиздат в сейфе околачивается? Тоже не похоже. Во-первых, ему уже на это собственные институтские охранители намекали, советуя быть, как бы это сказать... повнимательнее... А во-вторых, такое дело, скорее, как раз для внутреннего употребления, то есть, опять же, никто бы ему звонить из-за такой мелочи не стал - решили бы на месте... В стукачи вербовать? Опять не катит - с каждым из них уже не по разу всё те же институтские безопасники эту тему осторожно вентилировали, и, похоже, даже не обижались, когда им вежливо отказывали. Оргвыводов не следовало. Во всяком случае, по поводу самого себя Игорь знал это точно. Что еще....

Голос на том конце, похоже, понял игореву заминку и рассмеялся.

- Нет-нет, вы не волнуйтесь - я чисто по научному делу звоню.

Тут Игорь нервничать стал меньше, но удивляться - больше.

- По научному? А причем тут я? Моя наука, вроде бы, никакого отношения к безопасности не имеет. Да и весь Институт по другой части. У меня даже допуска нет.

Тут уже несколько удивился голос:

- Допуска, говорите, нет? Как же так, вы же профессор, руководитель лаборатории...

- А вот так, - с некоторым злорадством разъяснил Игорь, стараясь, однако, чтобы это злорадство не звучало уж слишком явно и не обидело странного собеседника, кто их там знает, каких пакостей могут понаделать, если вдруг обидятся - вы же ведь наверняка знаете, кто у нас Генеральный и какие у него возможности. Вот он и решил, что для упрощения жизни и международных контактов его предприятие никаких секретных работ вести не подпишется ни при каких обстоятельствах. Поэтому ни у кого у нас тут допусков и нет - не до чего допускать, чего потом разглашать нельзя. И никому из нас он не позволит ни во что секретное ввязываться. Так что извините, если что не так - все вопросы к руководству.

- Да, должен признаться, вы меня даже как-то озадачили. Обычно все несколько по-другому. Но, как говориться, в чужой монастырь... Так что надо будет выкручиваться. Впрочем, думаю, что это большой помехой не будет. Я тут поговорю...

- И можно будет все разглашать? - невежливо перебил Игорь.

- Наверное, можно будет, - вполне серьезно ответил собеседник - я, честно говоря, еще и сам не очень понимаю, что в этом деле можно, а чего нет. Попросили скоординировать и организовать, вот я и пытаюсь. Дело уж больно необычное. Все равно, скорее всего попросят лишнего не говорить и слухов не распространять. Но, думаю, безо всяких бумаг и подписок. Просто как нормальных людей.

- Ага, значит “людей”, а не меня одного, - подумал Игорь - уже лучше.

И спросил:

- А что за дело-то такое?

Собеседник слегка замялся.

- Ну об этом разговор впереди. А пока разрешите кое-что уточнить. Я здесь, пока возможных консультантов подбирал, прошелся по литературе. Вы ведь, наряду со всякими другими делами, кое-какие методы регистрации биохимических процессов в живом организме разрабатывали. Я не ошибаюсь?

- Нет, - честно сознался Игорь, - не ошибаетесь. Действительно разрабатывали и сейчас еще разрабатываем.

- Очень хорошо. Значит, если уж в целом организме кое-что видеть можете, то уж в отдельно взятой пробирке-то точно разглядите, верно?

- Ну, это смотря что, - на всякий случай поосторожничал Игорь, наученный жизнью никогда ничего не обещать наверняка - хотя в общем случае оно, конечно, не в пример легче в пробирке, чем в теле. А что смотреть-то надо, все-таки?

- Это я вам при встрече объясню. Как и остальным. Лучше разом и всем, чем по одному. И не волнуйтесь - дальше самой для вас простой науки ничего не пойдет. В худшем случае, придется день-полтора на пользу Родине потратить. Не будете ведь возражать? Лучше скажите, вы в эту среду с утра на Пироговку смогли бы подъехать?

- А почему на Пироговку? Разве вы не на Лубянке?

- Где нас только нет... - с некоторой кокетливостью проговорил собеседник - А если серьезно, то я вообще к оперативным подразделениям отношения не имею. Я, собственно, в биологическом отделе НИИ КГБ работаю. Мы-то сами вообще не в Москве. А на Пироговке потому, что у нас в группе консультантов кое-кто из Медицинского будет, вот они и разрешили нам одной из своих аудиторий воспользоваться, а если понадобится, то и лабораторией. Так сможете?

- Ну, раз надо, смогу, - согласился теперь уже заинтригованный Игорь - а там-то куда и кого, собственно, спрашивать?

- Ох, извините, я даже чего-то и представиться забыл. Кандидат биологических наук, начальник лаборатории подполковник Нивинский. А проще - Александр Борисович. А встречаемся мы вот где...

И кандидат биологических наук, начальник лаборатории и в придачу еще и подполковник не чего-нибудь, а КГБ, продиктовал Игорю, куда, собственно, ему надлежит явиться в среду в девять ноль-ноль утра для затрачивания времени на пользу Родине.

И Игорь стал ждать среды и прояснения ситуации.

II

В среду в девять ноль-ноль и именно утра Игорь стучался в дверь расположенной в чистеньком полуподвальном коридоре одного из корпусов Медицинского аудитории. Голос изнутри пригласил входить. Игорь вошел. Обычная аудитория. За студенческими столами сидело человек десять, среди которых Игорь увидел несколько знакомых лиц и даже одного хорошего приятеля из Химфизики. На преподавательском месте непринужденно располагался плотный рыжеватый мужичок в штатском. Именно к нему Игорь и обратился.

- Здравствуйте! Я Игорь Моисеевич Зоркин. Меня на сегодня приглашали. Надеюсь я правильно попал?

- Правильно, правильно, - с приятной улыбкой закивал рыжеватый - А я как раз и есть тот самый Нивинский, что вам звонил. Так что теперь будем знакомы лично. С остальными вы сейчас познакомитесь. Еще два человека должно подойти, тогда по кругу и представимся. Да всем вам, небось, друг друга и представлять не надо - и так знаете!

- Ну, всех - не всех, а кое-кого знаю, - согласился Игорь, подсаживась за стол к химфизическому дружку, который призывно замахал рукой, как только Игорь вошел в аудиторию.

Двое остававшихся подтянулись почти сразу за Игорем - консультация, не консультация, а опаздывать на вызов КГБ присутствующим, похоже, было стремно. Набралось, не считая самого Нивинского, двенадцать человек.

- А вместе - чертова дюжина, - подумал Игорь - значит речь должна пойти, как минимум, о чертовщине.

Как в воду глядел!

Нивинский призвал к тишине, попросил каждого назвать себя и в двух фразах описать сферу своих научных интересов - оказалось, что все имели отношение к биохимии, биофизике, фармакологии, и высшей нервной деятельности - и перешел к делу.

- Товарищи, - проникновенным голосом заговорил он, - я, конечно, понимаю, что то, зачем мы вас сюда пригласили, на первый взгляд, может показаться довольно странным. Особенно тем из вас, кто работает в области точных наук. Но убедительно прошу вас – отнеситесь к тому, что я вам сейчас расскажу, со всей серьезностью. Мы вас пригласили не для смешков, а в качестве экспертов. Вот и экспертируйте. В конце концов, не вам объяснять, что в науке нередко самые сумасшедшие теории оказывались истиной.

- Да чего экспертировать-то? – перебил Нивинского игорев сосед, явно осмелевший от того, что КГБ на этот раз не угрожает, а почтительно просит помощи – Вы же пока даже не намекнули, о чем вообще речь. А что до сумасшедших теорий, то правильным оказывался вовсе не любой бред, а только то, что естественным образом вытекало из наличного знания и уже имеющимся фактам не противоречило, а наоборот – их объясняло.

Игорь знал, что сосед его недавно опубликовал научно-популярную брошюрку как раз на тему возникновения и развития научных теорий, и даже успел эту книжку полистать, так что горячности приятеля не удивился, да и сам текст реплики смутно напомнил ему какое-то место из прочитанного.

- Ну, в особую философию мы вдаваться не будем, - улыбнулся ведущий – Нам бы с наличными фактами разобраться. Вопрос навскидку – скажите, кому-нибудь из вас приходилось слышать о лучах смерти?

Аудитория, по возрасту уже вышедшая из круга читателей про гиперболоид инженера Гарина, ошарашенно молчала.

- Вот видите, - удовлетворенно прокомментировал всеобщее молчание Нивинский – и вам не все известно из происходящего!

- А что, собственно, и где происходит? Чушь какая-то! – достаточно громко прокомментировал один из присутствующих вопрос гебешного завлаба.

Тот, естественно, услышал и вскинулся:

- А какие у вас основания считать то, что я собираюсь рассказать, чушью? Вы же сами только что ясно дали мне понять, что ничего об этом не слыхали...

- А может хватит словами играть, - неожиданно для самого себя перебил Нивинского Игорь – давайте ка к сути, а?

- Давайте, - легко согласился тот – А суть в том, что некоторое время назад к нам обратился некий Геннадий Николаевич Горшков, по образованию биолог и даже выпускник МГУ, который сообщил, что открыл, как он сам их называет, лучи смерти, но запатентовать свое открытие не может из-за консерватизма сотрудников патентной экспертизы, вот и обращается к нам за помощью и содействием, поскольку предполагает, что его открытие может иметь большое оборонное значение.

- А откуда лучи эти берутся? – поинтересовался кто-то сзади – Сам-то он это знает?

- Говорит, что знает. Более того, демонстрирует это в эксперименте.

Экспериментальная наука была кровным делом большинства присутствующих, поэтому при таком заявлении народ оживился.

- Что за эксперимент? Его кто видел? Как регистрировали? Что эти лучи делают?

- Рассказываю по порядку. По утверждениям Горшкова, головной мозг живого существа – естественно, в первую очередь, млекопитающих, о других биологических объектах у него данных нет – в момент гибели испускает некое излучение, обладающее биологической активностью. При этом не весь мозг, а только какая-то его часть, поскольку активность этого излучения регистрируется только в определенном секторе вокруг головы умирающего животного. Назначение этих лучей и самому автору открытия не слишком ясно, но вот то, что они обладают какой-то активностью, он доказывает фактом ускорения некоторых биохимических реакций в том самом специфическом секторе. А уж как лучи эти можно использовать практически, если они действительно существуют, он предлагает подумать нам. Человек он исключительно напористый, так что добрался до достаточно высокого начальства и сумел его заинтересовать. Предварительная демонстрация его экспериментов произвела сильное впечатление, вот нас и попросили привлечь экспертов и разобраться.

- Да как он эти лучи добывает-то?

- Вот тут вопрос несколько щекотливый, - слегка поморщился Нивинский – Эксперименты у него довольно жестокие и в этику обращения с подопытными животными не укладываются. То есть он попросту берет кошку, привязывает ее к операционному станку и довольно жутким способом перерезает ей горло. Утверждает, что именно в таких условиях интенсивность излучения максимальна.

- Звучит просто бредом каким-то! – возмутился очередной из участников – Что за реакции-то этот живодер ускоряет?

- Ну, живодер – не живодер, это будущее покажет, - заступился за неизвестного публике Горшкова Нивинский – а что касается реакций, то вам в этом и разбираться, поскольку сам я микробиолог и в биохимических реакциях понимаю только постольку поскольку. Какие-то ферменты у него в этом секторе сильнее работают. А видно это по тому, что окраска, которую вызывают продукты этого процесса, быстрее развивается именно в том секторе вокруг отрезаемой, извините, головы, где Горшков наличие этих лучей и предполагает. Так что с начальством и с ним мы договорились и хотим, чтобы вы все на следующем эксперименте присутствовали, толком разобрались, что за реакцию он в своих пробирках проводит, и может ли эта реакция под действием умирающей кошки ускориться. Вот такое именно дело. И ничего больше я к этому добавить не могу, поскольку ничего больше и сам не знаю, а указание имею вполне определенное. В дополнение разве что вот эти фотографии могу показать.

И он пустил по рукам экспертов несколько цветных фотографий, на которых, когда очередь дошла до него, Игорь увидел нечеткую кошачью голову и окружавшие ее наподобие нимба в количестве штук двадцати пробирки, цвет жидкости в пяти из которых, расположенных одна за другой, был несомненно более зеленым, чем в остальных. Такие вот зеленые лучи смерти...

В общем, все согласились на этого неведомого открывателя-головореза и его кошек посмотреть. Интересно, все-таки, на что гебешное начальство можно подбить, если оборонным значением прикрываться. Да и вообще...

О точном сроке эксперимента с экспертизой Нивинский обещал сообщить в самое ближайшее время.

III

И, надо сказать, не обманул. Так что не прошло и двух недель, как все та же компания – за исключением кого-то одного, у которого, как сообщил Нивинский, прорезалась внезапная и неотложная командировка, толпилась в небольшой лаборатории все на том же полуподвальном этаже Медицинского. Центром, вокруг которого расположилась удостоенная кагебешного доверия профессура был очищенный от всяких мелких приборов и лабораторной стеклотары стол. На столе томилась и дико мяукала распятая в каком-то станке с помощью хирургических бинтов кошка. Вокруг ее головы здоровенный мрачный тип со спутанными сальными волосами и в сильно потертом пиджаке – как оказалось, именно тот самый открывший лучи смерти гражданин Горшков, который на присутствующих не обращал ровно никакого внимания – неторопливо расставлял дюжину небольших стеклянных стаканчиков, располагая их аккуратным полукругом. Кошка вопила, не переставая.

- Скажите, - не выдержал кто-то явно из физиологов – а что, животному наркоз нельзя дать, чтобы ее не травмировать?

- Растолкуй, - приказал Нивинскому мрачный Горшков и мрачно добавил в никуда – ишь, кошку им жалко! А когда американцы полстраны выбомбят им, небось, жалко не будет...

Явно чувствовавший себя не слишком уютно от такого бесцеремонного обращения с начальником и подполковником – но деваться было все равно некуда – Нивинский разъяснил стороннику умерщвления животных без лишних мучений ситуацию:

- Дело в том, что, по словам Геннадия Николаевича, наркоз сильно сказывается на деятельности центральной нервной системы, и желаемый результат или вообще не получается или плохо воспроизводится. Вот, к сожалению, и приходится, так сказать, резать по живому.

- К сожалению, не к сожалению! - неожиданно вмешался сам экспериментатор и открыватель – При чем тут вообще какие-то сожаления? Мы устанавливаем научный факт в условиях, наиболее соответствующих его реализации, а вам непременно надо какие-то моральные категории приплетать! А еще ученые! Я бы дитя родное ради истины не пожалел, а вы к кошкиному визгу цепляетесь. Глаза у вас застланы, вот мимо настоящих открытий и проходите...

- Тоже мне, Авраам сраный! – негромко прокомментировал Игорю на ухо химифизический дружок – У такого мудака и детей-то, небось, нет, вот он и выкаблучивается. Садист какой-нибудь подавленный. За собственную глупость на кошках отыгрывается.

Тем временем Горшков извлек из стоявшего под столом пыльного рюкзака штатив с пустыми пробирками и начал расставлять эти пробирки, которые он одну за одной по порядку извлекал из штатива, в уже стоявшие на столе стаканчики. На этой стадии формирования странного стеклянного нимба вокруг кошачьей головы, он побаловал присутствующих монотонно произнесенным разъяснением.

- Значит, так. Сейчас я ставлю вокруг головы экспериментального животного пустые пробирки. Стаканчики нужны только для того, чтобы пробирки не падали. Можно реакцию и прямо в стаканчиках, но тогда слишком большой расход реактива получается. Нам ни к чему. Теперь...

По ходу объяснения он методично делал то, о чем говорил, извлекая потребные колбы и пипетки все из того же рюкзака и освобождая их от разных тряпок и мятых газет, в которые они были укутаны, вероятно, чтобы не побились.

-...в каждую пробирку я добавляю по два миллилитра стандартного раствора субстрата, а затем – по пол миллилитра сильно разбавленного раствора фермента, который этот субстрат превращает в окрашенный продукт. Поскольку добавление во все пробирки происходит всего за несколько секунд, то есть практически одновременно...

Надо отдать Горшкову должное – все прикапывания он действительно производил вполне профессионально и с невероятной скоростью.

-...то можно считать, что реакция стартовала во всех пробирках в один и тот же момент времени ноль. Теперь смотрите!

С этими словами Горшков стремительно выхватил из рюкзака здоровенные ножницы наподобие тех, которыми Игорь резал на даче жесть, когда жена уж очень доставала требованиями продемонстрировать, что в доме есть мужчина и хоть как-нибудь залатать постоянное подтекающую крышу, и стремительно начал отрезать ими голову у живой пока кошки. Та бешено мяукала и дергалась. Кровь брызгала во все стороны. Лицо Горшкова горело восторгом убийства. Кое-кто отшатнулся – то ли от отвращения, то ли просто, чтобы кровь на пиджак не попала. Похоже, уже привычный к подобным демонстрациям Нивинский стоял вполне спокойно и не сводил взгляда с пробирок в стаканчиках, о которых остальные как-то несколько подзабыли, смущенные жестоким зрелищем. Кошкина голова откинулась в сторону и вбок, повиснув на лоскутке недорезанной Горшковым кожи. Чудовищный визг прекратился. Зато в полный голос завопил сам открыватель:

- А теперь смотрите, что тут происходит!

Происходило и впрямь нечто загадочное, поскольку в четырех или пяти пробирках – Игорь пересчитал повнимательнее, оказалось, в четырех – окраска раствора была не в пример зеленее, чем в остальных.

- Ну, - победоносно прокричал Горшков, которого просто распирало от гордости - что вы теперь скажете? Есть лучи! Е-е-е-сть! Вот они, голубчики – без отвеса видны! Опровергните ка, если все на ваших глазах произошло! Что там ваши науки умного наобъяснят!

Нивинский смотрел на присутствующих без крика, но тоже ожидая комментариев.

Несколько оторопевшая как от всего произошедшего, так и от натиска кошкореза ученая братия молчала, собираясь с мыслями...

IV

Первым не выдержал Игорь.

- Извините пожалуйста, - со всей возможной вежливостью и даже церемонностью обратился он к Горшкову, стараясь, однако, чтобы его слышали и остальные присутствующие и, особенно, Нивинский – А вы каждый раз свою демонстрацию именно в такой постановке проводите?

- В какой такой постановке? – огрызнулся Горшков – Никаких постановок у меня нет. И никаких демонстраций. Я вам не первомайский праздник! У меня строгий и хорошо воспроизводимый научный эксперимент!

- Нет-нет, я о другом, - продолжал быть приятным Игорь – Я, так сказать, о порядке, то есть, о последовательности проводимых вами операций. Вот, скажем, как вы сейчас нам показывали – сначала кошку привязываете...

- Не привязываю, а закрепляю в станке, - перебил Горшков.

- Хорошо, вот сначала кошку закрепляете, - согласился с семантической поправкой гнувший свою линию Игорь – потом стаканчики полукругом расставляете, потом в них пустые пробирки переставляете из своего штатива, потом в них раствор субстрата наливаете, потом фермент прикапываете, потом кошку голову отрезаете – и пошли лучи смерти, а с ними и цветная реакция. Правильно?

- Ну, - сумрачно подтвердил Горшков, не понимая, к чему Игорь подбирается – А что здесь неправильного?

- Да нет, неправильного ничего. Я только хочу сказать, что если в ваших действиях, как это часто бывает в экспериментальных работах, присутствует какая-нибудь систематическая ошибка, о которой вы сами и не подозреваете, то именно она и может служить причиной ложноположительного результата, а вовсе не неизвестный биологический феномен.

- Нет у меня никаких ошибок! – отрезал Горшков.

- Ну, это не словами надо доказывать, - наседал на кошкореза Игорь – а правильными контролями. Все-таки, не в бирюльки играем – речь о безопасности государства идет и о потенциально немалых средствах!

Последняя фраза сработала на все сто – Игорь заметил, что Нивинский прислушивается самым внимательным образом, да и Горшкову в такой постановке крыть было нечем. Так что Игорь, который к этому моменту уже практически наверняка представлял себе, каким именно образом дурит Горшков комитетскую аудиторию, продолжил без помех:

- Ну вот, скажем, пробирки... Я обратил внимание, что вы их в строгом порядке расставляли – вынимали одну за другой из штатива сначала слева направо из переднего ряда, а потом так же слева направо из заднего, и одну за одной ставили в стаканчики по часовой стрелке. При этом сами стаканчики вы просто наугад, как попало по одному брали вот из этой кучи помытых. В этом что – какой-то особый смысл или просто привычка? А вы не хотите попробовать и сами пробирки не по порядку расставлять, а наоборот – в беспорядке? Скажем, первую в третий стаканчик, потом пятую в последний, потом седьмую во второй, и так далее, пока все не заполнятся. Специально, чтобы систематической ошибки избежать, если, скажем, она именно с неизменным порядком расстановки пробирок связана. Да и вообще – зачем вам собственными пробирками все время пользоваться? Можно я сам для вас двадцать пробирок прямо из вот этого лабораторного стола помою, и мы с ними все повторим?

- Да чем это вам мои пробирки не подходят? Видно же, что они совершенно чистые! Вы бы лучше не пустяками голову себе и людям забивали, а над биологическими механизмами подумали, если вы действительно специалист!

- Нет, пробирки мне ваши совершенно подходят. Я просто стараюсь исключить возможность ошибки. Ведь цветная реакция, которую вы используете, отличается исключительной чувствительностью. Я сам ее часто использую. Даже очень малое различие в количестве субстрата трансформируется в весьма значительную разницу в интенсивности окраски. А значит можно себе представить такую ситуацию – вот моете вы пробирки после каждого эксперимента, берете их в руку, допустим, штук по восемь-десять – они ведь узенькие, ополаскиваете и расставляете обратно в штатив. Но именно из-за того, как вы их держите, в те, что ближе к ладони, просто воды меньше попадает, так что в них, в конце помывки немного субстрата от предыдущего эксперимента может оставаться...

В этот момент Игорь был совершенно уверен, что по крошечному кристаллику субстрата – глазом не заметишь, а для последующей окраски хватит с избытком! – изобретательный Горшков заранее добавлял именно в пробирки, которым представляло расположиться в заветном якобы секторе, потому и ставил их в точно означенные места, чтобы не ошибиться при повторах, так что игорева идея о случайном размещении пробирок и, пуще того, об использовании пробирок, кем-то другим предварительно помытых и почищенных, была для всей его махинации смерти подобна!

-...а ставите вы их все время на одни и те же места. Так что в следующий раз именно такие недомытые пробирки снова окажутся в стаканчиках за теми же номерами и дадут усиленную окраску. Именно это и называется систематической ошибкой и именно ее беспорядочным расположением пробирок и можно исключить. А еще лучше каждый раз новые стерильные пробирки доставать прямо из упаковок и в них и работать. Тогда такую возможность можно будет считать исключенной. Это я так – навскидку. Таких ситуаций можно еще не одну придумать, и по поводу каждой надо будет сообразить, какими изменениями в постановке опыта ее можно устранить. Так мы, в конце концов, доберемся до “чистого” эксперимента, к которому никаких технических вопросов уже не будет. Во тогда начнем всерьез думать над биологической природой открытого вами явления и его потенциальном значении и применении. Согласны?

Согласны, похоже, были все остальные, а вот открывателю лучей смерти такое согласие никак не подходило. Поэтому инсинуации Игоря, к которым согласным ропотом начали присоединяться и присутствующие эксперты, Горшков демонстративно проигнорировал и обратился непосредственно к Нивинскому:

- Александр Борисович, - трагически возопил он дурным голосом – а мне теперь у вас (по-видимому, имелся в виду КГБ) вообще доверяют? А то комиссии какие-то, всякие Фомы неверующие с дурацкими замечаниями по поводу каких-то стекляшек, еще черт знает что.... И все это вместо того, чтобы необходимые средства выделить и работу развернуть? Сколько мне еще придется клоуна из себя изображать перед толпой тех самых личностей, что ходу моим открытиям не дают! Это же просто унизительно, в конце концов! Я просто отказываюсь новые демонстрации устраивать! На каждый чих не наздороваешься! Хватит с вас повторений! Сколько можно жилы мотать! И на вас чины повыше найдутся!

По этой смеси жалоб и угроз Игорь понял, что он вышел на верный след. Поняли это и некоторые из присутствующих, кто стоял поближе именно к биохимическим экспериментам.

- Ну а почему бы, собственно, и не повторить? – поинтересовался у Горшкова и Нивинского знакомый Игорю биохимик из Университета – Повторение эксперимента, особенно дающего такой уникальный результат, в науке дело совершенно обыкновенное. И повторять надо именно в такой постановке, как Игорь Моисеевич говорил. Чтобы избежать малейшей возможности ошибки. Прямо сейчас давайте и повторим. Раз уж начали кошек губить, давайте еще одной пожертвуем ради истины. Запасная кошка найдется?

Остальной народ поддерживающе заурчал.

Однако, даже если запасная кошка и была, повторять опыт в игоревой постановке Горшков явно не хотел. Конечно – хрен бы у него тогда где надо зазеленело! И выход из положения избрал самый нетривиальный. Развернувшись к Нивинскому, он строго и даже несколько обличающе заговорил:

- Вот что, Александр Борисович! Никаких больше повторов сегодня не будет. И вообще больше никаких повторов не будет, пока в аудиторию будут затесываться люди, которым на обороноспособность страны наплевать, а главное – надо всем издеваться и всюду сомнения и недоверие сеять. Знаем мы откуда таких типов к нам насосало! И вообще - поскольку мы имеем дело дело с явлениями явно биологическими и психогенными, то я не могу даже представить себе, как то отрицательно поле, которое эти люди вокруг себя распространяют, может сказаться на результатах эксперимента. Если уж вам так невмоготу еще раз уже виденное посмотреть, то позаботьтесь о том, чтобы в качестве ваших так называемых экспертов присутствовали люди, которым, во-первых, страна не безразлична, а во-вторых, которые новому открыты и будут стараться его понять и объяснить, а не ловить дурацких блох лишь бы вызвать у остальных сомнения. Вот такая моя твердая позиция.

С этими словами Горшков, не обращая больше внимания на присутствующих, стал укладывать свое стекло обратно в рюкзак, демонстративно перед этим ополаскивая пробирки водой из-под крана. Все остальные смущенно топтались вокруг стола с мертвой кошкой.

- Ну, ладно, - решительно сказал Игорь, - мне с моим отрицательным полем здесь больше делать нечего. Остальных ни к чему не призываю, но сам удаляюсь. Кошку со стола убрать и кровь смыть советую поскорее, а то, неровен час, заглянет кто-нибудь и сильно удивится! Александр Борисович, честь имею!

С этими словами Игорь направился к двери, беспощадно про себя матерясь и сожалея о напрасно потраченном времени. В коридоре его догнал Нивинский.

V

- Извините, Игорь Моисеевич, - удержал подполковник Игоря за рукав, - я так понял, что вы ничего серьезного за этой демонстрацией не увидели. Просто, так сказать, бред и туфта. И никаких более положительных впечатлений или мыслей? А может вам просто лабораторная обыденщина глаза замылила? Поэтому какую-то подтасовку и подозреваете...

- Не подозреваю, - возразил Игорь, - а просто уверен.

И детально разъяснил Нивинскому свои соображения.

Тот согласно покивал, но, похоже, полностью убежден не был.

- Может, конечно, и так, но, все-таки, надо будет еще покопаться с этими лучами...

- Копайтесь, если времени, денег и кошек не жалко. Хотя, конечно, лучше бы все это, включая и кошек, на реальное дело пустить. Больше бы проку было. А то мы все американцев догоняем, так они, небось, на такой бред денег не транжирят!

- Не скажите, - неожиданно возразил Нивинский – у нас есть надежная информация, что при министерстве обороны США и при ЦРУ есть специальные лаборатории, которые как раз изучением вот таких совершенно невероятных феноменов и занимаются. От НЛО до всяких неведомых излучений. И деньги на это тратятся немеряные! Понимаете – уж больно ставки высоки! Да, конечно, звучит бредово и, как правило, бредом, а то и сознательной махинацией и оказывается, но ведь каждый раз существует пусть ничтожная, но вероятность, что что-то там такое есть. И если это обнаружить и поставить на службу обороне, то мы такую козью морду потенциальному противнику заделаем, что по самое не хочу достанет! А представляете, что будет, если мы от какой-то проверки отмахнемся под влиянием комментариев вроде ваших, а штатники как раз проверят и чего-нибудь найдут? Тогда уже нам козью морду делать будут! Вот и приходится каждый случай анализировать и изучать, чтобы, не дай Бог, ничего не пропустить и не упустить. А то себе дороже будет.

- Значит вы серьезно по поводу того, что с этим садистом и дальше возиться будете?

- Будем, Игорь Моисеевич. Будем. Пока на все сто процентов ни будем уверены, что никаких лучей смерти нет или же, наоборот, пока его результаты ни подтвердятся. Если вдруг второе случится, то начнем исследования по полной программе. Именно так каждый раз и происходит.

- И действительно ни денег, ни времени, ни людей – я уж о кошках и не говорю! – не жалко?

- Я же сказал вам - больно ставки высоки, чтобы на мелочах экономить!

- Ну, вам, конечно, виднее, но я, знаете ли, в науке рационалист: то, что противоречит всему имеющемуся знанию – заметьте, не дополняет его, а именно ему противоречит! – того быть не может. А кто утверждает противное – тот или малограмотный или жулик. В каждый институт такие стадами ходят. Правда, на лучи смерти они не замахиваются. Все больше с лекарствами от всего разом. Я с ними дело стараюсь не иметь.

- Понимаю вашу позицию и ценю вашу откровенность. Так что двойное спасибо, что все-таки пришли. И не просто пришли, а внимательно посмотрели и свои впечатления высказали. Надеюсь, и вы меня понимаете.

Церемонно распрощались, и Игорь отправился к себе в Институт. Больше ему ни Нивинский, ни кто бы то ни было другой из кагебешного научного отдела не звонил. Не звонили, как он позже выяснил, и тому биохимику из университета, который Игоря так безоговорочно поддержал со всей приличествующей случаю отрицательной энергией. Как обстояло дело с остальными экспертами он не знал, да особо и не интересовался. Тем более, что можно было и не сомневаться – Нивинский со товарищи от своих поисков и проверок, как он сам и говорил, легко не откажутся. В конце концов, у них тоже начальство есть, которое в науке понимает не сильно, а вот американцев уесть хочет с исключительной силой. Так что бодяге этой конца не предвидится! Только толку в ней...

Много позже, вспоминая про всю эту дурацкую историю, Игорь с интересом подумал, а куда, собственно, все эти наработки по загадочным лучам и всякому тому подобному делись в бурном круговороте девяностых? Черт его знает, вдруг и впрямь в одном случае на тысячу чего-то там такое могло проклюнуться... Не с горшковскими лучами смерти, конечно, а с чем-нибудь менее или, точнее, не столь очевидно махинаторским... Хорошо, если все это в конечном итоге все тем же американцам и досталось – либо загнали, либо просто подарили заокеанским коллегам начальники подполковника-кандидата, а если все это где-нибудь в Ливии или Ираке очутилось? Лучше бы не надо... А то чушь, не чушь, а чего не случается...

ИСТОРИЯ ОДИННАДЦАТАЯ. САМАЯ ГЛАВНАЯ ТАЙНА

I

Оппонировать чужие диссертации Игорю приходилось нередко. И чем дальше, тем больше: ничего удивительного – с возрастом рос и авторитет. Поэтому когда ему позвонил один довольно хорошо знакомый по конференциям и статьям университетский коллега и спросил, не согласится ли он быть официальным оппонентом на кандидатской одного из его аспирантов по достаточно близко к игоревым делам теме, то Игорь, естественно, согласился и лишь попросил прислать официальное письмо со всеми положенными формулировками, названиями и датами. Письмо вскоре и последовало, правда, оказалось оно не из Университета, как почему-то полагал Игорь, а из какого-то ведомственного института совершенно незнакомого Игорю пищевого профиля. Да и сама диссертация была с каким-то не совсем привычным для его непосредственных интересов названием. Что-то вроде “Биосовместимые полимерные пищевые добавки для стабилизации колбасных эмульсий”. Хотя давать задний ход было поздновато – письмо, наряду со всем прочим, сообщало, что Игорь уже официально утвержден оппонентом по этой работе, но тому самому университетскому коллеге он, все-таки, позвонил.

- Не переживай, - сказал тот – извини, конечно, что сразу не сказал, кто и откуда, но как-то и в голову не пришло. Сам понимаешь – в каких только местах аспирантов у нас ни бывает! Вот и пищевик оказался. Но, в принципе, это точно по твоему профилю – как раз на границе химии – он эти самые новые добавки под моим чутким руководством синтезировал, физики – стабильность эмульсий хоть в колбасе, хоть еще где все равно стабильностью эмульсий и остается, и биологии – поскольку будущий потребитель колбасу с этими добавками жрать и усваивать должен. То есть как раз твоя физико-химическая биология. Разберешься запросто, тем более, что я его заставил туда побольше теории и всего такого напихать. И для солидности, и для интереса.

Звучало убедительно, и Игорь упираться не стал. Только попросил прислать работу пораньше, чтобы без спешки толком разобраться и поговорить, если понадобится. На том и порешили. И вот через какое-то время получает Игорь на официальном бланке письмо, где секретарь ученого совета, на котором предстояла защита, просит его прислать заверенное Первым отделом подтверждение того, что у него, Игоря, имеется официальное разрешение на работу с секретными материалами, так называемый допуск, а получив это подтверждение, ученый совет немедленно вышлет ему диссертацию для ознакомления и подготовки официального отзыва.

При таком обороте дел Игорь слегка подобалдел. Ну, для начала, ему, естественно, показалось совершенно невероятным, что засовывание в колбасу эмульгаторов является государственным секретом. Ладно бы еще какие-нибудь эмульсионные смазки для оружия или танковых гусениц, но колбаса-то тут причем? Но это было хоть и непонятным, но не страшным. Куда хуже было то, что у Игоря, как, впрочем, и у всех в Институте, никаких допусков к секретности не было. Так уж решили Генеральный с Директором, чтобы не осложнять жизнь ни себе, ни сотрудникам. Да и сам Игорь ни с какой секретностью связываться не хотел – никогда не знаешь, где эта пакость могла отозваться: хорошо если просто лишняя бумажка в досье заляжет, а то ведь возьмут и перестанут в загранки выпускать как носителя особо секретной пищевой информации. В общем, получалась полная запятая. Пришлось звонить в тот самый защитный ученый совет. Так, мол, и так, но справки предоставить не могу, поскольку к секретности не допущен.

- Что же нам теперь делать? – искренне огорчился секретарь совета – Ведь вы уже всеми инстанциями утверждены! А менять оппонента на закрытой диссертации – это целая морока, да и на несколько месяцев защиту придется отодвигать. Диссертант очень огорчится, да и с другим оппонентом передоговариваться. У нас никому и в голову не могло придти, что у кого-то допуска нет. Как же вы там работаете?

- Вот так и работаем, - голосом неполноценного ответил Игорь – Сами не можем понять, как это мы без допусков справляемся. Ну хоть какой-нибудь выход есть из такого положения? Только сразу предупреждаю – ради одной вашей защиты я никакой секретности оформлять не буду, да и наше руководство мне все равно этого не позволит.

Секретарь задумался.

- Знаете что, дайте мне телефон вашего Первого отдела. Попробуем с ними напрямую эту проблему обсудить, а когда что-то прояснится, то или мы или они сами с вами свяжутся и скажут, что и как. Ладно?

Телефон Игорь, естественно, дал, но и сам тут же поспешил в этот самый Первый отдел заглянуть, чтобы из первых рук проинформировать о ситуации, да заодно и сказать, чтобы ни при каких обстоятельствах никакой секретности ему без его ведома не оформляли, поскольку он этого категорически не хочет, да и в его текущих международных сотрудничествах это может помешать, чем и Генеральный и Директор будут очень недовольны. После этого визита на душе стало поспокойнее, а то кто его знает, о чем эти секретчики между собой договориться могут – без тебя тебя женят и бегай потом доказывай, что ты не верблюд!

Как уж там шли советовско-первоотдельские переговоры, Игорь не знал, но родная бюрократическая система не подвела. Через какое-то время ему сообщили, что оппонировать ему, все-таки, придется, но, с учетом всех обстоятельств, ему, в виде исключения, оформят разовый допуск к секретным материалам, который никак на его научной жизни не отразится и даже в отделе кадров фиксироваться не будет. Ну, а уж что касается неразглашения узнанных государственных тайн после истечения срока этого допуска, который будет ограничен только одним-единственным месяцем, то соответствующим инстанциям остается надеяться только на его советский патриотизм и врожденную порядочность. Подивившись выкрутасам родной системы охраны гостайн, Игорь подписал соответствующую бумагу, позвонил в пищевой ученый совет, где, естественно, уже были в курсе, и стал ждать присылки диссертации. И ждал он этого, прямо скажем, с большим интересом, поскольку уж очень хотелось выяснить, что же за тайна хранится в отечественной колбасе.

Заинтригованный Игорь поделился ситуацией с некоторыми из приятелей и коллег, в результате чего разнообразные гипотезы посыпались как из решета. Чего только ни приходило в ученые головы – начиная от того, что ведомственный институт со специализацией по мясо-молочному профилю вполне может одновременно заниматься и разработкой какого-нибудь биологического оружия, отчего, на всякий случай, автоматически секретит всю выходящую их его недр научную и техническую продукцию, и до того, что советскими колбасниками все в тех же военных целях может разрабатываться какой-нибудь специальный террористический колбасный продукт для заброски во вражеский тыл, поскольку, поев его, потенциальный противник стремительно вымрет от жесткого поноса. Тут уж, конечно, родному пищепрому равных быть не могло! Звучало, конечно, полным бредом, но никто и не подозревал, как, в общем-то, недалеко от печальной правды подобные гипотезы находились.

Да и самому Игорю вспомнились две истории из его собственного недалекого прошлого, которые, на его взгляд, тоже могли иметь непосредственное отношение к колбасной секретности и уж, во всяком случае, к колбасно-сосисочным изделиям.

II

Первую занимательную и, в какой-то мере, даже знаменательную историю ему когда-то рассказал приятель, работавший в крупном медицинском центре и составивший себе вполне заслуженную известность как большой специалист по сердечным заболеваниям. Эта известность однажды привела к тому, что его пригласили поучаствовать в консилиуме по поводу состояния сердечной мышцы одного из самых главных на тот момент людей в государстве. По требованию больного, с которым спорить никто не смел просто по определению, консилиум проходил непосредственно у его больничной кровати. И надо же такому получиться, что именно предложение игорева приятеля использовать кое-какие не самые очевидные методы лечения как раз и заинтересовало лежачего начальника, так что, в конце концов, было консилиумом принято в качестве магистрального пути к необходимому всей стране выздоровлению. Результатом такого решения были несколько косых взглядов со стороны официальных правительственных лекарей, сравнительно быстрое возвращение высокопоставленного пациента к своей многотрудной деятельности на благо советского народа и всего прогрессивного человечества, мгновенно введение приятеля в ареопаг кремлевских консультантов и – вершина всего – стремительно последовавшее переселение его семейства из двухкомнатной квартиры в блочном доме на самом излете Хорошовки в шикарную трехкомнатную квартиру улучшенной планировки в непосредственной близости от улицы Алексея Толстого, на которой проживали некоторые из его новых пациентов. Игорев приятель отнесся к таким положительным изменениям в своей жизни хотя и не без удовольствия, но вполне философически, а потому хотя бы полставочную работу в своем прежнем центре сохранил – мало ли как оно в будущем повернется… Для Игоря же результатом такого резкого повышения социального статуса приятеля стало то, что бывая у него в гостях, он несколько раз имел честь наблюдать в непосредственной от себя близости – в шикарном холле с молодцеватым дежурным за столиком с телефоном или даже в лифте – такие значительные лица, кои до этого попадались ему на глаза только на телеэкране в программе “Время”. Да, и еще целый ряд интересных рассказов приятеля, которому многие нравы его новой среды обитания долго еще казались в диковинку. Вот один из них и выплыл в памяти как нельзя кстати.

Дело в том, что у этого самого приятеля было два сына погодка, которых он после переезда естественным образом перевел из задрипанной окраинной школы с постоянным недокомплектом потребных учителей в новую, расположенную прямо по соседству и знаменитую на всю Москву престижем, шиком, плавательным бассейном для младшеклассников, образцовыми как по подготовке, так и по анкете преподавателями, углубленным изучением иностранных языков, бутербродами с икрой в группе продленного дня и, разумеется, значительным количеством учеников, являвшихся детьми или внуками тех особо важных лиц, чьи фамилии регулярно появлялись под публиковавшимися в самой центральной прессе некрологами… В общем, понятно. Так что жители соседних домов даже и не удивлялись тому, что к моменту окончания уроков у школьных ворот теснились разнообразные вылощенные машины с госномерами, присылаемые для развоза по домам малолетних носителей громких имен.

Как бы то ни было, будучи мальчиками воспитанными и мирными, да к тому же еще старательными учениками, дети игорева приятеля прижились в этой школе неплохо, придясь вполне по сердцу как учителям, так и одноклассникам. В результате, то один, то другой приглашался в гости новыми друзьями на дни рождения и тому подобные светские мероприятия, и порой, когда они называли имя очередного виновника или виновницы торжества, родительские сердца слегка екали, поскольку стремление не подходить к высшему начальству ближе, чем надо для выполнения служебных обязанностей, сидело у них в крови. Но делать было нечего – не нарушать же естественного хода жизни малолеток непонятно даже под каким предлогом – и сыновей возили, куда и когда было назначено, а потом и забирали, во сколько было заранее оговорено. Так что, когда приблизился день рождения одного из их собственных пацанов, у того даже и минутного сомнения не возникло, что теперь и он должен созвать к себе всех новых приятелей для совместного увеселения. Добро родителей было получено, выбранные в качестве гостей одноклассники приглашены, а папе с мамой был вручен список их имен с телефонами, по которым надо было звонить и договариваться о привозе и увозе доброй половины потенциальных гостей, поскольку эта половина представляла, так сказать, спецсемьи, а потому и находилась под усиленной заботой.

Как рассказывал впоследствии игорев приятель, все шло в пределах нормы, высокопоставленные родители или деды добросовестно записывали адрес и указания, как добраться, и, в свою очередь, сообщали номера машин и имена шоферов, которые во взаимно оговоренное время будут ждать дите у подъезда. Забавная запятая нарисовалась только в одном случае. Серьезная дама из самых-самых верхов, назвавшаяся бабушкой очередного приглашаемого, устроила отцу новорожденного форменный допрос. Сначала она тоном классной дамы, разговаривающей с провинившимся учеником, потребовала полный список избранных и званых. Когда оказалось, что все они из того же класса, что и ее внук, и многие даже бывали в качестве гостей этого самого внука у неё в доме, то это произвело явно благоприятное впечатление, и голос ее несколько смягчился. Потом она попросила перечислить предполагаемые игры и развлечения, предостерегла против открывания балконных дверей во время веселья, попросила дважды за вечер позвонить с кратким отчетом о происходящем и, наконец, когда игорев приятель уже считал, что дело сделано и добро последует вот-вот, она неожиданно поинтересовалась:

- А чем вы их предполагаете кормить и поить?

- В каком смысле?

- В буквальном – у вас что на столе будет?

- Ну, как – сначала закуски, потом горячее, потом сладкое и чай. Пепси купили и “Байкал”. Сильно охлаждать не будем, чтобы никто не простудился. Я, все-таки, врач.

- А какие закуски?

- Обычные, - отвечал все сильнее удивлявшийся приятель, - Колбаса, рыба, салаты. А что, у вашего мальчика какие-то противопоказания? Скажите – я сам прослежу.

- Нет, с ним все в порядке, - сухо ответила начальственная бабушка, - А колбаса какая?

- Ну, я не знаю пока. Какую жена принесет – докторская там, сервелат, может быть, буженина или еще что.

- Надеюсь, колбаса будет не сетевая?

- Нет, я же сказал – докторская, сервелат…

- Я понимаю, что вы сказали. Я спрашиваю – не сетевая?

Игорев приятель решил, что или он или она сходят с ума, поскольку о колбасе с таким названием он никогда даже не слыхал.

- Простите, что это за колбаса такая? По-моему, мы такой вообще никогда не покупали. Какая-то новая диетическая?

Дама на другом конце провода явно начала злиться.

- Вы что, не понимаете, когда с вами русским языком разговаривают? Я спрашиваю, откуда ваша колбаса берется? Где вы ее приобретаете? Надеюсь, не в обычной торговой сети? То есть, не сетевой же колбасой из какого-нибудь Гастронома вы наших детей кормить будете! Если уж не из нашей столовой, то хотя бы из продуктовой “Березки”?

Как рассказывал потом Игорю приятель, тут до него, наконец, начало доходить, что слово “сетевая” обозначает вовсе не какой-то доселе ему неведомый деликатесный сорт, а источник приобретения товара. И если товар этот покупался не в специальной правительственной столовой на Серафимовича и даже не в валютной продуктовой лавке для иностранцев, а в простом городском магазине, то есть в самой что ни на есть плебейской общей торговой сети, вот тогда-то он и приобретал наименование “сетевого”, что, по-видимому, означало физическую невозможность употребления его в пищу избранными товарищами из руководства, а также членами их продвинутых семей. Как это было ни печально, но успокоить требовательную бабушку он не мог. Пришлось сознаться, что колбаса, хотя и по блату – знакомый его жены был завотделом в продуктовом – но из магазина общего пользования. Телефонная бабушка от ужаса на некоторое время онемела, а потом каменным голосом сообщила, что здоровьем внука она рисковать не может, а потому на дне рождения его не будет. И не было… Впрочем, дети этого единичного отсутствия не заметили и веселились от души. Да и колбасу подъели до кусочка, и никто из родителей потом с жалобами не звонил. Но вот термин “сетевая колбаса” запомнился…

И кто его знает – может быть секрет заключался в процессе производства колбасы для товарищей из руководства?

III

Второе игорево колбасное воспоминание носило сугубо личный, можно даже сказать, семейный характер, отчего, впрочем, менее болезненным не становилось. Дело в том, что на соседней с игоревым домом улице был небольшой, но вполне приличный молочный магазин, где они обычно и отоваривались всякими пищевыми товарами первой необходимости типа молока, масла, яиц, сыра и колбасы. Правда, существенным преимуществом этого магазина по сравнению с сотнями ему подобных разбросанных по всей Москве было то, что в пределах чуть не пешего хода от него располагались сразу три – все-таки, центр он и есть центр! – продуктовых “Березки”, то есть сразу три магазина, где за свои свободно-конвертируемые отоваривались самыми лучшими возможными на просторах родины чудесной продуктами (уж, точно, не сетевыми!) многочисленные московские иностранцы и все более растущие в числе и в потребностях отечественные валютообладатели. Казалось бы, ну и что тут такого, что Игорю с домашними до “Березок”? Так сказать, что им Гекуба, что они Гекубе? Но в реальной жизни взаимосвязи образуются самые необыкновенные. Вот и тут образовались. Дело в том, что любые продукты, даже самые валютные, имеют свой строго определенный срок реализации, отмеченный, к тому же, и на упаковке. И, разумеется, привыкший к деликатному питанию цивилизованный иностранец, на за какие коврижки просроченный продукт не купит, а рассчитывать на менее требовательных соотечественников тоже не резон, поскольку пока они эти просроченные деликатесы будут разбирать, иностранцы таких скандалов наустраивают и такого своим посольским врачам наговорит, что неприятностей не оберешься. Поэтому все эти “Березки” регулярно проводили операцию так называемого “развалючивания”, то есть отбирали товары, пережившие свой законно отпущенный век или слишком близко к нему подошедшие, и отправляли их для реализации – не пропадать же добру! - в расположенные по соседству (возить еще куда-то – только зря на транспорт тратиться) обычные городские продуктовые магазины соответствующего профиля. Вот именно благодаря такому положению вещей, в булочных, молочных и бакалеях того района, где проживал со своим небольшим семейством Игорь, время от времени, но уж куда чаще, чем в магазинах любого другого микрорайона, появлялись то какие-то невиданные консервы, то красивые пачки зарубежных крекеров и печений, то еще что-нибудь настолько привлекательное, что никто из случайно ухвативших подобный товар счастливчиков ни на какие даты и смотреть не думал. Игорь с домашними больше всего любили аккуратно упакованные в прозрачную пленку и уже расфасованные сыры, которые как раз в их молочном время от времени и появлялись. Но как-то раз случилось нечто уж совершенно невиданное, и в той же молочной его жена набрела на высокие и элегантные банки с консервированными сосисками. Надо ли говорить, что взято их было столько, сколько позволяли спонтанно возникшие правила немедленно сформировавшейся очереди – во всяком случае, досталась им не одна банка, а целых две или даже три.

Прямо тем же вечером одну банку к ужину и открыли. И когда сварилась и была разложена по тарелкам картошка, жена положила уже млевшему от здорового мясного запаха Игорю и заинтригованной родительским волнением, настроившим ее на какие-то необыкновенные деликатесы, Дашке, а потом и себе по три упругих темно-коричневых изделия чьей-то чуждой пищевой промышленности, которые не только по запаху и виду, но и по вкусу оказались совершеннейшим мясом и ничем, кроме, разве что, формы, не напоминали вялые бледно-розовые с желтизной продукты московского мясокомбината, обладавшие, помимо отвратительного химического запаха, еще и гнусным бумажным вкусом. Игорь с женой жадно стали заглатывать случайную добычу, восторгаясь качеством и растравляя друг друга воспоминаниями, как в далеком своем детстве им тоже приходилось жевать нечто подобное, свободно продававшееся тогда в любом продуктовом! И в разгар такого приятного ужина они неожиданно заметили, что Дашка, отъев только половину одной сосиски, с откровенной мукой смотрит на остальную порцию и продолжением еды явно тяготится.

- Ты что, дочь, притормозила, - удивился Игорь – такую вкуснятину и с такой брезгливой миной! Забаловали мы тебя совсем!

- Дашенька, а ты себя хорошо чувствуешь? – выдвинула свою версию жена – Живот не болит?

- Не буду я ЭТОГО есть! – отрезала дочь – Это дрянь какая-то, а не мясо. Вы меня нарочно обманываете. Просто настоящих сосисок не достали, вот ЭТО и подсовываете! Я лучше одной картошки поем.

- То есть, как это – не мясо? Уж если это тебе не мясо, то чего же ты хочешь? – в один голос возопили потрясенные такой реакцией любимой дочери родители.

- Сосисок хочу! Только настоящих! Таких, как мама всегда покупает. Розовых, а не черных. В пакете. Цепочкой. Из мяса!

И тут только до ошеломленного Игоря дошло, что Дашка, которая за свои без малого восемь лет ничего, кроме тех самых розовых-в пакете-цепочкой не видавшая, пребывает в полной уверенности, что именно эта смесь измельченной туалетной бумаги с какими-то неведомыми пищевыми отходами и является МЯСНЫМИ сосисками! И запах и вкус настоящего мясного фарша приняла за что-то несъедобное! Он не сказал ни слова. Промолчала и жена, понявшая по его лицу, что от любых разговоров пока лучше воздержаться. И только Дашка, счастливая от того, что никто в нее не впихивает какой-то несъедобной ерунды, быстро доглотала картошку, допила чай и уселась в столовой перед телевизором. Игорь, механически дожевал потерявший для него вкус деликатес, молча поднялся, ушел в спальню, лег на кровать и тупо уставился в потолок. Потом подошла жена, села рядом и погладила его по голове.

- Послушай, - сказал Игорь – ты понимаешь, что наша дочь растет, не зная вкуса нормальных сосисок? Ее приучили жрать крахмал, как будто так и надо. А я, здоровый и толковый мужик, как бы даже и ничего сделать не могу. Это что – нормально?

IV

Так что, поговорив с коллегами и поперебирав впечатления из собственной жизни, Игорь ощущал себя уже не таким полным профаном в колбасоварении, как опасался вначале. Но самому почитать работу все равно не терпелось. Вдруг еще какие незнакомые горизонты откроются!

Долго ждать не пришлось. Примерно через пару недель после того, как вопрос о его временной секретности был решен положительно для обеих заинтересованных сторон, и за месяц до назначенного дня защиты Игоря вызвали в Первый отдел их Института и под расписку вручили доставленный специальной почтой пакет. В нем, как понятно, и была эта загадочная работа.

- Вообще-то, по правилам надо было вас прямо тут и усадить эту диссертацию читать, – назидательно сказала первоотдельская начальница – да уж ладно. Полагаемся на вашу аккуратность. Работайте у себя в кабинете, но больше никуда диссертацию не выносите и никому не показывайте. А когда отзыв напишете, приносите сюда. Мы вам его сами в отделе кадров заверим, свою визу поставим и в тот институт отошлем. Черновики и лишние экземпляры уничтожьте.

Чувствовалось, однако, что инструктирует она Игоря больше для порядке, поскольку и сама к секретной колбасе с большой серьезностью не относится. Тем не менее, обещание строго следовать всем указаниям было дано. После этого Игорь направился к себе и, отложив все другие занятия, немедленно приступил к чтению. И чем дальше читал, тем больше удивлялся. Сперва диссертант вполне понятно разъяснил, что потребительские качества колбасы находятся в прямой зависимости от внешнего вида и, главное, стабильности образующего ее фарша. Спорить с этим было трудно, хотя Игорь про себя полагал, что и вкусовые качества – тоже не последнее дело, но про это текст диссертации как-то не упоминал. Затем – и опять вполне логично – объяснялось, что стабильность колбасного материала зависит и от качества эмульгаторов, после чего длительно разбирались недостатки эмульгаторов, находившихся в промышленном применении на тот далекий день. Отсюда диссертант плавно переходил к своим (или своего научного руководителя) соображениям о том, какими качествами должны обладать эмульгаторы действительно хорошие и даже не уступающие зарубежным образцам. Потом шел раздел вполне добротной химии, растолковывающий, как, собственно, эти новые эмульгаторы синтезировались и изучались. Потом начинался кусок физики, использованной для изучения свойств новых веществ воде и в биологических средах. И только когда было ясно показано, что предложенные вещества и впрямь хороши до невозможности, автор переходил к описанию результатов опробывания своих эмульгаторов в реальных колбасах, опытные партии которых были изготовлены на одном из московских мясокомбинатов. Разобравшись во всей химии и физике, Игорь заудивлялся как мог – ни в чем из того, что он прочел, не было и намека на какую-нибудь секретную или даже просто необычную технологию. Да, придумано и сделано все неплохо, и даже наверняка полезно, но никаких откровений, оправдывающих необходимость допуска, не было и в помине. Оставалось только согласиться с тем, что пищевики эти и впрямь, наряду с колбасными добавками, варят у себя какую-то оборонную (или атакующую?) дрянь, почему все у них и засекречено.

Поначалу он чисто колбасный раздел и читать не хотел – с наукой он разобрался, а качество колбас пускай второй оппонент анализирует – он как раз из Мясо-Молочного института. Ему и карты в руки. Но врожденная добросовестность не позволила ему отложить пухлый переплетенный том, и, вздохнув, он начал просматривать описание того, как, можно сказать, “заиграли” колбасы с этими новыми эмульгаторами. Результаты экспертиз по оценке внешнего вида, длительности хранения и всяких других промышленно значимых колбасных параметров были сведены в бесконечные таблицы. И открывала этот ряд довольно незатейливая таблица, описывавшая состав колбас, принявших участие в испытаниях. Игорь начал читать. Лучше бы он этого не делал…

Первой в этой открывающей раздел таблице числилась какая-то довольно известная в покупательских кругах колбаса, “Столовая”, кажется... И по графам был заботливо рассортировано то, из чего она была изготовлена: белок соевых бобов – 45 процентов, измельченный хрящ крупного рогатого скота – 35 процентов, пищевой крахмал – 12 процентов, соль и разные другие специи – 3 процента, обладающие запахом мяса отдушки – 2 процента, пищевые красители – 2 процента и, наконец, разработанные диссертантом добавки, обеспечивающие стабильность колбасной эмульсии – 1 процент. В сумме – правильные 100. Заинтересованный Игорь углубился в изучение композиций разных использованных в диссертационной работе “Столичных”, “Молочных”, “Любительских” и “Особых”. И вот именно тут, разглядывая вдоль и поперек таблицу, представлявшую сравнительный состав хорошо знакомых ему по прилавкам продуктовых магазинов и по домашнему столу колбас, Игорь внезапно понял, что именно составляло основную (и, нет сомнений, вполне обоснованную) секретность всей работы. И даже не только самой снабженной ограничительным грифом единичной диссертации. И даже не просто секретность, над которой так дрожали закрытый ученые совета и первые отделы. А ту самую-самую Главную Тайну социалистической державы, которую Мальчиш-Кибальчиш дедушки Гайдара ни за что и никогда не выдал бы проклятым зажравшимся буржуинам – в сетевой мясной колбасе, отпускаемой советским людям, МЯСА НЕ БЫЛО!

Пост-скриптум. А диссертация оказалась вполне хорошей. И добавки мужик придумал и синтезировал отличные. И не его вина, что добавляли их не в нормальный колбасный фарш, а в смесь разной с трудом перевариваемой даже привычными ко всему советскими желудками дряни. Так что и отзыв Игорь написал похвальный, и выступил тепло, и искомую и вполне заслуженную степень кандидата наук соискатель получил быстро и без проблем. Вот только задумываться по поводу того, до каких же пор должен он кормить семью белком соевых бобов вкупе с измельченным хрящем и крахмалом, так что дочь его вкус настоящего мяса уже принимает чуть ни за отраву, стал он все чаще и все сумрачней...

ИСТОРИЯ ДВЕНАДЦАТАЯ. ВЫЕЗДНОЕ МЕРОПРИЯТИЕ

I

Организовывать и проводить всяческие конференции и симпозиумы, особенно, с приглашением гостей из разнообразных развитых зарубежных стран в игоревом Институте, да и во всем их заведении, любили и даже очень. Какой еще повод может быть удобнее этого, чтобы продемонстрировать себя мировому научному сообществу, завязать полезные знакомства среди сливок этого самого сообщества, да еще в придачу почти наверняка получить ответное приглашение (естественно, в первую очередь, для начальства) поучаствовать в какой-нибудь аналогичной конференции в привлекательном забугорье, да еще, разумеется, за счет приглашающей стороны? Так что для вящей славы институтской и в расчете на ответные любезности различные научные посиделки устраивали так часто, как только мог выдержать бюджет их организации, да и всего министерства. Не зря же, как поговаривали многие, слово их Босса значило не меньше, а может быть даже и побольше, чем слово самого министра. И, в результате, за Институтом – самим по себе или в составе всего НТЦ – к середине восьмидесятых значилось никак не менее десятка успешных мероприятий и целая прорва научно-технических соглашений и сотрудничеств с аналогичными центрами Штатов, Франции и существовавшей тогда еще ФРГ. Про соцлагерь и говорить не приходилось - стажеры из разных чехословакий, болгарий, польш и гедеэрий в Институте буквально толпились, а ехать председательствовать на очередном СЭВовоском сборище в какой-нибудь, скажем, Братиславе Директор уже откровенно брезговал, предлагая начальнице целого специально организованного отдела международного сотрудничества самой объяснить устроителям, как он занят и почему на этот раз приехать не сможет, и оформить документы какому-нибудь из особо доверенных завлабов ему на замену.

Однако, как известно, постоянное повторение одного и того же, пусть даже и хорошего, постепенно приедается. Так что, начиная с какого-то момента, руководство почувствовало, что интерес солидных по положению и позициям западных представителей к традиционным встречам в Москве или Ленинграде и к недельным циклам типа “Шереметьево-Интурист-конференцзал-ужин в “Арагви” с икрой и коньяком-конференцзал-Третьяковка-Новодевичий-конференцзал-Большой с “Лебединым озером”-конференцзал-банкет в “Национале” с той же икрой, но уже с водкой-Пулково-Дворцовая-Эрмитаж-и снова Шереметьево с ВИП-залом” постепенно падает, и уровень представительства серьезного заграничья на подобных научных посиделках становится все ниже. А с молодых и не обросших должностями и возможностями американских и французских профессоров толку (в том смысле, в каком его понимала советская сторона) тоже становится все меньше. Наметился, так сказать, кризис жанра. Надо было изыскивать новые возможности. Именно в рамках этих поисков на одном из Ученых Советов Директор выступил с идеей провести очередной запланированный симпозиум не в заезженных Москве или Ленинграде, а где-нибудь в более необычной обстановке. Так сказать, ударить по заевшимся иностранцам выездным мероприятием с экзотикой. Местом удара был выбран один из исторических центров в Средней Азии, в котором, как раз к случаю, размещался сходный с Институтом по профилю научный центр. Весь народ предложение воодушевленно поддержал – кому не охота за казенный счет пожрать первосортных фруктов и потаращиться на пятисотлетние минареты? Представленный на рассмотрение Боссу проект получил полное одобрение, и теперь уже сам Босс на самом верху вентилировал целесообразность подобного мероприятия. На самом верху тоже решили не упускать удобного случая продемонстрировать зарубежной научной общественности в лице ее избранных представителей, что в Союзе и помимо Москвы и Ленинграда есть, на что посмотреть, а заодно ненавязчиво показать на примере небывалого расцвета республиканской науки, до каких высот поднимает даже когда-то самые отсталые окраины нерушимая дружба народов, населяющих социалистическое отечество.

В общем, дело закрутилось так стремительно, что все только диву давались. И с республиканскими властями связались и получили от них заверения в полной поддержке, равно как и обещание провести прием гостей на самом высшем уровне. Тем более, что, как сообщили хорошо осведомленные институтские круги, с республиканским Первым Босс был неплохо знаком лично. И на экзотическую наживку клюнули даже самые-самые из приглашенных зарубежных светил, включая и тех, кто уже не раз топтал московские и ленинградские мостовые. И денег на мероприятие выколотили с лихвой, так что решено было пригласить и, соответственно, полностью оплатить шестнадцать закордонных докладчиков и столько же отечественных. Когда все эти волнующиеся известия распространились по городам и весям, то такое количество отечественных светил начало осаждать Босса и Директора просьбами рассмотреть их в качестве кандидатов на исполнение приглашенных докладов, что можно было только гадать, по каким критериям будут отобраны из них всего шестнадцать потребных душ. Как бы то ни было, список участников был с трудом и с обидами составлен, и Игорь с удовлетворением узнал, что он попал в число избранных. И хотя, естественным образом, большинство отечественных докладчиков представляло Институт, но все равно известие было приятным, поскольку и в самом Институте достойных и толковых людей было более чем достаточно.

Тут же начали доходить и интригующие сообщения об организационной стороне дела. Местное руководство, в предвкушении приезда самого Босса, предоставило для проведения симпозиума какую-то международную турбазу, на которой предстояло происходить программным докладам и проживать рядовым слушателям. А вот для докладчиков и руководителей встречи была обещана – ни много ни мало! – загородная дача (или, по официальному, база отдыха) республиканского ЦК и персональные машины для доставки этих особо почетных гостей от места жительства до симпозиальной турбазы. Обслуживать переводческие и туристические нужны гостей будет спецбригада местной молодежи, набранная из детей республиканской элиты – пусть пооботрутся... Ну и все такие прочие выкрутасы, которые только патриархальная провинция и могла еще предоставить, поскольку всё повидавшие столичные центры уже постепенно от излишнего подобострастия отказывались.

Ранняя московская осень только-только начинала слегка прихолаживать длительную августовскую жару, когда в столицу стали съезжаться докладчики. Организаторы решили, что будет удобнее, если слушатели – представленные исключительно родными российскими гражданами – доберутся до далекой среднеазиатской турбазы своим ходом, а вот всех докладчиков, в первую очередь, потому, что среди них так много иностранцев, сначала соберут в Москве, а потом одним гуртом (по-видимому, чтобы легче было присматривать) вместе с верхним слоем организаторов отправят спецрейсом прямо к нужному месту. Так все и произошло. Самолет со слегка взбудораженными от предчувствия будущих впечатлений делегатами – и, надо сказать, что соотечественники суетились нисколько не меньше, чем иностранцы – приземлился ближе к вечеру, всех провели на выход через коридор для ВИПов к уже стоящему на приаэропортовской площади под парами “Икарусу”, чемоданы слегка было заволновавшихся гостей были доставлены с совершенно невероятной для Аэрофлота быстротой – одно слово, спецрейс!, и не прошло и четверти часа с момента касания шасси посадочной полосы, как “Икарус” уже лихо летел по темнеющему шоссе, сопровождаемый со всех четырех сторон почетным ГАИшным эскортом, не жалевшим ни сирен, ни проблесковых маячков, то бишь, мигалок. Иностранцы от такой невероятной картины только ошарашенно выкатывали глаза и все допытывались у советских попутчиков, не от неведомых ли местных разбойников охраняет их доблестная полиция и что надо делать, если разбойники, все-таки, нападут? Единодушные разъяснения, что это всего лишь знаки исключительного почета и уважения, а не что-нибудь иное, заставили иностранные глаза выкатиться еще дальше, но, во всяком случае, следы страха из них убрали.

Через полчаса автобус уже подкатывал к зданию республиканского ЦК, откуда гостям предстояло ехать на дачу уже на временно закрепленных за ними персоналках. В ответ на недоуменные вопросы иностранцев, а почему бы, собственно, им и не катить прямо к месту на так бодро взявшем старт автобусе, опять было сказано, что так требуется все из того же уважения и в соответствии с местными традициями. С традициями никто спорить не стал. Неизвестный и так и не представившийся, но весьма солидного вида человек совершенно по-ленински, прямо с цековских ступенек от имени высшего республиканского начальства поздравил вывалившихся из “Икаруса” делегатов с успешным прилетом и пожелал успеха в работе симпозиума, как и во всей их последующей научной карьере. После чего он сообщил, что сейчас надо будет разбираться по машинам, для чего его личный референт-переводчик будет зачитывать в определенном порядке имена гостей, которым и надо будет занимать свои места в очередной подъехавшей “Волге”, указав на свой багаж стоявшим рядом представителям местного оргкомитета, а они уж озаботятся водворением этого багажа в положенный багажник. Все приготовились. Зачтение имен и загрузка начались. Тут же выяснилась, что, все-таки, идеи полного равенства в принимающей республике еще не укоренились, поскольку каждая машина предназначалась либо для перевозки одного отдельно взятого иностранца, либо двух советских делегатов. Босс и Директор, естественно, проходили по иностранному разряду. У машин, как случайно выяснилось из ненароком оброненных слов кое-кого из на удивление неразговорчивых местных шоферов (впрочем, особо удивляться их неразговорчивости было нечего, учитывая кого они обычно возили и что им приходилось слышать), перед их приездом даже пепельницы были протерты свежими цветами жасмина, чтобы отбить запах табака, который мог кому-нибудь из почтенных гостей не понравиться.

Игорь оказался в одной из разящих жасмином машин с совершенно незнакомым ему и исключительно малоразговорчивым докладчиком-соотечественником откуда-то из Иваново. Так что примерно получасовую поездку на совершенно безумной скорости они провели в почти полном молчании, пытаясь уловить хотя какие-нибудь детали проносившегося за окном уже практически ночного пейзажа. Не уловили. Но внушительную кирпичную стену, вдоль которой машина ехала последние пять минут не заметить было невозможно. Как и еще более внушительные ворота, перед которыми их водитель притормозил, пропуская наружу другую машину, выезжавшую с застеночной территории. Поскольку встречный водитель несколько задержался в воротах, высунувшись из своего окна и заговорив о чем-то с охранником в милицейской форме, то водитель машины, где сидел Игорь, решил коллегу поторопить и несколько раз мигнул ему дальним светом. Свет явно подействовал, поскольку машина наконец тронулась, освобождая ворота. При этом Игорь отчетливо заметил, как в тот момент, когда дальний свет их машины высветил салон встречной, то два завидневшихся на заднем сидении силуэта мгновенно как бы нырнули вниз, к полу, совершенно исчезнув из глаз возможных наблюдателей.

- Шпионов, что ли, вывозят, что они так света боятся? – поинтересовался Игорь.

К его немалому удивлению, их промолчавший всю дорогу водитель откликнулся произнесенным исключительно мрачным тоном разъяснением:

- Каких шпионов! Блядей от кого-то из отдыхающих везут. Наш Первый-то не очень любит, когда так развлекаются, вот они сегодня девок и завозили, пока его нет. А наш свет увидели – сразу с сиденья на пол сползли и затаились: вдруг Сам или кто из главных помощников едет. А то заметят, да остановят – потом и объясняй, у кого в номере веселились. Тоже жизнь у них нервная, хоть и бляди...

Въехали на территорию мимо почтительно козырнувшего охранника, и теперь уже вместо повалившихся на машинный пол цековских блядей в свет фар “Волги” попали два никуда не прятавшихся сказочных, но при этом совершенно живых павлина, с достоинством сидевших, слегка покручивая по сторонам головами, на каких-то экзотических кустах с огромными белыми цветами. В общем, за две минуты навстречали живности на все вкусы.

- Шахерезада какая-то! – произнес ошеломленный этим биением жизни сосед Игоря по машине, не подозревая даже, как недалеко от правды он находился...

Попетляв по заросшим ароматным аллеям, подсвеченным запрятанными в кустах фонариками, остановились у административного корпуса (по крайней мере, именно это было написано по русски и на местном языке на черной с золотом табличке слева от входной двери), и поднялись по ступенькам в просторный холл, куда водитель втащил и их чемоданы. В течение десяти минут в холле собрались пассажиры спецрейса. Непрерывно улыбающийся администратор объявил, что сейчас все будут распределены по номерам, при этом иностранные гости по одиночным, а отечественные – по двойным, и тут же дополнил, что двойные – это вовсе не гостиничные номера с двумя койками, а, скорее квартиры на двух жильцов с отдельными комнатами, так что все останутся довольны. И жильем, и питанием, и обслуживанием. Действительно, остались... Даже более чем... Хотя, наверное, каждый по своему...

II

Во всяком случае, для Игоря чудеса тысячи и одной ночи начались практически сразу после заселения. Его соседом по номеру оказался знакомый мужик из Минска. Даже не то, чтобы уж очень знакомый, но на союзных конференциях они несколько раз встречались и даже пару раз подолгу разговаривали про свою науку. Мужик был, по мнению Игоря, на редкость толковый и симпатичный, так что Игорь даже не очень удивился, узнав незадолго до этой самой конференции, что мужика этого, несмотря на относительную молодость (он был лишь немного постарше Игоря, то есть подбирался к сороковнику), не только избрали академиком республиканской академии, но и назначили директором большого республиканского же научного центра. Фамилия мужика была Мельченко.

К заветной двери они, получив от помощницы улыбчатого администратора ключи и маленькую картонку с аккуратно написанным на ней номером их будущего обиталища, подошли практически одновременно, каждый сопровождаемый представителем дачной обслуги с их багажом в руках. Вежливо потолкавшись перед входом - кого заводить и заносить первым - они, все-таки, оказались в номере и даже без сопровождающих лиц, оставивших их сумки в прихожей. Номер впечатлял - в нем были две выходящие в совершенно тропический и одурманивающе пахнувший сад спальни с отдельной ванной при каждой из них и большая общая комната со всеми положенными креслами, диванами, столиками и телевизорами, то есть, телевизор был один, но большой, а вот всего остального действительно присутствовало в ассортименте. На центральном столе стояла огромная хрустальная ваза, наполненная разнообразными фруктами, с которой соседствовали широкое блюдо с невскрытой ароматной дыней, глубокая чашка, наполненная крупными фисташками, и две бутылки пусть и местного, но зато десятилетнего коньяка. Это было как бы “добро пожаловать” от организаторов и местного начальства. Они поделили жребием комнаты, быстро раскидали вещи, ополоснулись и по обоюдному согласию сошлись в гостиной, чтобы, так сказать, взаимно прописаться под хозяйский коньячок с фруктами и орешками. Успели, однако, пропустить только по одной и скушать по два орешка. В дверь постучали. Игорь, сидевший ближе, открыл. На пороге возник здоровенный местный человек в безукоризненной тройке и при галстуке, невзирая на наружную тридцатиградусную жару.

- Могу я видеть профессора Мельченко? - вежливо поинтересовался он.

- Это я, - сказал Мельченко - чем могу служить?

- Мне поручено кое-что вам передать, - сказал безукоризненный абориген и, обращаясь к кому-то в коридоре, приказал - Заносите!

В дверном проеме появились два дюжих молодца в халатах и тюбетейках, каждый из которых держал в руках по здоровенному картонному ящику. Они быстро вошли и опустили ящики на пол у дивана, на котором сидели Игорь и Мельченко. После чего столь же быстро удалились. Здоровенный распорядитель лаконично промолвил:

- Записка внутри. Удачного отдыха! - после чего буквально испарился, бесшумно прикрыв за собой входную дверь.

Игорь повернулся к Мельченко, чтобы задать естественный вопрос о происхождении визитера и ящиков, но не успел. В дверь опять постучали. Предыдущая сцена повторилась, включая диалоги, до мелочей с тем только исключением, что на этот раз посланец неведомых сил был мелок и худощав. Число ящиков увеличилось до четырех. В течение следующих пятнадцати минут ситуация воспроизвелась еще два раза. После того, как пол в гостиной уставился восемью загадочными ёмкостями, стуки прекратились. Игорь и Мельченко в молчании подождали еще минут десять, после чего Мельченко невозмутимо произнес:

- На этот раз, похоже, все. Пора распечатывать. Помогай !

Они вскрыли ящики, в которых оказались похожие как близнецы вложения. В каждом случае один из ящиков содержал невероятной красоты местный халат с золотым шитьем, широкий шелковый пояс и яркую бархатную тюбетейку. Второй ящик был набит местными деликатесами с приложением все того же местного коньяка, число бутылок которого варьировало от трех до пяти.

- Ну вот, - сказал Мельченко, - с хорошим уловом! Делим все на двоих, и не вздумай отказываться. У меня этого добра уже столько, что за всю жизнь не сносить, не выпить и не съесть!

- Ну, если так... - промолвил потрясенный Игорь и шутливо добавил - Хорошо, все-таки, академиком и директором быть! Все само в руки идет!

Мельченко рассмеялся:

- Вот уж это тут точно не при чем! В гробу они видали всех этих республиканских академиков и директоров. В лучшем случае - люкс с бутылкой водки под гранат. Тут другое...

Игорь посмотрел на него в полном недоумении.

- Хорошо, - сказал Мельченко - разъясню. Но строго между нами. О-кей?

- Могила! - поднял руку в присяге Игорь.

- Видишь ли, тут все на другом уровне. Ты, конечно, не знаешь, но у нас в республике есть первый зампредсовмина по фамилии Мильченко. А республиканский первый зампред фигура с реальными возможностями. С ним лучше быть в хороших отношениях. Теперь смотри - как ты сам знаешь, годы мои не такие уж дряхлые, а на карьеру пожаловаться не могу. Мы-то с тобой знаем, что я действительно немало чего сделал. А начальственный народ в дальних провинциях свой вывод соорудил - ведь им что Мильченко, что Мельченко, да и на слух звучит практически одинаково - вот они и решили, что я его сын, которого он вверх тащит, как может. А сына ублажить, он и отцу какое слово хорошее передаст. Вот смотри на записки - одна от начальника местного Госплана, другая от секретаря обкома, третья от секретаря ихнего ЦК по промышленности и, наконец, последняя - от такого же местного первого зампредсовмина. Усек? Поскольку это уже совсем не в первый раз, то я довольно быстро разобрался. Честно говоря, даже самому Мильченко на одном совещании, где случайно пересеклись, рассказал. А он нормальный мужик, с юмором, только посмеялся - сами ведь несут, так что пей спокойно. Благословляю. Вот теперь и будем жировать. Хотя хозяева нас так поить-кормить будут, что все это нам вряд ли понадобится. Тогда с собой заберем - семьи побалуем. Ну, вперед?

Оттянулись по первое число, так что к открытию симпозиума еле выползли. Но тон их времяпрепровождению был задан! Так что и само открытие, и последовавшие за ним регулярные сессии оказались как бы необходимыми для восстановления сил перерывами в непрерывном празднике чревоугодия. Куда там Рабле с его детской средневековой фантазией! Учиться ему и учиться у простого советского начальника хозяйственного управления среднеазиатского республиканского ЦК!

Впрочем, как и предсказывал Мельченко, потребление продуктово-алкогольных благ всеми участниками происходило отнюдь не по номерам, а вполне централизованно и даже цивилизованно – в рамках совместных трапез, регулярно происходивших утром и вечером (днем был совместный со всеми остальными участниками, но от того не менее роскошный обед в украшенной живыми цветами турбазовской столовой на двести с гаком посадочных мест) в сказочной по интерьеру и обстановке столовой цековской дачи. За каждым из удостоенных быть поселенными на даче гостей было закреплено обозначенное именной табличкой на русском и английском место за бесконечным белоскатерным столом, на котором беспрерывно возникали разносимые вышколенными почище какого-нибудь “Метрополя” официантами шедевры среднеазиатской кухни под разнообразными экзотическими названиями, которые зарубежные гости старательно записывали на бумажных салфетках, чтобы, по черному напившись к концу ужина, забыть эти салфетки на измызганных тарелках и на следующий день начать все сначала. А не напиться было ну просто никак невозможно, ибо стол был буквально заставлен стеклотарой с разнообразной водкой московского розлива и всеми возможными продуктами вполне развитой винодельческой промышленности принимающей республики. К тому же, как поспешили заверить гостей хозяева, оплата за всю эту роскошь была в регистрационный взнос, который за приглашенных докладчиков внес Оргкомитет. И от такой неожиданной и оттого еще более прекрасной халявы ни американского, ни французского, ни, тем более, советского гостя было и за уши не оттащить!

А если добавить к этому буквально роившихся вокруг временных жильцов цековской дачи многочисленную лощеную местную молодежь самого симпатичного вида, представлявшую различные службы оргкомитета и готовую всячески способствовать исполнению мелких пожеланий дорогих гостей; ежедневные экскурсии по разнообразным занимательным и колоритным архитектурным и прочим достопримечательностям, проводимые в специально организованные свободные часы между последним докладом дня и первой рюмкой вечерней трапезы; сами эти трапезы, затягивающиеся с восьми вечера чуть не до полуночи; да, в конце концов, и достаточно интересную научную программу симпозиума, то народ откровенно все этим наслаждался. Иностранцы ели, пили, внимательно слушали доклады, задирали головы перед медресе и минаретами, любезничали с хорошенькими, как на подбор (а, может, подбор и правда имел место – кто их там разберет с местными законами гостеприимства), переводчицами, одновременно расспрашивая с неподдельным любопытством о всяких местных нравах и обычаях и отовариваясь экзотическими сувенирами. Все это несомненно не могло не способствовать росту дружбы и взаимопонимания, как и планировали высокие товарищи. Соотечественники ели и пили вдвое, на докладах иногда подремывали, не в силах перебороть усталость предыдущего вечера, сувениров приобретали не в пример меньше, а дружбу и взаимопонимание трактовали на свой лад, доставая не совсем скромными намеками или даже прямыми предложениями не только милых оргкомитетовских девушек, но и всех без исключения официанток и горничных, которые, надо отдать справедливость, на этой даче тоже были как на подбор.

III

Вот эта самая дружба народов именно в ее отечественном понимании (как, впрочем, и ее не всегда простые последствия) достигла, по мнению Игоря, своего апогея в инциденте, произошедшем с Лехой Силиным. Этот самый Леха, известный в Институте красавец, умница и весельчак, был к тому же холостяком и записным сердцеедом. При виде его млели все без исключения и скидок на возраст, внешность и семейное положение дамы, а слухами о его успехах в сердцеедении полнился не только Институт, но и многочисленные родственные организации. Сам Леха, впрочем, на все прямые мужские вопросы по этому поводу (как, впрочем, и на вопросы косвенные) только отшучивался и рекомендовал обращаться к первоисточникам слухов, которые, по его словам, знали все пикантные обстоятельства его жизни куда лучше, чем он сам. В общем, как бы там ни было, именно его выдающиеся мужские качества и послужили причиной одного, мягко говоря, деликатного инцидента.

Собственно, о самом инциденте или, точнее, о его первой и третьей фазах Игорь узнал несколько позже от почтившего его доверием Лехи, а для начала наблюдал только фазу два. И этой фазе два предшествовали некие события... Где-то день на третий или четвертый всем участникам конференции в качестве эстетического завершения традиционной вечерней пьянки, был предложен концерт местной рок-группы, причем организованный старательными хозяевами не где-нибудь в фанерном зале, а прямо в шикарном горном ущелье. Жившим на турбазе рядовым участникам до ущелья было пятнадцать минут пешего хода, а докладчиков-обитателей цековской дачи доставили к сердцу горных красот все те же закрепленные за ними машины. Всем посоветовали забыть о дневной жаре и потеплее одеться, чтобы не пострадать от вечернего холодка резко континентального климата принимающей республики. Народ на мероприятие пошел и поехал единодушно и с удовольствием – все надеялись, что именно этот вечерний холодок хоть как-то протрезвит после ужина и на следующее утро подниматься будет легче, чем обычно, а иностранцы в придачу предполагали приобщиться к достижениям советской рок-культуры, о которой до этого никакого понятия, естественно, не имели. Да, а вот именно Лехи, принадлежавшего к сословию докладчиков и наслаждавшего разгульной жизнью на привилегированной даче, в числе слушателей не оказалось, на что, правда, никто особого внимания не обратил – мало ли, может, перебрал и пораньше спать залег или, скажем, рок ему не по душе.

Как бы то ни было, представший перед глазами набившихся в быстро темнеющее ущелье участников вид потрясал. На довольной большой окруженной сначала шикарным темным лесом, а дальше – еще больше шикарными горами поляне стояли десятки огромных отполированных пней, каждому из которых предстояло быть сидячим местом человек для пяти-семи гостей. На дальней от входа стороне поляны была воздвигнута временная, но исключительно внушительная эстрада со всеми положенными лампочками, цветными прожекторами и динамиками. Слева разгорался огромный пионерский костер, а справа на широком и длинном столе стояли бесконечные ряды винных и пивных бутылок и блюд с виноградом и крупно порезанными дынями. Так что мечтам о трезвом прослушивании рок-мелодий сбыться было не суждено. Хотя неясные надежды на облегчительные свойства уже чувствовавшегося вечернего холодка еще оставались. Вооружившись стаканами, бутылками и фруктами, расселись по пням, и действо началось. На непросвещенный взгляд Игоря, представший перед ними ВИА, название которого периодически мелькало даже по всесоюзным радио и телевидению, был более чем неплох – и надо сказать, что его мнение впоследствии единодушно подтвердили удивленные представители западной цивилизации. Музыканты практически беспрерывно выдавали разнообразные хиты с приправкой местного колорита, скакали по сцене, как наскипидаренные, и вообще отвечали самым высоким международным стандартам. Все были исключительно довольны.

Проблемы начались, часа через два после начала, когда темнота вокруг была уже совершенной, и музыканты, равно как и вокалисты начали понемногу выдыхаться. Оно бы, может и ничего, но народ, который видел, что на том самом широком столе выпивки и закуски еще остается довольно много, оторваться от такой халявы никак не желал и требовал продолжения банкета, поскольку добивание запасов в отсутствие концертантов превратило бы все мероприятие из культурного досуга в вульгарную пьянку на природе. Музыканты из вежливости и уважения к гостям потоптались еще минут пятнадцать и категорически объявили конец программы. Разгоряченный народ со своих пней дружно выразил возмущение. Это перетягивание каната продолжалось еще минут десять, пока наконец на сцене не появился один из руководителей местного организационного комитета, про научные успехи которого было известно мало, а вот тот факт, что он доводится братом самому главному партийному начальнику республики, был наоборот - очень даже известен. Этот самый партийный брат пошептал что-то очень недолгое на ухо руководителю ансамбля, и тот как будто обрел второе дыхание. Он буквально подлетел к микрофону и звенящим голосом доложил, что прошедших нескольких минут отдыха его музыкантам вполне хватило и они теперь просто за честь почтут демонстрировать свое умение столько, сколько захочет почтеннейшая публика. Репертуар зазвучал по новой.

- Что это за волшебное слово вы им сказали? - пользуясь правами соседа спросил заинтригованный Игорь, когда местный организатор уселся на свое не успевшее даже остыть место на одном с Игорем пне.

- А, - слегка передернулся тот, как будто речь шла о каком-то совершенно несущественном пустяке – Делов-то! Сказал, что это он пусть на своем радио выеживается, а тут, если петь не будет, то настанет и ему и его оркестру полная жопа. Завтра брату позвоню, тот министру культуры только намекнет, и гастролировать им, пока голос будет, только по кишлакам в горах, а не по московскому радио и по Сопотам разным. Быстро понял...

Игорь только подивился простоте провинциальных нравов. В Москве бы хоть для начала в газетах разругали за упаднический репертуар и потворство низкопробным вкусам... В общем, вечер закончился к полному удовольствию всех участников. Исполнители благополучно отвели угрозу кишлачных гастролей, а слушатели столь же благополучно допили и доели все выставленные организаторами запасы. Горная прохлада при этом действительно помогла, и очень уж пьяных не было. Турбазовцы побрели, а дачники поехали отсыпаться перед следующим трудовым днем. Вот на утро именно этого следующего трудового дня и произошла незабываемая сцена с участием Лехи Силина и Директора, невольным свидетелем которой Игорь оказался.

Случилось это на самом подходе к комнате, где они вкушали завтрак. Игорь с Мельченко шли, неторопливо обмениваясь впечатлениями о вчерашнем вечере и о надежном контроле за деятелями эстрады со стороны партийных органов, а впереди двигалась знакомая атлетическая фигура Лехи. Тут только Игорь вспомнил, что вчерашний концерт Леха продинамил, и хотел уж было догнать его и поинтересоваться, все ли в порядке с его драгоценным здоровьем. Но Игоря опередил Директор, который тигриными шагами прогуливался у дверей в столовую, явно кого-то поджидая. Как оказалось, именно Леху. Поскольку как только тот приблизился на расстояние звериного прыжка, Директор этот прыжок и сделал, вцепился в лехино плечо, согнул здорового мужика чуть не вдвое и с побелевшим от какого-то эсхатологического гнева лицом дико завопил, не стесняясь, как обычно, ничьим присутствием:

- Ты что, сволочь, творишь! Ты что себе позволяешь! Тебя зачем сюда взяли! Развлекаться? Ты, скотина, у меня доразвлекаешься! Я тебя в секунду с дачи вышвырну! До Москвы пешком пойдешь! Отольются тебе твои развлечения! Ладно бы только себе гадил, идиот! Так ты еще и меня подставляешь! Да что меня – самого Босса подвел так, что, что...

По-видимому, он даже не мог найти подходящих слов, чтобы описать степень подстроенных Лехой Боссу неприятностей, и дальнейшая его речь представляла бессвязный, но явно обвинительный крик типа:

- Скотина! Идиот! Уволю! Нигде работы не найдешь! Ты бы делом! А то, как всегда! Ты что с нами со всеми творишь!

Ну, и так далее...

Явно растерявшийся Леха, судя по всему, никак не мог врубиться, за что же это на него такая атака и чем он, собственно, провинился, но, похоже, сумел, все-таки, вклинить в директорские вопли просьбу хотя бы орать на него потише. В результате крики несколько поутихли, Директор, все еще не выпускавший лехиного плеча, оттащил его чуть в сторону и продолжал что-то втолковывать. Оба они при этом ожесточенно жестикулировали. Игорь с Мельченко, заинтригованные происходящим, несколько притормозили и могли наблюдать превратившуюся из драматической в пантомимическую сцену еще в течение некоторого времени. Судя по жестам, Леха уговаривал Директора перестать горячиться и для начала объяснить, чего он такого натворил. Директор ядовито и вместе с тем угрожающе разъяснял. Похоже, за его обвинениями была какая-то высшая правда, поскольку Леха сначала заудивлялся, потом засмущался, а потом даже начал оправдываться, прижимая руки к груди классическим жестом типа – Клянусь, не хотел! Пантомима явно затягивалась, так что Игорь с соседом дожидаться ее завершения не стали и, недоуменно переглянувшись, последовали к столу. Игорь, правда, по своей привычке рассуждать, пришел к выводу, что вчерашнее отсутствие Лехи на рок-концерте и сегодняшний гнев Директора несомненно между собой связаны, ибо когда же еще мог Леха совершить что-то неподобающее, если они все все время друг у друга на виду и ничего явно предосудительного ни за кем пока не замечалось. С тем и сел за манты с кефиром. Леха за завтраком появился сильно позже и пищу поглощал с видом совершенно сомнамбулическим. Потом начались доклады, так что снова они столкнулись только вечером в коридоре, когда, вернувшись с заседаний шли в свои апартаменты принять душ и переодеться к ужину.

- Ну, что, - наладил с Директором отношения – дружелюбно поинтересовался симпатизировавший Лехе Игорь – в Москву не прогонит?

Леха взглянул на Игоря, увидел в его лице только искреннее участие, что-то пробормотал себе под нос, а потом неожиданно схватил Игоря за локоть и почти потащил его в обратном направлении – от комнат к выходу. Удивленный Игорь безропотно за ним последовал. Леха не успокоился, пока не вытащил Игоря на улицу и не завел за огромный цветущий куст чего-то экзотического, где стояла небольшая элегантная скамеечка. Уселись. Леха затравленно оглянулся по сторонам, как-будто опасаясь, что за ним наблюдают, и только потом, как бы окончательно решившись, заговорил:

- Слушай, старик, тут такая история. Ты меня знаешь – я бы про такие дела и говорить не стал, но тут так все обернулось. А ты не из болтливых. И рассудительный. Не мне чета. А мне совет нужен – в такую я неожиданную задницу влетел. Только строго между нами, ладно?

- Нет вопроса, - пообещал Игорь – а что случилось-то?

- Сейчас объясню... А вообще – ты хоть раз задумался, где мы живем?

- Это в каком смысле?

- В буквальном – вот где мы с тобой и всеми другими в эти дни проживаем?

- Ну, сказали, что на даче ЦК. Оно и похоже. Где бы еще так жили и, главное, так ели-пили?

- Вот-вот. А я это как-то проигнорировал. Вот и влип!

- Ты что, серебряные вилки что ли упер? – окончательно удивился Игорь.

- Если бы вилки упер, никто бы и слова не сказал! Тут чего только не прут. Нет, тут другое... Ну, как бы тебе объяснить... В общем, ты заметил, кто у них тут всякие организаторские функции при конференции исполняет – ну, там, подай-принеси, переведи и все такое?

- Ну, какая-то молодежь местная. И очень даже симпатичная. И ребята, и девицы. И по английски лучше нас с тобой рубят.

- Вот-вот – именно что местные. И, заметь, не просто местные! А из самых что ни на есть начальственных семей, поскольку конференция исключительно престижная, и около всякого важного народа, включая даже нашего Босса, можно потереться. Вот они и трутся, мать их...

- А ты-то тут причем?

- Оказался причем. Ты заметил тут одну девицу местную, высокую такую, с круглыми глазами? Она еще все время в цветастых сарафанах ходит? Заявки на экскурсии еще собирала...

Игорь понял о ком идет речь, поскольку не заметить эту совершенно ослепительной красоты девицу было просто не возможно!

- Ну, как же, - вздохнул он, начиная примерно догадываться, куда завели Леху его симпатичность и холостые привычки, но абсолютно не понимая, почему, собственно, тот факт, что Леха положил глаз на эту местную красавицу или даже продвинулся значительно дальше, чем просто ложение глаза, должно было привести к каким бы то ни было сложностям и начальственным крикам.

- То-то и оно! И я заметил. И подумал, что одинокий мужчина в такой ситуации – это просто неприлично. Дай, думаю, попробую клинья подбить. В общем, на деталях останавливаться не буду, но девушка оказалась совершенно без предрассудков. Да еще и замужем успела побывать, а сейчас в разводе. Так что никаких сдерживающих обстоятельств. Даже трудно сказать, кто инициативой завладел. В общем, все двинулось вперед резвым темпом и без вопросов. Надо в завершающую фазу входить, а тут на даче этой куда деваться? Живем по двое, соседа своего знаю плохо, так что в коридорчике потоптаться не попросишь, до города не доберешься, да и город чужой. В общем решили, что вместо вчерашнего концерта, свое собственное мероприятие устроим, когда все уедут. И устроили. К полному удовольствию обеих сторон. Шумная она только немножко оказалась. Комментаторша, чтоб ее! Но ничего, думаю, все равно слушать некому. И ошибся!

- Как это?

- А вот так! Ведь мы же с тобой только что говорили, что это дача ЦК! И оказалось, что тут все комнаты микрофонами просто утыканы! Особенно в честь зарубежных гостей! И какие-то суки сидят в каком-то подвале и все слушают, да еще и пишут!

Игорь похолодел, судорожно прикидывая, чего они такого с Мельченко могли наговорить по пьянке. Но потом сообразил, что ни на какие разговоры после ежедневных вечерних доз у них сил уже не хватало – только если похрапеть, да и с утра другие заботы были; так что, разве что сообщат, кому надо, что Мельченко он и есть Мельченко, а вовсе и не Мильченко, ну да дареного все равно отнимать не будут – это для них семечки, и вообще еще вопрос, обратили ли на это внимание, и успокоился.

А Леха тем временем продолжал свою печальную повесть:

- В общем, так сказать, народ для разврата собрался и, соответственно, порезвился в номерах с визгом и притопом, а эти жлобы в своем вонючем подвале мало того, что все наши, то есть, в основном, ее тексты слушали и веселились, так еще их и писали!!! Прямо до того времени, как мы разбежались, а вы стали с концерта возвращаться. А с самой утрянки стукнули ее родителю! А он, как мне наш Директор разъяснил – ни много ни мало – третья по значимости фигура в республике! И завелась эта третья фигура, как последний фраер – мало, того, что его правительственная дочка с каким-то вшивым московским кандидатом время проводит, так он, видите ли, еще и русский! Дружба народов ему, видите ли, не по душе! Фашист поганый! Лучше бы у дочки спросил, довольна ли! А он вместо этого, ни свет ни заря, стал Боссу названивать, кляузничать и требовать, чтобы меня наказали по всей строгости местного закона. Камнями, что ли, побить хотел? Но уж с конференции-то выгнать в ноль секунд! Для Босса-то я, конечно, не фигура, он, небось, и не понял, о ком речь идет, так что он на меня и времени тратить не стал, а сразу Директору отзвонился. Вот тот у столовки и стерег, чтобы влить. Я-то поначалу отпирался, так он даже цитаты из наших вчерашних бесед привел – что их, в распечатанном виде, что ли, теперь среди начальства распространяют вместо порнухи? Так что пришлось сознаваться и каяться! А в чем я виноват-то? Не дети ведь, и по обоюдному согласию. И что теперь делать – ума не приложу! Есть идеи?

- Постой-постой, - начал понемногу врубаться ошеломленный всем услышанным Игорь – так чем у вас с Директором-то разговор закончился? Правда, что ли, в Москву тебе валить надо?

- Ну, это еще не совсем ясно – вроде как Босс действительно сильно недоволен, но, все-таки, по указке местного начальства тоже действовать не хочет. Что он им – мальчик, что ли? Он для нас царь и Бог, а не разные там узкопленочные. Так что сказал, что разберется и накажет, но нарушать программу конференции не может, а мой доклад еще только завтра. Во всяком случае, так Директор сказал. И велел любым способом ситуацию разрядить, а то отошлют, не отошлют, но он мне в Москве полной мерой вставит. Ты ж его знаешь – уж если какую гадость пообещал, то точно сделает! А чего я могу разрядить?

- Да, проблемка... Неужели же тебе эта девица не сказала, что у нее за семейка? Обычно они очень с этого кайфуют...

- Ни слова! Нормальная девица – у нее все разговоры на конкретный предмет были. Лучше бы уж вообще молчала... А и сказала бы – разве в такой момент затормозишь?

- Слушай, а ты с ней поговорить не пробовал?

- Да я к ней теперь и подойти боюсь! Вообще расстреляют!

- А ты не бойся. Я бы прямиком подошел, так вот и так, подслушали, записали, доложили, настучали и теперь кислород перекрывают. Сам говоришь, нормальная деваха. Не может не повлиять. Пусть пообещает, что больше ни-ни, но чтоб тебя не имели... И пусть батя прямо Боссу звонит. А то даже и Директору. Может и снизойти для такого случая. Попробуй, чем рискуешь. Особенно, если ты действительно столичного авторитета не уронил, и она довольна осталась...

Изнервничавшийся Леха долго сомневался, но альтернативы, похоже, не просматривалось. Так что, в конце концов, он понуро направился к домику, в котором размещался Оргкомитет, разыскивать свою пассию и припадать к ногам... Похоже, что в конечном итоге все произошло именно по игореву сценарию, поскольку на следующий день в зале заседаний хотя и несколько потерянный, на так никуда и не уехавший Леха уже после своего доклада, поймав игорев взгляд, слабо улыбнулся и осторожно показал ему жестами, что тучи развело. А столкнувшись с ним в проходе, тихонько сказал прямо в ухо:

- Похоже, пронесло. Я же говорил, отличная деваха! Даже Директора успокоили. А про жучки помни...

Забудешь про такое, как же...

IV

Но жизнь идет своим чередом, и уже на следующий день Игорь был озабочен своими собственными проблемами куда больше, чем лехиными. Сложилось так, что в то утро, когда Игорю – первому в расписании! - предстояло делать свой доклад, дела его обстояли совсем плохо. Предыдущим днем, чтобы придать хотя бы какое-нибудь официальное оправдание непрекращающемуся с первого дня разгулу, всем гостям партийной резиденции было сообщено, что вечерняя пьянка будет не просто пьянка, а торжественный вечер дружбы – нечто вроде приема в честь гостей, который якобы по собственной инициативе вызвалась устроить дачная обслуга. Советские посмеялись – ну, конечно, будут повара, горничные и официантки на собственные деньги и во время неоплаченного сверхурочного поить-кормить столичную профессуру и богатеньких иностранцев, а вот сентиментальные и романтические французы с американцами и прочими шведами и впрямь решили, что донельзя понравились простому люду, почему он, люд этот, и решил их побаловать лично от себя. Ну как такое продинамить! Так что за вечерним столом собрались все без исключения. Наскипидаренные своим начальством повара и официанты буквально горели рвением, в результате чего за и так обычно великолепным столом творилось что-то уж совершенно безумное в смысле и закуски и выпивки, и гости набрались в совершеннейшую смерть... Похоже, никто даже не запомнил, а как, собственно, они оказались в своих номерах. Впрочем, на всех остальных Игорю было совершенно наплевать – не до того было. Доклад-то у него был с утра, а не у кого-то другого! А вот ему было худо донельзя. Куда там Степе Лиходееву с его жалким похмельем!

Очнулся Игорь от чудовищной головной боли и диких позывов к рвоте часов в пять утра и пулей рванул в ванну, благо Мельченко, похоже, еще спал. Там пришлось попрощаться со вчерашним чудным ужином, но сильно легче не стало. Чуть поправили дело полчаса чередующегося душа и две таблетки анальгина. О хорошем самочувствии и речи быть не могло, но немного ориентироваться в пространстве он начал. Во всяком случае, на столько, чтобы освободить наконец ванную уже проснувшемуся соседу, смотреть на которого тоже было страшновато. Посидев еще полчасика под вентилятором, Игорь сумел, все-таки, сложить слайды, одеться и даже повязать галстук. О завтраке и речи не заходило. Тем более, что уже катило к восьми часам, а заседание – и, стало быть, его доклад – начинались в девять. И еще надо было доехать до зала.

Мельченко, тоже сильно страдавший, несмотря на все положенные в таком состоянии гигиенические и оздоровительные процедуры, на предложение Игоря двигаться к закрепленному за ними на эти незабываемые дни и наверняка уже поджидавшему автомобилю ответил абсолютным и категорическим отказом.

- Извини, Игорь, но сил никаких нет. Без меня обойдутся. И твой доклад придется, к сожалению пропустить. Но я все равно сейчас ничего понять не в состоянии. Ты мне потом в двух словах свои главные идеи изложишь, хорошо? Надеюсь, без обид? Сам видишь, что творится. Так что ты езжай, а еще на часок прилягу, потом душ повторю, а потом позавтракать попытаюсь. Может, оживу... Тогда или тут поработаю или как-нибудь до вас доберусь. Видно будет. А вот тебе точно не завидую! Но, все равно – удачи!

И Игорь, который и сам себе не завидовал, отправился за удачей. До удачи, впрочем, его еще должны были для начала довезти. Автомобиль действительно уже был на стоянке. Игорь объяснил молчаливому водителю, что второго пассажира сегодня не будет, залез в одуряюще пахнувший жасмином салон и закрыл глаза. Тронулись.

- Сейчас приедем, - думал Игорь – я еще полчасика на воздухе в теньке посижу и должен быть готов. Тем более, что пока еще прохладно. А там слайды заправлю и порядок... Ни фига, пробьемся... Но так нажираться пора завязывать. Даже на халяву!

Человек, однако, предполагает, но вот располагает несомненно кто-то еще. Вот и тут... Хотя ехать до турбазы было всего-то минут пятнадцать, но дорога была грунтовой, пыльной и колдобистой. В результате Игорь так наглотался пробивавшейся в салон, несмотря на закрытые окна, пыли и так растрясся, что все утренние процедуры пошли насмарку, и из машины, когда она, наконец, остановилась, он вышел с единственным, но пламенным желанием – немедленно умереть! Пока он, пошатываясь, пытался уцепиться за что-будь взглядом и закрепить себя в окружающем нестабильном пространстве, к нему неожиданно подошел давний университетский приятель, приехавший на конференцию в качестве слушателя и потому обитавший на турбазе вдалеке от начальственных соблазнов. Хотя, можно было не сомневаться, что они здесь тоже не скучали...

- Здорово, Игореха! – радостно проревел он, тяжелой – или Игорю так казалось в его утреннем состоянии? – рукой хлопая его по плечу – Как вы там оттягиваетесь на цековских дачах? Кучеряво, небось, живете?

Тут он повнимательнее присмотрелся к явно неадкватному собеседнику и сменил тему или, точнее, развил ее в несколько ином направлении:

- Так, и без отвеса видно, что кучеряво. И что вчера ты накучерявился без предела. Не надо слов. Все видно невооруженным глазом. Даже то, что ты готов немедленно отдать прямо здесь у ворот. В серую среднеазиатскую пыль.

Игоря передернуло. Приятель продолжил:

- Тебя надо спасать. И немедленно. Предлагаю проверенный на себе рецепт: ничто не оттягивает лучше горячего зеленого чая. Пойдем ко мне в комнату, взбодрим чайничек, и я тебя полечу. Двадцати минут нам хватит. Тем более, что потом у тебя, если память мне не изменяет, в соответствии с программой – доклад. Без чая тебе хана, после чая – может быть, и осилишь.

И он повлек так ни слова и не вымолвившего Игоря за собой, заботливо придерживая его одной рукой за талию. Дальше все шло по его прогнозу. Взбодрили чайничек – точнее, взбадривал приятель, а Игорь застыл на стуле у окна, стараясь сконцентрировать на чем-нибудь взгляд, чтобы стены и деревья за окном крутились не так сильно – заварили зеленый “девяносто пятый”, разлили его по щербатым чашкам, явно входившим в убранство спартанского номера, и начали оттягивать – опять же одного Игоря, поскольку приятель выглядел вполне бодро. Похоже было, что слова о целебных свойствах зеленого чая оказываются правдой. Пока горячая горьковатая жидкость еще только бежала по пищеводу и укладывалась в истерзанном желудке, Игорю уже стало легче. Он утер запотевший лоб, жадно дохлебал чашку, и потянулся за добавкой.

- Ну вот, - удовлетворенно сказал приятель – пусть за мной запишут возвращение светоча отечественной науки и звезды конференции к полноценной производительной жизни. Вечные рецепты работают надежно. Не чета разным буржуазным Алкам, равно как и Зельцерам. Допивай вторую и в путь...

- Спасибо, старик, - с чувством сказал вновь овладевший даром членораздельной речи Игорь – ты меня действительно вернул к жизни. Теперь нам море по колено.

До начала доклада оставалось минут пятнадцать. Так что Игорь со всех своих несколько оживших ног заспешил к фанерному зданию турбазовского кинолекцетанцезала, стоявшего на некотором отдалении от жилых домиков, умывален и туалетов. На полпути он буквально воткнулся в основную группу подъехавших докладчиков и руководителей и немедленно нарвался на выговор шествовавшего в первых рядах Директора:

- Ты что-нибудь вообще можешь сделать вовремя? – рявкнул он на Игоря, не смущаясь присутствием разнообразных, в том числе, и зарубежных коллег, которые слов могли и не понять, но разносную интонацию уловили немедленно, после чего целомудренно отвернулись – У него первый доклад, а он еще только изволит к залу направляться! И еще слайды, небось, будешь полчаса распихивать! Что, заседание прикажешь из-за тебя задерживать! Только за стол способны вовремя появляться!

Игорь не ответил ни слова, поскольку с абсолютным ужасом почувствовал, что только что принятый чай, несмотря на все свои положительные эффекты, в нем не прижился и просится наружу с такой силой, что сдержать его даже при полном молчании представляется совершенно невозможным, а уж если он откроет рот, чтобы вымолвить хоть малый звук, то последствия даже трудно себе представить. Положение было чудовищным! Они уже почти у дверей зала! Дать слабину в присутствии всех начальников и зарубежных гостей – значит подписать себе смертный приговор. Развернуться и рвануть назад к туалетам – так на триста метров туда и столько же обратно, учитывая еще и дела, которые ему надо там сделать, его ослабевшему организму потребуется столько времени, к началу собственной речи не успеть. А опоздать прямо после только что полученного Директорского выговора равноценно все тому же смертному приговору. И терпеть уже невозможно! Что же...

В этот момент снова раздался голос уже стоявшего во входных дверях и пропускавшего в заполненный зал последних иностранных гостей Директора:

- Давай-давай, докладчик, пошевеливайся! Тебя жду!

В пароксизме полного отчаяния Игорь из последних сил сумел таки выговорить без разрушительных последствий вежливое:

- Только после вас! –

и когда Директор, брезгливо пожав плечами – дескать, была бы честь предложена – повернулся к нему спиной и начал свое внушительное движение по проходу в сторону председательского стола, Игорь сделал мгновенный шаг за угол фанерной стены зала заседаний, одним мощным ударом с чудовищным звуком вернул из себя сухой земле весь свежевыпитый чай, и столь же мгновенно, хотя и на совершенно ватных ногах и весь в липком похмельном поту, догнал похоже и не заметившую его секундной отлучки начальственную группу, неторопливо следовавшую к первым рядам и местам в президиуме.

Пока они рассаживались, Игорь дрожащими руками, но, к счастью, без ошибок и роняний запихнул свои слайды в карусель стоявшего на отдельной тумбочке проектора и присел на краешек одного из стульев в первом ряду. Дальше все потекло привычным путем. Директор открыл очередное заседание и передал бразды правления председателю утренней сессии. Тот объявил Игоря. Игорь прошел на трибуну, с невероятной осторожностью отхлебнул глоточек из стоявшего на ней стакана с холодной газировкой и начал доклад. Все произошедшее вкупе с общим напряжением несомненно пошло ему на пользу. Сначала он немного мямлил, но потом разошелся, да еще и газировка, к которой он прикладывался все чаще и все спокойнее, тоже помогала, так что доклад прошел на все сто. И аплодировали с явным уважением, а не просто из вежливости, и вопросы были толковые – то есть, смысл поняли, и даже Директор одобрительно, хотя и потихоньку, чтобы другие не заметили, показал ему большой палец. Так что на свое место вполне довольный собой Игорь сел мокрый уже от работы, а не от похмелья.

После заседания его подозвал себе Директор:

- Молодец! Не зря я тебя утром подстегнул. Выложился как следует. Хотя сначала чего-то уж больно дрожал. Нервничал, что ли? Мне уже сам Морган – он осторожно кивнул в сторону одного из ведущих американский гостей – комплимент сделал, какие работы мы в Институте ведем. И Босс кивал. Одобряю. Но вообще, конференцию тут проводим последний раз. Обстановка не та! Не доросли еще тут до серьезной науки. Так, экзотика на фоне коньяка – вот и все, что они предложить могут. Только время и деньги на перелеты тратить.

- А в чем дело-то? – поинтересовался Игорь – Вроде, все неплохо организовано. И принимают от души...

- Тебе все приемы бы! Я о другом. Даже сначала говорить тебе не хотел, чтобы не расстраивать. Только Боссу собирался нажаловаться. Да уж ладно, выскажусь. Ты себе не представляешь! Эти чурки совершенно озверели. Что они тут вытворяют, интересно бы знать! Подумай только, перед самым твоим докладом, когда все уже на местах, как цуцики, должны сидеть, какая-то сволочь блевала прямо под стеной зала! Как же надо было вчера нажраться! Свиньи! Всем же слышно было! Позор! Узнал бы кто – с дерьмом бы съел! Нет, хватит нам на все эти периферийные мероприятия подписываться. Кроме жратвы и пьянства у них ни к чему интереса нет! В гробу я видал всю эту дружбу народов! Ладно, ты уж особенно не расстраивайся. Нормальные люди тоже в зале были. И оценили. Хвалю.

- Да-а-а, - фальшивым голосом протянул совершенно обалдевший от такого поворота дела Игорь, которому только и оставалось теперь надеяться, что никто его, так сказать, пристеночного акта не видел и Директору не донесет, – Ведь это надо же. Действительно, неприятно. Ну, ничего, будем концентрироваться на хорошем. Спасибо вам на добром слове.

И так быстро, как только позволяли приличия, отвалил. В общем, обошлось... Веселье в сочетании с дружбой народов продолжалось вовсю.

V

И продолжалось самым губительным для здоровья веселящихся образом. Мало было их ежедневных дачных мероприятий, так Игоря на конференции разыскал один местный экземпляр, диссертацию которого Игорь оппонировал в Москве с год назад. Справедливости ради, стоило сказать, что работа и в самом деле была вполне достойная, да и диссертант произвел хорошее впечатление, так что для совершенно положительного отзыва Игорю никаких насилий над своей научной принципиальностью делать не пришлось, но вот по каким-то уже забытым причинам на послезащитную пьянку он зайти не смог, чем, по слухам, диссертанта сильно огорчил. Вот тот теперь и объявился и буквально изнасиловал и без того ослабшего от алкогольных переживаний Игоря, просто таки требуя, чтобы тот – хоть один, хоть с друзьями – но оказал ему честь отобедать хотя бы у его дяди, который трудится в своем совхозе в каком-то часе езды от их дачи, раз уж прямо к себе в соседний областной центр он такого важного и занятого Игоря дозваться не может. Иначе, дескать, его уже вся родня застыдила, что он до сих пор не попотчевал как следует человека, который, можно сказать, обеспечил ему столь чтимую в их краях кандидатскую степень. И сколько Игорь ни отговаривался, что ничего он не обеспечивал, поскольку работа была объективно хорошей, и уж если кого и благодарить всерьез, так это руководителя диссертации, легче не становилось. Экземпляр толковал, что руководителя он уже принимал по высшему разряду и в столице и у себя дома, и вообще всех вовлеченных в процесс уже угостил от души, и вот только Игорь остался неохваченным. В общем, проще оказалось согласиться, чем отбиваться. Так что он и согласился. В результате этого соглашения, одним прелестным утром Игорь с Мельченко и два соблазненных очередным колоритным приключением типа ланча на совхозном току знакомых американца – Игорь решил привлечь к очередному мероприятию столько людей, сколько могла увезти служебная “Волга” - усаживались вместе со счастливым от сознания выполняемого долга бывшим диссертантом в одну из разгонных машин. Все были в ковбоечках, джинсах и кроссовках – в конце концов, не великое дело нажраться в сельской глубинке, и только сам приглашавший был при полном параде, но это отнесли за счет местной почтительности к столичным и, тем более, зарубежным гостям. Может, конечно, отчасти это было и правдой, но, похоже, были у него и дополнительные резоны.

Резоны эти стали ясны, когда после действительно примерно часовой дороги шофер, получивший все инструкции от организатора на местном языке, так что они даже и не представляли себе, куда именно их везут, подкатил их к стоявшему в центре совершенно очаровательного заросшего цветами и плодовыми деревьями поселка с асфальтовыми улицами и личными машинами, выставленными чуть ли ни у каждых ворот, шикарному особняку самого современного вида – прямо Нимейер какой-то! У входа в особняк стояла небольшая группа лиц в черных костюмах и при галстуках, которую явно возглавлял находившийся на пару шагов впереди представительный бритый наголо местный человек с красовавшимися на костюме звездой Героя Социалистического Труда и значком депутата Верховного Совета СССР. А когда из беглого объяснения привезшего их сюда молодого кандидата выяснилось, что это и есть его дядя, по совместительству являющийся также и директором крупнейшего в республике винодельческого совхоза-миллионера, о котором в Союзе не слыхали только дети и абсолютные трезвенники, то даже их повидавшая виды ковбоечно-джинсовая компания несколько растерялась и засмущалась. Тем более, что особняк оказался правлением этого самого совхоза и возвышался он на знаменитых винных погребах, куда доступ получали лишь избранные из избранных. И именно в этом месте им и предстояло обмывать давно защищенную диссертацию.

Местная публика, впрочем, их видом особенно не смутилась, тем более, что племянник начинал каждое представление словами “А вот это профессор такой-то”, а кто же не знает, что настоящим профессорам и положено быть несколько расхристанными, так что приняли их в лучшем виде. Герой-депутат-дядя сердечно обнял каждого, поблагодарил за оказанную честь, а Игоря еще и за проявленную заботу и снисходительность по отношению к племяннику, и предложил начать маленькое торжество с экскурсии по винохранилищу. В общем, такого приема даже Мельченко никто и никогда не оказывал, а уж про американов-то и говорить нечего – они откровенно балдели. Особенно когда дядя лично нацеживал им стаканчики из разнообразных бочонков, бочек и бочищ, не забывая при этом рассказывать, что вот это вино особенно любят при дворе, скажем, нидерландской королевы Беатрикс, а вот этим не брезгует королевская семья еще какой-нибудь Норвегии, а вот бутылки вот этого на недавнем аукционе в Сан-Франциско ушли по пятьсот долларов за штуку, вот, кстати, и копия страницы аукционного каталога сбоку пришпилена. В итоге напробовались так, что от самого обеда в комнате для приемов, сплошь решенной в резном дубе, в памяти остались только бесчисленные фотографии на стенах, с которых на выпивающих-закусывающих одобрительно и отчасти даже завистливо смотрели все знаменитости государства – от первого космонавта Гагарина до тогдашнего генсека Брежнева, равно как и разные зарубежные персонажи из Who’s who in the world, но всегда в сопровождении совершенно, похоже, не менявшегося с годами бритого дяди-директора все в таком же костюме и с теми же высшими знаками государственных отличий на пиджаке. Некоторые из лиц, особенно, несоветских, были знакомы и радостно тыкавшим в них пальцами американцам, так что вся их удостоившаяся царского приема четверка чувствовала себя на каком-то невероятном великосветском мероприятии, что, впрочем, не помешало им всем, включая и принимающую сторону, нарезаться коллекционными винами в совершеннейшую смерть! Момента прощания, как потом выяснилось, не запомнил никто... Так что на обратном пути в дупель пьяный водитель, в багажник которого был для каждого из гостей положен трехлитровый сувенирный бочоночек с тем вином, которое вызвало наибольшие восторги именно этого гостя, вдвое дольше, чем на пути туда, вихлялся по достаточно оживленной дороге, каким-то чудом оставляя живыми и невредимыми непрерывно обгоняемые и все какие-то потрепанные Жигули с Москвичами, а также конные повозки и даже ишачков, неторопливо влачащих по пыли местных абреков и кунаков.

Но вершина веселья, как и положено, была достигнута на грандиозном приеме, устроенном местными организаторами в последний вечер уже после официального закрытия прошедшего как никогда успешно (во всяком случае, по словам председателя локального оргкомитета) симпозиума. Прием этот был предназначен для всех без исключения участников без разделения на “дачников” и “турбазовцев”. В положенный час всех – правда, “дачников”, как обычно, “Волгами”, а турбазовцев автобусами – доставили к какому-то небольшому живописному озеру, на середине которого был устроен огромный покрытый шатровой крышей плот, соединенный с берегом несколькими украшенными в национальном стиле мостиками. Под крышей располагались расставленные по кругу столы, уже заставленные всем, что только могла предложить местная кулинарная фантазия. Про количество выпивки лучше вообще не говорить. Дополнительные моменты состояли в бесчисленных речах местного народа, в самых изысканных и цветистых выражениях благодарившего партию и правительство, а также Босса и даже иногда Директора как за заботу и поддержку в самом общем государственном смысле, так и за привоз в их благословенные места этого конкретного симпозиума. И протекало все мероприятие под непрерывную череду выступлений местных певцов и музыкантов с народно-этнографическим уклоном, которые сменяли один другого внутри образованного столами круга. Народ стремительно набирался с такой силой, что Игорь, от других, естественно, не отстававший, про себя не мог не согласиться с адресованной ему жалобой Директора, с которым он столкнулся на одном из мостиков по пути от “Волги” к скатерти-самобранке:

- Вот что я тебе скажу – хорошо, что вся эта бодяга, наконец, заканчивается! Народ так на халяву набросился, что совершенно от рук отбился! Вместо заседаний по рынку бегают. Мои поручения не выполняют! С утра теперь уже только по трети зала набирается – остальные либо спят, либо похмельем маются. Официантки в столовой за завтраком уже блюда роняют, поскольку всю ночь с кем-то из гостей трахаются! Я такого бардака вообще никогда не видал! Как мне только вас всех в Москве обратно к порядку возвращать. Так что, хорошего понемножку. И ты тоже имей в иду – прямо в самолете трезвей, чтобы в Москве уже как штык был!

По-видимому, понимание того, что райская жизнь неумолимо приближается к финалу, присутствовало у всех, почему делегаты и налегали на еду-питье из последних подорванных симпозиумом сил. В результате, когда началась заключительная часть действа, лыка не вязали уже многие. А часть эта состояла в том, что тоже довольно плохо стоявший на ногах председатель местного оргкомитета под маловразумительные, но исключительно апологетические речи вручал Боссу и Директору расшитые местными золотошвейками великолепные байские халаты с поясами и тюбетейками. Те врученные халаты немедленно на себя напялили, приняв вид уже совершенно непотребный, а Босс, совершенно неожиданно для присутствующих, привыкших к его сдержанной манере поведения, вышел в халате на середину уже свободного от профессионалов круга и невнятно изобразил несколько па чего-то вроде лезгинки, по-видимому, полагая ее не только кавказским, но и местным танцем. Народу, впрочем, уже было все едино...

Однако, как оказалось, не всему. Когда начальственный танец уже закончился, и довольный собой Босс под горячие аплодисменты присутствующих (точности для, следовало бы сказать, что аплодировали, в основном, местные товарищи, по достоинству оценившие эстетический вклад начальства во взаимопроникновение культур) направлялся к своему месту за главным столом, на его пути неожиданно возник один из присутствовавших на симпозиуме в качестве слушателей сотрудников Института, обычно на редкость спокойный и даже, можно сказать, малозаметный парень в сильных бифокальных очках. Немереное количество выпитого, на что при благоприятных условиях способны даже спокойные парни в бифокальных очках, произвело в его темпераменте и восприятии действительности радикальные перемены, и он решил, что широко прокламируемое демократическое устройство социалистического отечества позволяет и ему претендовать на те же малые приятности, что только что перепали Боссу с Директором. Сначала он потянул за рукав сильно озадачившегося такой непосредственностью Босса, невнятно, но навязчиво выговаривая что-то вроде:

- Ну дай померить! Я тоже хочу! Ну на поносить только – и все... И сплясать...

А когда Босс резко вырвался и, не желая продлевать глупого положения, решительно скользнул на свое место, настырный делегат насел на все еще топтавшегося на месте вручения даров местного распорядителя:

- Нам бы насчет халата... – запинаясь тянул он – Я тоже такой хочу! А для меня есть? А танцы будут?

Кто-то из подскочивших и сохранивших еще остатки сознания коллег пытался вполголоса объяснить любителю барственных халатов, что он влипает в историю и лучше спокойно идти на место, но тот упрямился и беспорядочно махал руками. Именно это махание и послужило причиной скоропостижно последовавшего завершения ситуации. Взмахнув как-то особенно сильно, он потерял равновесие и стал заваливаться на пол. В последнюю секунду, однако, он успел поймать край скатерти и, как в старых комедиях, резво потянул ее на себя, одновременно заваливая все бутылки, бокалы, вазы с цветами и даже тарелки с остатками салатов. В результате вся эта жуткая смесь хлынула на сидевших за этим столом вплотную к генеральскому наиболее почетных участников, включая и группу зарубежных докладчиков. Те, пытаясь увернуться, громко лопотали что-то по-своему. До уже валявшегося на полу виновника катавасии каким-то чудом доперло, что вокруг него заговорили не на своем матерном, а на чужом английском языке, и на него снизошло краткое просветление, в результате которого в наступившей на какое-то время ошарашенной тишине он громко и отчетливо произнес, оторвав голову от заляпанного пищевыми отходами пола и явно относясь к извазганным американам:

- Икскьюз ми плиз!!!

И рухнул в бессознательность окончательно. Народ заржал, как обезумевший.

- Говорил ему: красное с белым не смешивай. А он: коктейль, коктейль! – мрачно прокомментировал стоявший в пределах слышимости от Игоря непосредственный начальник виновника происшествия, предчувствуя, что и ему не слабо перепадет за утрату контроля над подчиненными.

И точно. Перекрывая ржание, прозвучал строгий крик Директора, призывавшего пред свои грозные очи именно этого непосредственного начальника виновника:

- Где Коля? Я спрашиваю, где эта сволочь Севостьянов? Я его сейчас же из Института выгоню вместе с его пьяными уродами! Разохотились на халявные пьянки, скоты! Перед иностранцами позорите! Утром заявления на стол!

Вечер переставал быть томным. Коля с безнадежной решимостью протиснулся между столом и загородкой вдоль борта плота и подошел к Директору. Тот перешел с крика на шипение. Пока он шипел, Коля истово клялся, что малый этот исключительно хороший и не буйный, а даже наоборот, и как раз то, что он так жутко нахавался, и говорит, что пьянка для него – дело непривычное, а вот ударная работа на благо Института как раз по нему, почему наказать его, конечно, как-нибудь и стоит, но вот выгонять уж точно не надо. А самого Колю – тем более, поскольку – его бы воля – он бы и трети того количества, что выставили хозяева, на столы не поставил как раз в целях недопущения подобных эксцессов, поскольку народ, особенно, молодой пить хотя и любит, но совершенно не умеет. В общем гипнотизировал Директора, как мог. И, похоже, вполне успешно, поскольку в дальнейшем и самого Колю и даже рухнувшего любителя халатов Игорь в Институте видел постоянно.

Народ тем временем, поняв, что представление закончилось , и ни танцев , ни падений ожидать больше не приходится, а все, что можно было выпить и съесть, уже выпито и съедено, а в крайнем случае понадкусано , неритмично покачиваясь , потянулся по мосткам к автобусам и машинам. Симпозиум завершился.. .

В аэропорт ехали следующим утром – кто “Волгой”, кто автобусом, но когда все сошлись в зале ожидания, то картина нарисовалась не слабая: довольно приличная толпа непроспавшихся и с мятыми мордами лиц обоего пола, чудовищное облако перегара над которой лишь отчасти компенсировалось ароматом местных фруктов и овощей , уложенных в навьюченные на каждого самодельные деревянные коробки с ручками, картонные ящики и незатейливые авоськи. Одно слово – делегаты! Последние еще остававшиеся с ними сопровождающие из местных провели очередное отделение овнов от козлищ, то есть привилегированных докладчиков от массы слушателей, и повели спотыкающуюся на гладком полу научную элиту разных стран в зал для ВИПов . Оттуда они и побрели к самолету, стараясь не поднимать слезящиеся глаза к горячему местному солнцу и не обронить на бетонное покрытие аэродрома никаких даров местной природы, которые были заботливо для них приготовлены в уже упакованном виде в номерах цековской дачи и дополнены самостоятельными закупками на городском рынке. Кое-как добрели...

Протрезветь полностью не удалось даже за время перелета, так что когда Игорь вошел в квартиру, волоча за собой немеряные среднеазиатские гостинцы, жена, поглядев на него и принюхавшись к выхлопу, саркастически заметила :

- Ну, ты даешь! Вы что, и в самолете продолжали? У-ч-ч-ч-еные...

Да, романтические были времена. Сплошное научное веселье на фоне нерушимой дружбы народов. Как это там пелось в популярной песне как раз тех самых советских времен – “не повторяется, не повторяется, не повторяется такое никогда...”. С другой стороны, и Бог с ним – а то никакого бы здоровья не хватило!

ИСТОРИЯ ТРИНАДЦАТАЯ. КОНЕЦ ХАЗЫ

I

Начавшийся в конце восьмидесятых переход всей страны на новые рельсы сказался на их НТЦ и, естественно, на игоревом Институте самым печальным образом – государственное финансирование их работы стало драматически снижаться, а на все жалобы начальства из руководящих инстанций отвечали, что пора уже соответствовать духу времени и не сидеть на шее у государства, а искать источники денежных поступлений самим, например, организуя на базе центра и Института прибыльные научно-технические кооперативы, и такая инициатива будет поддержана в верхах самым решительным образом. Чем именно могут такие кооперативы заниматься и на чем делать деньги в их сугубо научном Институте никто, разумеется, не уточнял. Приходилось изобретать самим. Для начала Босс и Директор санкционировали создание опытного производственно-торгового предприятия, призванного воплощать в реальные изделия последние разработки Института, чтобы затем продавать их тем, кому эти выдающиеся достижения могут понадобиться. Увы, перспективы вхождения в рынок таким именно способом оказались чрезмерно оптимистическими - поскольку эти самые разработки отличались немалой сложностью, то их перевод в вещественную, так сказать, форму обходился сильно недешево, а вот на конечный продукт потребителя в их отрасли прозябающей даже не на вчерашних, а на позавчерашних технологиях отечественной промышленности никак не находилось. Пришлось идею отбросить и передать выделенные под нее площади и оборудование двум кооперативам, специализировавшимся на выпуске какого-то там не то химического, не то механического ширпотреба, в результате чего в коридорах Института появились новые, резко отличающиеся от научно-технического персонала лица, и захрустели их кожаные пиджаки, а к заново пробитым на улицу дверям из переданных кооперативам помещений одна за другой подходили под погрузку машины. Ходили настойчивые слухи, что центровское и институтское начальство на такой передаче сильно нагрело руки, да еще и приобрело себе постоянный доход, добившись, для надежности, введения в круг то ли советников, то ли директоров – советский народ в этих реалиях предпринимательской жизни разбирался тогда еще слабовато – этих самых предприятий. По-видимому, как следствие ставшей личной заинтересованности в процветании кооперативов-арендаторов, все средства, которые Институт получал с этих кооперативов за сдачу и техническое обслуживание помещений – по московским стандартам, суммы должны были набегать вполне приличные – вкладывали вовсе не в переоборудование лабораторий на еще более современный манер и не в улучшение быта сотрудников, а на перестройку всех еще свободных или хотя бы частично свободных площадей Института в нечто, что могло бы приютить новые кооперативы, которые, в свою очередь, должны были приносить новые порции нектара руководству. В общем, все это до боли напоминало алгоритм, опробованный небезызвестным Александром Ивановичем Корейко при строительстве электростанции в маленькой виноградной республике.

Следующим этапом стало вхождение Института в нарождающийся в стране компьютерный бизнес. Как всегда, под жилетку был подведен марксистский базис. На одном из все еще собирающихся Ученых Советов Директор заявил буквально следующее:

- Я готовлю серьезные изменения в структуре Института. Хватит нам вчерашним днем жить! Во всем мире идет поголовная компьютеризация, и нам отставать нельзя, чтобы в хвосте научного прогресса не оказаться. Тот детский сад, который у нас сейчас с компьютерами, надо кончать. Поэтому я решил создать мощный компьютерный отдел, который будет отвечать в этом деле буквально за все – от закупок однотипных компьютеров и программного обеспечения к ним для всех сотрудников и подразделений Института и до создания внутренних и внешних сетей и обработки результатов научных экспериментов. Мне удалось найти очень сильного руководителя на этот отдел, Дмитрия Крошкина. Он кандидат физмат наук и с хорошим опытом работы. Выходит на работу через две недели. Приказ я уже подписал, а Генеральный завизировал. Поскольку его должность не научная, то и не конкурсная. И хорошо – времени терять на всякие словопрения не будем. Я решил – и достаточно. По ходу дела познакомитесь и сообщите ему свои просьбы и пожелания, а уж он подготовит единый план и сроки его реализации. Вот так.

Члены Совета, равно как и просто присутствующие сотрудники, таким заявлением было сильно удивлены, поскольку с компьютерами все были давно и хорошо знакомы, половина всего институтского оборудования работала on-line, мониторы светились чуть не на каждом рабочем столе, практически все аспиранты и мэнээсы, а порой даже и лица чинами постарше, проводили часы за самыми разнообразными компьютерными играми, и все это благополучие обеспечивалось мощной внутриинститутской информационной сетью, разработанной и созданной компьютерной группой, во главе которой стоял Фима Меерсон – настоящий компьютерный гений, который кроме своих машинок ничем не интересовался, но зато уж с этими машинками мог сделать все, что угодно, почему его непрерывно и сманивали в разные престижные или просто доходные места, но Фима был бессребреником и патриотом Института. Почему его работу надо было считать вчерашним днем, никто понять не мог.

Свою версию выдвинул Петя Елизарский:

- Да чего уж тут непонятного? Раз речь о закупках новых компьютеров идет, то точно под это дело еще какой-нибудь кооператив организуют. Небось этот самый Крошкин вместе с Директором во главе и будут. А где закупка – там и до продажи рукой подать. Голову даю, что девяносто процентов всех их закупок по всему Союзу разойдутся при нынешнем спросе на компьютере! Судя по всему, Крошкин должен хорошо и в компьютерах и в бизнесе разбираться, а уж при связях Директора и под защитой Генерального они развернутся как следует. Да еще, небось, какие-нибудь налоговые льготы себе выторгуют, пока Босс еще в силе. Не Фиме же такие дела поручать! Этот святой по другой части. Валить ему надо, пока под какую-нибудь неприятность не подставили.

Петя как в воду глядел. Кооператив образовался буквально на следующую неделю – и именно с Директором и даже не вышедшим еще на работу Крошкиным во главе. Обиженный Меерсон немедленно принял одно из наличных предложений и исчез, как утренний туман. Кстати, нанявшая Фиму организация немедленно отправила его стажироваться в Штаты, где он, по трезвом размышлении, впоследствии и остался, немедленно получив вид на жительство как выдающийся специалист. А в Институте появился Дима Крошкин, оказавшийся хотя и не склонным к панибратству с коллегами, но очень приятным и толковым молодым человеком, который действительно мгновенно обеспечил Институт новыми компьютерами и наладил приличный сервис, после чего намертво исчез за дверями своего кабинета, куда то и дело забегал и Директор – заметьте, сам забегал, а не приглашал к себе Диму через секретаршу! Стало быть, было зачем.

Что там за закрытыми крошкинскими дверями делалось, никто естественно, и понятия не имел, но впечатление постепенно создалось такое, что чисто вспомогательный информационно-вычислительный отдел превратился в главное подразделение Института, поскольку к традиционной тематике и остальным завлабам Директор практически никакого внимания не проявлял. Так – поорет при случае, чтобы не забывали, кто в доме хозяин, или в какую-нибудь публикацию посильнее соавтором впишется, чтобы список трудов рос – вот и весь интерес.

Некоторое объяснение такому положению вещей Игорь нашел, встретив на какой-то очередной конференций своего бывшего ученика, который сейчас заведовал лабораторией в одной из республиканских академий в Средней Азии. После всех положенных разговоров о делах, семьях, науке и политике, этот самый бывший ученик сказал:

- Да, кстати, недавно встретил на республиканском совещании по компьютеризации науки вашего Крошкина. Вы ведь его должны знать? Что-то никто у нас не понял – он что какой-то кооператив представляет или, все-таки, Директора с Генеральным? А то приехал как бы от Института, но мы получили негласное указание – как говорят, выданное под давлением вашего Директора, он с вице-президентом нашей академии оказывается хорошо знаком – закупать все машины исключительно через кооператив того же Крошкина. Это кто же такие бабки кует – сам Крошкин или вместе с Директором?

- А кто их знает, - постарался уйти от разговора Игорь – я в эти бизнесовые дела стараюсь вообще носа не совать. Спокойнее.

Но что к чему, начал понимать.

Побочным результатом все этой кооперативной суеты явился небывалый подъем интереса всех без исключения сотрудников Института к размерам оплаты своего труда. Поскольку слухи о сказочных доходах прижившихся в Институте кооперативов, а, следовательно, и тех из Институтского начальства или, точнее, из ближайшего Директорского окружения, кто в создании этих кооперативов усердно участвовал, а потом и намертво к ним присосался, просачивались даже из-за самых плотно закрытых дверей, то народ под явно или неявно высказываемым лозунгом “А чем я хуже!” начал требовать и для себя, чтобы платили больше и чаще. Разумеется, все эти наглые происки и подлые вылазки начальством категорически отметались на том основании, что коренным Институтским аборигенам платят не за торговлю, а за науку, а вот она как раз явно катится вниз – достаточно посмотреть на количество публикаций сотрудников в ведущих международных журналах и на индекс цитирования, так что не о повышении зарплаты, а о штрафовании нерадивых надо говорить или даже об увольнениях! Аборигены сатанели еще больше, поскольку как раз на науку никаких денег они добиться не могли, и, окончательно забросив лаборатории, бросались на поиски правды и справедливости.

II

Докатились эти меркантильные поветрия и до игоревой лаборатории, хотя и в несколько иной редакции. Первой ласточкой стало неожиданное в появление у Игоря в кабинете одного из самых толковых его сотрудников Вити Сидорова, который около двух лет назад защитил под Игорем кандидатскую, а теперь трудился у него же мэнээсом и, по мнению Игоря, обещал вырасти в по настоящему сильного ученого. Витино появление Игорь счел неожиданным, поскольку только за день до этого у них был очередной большой и подробный разговор по науке, а после таких разговоров Витя обычно исчезал в недрах лаборатории недели на две, минимум, и все эти две недели от лабораторного стола буквально не отходил. А тут вдруг просунул голову в кабинет. “Не случилось ли чего?” - подумал Игорь. И как в воду глядел.

- Можно к вам на минутку, Игорь Моисеевич? – осторожно поинтересовался Витя.

- Заходи – гостем будешь. Чего, какие-то вопросы после вчерашнего? Давай потолкуем, что там к чему, - пригласил его Игорь.

- Да нет, - отвечал Витя, заходя – у меня к вам, так сказать, личное дело.

- Личное, - удивился Игорь – Ну, давай, будем с личным разбираться.

- Вот что, Игорь Моисеевич, чего там тянуть и разбираться... Ухожу я...

- Как уходишь? – не понял Игорь – Куда? Тебя что, на сегодня кем-нибудь подменить надо?

- Да не, я совсем ухожу. И от вас и из Института.

- Как же так, - растерялся Игорь – мы же только что такие мощные планы обсуждали, ты же так работать рвался...

- Я и сейчас рвусь, только вот не получается у меня...

- Это у тебя-то не получается? Да тебе уже надо, как минимум, две статьи готовить!

- Да нет, я о другом. Тут вопрос чисто материальный...

- Что, на более высокую зарплату кто-то сманивает? Так я тебе попробую загранкомандировку пробить, а там и на старшего можно попытаться подать, если эти две статьи напишем, и их примут. Чего лучше-то?

- Эх, Игорь Моисеевич, лучше-то много чего есть... Ну, сами посудите – вы же знаете, детей у меня двое, жена сейчас не работает, поскольку с детьми сидеть больше некому, а на няньку вся бы ее зарплата ушла, лучше уж тогда самой матери с детьми быть. Я знаю, что вы для нас, как можете, стараетесь, так что дело не в вас, а в системе. И эта система мне жить нормально не позволяет. И ни командировка, ни даже если старшего дадут – практически ничего не изменят. Так что никто меня никуда не сманивает. Я деньги делать ухожу. Ну, будет у меня двести пятьдесят, как у старшего, и что? Вы знаете, сколько нормальное детское питание стоит? А одеть их? А в секцию водить? И жене одеться хочется сейчас, а не когда-то! Я уж не говорю, что о машине мы даже и мечтать не можем. Хорошо хоть, родители помогли квартиру купить... Я торчу в лаборатории день и ночь, а семье с этого ни тепло ни холодно. А мне уже двадцать девять. Что ж мне – сорока ждать и удачного стечения обстоятельств, чтобы раскладуху на диван заменить? Я знаю – вы будете про науку говорить и все такое. Мне тоже в лаборатории нравится и я знаю, что получается у меня. Ну и что? Зато я себя мужиком не чувствую – нормальный мужик должен жене и детям нормальную жизнь обеспечивать, раз уж семью завел... А интерес – дело десятое...

- Ну и что же ты делать собираешься? – только и нашелся спросить Игорь, поняв, что уговаривать тут уже некого.

- Да куда сейчас можно, чтобы заработать нормально – кооперативов всяких полно развелось, и всем люди нужны. Правда, они хоть и платят как следует, но со стороны кого попало не берут. Но у меня есть один дружок, который может меня в частную фотомастерскую пристроить. Разные там проявители и закрепители бочками готовить. Какая-никакая, а химия. Глядишь, мой университетский курс и пригодится.

- Не юродствуй, раз уж решение принял. И жертву не корчи. Ты многих других и не хуже и не лучше. Кто-то за те же деньги корячится и не жалеет. Другие – примерно как ты рассуждают. И все правы – кому что себя лучше чувствовать позволяет. Так что если ты такой выбор сделал, то для себя прав. Тогда и нечего своим университетским курсом на жалость бить. Тем более, что у тебя действительно семья, которую содержать надо. Так что мне хоть и жалко тебя терять, но делай, как считаешь правильным. Если не секрет, сколько же там зашибить можно, что никакая наука уже не в счет?

- Хоть просили никому не говорить, но вам скажу. Работать надо сутки через двое и платить обещают полторы штуки в месяц. Если, конечно, коммерция нормально идти будет. Но у них пока что только вверх идет. Начали раскручиваться всего три месяца назад, а уже больше десяти человек у них работает и еще вот новых нанимают. Так что на какое-то время вопрос будет решен. К тому же из двух свободных дней я еще что-нибудь хоть на полдня найду. А там посмотрим. Я и сам до конца дней растворы готовить не собираюсь. Раз уж за это по полторы штуки платят, то смогу и что-то посложнее найти, за что и по три штуки получать можно. Так что вы меня совсем уж в пропащие не записывайте.

- Ну и ну, - искренне удивился Игорь, как-то мало отдававший себе отчет в том, сколько действительно зарабатывают быстро плодящиеся кооператоры – Действительно, на хрена тогда в академики лезть! Ты когда уходишь-то?

- Вот доделаю за пару недель то, о чем мы с вами договорились, передам опыт, кому скажете, и тронусь. Они прямо сейчас просили, но я сказал, что начальник хороший и подводить не хочу. Вроде поняли, согласились подождать.

- Что ж, - согласился Игорь – заботу ценю. Доделывай, а мы отвальную готовить будем.

Так оно и вышло – эксперимент Витя доделал выше всяких похвал, обучил всему, что мог, следующего в команде, и через две недели, после проведенной по всем правилам отвальной, стало в игоревой лаборатории на одного хорошего человека меньше.

Забегая вперед, надо сказать, что и Витина история и Игорево в ней участие на этом нее закончились. Контакты имели продолжение. Где-то через полгода после Витиного ухода, Игоря, вышедшего с двумя пакетами жратвы из “Смоленского” гастронома и перебиравшегося через высоченный сугроб к своей старенькой “трешке”, кто-то окликнул. Он обернулся и увидел картину, достойную рекламного плаката: сзади него в шикарной дубленке стоял Витя Сидоров, картинно придерживая дверь новенькой “девятки”, откуда изящно выбиралась интересная молодая дама в норковой шубе до пят. В даме Игорь узнал витину жену, которую до того встречал несколько раз на лабораторных сборищах всегда в потертых джинсах и футболке с надписью “Boston Bruins”.

- Здравствуйте, Игорь Моисеевич, - вежливо поздоровался Витя, явно довольный, что предстал перед бывшим научным руководителем в таком роскошном прикиде.

- Привет, Витя! Здравствуйте, Аня! Просто одно удовольствие видеть вас обоих в таком несомненно преуспевающем виде. Искренне рад, что университетская химия, все-таки, пригодилась, и с приготовлением растворов ты, похоже, справляешься блестяще!

- Ну, что вы, Игорь Моисеевич! С растворами давно покончено. Это только для разбега было. Так, приглядеться и контакты завязать. Я оттуда уже через месяц соскочил. Я ж вам еще тогда говорил, что возможностей полно, надо только места знать и подсуетиться. У меня теперь другой уровень. Теперь не я на кого-то пашу, а на меня люди работают.

- И в какой же, если не секрет, области ты так хорошо продвинулся?

- Да так, - уклончиво ответил Витя – все то же кооператорство, но сейчас больше по части организации и консультаций. Конечно, и надо мной люди стоят, но жаловаться грех.

- Ну, что ж, рад и за тебя и за твою семью. Похоже, что решение ты принял правильное. Удачи тебе. При случае держи в курсе. Все-таки, не чужие люди – без малого шесть лет бок о бок.

- Спасибо, Игорь Моисеевич. Вы тоже, если что, звоните. Мало ли чем помочь смогу. Телефон все тот же.

На том и разошлись. Но опять не окончательно. Снова встретились где-то еще месяцев через восемь, осенью. К тому времени Игорь через посредство печатного слова много чего узнал про нравы и порядки новой российской кооперации и сопутствующих ей явлений, во всяком случае, так, как все это видели и понимали читаемые им журналисты. Картинка получалась не ахти. Но Витя, с которым он на этот раз столкнулся на Суворовском, выглядел по-прежнему элегантно и процветающе, хотя поздоровел так, что длинное кожаное пальто было на его плечах натянуто, как перчатка. Первым заговорил Игорь.

- Здорово, Витя! Смотрю – цветешь по-прежнему. И здоровым стал, не дай Бог! Чувствуется кооперация впрок идет. Как семейство?

- О, Игорь Моисеевич! Какая встреча! – Витя держался совершенно раскованно и не то что на равных, а даже слегка покровительственно – У меня-то все в порядке. Да и у семьи тоже. А впрок не только кооперация идет, но и спортзал. Теперь и денег и времени стало больше. Качаюсь. Надоело университетским хлюпиком ходить. Да и деловые люди силу тоже уважают. Да чего мы про меня! Как вы-то выживаете? На хлеб-то хватает еще профессорской зарплаты? Народ не весь разбежался? Кто-то еще пашет в лаборатории? Или только те, кто никуда больше пристроиться не может?

- Ну, ты уж чересчур снобом заделался! И зарплаты профессорской пока на хлеб хватает, и народ не разбежался, и толковые ребята на тебе не закончились. Хотя, честно, я и сам иногда удивляюсь, чего они в лаборатории ловят. Интересно им, наверное. Знаешь, как у игроков азарт.

- Ну и хорошо. Рад и за вас и за лабораторию. А сами-то? Какие-нибудь проблемы есть? Могу я что-нибудь для вас сделать?

- Ох, Витя, Витя! Деловой ты стал до жути. Хотя за заботу и спасибо. А так - тут вся жизнь одни сплошные проблемы. Только, боюсь, твоя кооперация не поможет...

- Да ну, вы все про глобальное... Мы люди попроще. Я про ваши личные проблемы спрашиваю. Может, не дай Бог, кого из семьи надо хорошему врачу показать или лекарства какие нужны – сейчас-то в аптеках нет ничего... Так поспособствую. Или, там, ремонт делаете – мастеров могу хороших организовать. Вот в таком я плане...

- А в таком... Да есть тут одна забота. Но не знаю, по твоей ли части.

- Так расскажите!

- Понимаешь, - решился, все-таки, поделиться (чем черт не шутит!) Игорь - тут, вроде, Институт мне машину новую выделил. Девятку, как у тебя...

- А у меня уже не девятка. Мерином обзавелся.

- Чем-чем?

- Ну, “Мерседесом”, в смысле...

- Да, за тобой не угнаться. Впрочем, я и не гонюсь. Молодым дорога. А что касается моей девятки, так ее забирать скоро. А у меня старая не продана, а вот, в отличие от хлеба, на новую машину профессорская зарплата свободных денег не оставляет. Так что пока старую не продам, новую покупать не на что. А с продажей сам знаешь как – и опыта у меня нет, и на рынке кинут за милую душу, да и предпродажную подготовку навести знакомых нет. Вот такая дурацкая проблема.

- Ну, почему дурацкая. Жизненная. И решаемая. Машина-то у вас какая?

- Трешка. Пять лет. Не битая. Но ржаветь уже, конечно, начинает. На спидометре честных шестьдесят пять тысяч. Вроде, все.

- И сколько вы за нее хотите?

- Ну, по слухам и советам тысяч пять за такую выглядит не нагло.

- Совсем даже не нагло. Если никаких дополнительных серьезных проблем нет, то даже и шесть не нагло будет. У вас телефон все тот же?

- Тот же.

- Ну и хорошо. Завтра-послезавтра вам от меня позвонят. Вы им все покажете и скажете. Они вам сами справедливую цену назначат, а уж что они сверх получат – не ваша забота, а их гонорар. Годится?

- Годится, - ответил ошеломленный неожиданной возможностью такого простого решения проблемы Игорь.

- Вот и хорошо. Хорошему человеку и помочь приятно. Ну, я побежал, а потом позвоню проверю, как оно там сработало.

Разбежались, и Игорь стал ждать обещанного звонка. Звонок произошел на следующий же вечер. Суровый мужской голос даже не спросил, а, скорее, проинформировал:

- Это вам Виктор велел посодействовать? Да? Тогда диктуйте адрес, и мы у вас завтра в восемь утра. И машину посмотрим и все остальное сделаем.

Не готовый к такому напору Игорь послушно продиктовал адрес. На следующее утро ровно в восемь раздался звонок в дверь. Жены и дочери уже дома не было, так что открыл Игорь. Открыл и остолбенел – на пороге стояли два здоровенных амбала, каждый в полтора Игоря. В общем, тип, который уже начинал становиться известным, причем, с самой плохой стороны. Оба были в одинаковых кожаных куртках, коротко пострижены, с битыми боксерскими носами и у каждого на шее болталась желтая – похоже, золотая – цепь в полпальца толщиной.

- Ну что, пошли тачку смотреть, - сказал кто-то из них без всяких там здорований и представлений.

- Пошли.

Втроем они спустились вниз к машине.

- Ключи! – протянул руку один.

Игорь выдал ключи. Больше на него никакого внимания не обращали, как будто его рядом и не было. Машину внимательно осмотрели, заглянули под днище, открыли капот, постучали своими кулачищами по крыльям, и совершили трехминутную поездку по двору. Загнали машину на место, вылезли, аккуратно закрыли двери, подошли к Игорю, протянули ключи и деловито проинформировали:

- Тачка нормальная. Ремонта не надо. Только косметику. Пустяки. На шесть двести тянет. Делаем так. Переписывать мы ее не будем. Пусть на вас записанной остается. А мы едем сейчас к нашему нотариусу – он в Люберцах, но часа за три-четыре обернемся. Вы оформляете доверенность, на кого мы скажем, и про тачку забываете. Там у нотариуса и рассчитаемся. Не волнуйтесь – никакого кидалова. Сам Виктор велел с вами как с родным обойтись. Шесть двести – это максимум. Самим только на вечер в баньке остается. Поехали.

Как-то слегка занервничавший и от быстротечности событий и от несколько неожиданного механизма обмена машины на деньги, предложенного парнями – он-то был настроен на более традиционную продажу с передачей всех прав новому хозяину – Игорь оставил себе лазейку для отступления:

- Конечно, конечно. Все звучит просто замечательно. Вот только прямо сейчас не могу: во-первых, у меня, все-таки, работа, на которую я просто так, не предупредив, на полдня опоздать не могу, а во-вторых, что еще более существенно, у жены на работе потенциальный покупатель прорезался, и она с ним должна сегодня разговаривать – я же не мог все предложения назад собрать до вашего появления – так что надо результата этого разговора дождаться. Давайте я вам вечером позвоню или, если вам удобнее, вы мне позвоните сегодня после десяти вечера, и тогда окончательно договоримся. Если никаких экстраординарных ситуаций, то завтра все и провернем. Я и на работе успею предупредить, что задержусь с утра. Годится?

- Ну, как хотите. Мы-то спешили, потому что поняли, что у вас горит. Но если терпит, то вечером перезвоним. Виктору сами скажите, что это вы заменжевались, а не мы.

- Конечно, конечно. А вам все равно большое спасибо!

И парни исчезли так же быстро, как и появились. На работе Игорь о своих делах не распространялся, зато вечером, не успела жена войти в квартиру, как он вывалил на нее весь ворох свежей информации. Ее реакция была незамедлительной и отчетливо негативной:

- Господи, ну до чего ты у меня убогий! Ты хоть понимаешь, во что ты ввязываешься? Какие-то, судя по твоему описанию, бандиты будут пользоваться машиной, официально записанной на тебя. Ты можешь себе представить, каких дел они могут натворить? А если из заберут, то к тебе следующему придут выяснять, что да как. Отбиться, может, и отобьешься, но грязи налипнет – век не отмоешься! Да и вообще, если это все так легально, то зачем к какому-то “своему” нотариусу ехать? Почему у любого в Москве не оформить? В общем, хорошо хоть, что до вечера отложил, а не помчался проблему закрывать. Так что дождись, пока позвонят, и вежливо откажись.

Игорь так и сделал, разъяснив прорезавшемуся ровно в десять голосу, что жена уже договорилась с мужиком на работе, и хоть оно и выходит рублей на двести дешевле, но ей отказываться теперь поздно, чтобы отношения с коллегой не портить. А им он искренне благодарен за заботе и оперативность, о чем Вите непременно расскажет.

- Дело ваше, - сказал голос и исчез.

Игорь нашел в книжке Витин телефон и сразу ему отзвонился. Подтвердил, что ребята появились мгновенно, разъяснил, что дело уже решилось, и от души поблагодарил.

- Жалко, конечно, что помочь не успел, - сказал Витя – но хорошо, что и так все гладко получилось. Но если еще что, то вы только дайте знать.

- Да что там еще может быть в нашей скромной жизни.

- Да мало ли. Может мочкануть кого надо, - совершенно серьезно произнес собеседник.

- Ну, это вряд ли, - ответствовал впавший в совершенное изумление Игорь, потрясенный широтой и разнообразием витиных возможностей.

- Такого дела никогда наперед не знаешь, мало ли как жизнь повернется, - рассудительно заметил Витя, - так что если что, звоните не стесняйтесь. Живу все там же.

Витино любезное предложение Игорю как-то так и не пригодилось, так что звонить не пришлось, и больше он со своим учеником не сталкивался.

А на машину покупатель нашелся. И действительно через работу жены. И хоть в итоге получил Игорь на руки только пять пятьсот, но зато все было сделано совершенно по правилам, так что беспокоиться было нечего и можно было собираться за новой “девяткой”, благо на доплату разницы у него, таки, было отложено.

III

Игорь чувствовал, что поддерживать лабораторию становится все труднее, и это только начало. Будущее виделось еще более беспросветным, чем настоящее. Надо было что-то придумывать, но что? Создавать на базе лаборатории очередной кооператив? Но и сам Игорь к этому виду деятельности призвания не чувствовал, и среди его лабораторного окружения таких умельцев не было. К тому же, на чем именно из его сильно теоретических разработок можно выковать что-нибудь потребительски интересное, ему было совершенно неясно. Да даже если бы и стало ясно, то все равно любые кооперативы в Институте появлялись только с ведома и одобрения Директора, участие которого в них было как бы самоочевидным, а учитывая более чем прохладное отношение Директора к Игорю, его кооператив поддержали бы только при условии получения золотых гор, что было уж совершенно нереальным. Требовались иные подходы.

Некая возможность забрезжила в голове у Игоря на одном из совещаний у Генерального, на котором тот много говорил о необходимости развития и упрочения международного сотрудничества, в которое подчиненным рекомендовалось вливаться быстро и решительно. Вот Игорь и подумал – “А почему бы и нет?” Ведь, насколько ему было известно, в Штатах, например, расходы на науку не только не сокращались, но совершенно напротив – год от года увеличивались, а именно со Штатами у него было немало интересных для обеих сторон контактов. А что если попытаться заинтересовать штатников многолетним сотрудничеством по его теме, в рамках которого они регулярно бы получали бы на рабочие места в своих лабораториях игоревых воспитанников, качество подготовки и работы которых было выше всяких похвал, а вот зарплатой они были бы готовы довольствоваться по самой низкой допустимой ставке? Ведь немалая выгода принимающей стороне! Можно даже запросить некоторое количество денег на приборы и реактивы в его лабораторию в Институт, чтобы сотрудники приезжали с уже полученными предварительными данными. Американцам – экономия и времени и средств, а Игорю и его людям – выживание в трудные времена, сохранение научного потенциала и темпов работы и, главное, возможность заниматься любимым делом, ни от кого дома не завися. Он в самом общем виде поинтересовался по поводу такой возможности у Генерального и присутствовавшего на том же совещании Директора, и услышал в ответ, что это было бы очень даже хорошо.

Начальственное слово тверже гороха - так что пока Игорь, не теряя ни минуты, все свои планы формулировал, шлифовал и оформлял – разрабатывал программы совместных работ, списывался с американскими коллегами на предмет их согласия не только участвовать в проекте, но и регулярно обмениваться сотрудниками, докладывал свои соображения и их выгоду для советской науки в разных начальственных инстанциях и все такое прочее – то и Директор и сам Босс выражали всяческую поддержку и даже не упускали случая вставить упоминание о том, что вот, дескать, и Институт, а значит и весь Центр, в полном соответствии с требованиями нового времени непринужденно и, главное, обоюдовыгодно становится интегральной частью мирового научного процесса, во всякие отчеты, рапорты и доклады на разнообразных пленумах и президиумах. Но когда все было согласовано, все американские согласия и советские начальственные визы в самых что ни на есть министерских верхах были получены, и настала пора делать дело, то есть реально отправлять игоревых ребят на рабочие места за океан, а в его лабораторию принимать некоторые именно его лаборатории и предназначенные деньги и визитеров из-за бугра, то вдруг дело резко застопорилось. Игорь не мог получить ни одной Директорской подписи типа “в приказ” или “одобряю; на оформление” ни на одной из поданных бумаг касательно предполагаемых поездок и приемов. Соблазненные, было, американские коллеги в своих письмах выражали законное недоумение, что вот, дескать, торопил, торопил, так за чем же теперь дело стало в самой, казалось бы, благоприятной обстановке нового мышления? Игорь отговаривался неискоренимыми остатками командно-бюрократической системы, но в чем дело, и сам толком понять не мог. Пришлось прорываться к Директору. Прорвался, хотя тот, как стало уже привычным, все время был занят с руководителями торгово-компьютерного и торгово-производственного кооперативов.

- Извините, что беспокою, - сказал он прорвавшись – но не могу понять, что происходит.

- С чем это у тебя на этот раз что-то происходит? – недовольной спросил Директор – чего это тебе нормально не работается, как всем другим?

- Вот это я как раз у вас и хотел выяснить. Поскольку как раз вы почему-то не подписываете бумаг на поездки моих ребят в Штаты. А ведь мы с вами еще когда договорились! Да и вообще вы с самого начала идею такого сотрудничества поддерживали и даже хвалили меня за инициативу. И Босс поддерживал. В чем же сейчас-то дело? Ведь все затормозилось. Ну ребята – ладно, они свои, они-то знают, что у нас никакие дела быстро не делаются. А как мы перед американами выглядим? Болтунами? На хрена тогда я столько суетился?

Директор задумался.

- Ну, положим, суетился-то ты, поскольку умней всех хочешь быть!

- Интересное дело! А чего же вы тогда меня поддерживали и даже все ходатайства и проекты подписывали? Да и Босс тоже...

Простота Директора и впрямь была хуже воровства.

- А потому и поддерживали, что идея твоя звучит по-современному, и на ее счет можно было хорошо повыступать, но мы все равно были уверены, что в министерстве ее зарубят. А они совсем охренели от этой демократии – позволили! Так ты что, всерьез думал, что мы вот так бесконтрольно позволим тебе самому решать, кого и на сколько в Штаты отправлять?

Игорь понимал, конечно, что вся система загранкомандировок представляет собой мощное оружие в руках начальства и по своей воле ему этот пряник с кнутом никто и никогда не отдаст, но решил посопротивляться:

- А почему бесконтрольно-то? Я к вам же и приду за разрешением и утверждением. Вы моих ребят хорошо знаете – если даже, по вашему мнению, кто-то не годится, то я всегда могу альтернативу предложить.

- Я, я... Видишь, сам же понимаешь, что и основные и запасные варианты ты сам будешь подбирать, а мне только визировать останется! А такие дела должны в моем кабинете РЕШАТЬСЯ, а не подписываться! Понял ты наконец? Я буду решать, кому, когда, куда и на сколько!

- Хорошо, - не сдавался Игорь – И решайте себе на здоровье. Давайте я вам даже никого и предлагать не буду – сами выбирайте, кого из моих ребят посылать. Вы знаете, кто чем занимается, так что лишь бы по тематике соответствовал, а я заранее с любым вашим решением согласен.

Игорева уступчивость не помогала.

- А деньги, которые к тебе в лабораторию пойдут из-за бугра? Это нормально, что у завлаба будут средства, которых у всего Института нет! А Директор к ним даже как бы и отношения не имеет.

- Ну, я не знаю... Пусть остальные подсуетятся – и у них может кое-что появиться. А пока я даже поделиться готов... В разумных, естественно, пределах...

- Вот видишь – и снова ты сам делиться будешь! А это неверно – у себя в Институте только я могу решать, как делить. Мне второе правительство не нужно... А тут еще и с заработками проблема возникает...

- С какими заработками?

- Как с какими – с теми самыми, что твои ребята могли бы за рубежом получать?

- А это-то тут причем – не мы же платим! Принимающая сторона платит. А на то, чтобы здесь американов принимать, у министерства деньги есть. Они сами сказали. В чем проблема-то?

- Ну а сам-то ты как будешь себя чувствовать, зная, что парень под тобой ходит, ты ему все условия создал, загранку такую пробил, а он через полгода приедет из Штатов, имея в кармане больше, чем ты за три года заработаешь? Позволишь такое?

- А чего не позволить-то? – удивился Игорь – Заработает – и хорошо. По крайней мере, здесь ни на какие халтуры отвлекаться не будет. А то сами посмотрите – у них у всех дополнительные работы есть, а в результате бродят по лаборатории как сонные мухи и каждый третий эксперимент запарывают! И вообще, меня его доходы волновали бы только в том случае, если бы он меня у кассы в день зарплаты поймал и мои деньги себе бы забрал! Вот тут я бы действительно возмутился! А так что – все равно ведь кому-то эти деньги заплатят. Пусть уж нашим...

- Не знаю под какого юродивого ты косишь, а я тебе могу только одно сказать – у меня в Институте никто больше меня самого “зеленых” получать не будет ни при каких обстоятельствах, нравится тебе это или нет!

Этот крик души неожиданного перешедшего на фарцовочный сленг Директора Игорь понял и удалился, осознав, что попользовались им как мальчиком и бросили и что ловить тут больше нечего. Так оно и оказалось – никаких длительных командировок Директор так и не подписал. А за ради традиционных коротких – на месяц-другой – и упираться было нечего: на такое не согласилась бы принимающая сторона, поскольку ничего серьезного за такой короткий срок сделать все равно бы не удалось. Американские коллеги еще какое-то время поспрашивали, что и как, но постепенно отстали, поверив (или сделав вид, что поверили) игоревым наспех придуманным оправданиям.

В общем, попытка спасти лабораторию от тягот переходного периода не удалась.

IV

Игорь впал в полное отчаяние, непрерывно мучаясь двумя типичными для российского менталитета вопросами – что делать и кто виноват? Ведь не в одном же Директоре было дело! Так что неудивительно, что именно к этому же времени относится и недолгий период игорева политиканства. В самом буквальном смысле. А что поделаешь – именно в политических дискуссиях и искали ответы на мучившие его вопросы, поскольку время тогда было такое... веселое... или, скорее, романтическое. А Игорь, при всей своей научно-технической подготовке романтике оказался вовсе не чужд, да и за справедливость болел всей душой. Почему и выписывал и даже внимательным образом прочитывал самые разнообразные газеты и журналы демократического, естественно, направления. И в придачу начал ходить на всякие собрания, митинги и демонстрации. И даже иногда выступать. И даже вполне толково. Настолько толково, что как-то раз одна из столичных вполне демократических газет даже посвятила целый абзац прогрессивно настроенному профессору Зоркину, который, по мнению побеседовавшей с ним на одном из митингов журналистки, достойно представлял отечественную науку в процессе так необходимой обществу повальной демократизации.

Про этот абзац, разумеется, немедленно донесли Директору, который, как резаный, орал на Игоря часа два, приписывая ему ведущую роль в развале науки и протаскивании в Институт чуждых институтскому ученому сообществу идей и веяний, а также, почему-то, и карьеристские побуждения и требуя за пределы лаборатории своего еврейского носа не высовывать. Игорь пытался отстаивать свое право на свободу слова и демонстраций, но Директор орал только пуще прежнего. Так что расстались крайне недовольные друг другом, и Директор на прощание еще успел пообещать Игорю вагон и маленькую тележку всевозможных репрессий и неприятностей. Поскольку Директор свои угрозы устроить какую-нибудь гадость выполнял всегда и, как правило, делал даже больше, чем обещал, то особых оснований для оптимизма у Игоря не было. Самое обидное, что как раз к моменту этого разговора Игорь уже начал сильно разочаровываться во всех этих шумных тусовках, с которых он выносил все более крепнущее убеждение, что основная масса там просто дает выход своему желанию повыступать “против начальства”, тогда как немногочисленные руководящие индивиды решают какие-то собственные проблемы, к проблемам демократии и близко не стоящие, так что Директора вполне можно было бы и успокоить, но Игорь из принципа ему ничего этого ему говорить не стал. Пусть задавится!

Однако, окончательно игорев интерес к демократическому движению угас в результате события вполне банального, особенно, по тем бурным временам, когда за разнообразными солидными лозунгами все их произносители первым делом старались себя не обидеть, твердо полагая, что именно к этому и зовет их новая действительность. Ну, а если короче, то вскоре после первых проявлений своего политического зуда оказался Игорь вхож в демократические верха того района, где располагался их Институт. И вовсе не благодаря двум-трем своим вполне разумным выступлением на каких-то там районных сборищах Клуба Избирателей или, скажем, Демократической России – пламенных трибунов не в пример поярче Игоря там хватало, а к существу говоримого все равно никто особенно не прислушивался. Как позднее сообразил Игорь, и новые лидеры были тогда уже как-то подобраны, и их будущие программы подготовлены, а вся якобы закладывающая основы новой жизни в стране политическая мутотень имела место только для того, чтобы не дать остыть разгоряченным первыми глотками свободы по-советски массам и, при нужде, использовать их энтузиазм себе на благо. Нет, просто в их районе Центр – а значит и Институт - был предприятием заметным и, как не без некоторого основания полагали заинтересованные лица, находившимся, под влиянием своего облагодетельствованного советским режимом начальства на позициях вполне, как тогда стало принятым это называть, красно-коричневых. Так что наличие представителя Института в разнообразных оппозиционных структурах призвано было продемонстировать, как глубоко проникли демократические идеи даже в самую невосприимчивую к ним среду. Тем более, что Игорь был не просто рядовым представителем – мэнээсов в этой тусовке хватало – а профессором и завлабом, то есть человеком вполне заслуженным и даже почти номенклатурным. Как тут было им не попользоваться! Вот его и ввели в разнообразные координационные советы и организационные комитеты. Впрочем, все это Игорь разложил по полочкам значительно позже, а тогда кинулся в дискуссии, агитацию и пропаганду со всем пылом неофита, как ни высмеивала эту его активность собственная жена, в высшей степени скептически относившаяся к политическим фигурам как слева, так и справа, твердо полагая их всех дерьмом одного розлива. Ну да кто прислушивается к мнению женщин о политике! Вот и мотался Игорь с одной совершенно демократической встречи на другую, не менее демократическую, медленно, но верно приходя к пока еще отгоняемому от себя убеждению, что небольшой группе лиц, которая во всех этих советах и комитетах заправляла, а на собраниях, митингах и демонстрациях всегда была в первых рядах, являя собой, так сказать, районное, а иногда даже и городское лицо новых политических веяний, все эти веяния глубоко по фигу, а интересует их только решение каких-то своих дел и дел своей сплоченной команды. Так он, наконец, оказался на последнем в его политической истории собрании.

В тот раз речь шла о выдвижении кандидатов в народные депутаты самых разных уровней и о том, как организовывать предвыборную агитацию, чтобы избранниками народа стали исключительно лица с твердыми демократическими идеалами. Намечали кандидатуры, прикидывали, совет какого уровня – районный, городской или даже Верховный! – кому подходит, тасовали доверенных лиц, ну и все такое вполне стандартное прочее. Плавное течение процесса, в течение которого немногочисленная районная демократическая верхушка доступно объясняла туповатым демократическим массам, кого им надо выдвигать и за кого голосовать для их же собственного счастья, было нарушено вопросом какого-то совершенно оторванного от реальной жизни демократа:

- А скажите, - возопил он где-то в середине заседания, обращаясь к президиуму и перекрывая нормальный рабочий гул зала – Правду ли говорят, что по нашему району одним из кандидатов в Верховный Совет России будет нынешний секретарь МГК КПСС по строительству и промышленности, то есть самый что ни на есть замшелый ретроград и кагебешник, а вот в качестве его доверенных лиц за него будут агитировать сидящие в нашем президиуме...

И он назвал фамилии действительно сидевших в президиуме известного всей стране театрального деятеля и не менее известного народу руководителя одного из московских ВУЗов, чьи прогрессивные взгляды были знакомы и младенцам и которые фигурировали всюду и везде, горячо пропагандируя светлые идеалы свободы и демократии.

Народ слегка ошалел и в зале установилось тяжелое молчание. На двух названных известных лиц озадаченно уставилась даже часть президиума, по-видимому, менее остальных знакомая с реалиями политического процесса. Первым нашелся привыкший работать с ершистыми студентами вузовский деятель.

- Послушайте, - внушительно проговорил он – не надо этой митинговой демагогии! Тут же собрались здравые люди. Как будто мы не знаем, что были разные номенклатурщики. Так сказать, чиновники и чиновники. Одни верой и правдой служили сталинщине и брежневщине, преследуя исключительно личные, я бы даже сказал – шкурные интересы, тогда как другие в меру своих сил и возможностей работали на благо народа и страны. Вот таким именно человеком и является этот секретарь МГК, у которого мы действительно предполагаем быть доверенными лицами и которого, кстати, выдвинул кандидатом коллектив очень даже демократической и прогрессивной московской газеты. Этот человек еще немало поработает на наше с вами общее благо. Так что в некоторых случаях номенклатурное коммунистическое прошлое не должно заслонять истинного человеческого лица! Диалектика, так сказать...

Собравшийся в зале народ на такую тонкую диалектику почему-то не клюнул. Или, даже если и клюнул, то далеко не весь, и возмущенные выкрики тех, кто не желал верить в существование хороших и порядочных секретарей МГК КРСС, наполнили зал. Кто-то кричал о гебистском прошлом этого секретаря, кто-то приводил примеры его явно антидемократических поступков, кто-то требовал вообще проголосовать за удаление всех коммунистов из избирательных бюллетеней – в общем, ситуация грозила выйти из-под контроля. Тогда за дело взялся собравшийся с мыслями демократически настроенный театральный деятель.

- Ну подумайте сами, - своим задушевным и знакомым миллионам голосом доверительно произнес он – тут же простые человеческие соображения. Кто в наши дни станет голосовать за номенклатурщика, каким бы в душе прогрессистом и демократом он ни был? Сами понимаете – никто! Ну или почти никто. Соберет он своими силами даже при всем административном ресурсе пол-процента голосов, и все. И даже если мы с коллегой в лепешку расшибемся ради его поддержки – не поможет. Ну, дадут ему еще пол-процента. Все равно, даже до второго тура не дойдет. А за нашу поддержку он со всеми своими большими практическими связями мне обещал наконец в моем театре вращающуюся сцену наконец установить, а ему – театральный деятель кивнул в сторону деятеля вузовского – полный ремонт основного корпуса сделать, которого он уже десятый год добивается. Как откажешься! Хоть шерсти клок... Так что не беспокойтесь по пустякам – и волки будут сыты и овцы целы, как говорится у моего любимого Островского.

Чего там говаривал Островский – дело десятое, но такое практическое и жизненное разъяснение пришлось народу по сердцу куда больше, чем теория о хороших и плохих номенклатурщиках, так что зал понемногу затих и вернулся к текущим вопросам. А вот Игорь, отчетливо произнеся “Ну и говно!”, поднялся и вышел, чтобы никогда уже на эти сборища не возвращаться. Жена, которой он всю историю, естественно, пересказал, даже без особого злорадства сказала:

- Ну? А я что тебе всегда говорила?

И была явно довольна тем, что его политический зуд улегся, похоже, навсегда. В Институте, где отношения с начальством были все равно уже безвозвратно испорчены, никто о разрыве Игоря с молодой российской демократией так и не узнал.

V

Оборзевший от всего этого безумия Игорь даже попытался было вписаться в новую жизнь, провернув вместе с университетским дружком Толей вполне легальную, но малоаппетитную операцию по покупке-продаже некой базы данных. Эту базу данных по проблеме, которой и Игорь и Толя занимались, Толя с ребятами сварганили в рекордно короткий срок и без особых затрат, после чего выставили ее на продажу, но не по цене, установленной университетской бухгалтерий или кто там еще этим ценообразованием занимается, а по значительно более высокой, по которой, собственно, все подобные базы на тот момент и продавались – что поделаешь, рынок и он и есть рынок. Дальше просчитать несложно – Институт в лице Игоря эту базу купил, Толик отдал университету затребованную им цену, а разницу они вполне легально обналичили и честно поделили. Пришлось где-то примерно по штуке на брата. Казалось, живи, да радуйся, но ни Игорь, ни Толик особенно радости как-то не испытывали, в результате чего и загуляли на вырученные деньги с притопом, честно прогудев почти все неправедно, хотя, вроде бы, и законно заработанное, так что осталось у Игоря всего рублей двести, которые жена у него решительно изъяла и пустила на замену сильно подгнившего крыльца на даче. Хоть какая польза... Больше таких операций почему-то не повторяли.

А эта база данных Игорю еще аукнулась, когда при очередной ревизии представители бухгалтерии попросили ее предъявить, чтобы убедиться, что какая-то непонятная им база, за которую заплачены такие крутые деньжищи, в лаборатории наличествует, а не приспособлена уже этими ушлыми исследователями под какие-нибудь домашние нужды. Когда Игорь предъявил им две дискеты, то они просто задохнулись от возмущения, предполагая, по-видимому, что столь дорогая база должна и размером быть с хороший шкаф и занимать почетное место в красном углу лаборатории. Длительные разъяснения с помощью вышестоящих товарищей позволили остроту вопроса снять, и в инвентарном списке была поставлена требуемая галочка, хотя члены комиссии и продолжали кидать на Игоря неодобрительные и даже в чем-то подозрительные взгляды, как бы говоря, что какой-то обман они чувствуют, хотя пока разобраться и не могут. Но, в целом, обошлось...

А дальше все покатилось под горку с такой скоростью, что порой становилось даже страшно. И не то, чтобы уж какие-то крупные и ужасные события имели место. Нет, все по мелочи, по мелочи, но мелочей этих становилось так много, что поневоле вспоминалась строчка из Высоцкого насчет того, что дело даже не в конкретных гусях, а все в целом неладно... Или, в соответствии с тогдашней официальной терминологией – процесс пошел! Денег на исследования становилось все меньше, слизанная с Запада и только нарождающаяся система поддержки науки грантами на конкурсной основе оперировала такими мизерными суммами, что даже и заявки на эти самые конкурсы Игорь писал только от безвыходности, плодящиеся в Институте кооперативы и совместные предприятия занимали все большие площади, вытесняя – с благословения дирекции – с этих площадей ученых, но доходы приносили только тем, кто их организовывал и опекал, молодежь начала увольняться толпами и даже не обязательно в кооперативное движение – многие, благо система сильно помягчела в плане выездов за кордон, отправлялись в университеты Западной Европы и Америки, которым толковые люди всегда нужны, а занятия наукой обеспечивали вполне приемлемый уровень жизни, в общем, все и так знают...

На фоне всех этих непрерывных стрессов в некий момент в голове измученного жизнью Игоря как-то сразу сошлись мысли и об отсутствии денег на давно нужный ремонт ключевого оборудования, и о похеренном Директором сотрудничестве со Штатами, и об уходящих ребятах, и о процветающем стукаче Грицько, присосавшемся с помощью благодарного за доносы Директора к одному из СП, и о малорослом кагебешнике, перед которым надо было отстаивать наём простого лаборанта с еврейской кровью в жилах, и о начальственных скандалах по поводу его участия в каких-то там несчастных оппозиционных политтусовках, и даже о Дашке, не знающей толком вкуса настоящих мясных сосисок, и о... В общем, пошел он и отправил факс в один давно приглашавший его на постоянную работу американский университет на предмет того, кем они собираются его брать, сколько народу и площадей готовы выделись, какая будет зарплата и что за бумаги ему надо оформлять... Ответ с роскошными просто, во всяком случае, на взгляд Игоря, условиями не заставил себя ждать... Пути назад не было...

Уже больше десяти лет с тех пор минуло... Кое-что из произошедшего за это время в Институте известно. Львов давно на пенсии. Петя Елизарский где-то в Кельне профессорствует; Коля из соседней лаборатории – ну, у которого сложности с ГБ были из-за преклонения перед Западом - вместе со своей идеальной характеристикой в Филадельфии на фирме трудится; у Игоря – свой отдел в Университете Калифорнии в Сан Диего, и, главное, вся работа в полном соответствии с законами природы проистекает; ученики его по всему миру разбрелись и, вроде бы, неплохо пристроены, только Грицько в Москве – ну, так он в бывшем игоревом кабинете теперь сидит, до профессора дослужился – стук, он себя при любых системах оправдывает; Витя Сидоров по одним сведениям, крупным мафиозным авторитетом стал, а по другим – с уголовщиной завязал и собственный банк открыл, тоже неплохо; у Фимы Меерсона была своя процветающая компания в Силикон Вэлли, которую, к тому же, у него купили за хорошие деньги еще до того, как доткомовский бум резко закончился, так что этот бывший бессребреник теперь просто миллионерствует и прицеливается, чем бы еще заняться; Дима Крошкин под крылом Директора приподнялся настолько сильно, что через несколько лет на Директора положил и пустился в волны компьютерного бизнеса на свой страх и риск, в результате чего из поля зрения институтского люда исчез – то ли шлепнули его в неспокойном российском бизнесе, то ли в олигархи из тех, что о себе много не шумят, выбился, Бог его знает; курировавший Институт гном-гебешник в каких-то крупных чинах теперь в ФСБ ходит – в общем, все при деле. Да и с Директором все в порядке. Как был Директор так и остался – Институт-то стоит, ну, в смысле, стены есть, столы лабораторные внутри, кое-кто из самых упорных даже чего-там по малости маракует, должен же кто-нибудь надо всем этим директорствовать, так что ему все карты в руки. По слухам, даже еще больше укрепился и на сильно постаревшего Босса внимания почти и не обращает, да и вообще – интересы у него новые появились. Нет, не в смысле науки, тут-то как раз все без изменений, больше того, судя по доходящим пересудам – народ-то из Москвы все время появляется, да и из Америки в Москву смотаться не велика проблема - он в Институте-то почти и не появляется, хотя статьи с его соавторством время от времени в литературе попадаются, ну, так на то он и Директор, а в смысле совсем новом и, отчасти, весьма даже современном. Не зря же он столько времени всякие совместные предприятия под своим крылом выпасал да компьютеры в Среднюю Азию впаривал – вот что-то к рукам и прилипло для поправки семейного благосостояния. Он его и поправил, приобретя в собственность пивной заводик под Выборгом – там даже за полсотни с гаком лет финской привычки к аккуратной работе так и не вытравили. По-видимому, нашел, таки, Директор свое настоящее призвание и, на зависть многим прочим директорам и членкорам, наваривает он на этом пиве очень даже прилично.

- Вот и правильно, - сказал в своем Кельне Петя Елизарский – Каждый должен своим делом заниматься! Тут он точно на коне будет!

Оно, конечно, и понятно: пиво – не наука. Оно всегда будет спросом пользоваться...

1998-2003 гг.

Content

Торчилин Владимир Институт