Доктор Нонна

Зойка моя! (сборник)

Зойка моя!

В жизни, как в магазине, – свободный выбор и обязательный расчет.

М. Шнеерсон

Глава 1

Геннадий сидел за рулем своего автомобиля, безучастно смотрел на темную дорогу, освещенную фонарями, и думал… Мысли были заняты Зойкой, его маленькой девочкой, лежащей в больнице под капельницей. «Как такое могло произойти? – крутилось в его голове. – Как я мог это допустить? Почему просмотрел? Не обратил внимания? Ей всего 15 лет, она совсем ребенок. Откуда в ее умненькой светленькой головке взялись мысли, приведшие к анорексии?»

Ответ не приходил, и Гена продолжал сидеть в машине перед домом, не желая заходить туда, где нет Зойки. Уже в пятый раз звонил мобильный телефон, но мужчина игнорировал вибрирующую трубку, лежащую на пассажирском сиденье, – он знал, что это не дочь, а раз не она, значит, и не стоит отвлекаться…

Пошел снег. Сквозь крупные хлопья не было видно окон квартиры, в которых призывно и тепло горел свет, – там Гену ждали жена, сын и няня… Но мужчине было не до них – он уносился в своих воспоминаниях в далекое прошлое…

Геннадий был счастливым студентом. Сразу после школы он, несмотря на протесты родителей, легко поступил в медицинский вуз и всерьез увлекся своей будущей профессией. Ему доставляло истинное наслаждение корпеть над учебниками, заниматься в анатомическом театре, вгрызаться зубами в фармакологию и размышлять над тем, какую специальность он выберет, когда подойдет время распределения. Любое направление медицинской деятельности приводило его в восторг, поэтому Гена метался, тем более что, в отличие от большинства студентов, он мог выбирать – любая кафедра была бы рада видеть в рядах своих выпускников его, Геннадия Покровского. Но чаще всего молодой человек пропадал на кафедре общей хирургии, где проводил время с профессором Борисом Львовичем Потаповым за увлекательными беседами, спорами, изучением научных трудов и просто общением.

Об одном только жалел юноша, что не может жить в общежитии, как другие студенты, потому что имеет московскую прописку. Родители Гены, известные оперные певцы, были категорически против выбора сына, так как считали, что только карьера певца может принести деньги, известность и другие блага земной жизни. Они вкладывали в мальчика все свои знания, но ребенок не оправдал надежд – он наплевал на их мечты о продолжении династии и решил стать врачом. Почти каждый вечер, когда сын корпел над учебниками, в квартире раздавались причитания матери:

– Сынок, ты положишь шесть лет жизни на это образование! Юность – это лучшие годы, а ты тратишь их на разрезание трупов и копание в кишках!

Тут же подключался отец:

– Ты семью заводить думаешь? Ты как кормить своих детей собираешься? На гроши, которые будешь получать в больнице?

Мать привычно подхватывала слова любимого мужа:

– Ты же будешь сутками пропадать на работе! От тебя и жена сбежит, и дети узнавать перестанут!

А Гена, уткнувшись в учебник, захлопывал дверь своей комнаты перед носом певших дуэтом родителей и с раздражением думал: «Когда же вы отправитесь на гастроли?! Как вы мне надоели!»

Однажды чета Покровских уехала со спектаклями за границу и больше не вернулась: автобус, в котором находилась часть труппы театра, выехал на встречную полосу и врезался в мчащуюся фуру. Гена Покровский на третьем курсе института остался сиротой. Обезумевший от горя юноша после похорон не выходил из дома. Он сидел на кухне, курил сигарету за сигаретой в надежде, что они хоть чуть-чуть притупят боль, разъедающую его душу, и винил себя в том, что случилось. «Я же всегда хотел, чтобы их не было дома, чтобы они мне не мешали заниматься! И теперь мое желание исполнилось – их нет дома и уже никогда не будет! Зачем нужна эта дурацкая медицина, если она убила маму и папу?!»

И кто знает, может, и бросил бы Геннадий вуз, если бы вовремя не вмешался Борис Львович. Мудрый профессор терпеливо вытаскивал любимого студента из черной ямы, в которой тот оказался: он забрал Гену к себе в квартиру, которую ему выделил институт, водил с собой на лекции, заставляя вникать в материал, приводил в операционную, когда практиковал, и постепенно юноша оживал. Боль уходила, а ее место занимала сыновья любовь к этому одинокому мужчине, полностью отдавшему себя профессии.

Пришло время летних каникул, и Гена с удивлением узнал, что у Бориса Львовича есть в Иркутске семья: жена Екатерина Леонидовна, директор крупного ликеро-водочного завода, и дочка Верочка, школьница, мечтающая о карьере певицы.

– Но почему вы живете здесь, в Москве, а они в Иркутске? – удивился молодой человек, узнав, что тот, кто заменил ему отца, совсем не одинок.

– Видишь ли, мой юный друг, – с ухмылкой ответил Борис Львович, – медицина – это призвание, можно даже сказать, диагноз. Мне выпал шанс преподавать в московском вузе, оперировать в столичных больницах, и я не мог от него отказаться. А моя жена не смогла отказаться от своего дела. Ее тоже можно понять – она в этот завод вложила столько сил, столько старания, что я решил не настаивать. А дочке в столь юном возрасте лучше все-таки быть с мамой, чем со мной, тем более что там ей обеспечена жизнь в более комфортных условиях. Поэтому мы живем в разных городах. Но каждый раз, когда мне удается выкроить время, я лечу домой…

– Как удается выкроить время? – переспросил Гена. – Не часто же у вас это получается. Я живу с вами уже больше полугода, а вы ни разу никуда не летали.

– Думаешь, я бесчувственный чурбан? – с вызовом спросил профессор Потапов. – Знай же, что я безумно люблю свою дочь и очень по ней скучаю, но здесь загибался от чувства вины мой лучший студент, и я просто не мог оставить его одного!

– Простите меня, – потупился юноша. – Я не хотел вас обидеть… Я просто не знал… Я вам благодарен… Если бы не вы…

– Да знаю я все, – перебил залепетавшего Гену Борис Львович. – Можешь не продолжать. Не люблю лишних слов.

– Все равно простите, – уже тверже сказал молодой человек. – Вы можете смело лететь в Иркутск. Со мной все будет в порядке. Я вас не подведу.

– И на том спасибо, – усмехнулся профессор и вернулся к монографии, которую читал.

Глава 2

Учеба подходила к концу, когда в семье профессора Потапова случилось несчастье.

После зимней сессии Борис Львович вместе с Геной полетели в далекий Иркутск. Это была уже не первая поездка молодого человека в семью учителя. Ему очень нравилось находиться в хорошо обставленном доме приютивших его людей: он с головой уходил в книги, долгие годы собираемые профессором, забывая про время, наслаждался общением с немного циничной, но очень остроумной Екатериной Леонидовной и умилялся Верочке, милой, чистой, нежной девочке, которая бесподобно пела, становясь в эти моменты божественно прекрасной. Так было всегда, когда Борис Львович брал с собой своего ученика, и сейчас, сидя в самолете, Гена предвкушал теплые семейные вечера, но все пошло не так.

Екатерина Леонидовна пропадала на своем заводе почти сутками – сложная ситуация требовала ее постоянного присутствия, а по вечерам, вымотанная донельзя, она принимала снотворное и сразу ложилась спать, чтобы на следующий день снова встать в пять утра. Борис Львович и жалел жену, и злился на нее.

– Катя, я могу хоть недолго побыть с тобой? – восклицал он. – Я скоро улечу, и мы снова не увидимся. И вообще, ты посмотри, на что похож наш дом! Он не теплый, не уютный! А на дочь посмотри!

Верочка на самом деле внушала опасения: она почти не показывалась на глаза, не хотела никого видеть, плохо училась и странно выглядела. От ее нежной красоты не осталось и следа – она поправилась, лицо отекло, а походка стала тяжелой.

– А что Вера? С ней все в порядке, – на бегу отвечала Екатерина Леонидовна.

– Ты когда ее в последний раз видела, Катя? – кричал вслед жене профессор. Но в ответ получал торопливое:

– Милый, давай попозже поговорим. У меня встреча с адвокатом…

– Вот видишь, не только медицина – это диагноз, – обращался Борис Львович уже к Гене. – Она дочь не видела несколько месяцев…

И тут нехорошее предчувствие закралось в голову Потапова: «Несколько месяцев? Несколько месяцев назад с Верой все было в порядке? Не может быть!»

– Вера, – вскричал он и взбежал на второй этаж, – быстро открой дверь!

Мужчина хотел ворваться в комнату дочери, однако изнутри было заперто.

– Вера, открой мне! Я выломаю дверь, если ты этого не сделаешь!

Послышался щелчок, и в проеме показалось бледное испуганное лицо девушки.

– Ты ничего не хочешь мне объяснить, дорогая? – угрожающе произнес Борис Львович.

– Папочка, прости меня, – расплакалась Вера. – Я жду ребеночка…

В голове профессора все помутилось от гнева, и он впервые в жизни поднял на дочь руку. Нет, он не хотел ударить ее – он сам не понял, что именно произошло в тот момент. Но дочь, взвизгнув, увернулась от отца и бросилась из комнаты. Выпуклый живот, который она успешно прятала под расклешенными платьицами, делал Верочку неуклюжей – как маленький утенок, она вперевалочку побежала к лестнице. Профессор бросился за дочерью, схватил ее за руку, но девушка вырвалась. Вера потеряла равновесие, оступилась и с криком покатилась вниз, прямо под ноги стоящему в гостиной Геннадию.

Ее тело распласталось на полу, на беленьком платьице увеличивалось большое кровавое пятно – Вера не двигалась. Борис Львович в растерянности стоял наверху и смотрел на лежащую без сознания дочь несколько секунд, показавшихся Гене вечностью. Нависла оглушающая тишина, и лишь стрелки часов равномерно отбивали ход.

Борис Львович вернулся из больницы белый как полотно.

– Вера умерла, – севшим голосом сказал он Гене и тяжело опустился в кресло. Профессор поднял пустые глаза на своего студента, ставшего ему родным, и одинокая слеза скатилась по щеке. – Надо позвонить Кате…

Геннадий, не зная, как утешить, опустился рядом с креслом на пол и обнял колени учителя. Это было единственное, что мог придумать молодой человек, так как нужных слов подобрать не мог.

– Спасибо тебе, мальчик мой, – промолвил Борис Львович. – Спасибо, что ты у меня есть…

– И вам спасибо за то, что вы у меня есть. Я вас никогда не оставлю, – в слезах шептал Гена, и его сердце сжималось от сострадания.

– Надо заняться похоронами, – тихо сказал отец.

– А ребенок? Ребенок жив? – вдруг вспомнил юноша.

– Да, родилась девочка, но недоношенная. Она пока в инкубаторе. Врачи говорят, что ребенок будет жить.

– А что с ней будет? Она же ни в чем не виновата, эта девочка, – забеспокоился Гена. – Мы же даже не знаем, кто ее отец.

– Я знать не хочу того, кто посмел воспользоваться моей дочерью для удовлетворения своих низменных желаний, – выкрикнул Борис Львович и вскочил с кресла. – Подлец! Урод! Тварь!

Профессор начал метаться по комнате и хватать вещи, которые попадались ему под руку. Через несколько минут он успокоился, подошел к Гене, взял его за руку и усадил в кресло, на котором какое-то время назад сидел сам.

– У меня к тебе серьезный разговор, сынок, – начал профессор и закашлялся.

Гена сидел молча и ждал, что скажет ему его наставник. Он боялся перебить его, потому что видел, что тот готовится произнести что-то важное.

Через некоторое время мужчина продолжил:

– Я тоже виноват в смерти моей девочки и никогда себе этого не прощу. За этот грех я буду отвечать перед Богом на небесах. Но ребенок, которого дочь носила под сердцем, не должен страдать из-за меня. Ни я, ни моя жена не можем стать ему настоящими родителями, но дитя должно остаться в нашей семье. У меня нет никого, кроме тебя, поэтому я хочу, чтобы ты стал отцом ребенка.

– А как же… – изумился Гена. Он меньше всего ожидал такого поворота событий.

– Будь добр, не перебивай меня, – прервал восклицание юноши мужчина. – Ты забираешь девочку и уезжаешь в Москву. Естественно, ты не справишься самостоятельно с новорожденной, поэтому мы наймем грамотную медсестру, умеющую обращаться с младенцами. Ты обязан окончить институт и получить диплом. Насчет работы не беспокойся – моих связей хватит, чтобы устроить тебя так, чтобы хватало времени на малышку. У моей внучки должно быть все – внимание, забота, ласка, если не материнская, то хотя бы отцовская.

– Но как же я смогу ей дать это? У меня никогда не было детей, я не знаю, что это такое – быть отцом, – взмолился Гена.

– Ничего, научишься, – спокойно ответил Борис Львович. – Ты толковый парень. Но о карьере врача тебе, видимо, придется забыть, по крайней мере, на время. Пока она растет, она должна видеть отца – значит, никаких дежурств в больницах, срочных операций и прочего. Я не знаю, когда я вернусь в Москву, поэтому теперь ты останешься один.

Гена потянулся за сигаретой – эта информация никак не могла уложиться у него в голове.

– И кстати, никакого курения – на тебе теперь лежит огромная ответственность, значит, ты должен быть здоров.

Гена вытащил изо рта прикуренную сигарету и недоуменно посмотрел на профессора.

– Эту ты можешь докурить, но она последняя, так что наслаждайся, – спокойно произнес Борис Львович. – О деньгах не беспокойся, вы ни в чем не будете нуждаться. И главное – ребенок не должен знать правду о том, что случилось. Когда возникнут вопросы о матери, версия должна быть такая: вы очень любили друг друга, были мужем и женой, но она умерла при родах. Что касается женщин в твоей жизни, у тебя они могут быть где угодно, но только не дома. Мою дочь никто не заменит, а рядом с внучкой видеть постороннего человека я не желаю. Остальные детали мы решим позднее. На этом все, оставь меня. Мне нужно сообщить жене о случившемся.

Гена тяжело поднялся с кресла и прошел во двор – ему надо было обдумать то, что он услышал. Безусловно, отказать профессору он не мог – слишком много этот человек сделал для него, но и взять на себя ответственность за чужого ребенка было страшно. Жизнь катилась под откос – младенец, невозможность построить свою семью, отказ от любимой профессии. Как это все принять? Как в самом начале жизни отказаться от всего, о чем мечтается пылким юношеским сердцем и пытливым умом? Геннадий закурил еще одну сигарету. «Да, знаю, свою последнюю сигарету я должен был выкурить там, в гостиной, – думал он. – Но я не могу так, в одну секунду, поменять все! Так не делается! Так нельзя – взять и изменить все!» Молодой человек начал злиться: он был напуган и растерян. Сигаретный дым успокаивал и приводил в некое отупение, и тогда душевная боль ощущалась не остро, а сквозь белесую пелену. Гена помнил, как в таком же отупении он пребывал после смерти родителей: помнил, как механические движения вводили в некий транс и при этом создавали подобие хоть какой-то деятельности, помнил, как легкие жгло от никотина и каждый вздох давался с трудом… И помнил, как пришел Борис Львович и твердой рукой вывел его из небытия. «Если бы не он, я бы погиб прям там, на кухне, уронив голову в пепельницу, полную бычков, – продолжал мысли молодой человек. – Я обязан ему своей жизнью, он для меня как отец… Он понял мою боль, приютил меня, значит, так было нужно, значит, сама судьба так связала нас, чтобы сейчас я пришел ему на помощь. Я обязан это сделать – он моя семья… И Вера – моя семья… Значит, и малютка – тоже моя семья. А если в семье горе, значит, нужно держаться вместе и помогать друг другу».

С этими мыслями Гена выбросил окурок, осознавая, что это и есть его последняя сигарета, и вошел в дом, где профессор сообщал страшные новости по телефону своей жене…

Глава 3

Через месяц Геннадий с маленькой Зоей на руках вернулся в Москву. С ним прилетела и медсестра Галина Павловна, простая, одинокая 54-летняя женщина, которая большую часть забот о крошке взяла на себя, потому что молодому человеку необходимо было окончить вуз и получить диплом. Началась новая жизнь.

Сказать, что было трудно, – значит не сказать ничего. Первые три месяца Гена с ребенком и няней жили в одной комнате университетского общежития, пока в квартире родителей шел ремонт. Борис Львович, отправляя молодого человека с внучкой в столицу, уже думал о том, что семье нужно хорошее жилье, поэтому присматривал квартиру, разговаривал с риелторами, что-то высчитывал и раздумывал и, наконец, нашел верное решение. Он выкупил квартиру соседей Гены, предложив им такую сумму, что те не смогли устоять, и затеял ремонт, придумав объединить площади и сделать уютный большой дом, чтобы никто из членов семьи не мешал друг другу.

В те три месяца Гена корпел над учебниками, писал диплом, помогал Галине Павловне с малышкой, мотался по магазинам, а глаза закрывались от усталости. Ребенок не вызывал в нем никаких эмоций, кроме раздражения. Усталость, груз ответственности, невозможность реализовать свои амбиции стали постоянными спутниками жизни молодого человека, а винил во всем он эту кроху, которая смотрела на него своими огромными черными глазами из детской кроватки.

И вот самый сложный этап жизни пройден – экзамены успешно сданы, диплом получен, ремонт в огромной квартире на Таганке закончен. Пришла пора начинать новую жизнь.

Геннадий открыл дверь в дом, где теперь ему предстояло жить с дочерью и няней. Высокие потолки, паркетные полы, дорогая мебель – все поражало воображение. «Сколько же Борис Львович вложил денег в этот дом, – размышлял молодой отец, держа на руках крохотную девочку в розовеньком комбинезончике. – Я никогда в жизни не расплачусь с ним за это».

– Добро пожаловать домой, – вдруг раздался зычный голос профессора откуда-то из глубины квартиры. – Добро пожаловать, сынок и внучка.

Борис Львович вместе с Екатериной Леонидовной вышли в просторную прихожую, чтобы встретить родных. Горе сплотило их, и теперь муж и жена держались вместе, даже не думая о том, чтобы снова зажить на два города, как это было раньше. Бабушка протянула руки и взяла девочку. Она души не чаяла в этом посапывающем комочке, с черными волосиками, черными глазками и нежными губками бантиком. Борис Львович повел Гену по дому: здесь была и спальня хозяина, и детская Зои, и комната для няни, и кабинет, и шикарная гостиная, и просторная кухня, выполненная в стиле модерн. Здесь было все, чтобы семья ни в чем не нуждалась и не испытывала бытовых затруднений.

Галина Павловна осталась стоять в прихожей, пораженная увиденной красотой. Ей было даже неловко заходить внутрь, словно она по ошибке попала на бал и сейчас не знала, то ли тихонько уйти, чтобы не смущать хозяев, то ли все-таки осмотреть этот удивительный дом. Наконец любопытство победило, и женщина прошла в гостиную. Перед ее взором оказалась просторная комната, с мягкими коврами, лепниной на потолке, тяжелой добротной мебелью. Но больше всего женщину поразило огромное количество картин, висящих на стенах. «Как в музее», – выдохнула Галина Павловна и остановилась перед изображением двух влюбленных, которые, обнявшись и укрывшись от дождя одним зонтом, улетали в небо, оставив позади себя мир, полный ненастья. «Вот она, дорога любви к Господу, – вдруг подумалось няне. – Именно так должна выглядеть настоящая любовь. В доме, где есть такая картина, всегда будет мир и покой, всегда будет жить ласка, забота и тепло. И я тоже должна внести свой вклад в то, чтобы маленькую девочку, оставшуюся сиротой, всегда окружала доброта». И именно в этот момент Галина Павловна поняла, что этот дворец – теперь ее дом.

Прошло полгода. Геннадий, не без помощи Бориса Львовича, нашел работу в медицинском журнале. Как ни странно, но новое дело увлекло его: молодой человек тонко чувствовал потребности читателей, обладал хорошим слогом, смело участвовал в научных конференциях, так как обладал очень хорошим багажом знаний, легко заводил нужные знакомства и даже иногда присутствовал на интереснейших операциях, подробности которых потом в доступной форме освещал на страницах издания. Гена быстро шел вверх по карьерной лестнице, оставляя позади многих заслуженных работников, но при этом он был настолько открыт, обаятелен и добр, что зависти его успех ни у кого не вызывал. Напротив, молодым журналистом восхищались: умный, сообразительный, всегда готовый прийти на помощь, да еще и в одиночку воспитывающий дочь. «Нет, вы представляете, – говорили о нем сотрудники, – жена умерла при родах, когда он еще был студентом, так он не отдал ребенка в детский дом, не сдал бабушкам и дедушкам, а оставил себе. Он же тогда институт еще не окончил. Столько самоотверженности в этом поступке!» «Да, – вторили другие, – и при этом такие знания у него, такой слог. Он такой умничка!» «А какой симпатичный», – вздыхали девочки-редакторы. В общем, Гена купался в обожании людей, с которыми ему приходилось сталкиваться ежедневно.

А дома молодой перспективный сотрудник медицинского журнала становился заботливым отцом. Когда время учебы в институте прошло, когда, наконец, он смог спать больше трех часов в сутки, когда бытовые проблемы канули в Лету, Геннадий вдруг обнаружил, что в его душе зародилась отеческая любовь к девочке.

Молодой человек улыбнулся своему открытию, взял сидящую в манеже Зою, которая показывала свои первые зубки, и, поцеловав в нежные щечки, сказал: «Ну, здравствуй, дочка!» Галина Павловна ласково посмотрела на отца с ребенком и перевела взгляд на картину, где влюбленные улетают на небеса: «Ну, наконец-то любовь пришла в наш дом».

Глава 4

Гена очнулся от своих мыслей, взял телефон, на экране которого горели все пропущенные вызовы от жены, и нашел в себе силы вернуться в сегодняшний день.

– Дорогая, я уже приехал, – хриплым голосом сказал мужчина.

– Милый, я так волнуюсь… – всхлипнула Инна.

– Успокойся, все будет хорошо. – Он почувствовал волнение супруги, и ему стало стыдно за то, что своим молчанием он заставил ее испытать тягостные моменты тревоги. – Тебе нельзя волноваться, милая. Я скоро приду, я уже рядом с домом.

– Я жду тебя, родной.

Геннадий вошел в квартиру, и ему навстречу тут же бросились все члены семьи: жена, сын и няня. Они ждали новостей – до сих пор врачи разводили руками и не знали, от чего лечить 15-летнюю девушку, из которой медленно уходила жизнь. А сегодня позвонил врач и назвал диагноз, который Гена не рассматривал вообще, – анорексия. По его отцовскому мнению, не было никаких предпосылок к тому, чтобы дочь добровольно отказалась от еды, а значит, и от жизни вообще. Анорексия – это серьезная психологическая проблема, которая не возникает за один день. Но в случае с Зойкой все было именно так. Тот день, когда девочку забрали в больницу, был днем ее рождения. На 15-летие красотки-именинницы пришел почти весь класс. Шум, смех, музыка, куча подарков в углу гостиной, шикарный стол – все говорило о том, что в семье праздник. Зою поздравил и сводный брат, и Галина Павловна, и сам Гена, правда, пока по телефону, потому что возвращался из свадебного путешествия. Разговаривая с дочкой в аэропорту, мужчина не заметил, что девочка чем-то подавлена, напротив, она весело щебетала о том, как она соскучилась, как хочет залезть на коленки и слушать впечатления о поездке. Игривым тоном эта юная женщина спрашивала о подарках, которые она ждет от своего папы, а Гена в тон ей отвечал, что везет ей что-то очень-очень интересное… Воодушевленный такой беседой с дочкой, мужчина рвался домой, разом забыв о молодой жене, которая сейчас стояла рядом и пила минеральную воду из бутылочки. Вот уже родной подъезд показался из-за угла, и мужчина торопливо рылся в бумажнике, чтобы не задерживаться даже лишнюю секунду вдали от Зойки. Тормоза, расплата, хлопок дверью и…

Бледную как полотно Зою на носилках вынесли из дома врачи, а Галина Павловна бежала следом, утирая слезы. «Все было хорошо, пока я не принесла торт, – причитала пожилая женщина. – Она увидела его, вся сжалась, побледнела и потеряла сознание!» Молча выслушав няню, отец сел в машину «Скорой помощи» и поехал вместе с дочерью, благодаря Бога за то, что он вовремя оказался рядом.

А вот теперь, по прошествии почти двух недель, врачи поставили диагноз, который шокировал Покровского. «Анорексия! – размышлял мужчина, смотря на встревоженные лица родных. – И как я им скажу, что мы вчетвером не уследили за девочкой и что-то сделали не так, из-за чего в ее психике возникли такие отклонения? Но сказать надо, они же волнуются ничуть не меньше, чем я… Хотя меньше, конечно, меньше, я же отец, я ее самый родной и близкий человек…»

– Они сказали, что это анорексия, – без приветствия начал Геннадий.

– Анорексия? Как? Почему? – всполошилась Галина Павловна.

– А что это? – тревожно спросил Арсений.

– Милый, что же делать? – выдохнула Инна.

Голоса зазвучали практически одновременно, поэтому Гена поморщился и жестом показал родным замолчать.

– Врачи долго пытались выяснить, чем же заболела Зоя. Они предполагали и менингит, и вирусы, однако анализы не подтверждали диагнозов. И лишь благодаря медсестре, которая ставила ей капельницу, все прояснилось. Оказывается, когда та вводила иглу в вену Зойке, девочка вдруг разволновалась. На вопрос: «Что случилось?» – она задала встречный вопрос: «А сколько калорий в том, что вы мне вливаете?» И тут женщина поняла, что проблема гораздо глубже, чем предполагали врачи. К Зоечке пригласили детского психиатра, который подтвердил догадку медсестры, – у ребенка обезвоживание и истощение вследствие отказа от пищи.

– Но как же? – не переставала удивляться няня. – Как я могла просмотреть это?

– Вот именно это меня тоже волнует, – сурово ответил Геннадий, однако тут же смягчился. Он вспомнил случай из глубокого детства малышки. Однажды он поздно приехал домой с важной встречи. Тогда решался вопрос об открытии ток-шоу, посвященного здоровью, ведущим которого должен был стать именно он, Гена Покровский. Радостный, что дело так споро продвигается и переговоры прошли успешно, мужчина распахнул входную дверь и тут же почувствовал необъяснимую тревогу. И дело было не в мертвой тишине, которая окутывала пустые комнаты, и не в темноте, окружившей его. Какой-то страх словно растекся по всему периметру обычно теплого и радостного дома. Молодой отец ворвался в комнату дочери и увидел пустую детскую кроватку. От ужаса, испытанного им в тот момент, волосы зашевелились. Мужчина метнулся в комнату няни и, проходя по гостиной, увидел белый листок бумаги. «У Зои ложный круп. Нас увозят в детскую больницу имени Филатова». На ходу надевая куртку, Гена выскочил из квартиры и, нарушая все правила дорожного движения, помчался к дочери. Он ругал себя за то, что его не оказалось рядом, когда девочке нужна была помощь. Ворвавшись в приемный покой, он узнал, в какой палате находится пациентка Покровская, и, перескакивая через ступеньки, помчался к ребенку.

В темной палате лежала его дочь – она спала, грудная клетка со свистом поднималась и опускалась, потные черные волосики прилипли ко лбу, нежные губки потрескались. Она была так хрупка и беспомощна, что сердце мужчины вырывалось наружу. Бледная няня сидела рядом с кроваткой и тревожно вглядывалась в личико малышки.

– Что с ней? – чересчур громко спросил Геннадий. Гнев на себя, на няню, на жизнь захлестывал его, и он уже не мог совладать с эмоциями.

– У Зои ложный круп. Но все будет в порядке, так бывает у детей во время… – тихонько начала Галина Павловна.

– У детей может быть все, что угодно! – вскричал мужчина. – У других детей – пожалуйста! А моя дочь должна быть здорова!

Глаза женщины наполнились слезами, однако она нашла в себе силы поднять голову, спокойно посмотреть в лицо взбешенного отца и с достоинством ответить:

– Не кричите на меня! Я честно и преданно работаю у вас уже несколько лет. Вы врач и должны прекрасно понимать, что дети без болезней не вырастают. А своей истерикой вы ребенку не поможете.

Тон верной помощницы привел мужчину в себя, и он вдруг посмотрел на ситуацию со стороны. Волна стыда поднялась откуда-то из глубин сознания, и Гена сказал:

– Извините меня, Галина Павловна! Я совсем потерял голову от страха.

– Я понимаю, понимаю… – ответила няня, и из ее глаз полились слезы.

Геннадий очнулся от воспоминаний, которые весь день сегодня преследовали его, и снова посмотрел на членов семьи. Все трое продолжали стоять в прихожей, где происходил разговор, и молча смотреть на него.

– Мне бы хотелось выяснить, – более спокойным тоном продолжил Гена, – как, когда и почему заболела Зоя. Дайте мне раздеться, и мы все вместе пройдем на кухню и постараемся вспомнить все подробности, связанные с жизнью и здоровьем моей дочери.

Через полчаса семья собралась за круглым кухонным столом, Галина Павловна налила всем чаю, поставила на стол вазочку с печеньем и тарелку с бутербродами. Пожилая женщина понимала, что полноценно поужинать сегодня никто не сможет, как, впрочем, и все предшествующие дни, начиная с тех пор, как девочку положили в больницу, но тем не менее поесть что-то нужно. Геннадий положил перед собой всю справочную и учебную литературу, которую нашел в доме, касающуюся заболевания дочери, и первым заговорил:

– Галина Павловна, давайте вспомним, давно ли Зоя перестала есть?

– Мне кажется, что отказов от еды как таковых не было, – начала вспоминать няня. – Даже не знаю, что сказать.

– Хорошо, давайте пойдем другим путем, – предложил мужчина, открыл одну из книг и начал читать. – «Импульс первый: насмешки окружающих, обидные прозвища, такие как «пышка», «пухлик», «толстуха» и др.».

– Не верю, что это могло иметь место, – сказала Инна, поглаживая свой выступающий животик. – Зоя – очень стройная девочка, вряд ли кому-то в голову пришло ее так обзывать.

– Я согласна с вами, Инна, – поддержала женщину няня. – У Зоечки очень хорошая фигура, она стройненькая и красивая, и мальчики за ней табунами ходят.

– Ладно, продолжим. – Гена поморщился, представив, что за его крошкой ходят табуны ребят. Что-то похожее на ревность шевельнулось в нем и остро кольнуло сердце. – «Импульс второй: стремление к сохранению высокой самооценки, выработавшейся в детстве».

– Зоечка у нас всегда была самой лучшей, – с любовью промолвила няня, и глаза снова наполнились слезами. – В школе – отличница, лидер класса; в музыкальной школе – звезда. А конкурсов музыкальных сколько она выиграла! Она же с четырех лет знает, что такое сцена!

– Да, – с улыбкой вспомнил Гена, как устраивал разные конкурсы детского творчества на телевидении, где к четырем годам дочери он был уже довольно известен. Нет, совсем не какой-то уникальный талант телеведущего сделал его вхожим во многие кабинеты руководителей каналов, крупнейших продюсеров и лучших режиссеров страны, хотя, безусловно, Гена был совсем не плох на экране, абсолютно не боялся камеры, хорошо строил диалоги, был остроумен, обаятелен и молод. Однако таких талантов хоть отбавляй, а вот человека, обладающего широким диапазоном медицинских знаний, умеющего ставить точные диагнозы и назначать лечение прямо в кабинете, за чашечкой кофе, а также имеющего широчайших круг знакомых почти во всех клиниках, больницах и научно-исследовательских институтах любого уровня, так просто не найдешь. День за днем к Гене Покровскому обращались за советами, с просьбами устроить к лучшим врачам, достать необходимое лекарство, осмотреть ребенка и многими другими, а в качестве благодарности охотно шли навстречу почти во всех просьбах доктора-телеведущего. Таким образом, малышка Зоя участвовала в конкурсах, сделанных специально для нее, снималась в рекламах, бывала на разных фестивалях.

– Значит, этот вариант тоже не подходит, – сказала Инна.

– Подходит, – вдруг подал голос Арсений, который до этого хмуро молчал. – В детстве она была единственной, а сейчас – нет.

– Боже! – простонал Геннадий и обхватил голову руками. Он очень отчетливо помнил тот день, когда начала стремительно меняться жизнь их маленькой семьи, состоящей из него самого, его дочери и няни.

Глава 5

Почти год назад в студии, где Геннадий обсуждал с редакторами рабочие вопросы, вдруг раздался звонок. Пресс-секретарь Леночка подняла трубку, о чем-то очень долго говорила с абонентом, а потом вздохнула и позвала ведущего.

– Геннадий, извините, пожалуйста. Вам звонит какая-то женщина, говорит, что она ваша давняя знакомая, но называть имя и сообщать о причинах звонка отказывается. Что делать?

– Я поговорю с ней, не переживай, – легко согласился мужчина. Он думал, что это может быть кто-то, кому требуется совет врача, но кто стесняется назвать либо истинную причину, либо собственное имя. Такое часто бывало, когда звонили известные люди. И хотя почти у всех был номер его мобильного телефона, застать Покровского в студии было гораздо проще, чем дождаться, когда тот увидит десятки пропущенных вызовов.

– Я вас слушаю, – красивым поставленным голосом произнес Геннадий, подмигнув Леночке.

– Привет, Гена.

– С кем я имею часть общаться? – спросил мужчина у невежливого собеседника.

– Меня зовут Татьяна. Мы с тобой учились в одной группе до пятого курса. Помнишь?

Геннадий не помнил… После смерти родителей и до появления дочери был отрезок, в котором был только Борис Львович, медицина и собственная боль. И хотя молодой человек продолжал общаться с огромным числом людей, эти лица никак не запечатлелись в его памяти.

– Извини, но я не помню, – сухо сказал Покровский.

– Неважно, – быстро сориентировалась женщина на том конце провода. – Мне очень нужно встретиться с тобой. В подтверждение своих слов я могу принести наши институтские фотографии, некоторые конспекты лекций и свою зачетную книжку.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем нам встречаться?

– Поверь мне, это очень важно. Я обещаю, что все объясню при встрече.

– Хорошо, – что-то заставило мужчину согласиться. – Я могу через час возле «Останкино».

– Я подъеду, спасибо, – тихо сказала Татьяна и положила трубку.

– Привет, Гена, – сказала бледная женщина с сухой кожей, бедно одетая. Если бы мужчина не ждал встречи, то он бы подумал, что у него сейчас попросят милостыню.

– Привет, – совсем растерянно ответил Покровский.

– Наверное, ты совсем меня не узнаешь, но это не страшно, – мягким голосом продолжила Таня. – Я хотела бы предложить пройти в кафе и там поговорить спокойно. Мой рассказ займет какое-то время.

– Что ж, пойдем, – согласился мужчина. – Действительно, надо перекусить, как раз обеденное время.

Расположившись за столиком и сделав заказ, бывшие однокурсники внимательно разглядывали друг друга. Наконец, Татьяна нарушила молчание:

– Давай я сразу перейду к делу?

– Да, давай, – быстро согласился Гена. Он уже устал ломать голову над причиной появления этой женщины в его жизни.

– Летом после четвертого курса нас отправили на практику, – начала женщина.

– Да, помню что-то смутно… В какую-то даль заслали, – старался воскресить в памяти прошлое Покровский.

– Да, нас отправили в областную больницу, – согласилась Таня. – Мы там бесконечно бинтовали разбитые головы и рассеченные конечности… А жили на какой-то базе отдыха…

– Точно, – вдруг вспомнил Гена. – А по вечерам пили спирт с местными докторами и фельдшерами! Боже, ужасное было лето! Хорошо, что Борис Львович меня оттуда быстро забрал! Я и так был не в себе, а с таким количеством алкоголя вообще бы пропал!

– Да, – мягко согласилась Таня. – В то лето тебе действительно было не очень хорошо. И в один из таких вечеров, когда ты страдал от своей душевной раны, ты пришел ко мне, пьяный и несчастный. Ты, как голодный лев, бросился на меня и всю ночь терзал мое тело. Под утро ты вырубился, а проснувшись, ничего не сказал. К теме той ночи ты больше никогда не возвращался. Не возвращалась и я. Однако через пару недель мне все же пришлось это сделать – я забеременела.

– Как? – изумился мужчина. – Как забеременела?

– Не мне тебе рассказывать, – чуть улыбнулась женщина. – Ты врач, ты прекрасно знаешь, как это происходит. У меня нет к тебе никаких претензий и не было тогда, потому что я тебя любила и была счастлива носить твоего ребенка под сердцем. Я не хотела доставлять тебе сложностей, которых тебе и так хватало, не хотела ни к чему принуждать и навязывать ненужные тебе обязательства, именно поэтому перед пятым курсом я перевелась в Винницу, там закончила обучение, получила диплом и родила сына.

– Сына? – переспросил Геннадий.

– Да, сына. Я родила мальчика и назвала его Арсений. Так что у тебя есть 15-летний наследник, – грустно улыбнулась женщина. – Но попросила о встрече тебя я не для того, чтобы рассказать о последствиях той ночи. У меня рак… Умирать я вообще-то не собираюсь, но тем не менее хотелось бы, чтобы мой сын не остался сиротой при живом отце.

– Какая стадия? Каковы прогнозы? – переполошился Гена. – Давай я посмотрю результаты анализов и покажу ведущим специалистам в области онкологии. Доверься мне, тебя осмотрят лучшие врачи России, я оплачу все, что нужно…

– Хороший мой, – ласково проговорила Татьяна. – Именно за это я тебя всю жизнь и любила, за твое доброе сердце, за твою преданность медицине, за твою отзывчивость и желание всем помогать. Но ты не забывай, я тоже врач, причем практикующий, в отличие от тебя. Я многое могу сделать сама, мне не нужна помощь, а вот Арсению она может понадобиться. Я договорилась о лечении в Германии – лучшие онкологи Европы будут меня оперировать. Они дают шанс, что я смогу победить болезнь, однако если нет…

– Я все сделаю, – тут же согласился мужчина. Он помнил, что такое остаться сиротой, помнил страшную пустоту в душе, которую ничем не заполнить. Тогда Борис Львович смог спасти его, теперь его очередь спасать мальчика, который может остаться один.

– У меня операция через месяц, – по-деловому продолжила женщина. – За это время нужно, чтобы ты официально признал Арсения своим сыном. Тогда в случае моей смерти его не смогут забрать органы опеки. Пока меня не будет, ему не обязательно жить с тобой – я понимаю, у тебя наверняка есть своя семья, однако было бы хорошо, если бы ты хоть иногда приезжал к нему, присматривал за ним. Он у меня очень самостоятельный мальчик, конечно, но все же ему только 15 лет.

– Таня, – накрыл своей теплой рукой холодную истощенную женскую руку Геннадий, – не переживай, я не оставлю сына одного. А теперь давай поедим – тебе нужны силы – и обсудим все детали.

В студию Покровский больше не вернулся – он отвез Таню домой, чтобы она не тратила денег и сил на дорогу. Гена хотел в этот же день познакомиться с сыном, но мать отказала ему в этой просьбе.

– Гена, пойми меня, – устало посмотрела Татьяна, – у нас с Арсением сейчас не самые хорошие времена, но мы держимся только потому, что мы вместе. Твое появление нарушит наше единство и внесет суматоху. Давай мы с тобой сделаем все дела, а я пока подготовлю Арсения к тому, что ты можешь появиться в его жизни. Если операция пройдет успешно и я останусь жива, ты можешь забыть об этом разговоре.

– Забыть? – возмутился Геннадий. – Ты в своем уме? Это мой сын! Моя кровь! Я обещаю, что не появлюсь у вас, пока ты не разрешишь, но финансово я всегда буду поддерживать его и тебя.

– Зачем? – безучастно спросила Таня. – Я сама могу позаботиться о своем ребенке. К тебе я обратилась только для того, чтобы в случае моей смерти Арсения не забрали службы опеки.

– Затем, что я хочу дать вам все, что необходимо, – произнес мужчина металлическим голосом. – И я имею на это полное право.

– Хорошо, я не буду с тобой спорить, Гена, – согласилась наконец женщина.

Геннадий ехал домой и думал, как сказать Зое о том, что у нее есть брат, но потом решил не тревожить дочку: в конце концов, есть еще месяц до операции Татьяны, а значит, девочка может еще спокойно побыть единственным любимым ребенком. Мужчина вернулся к обычной жизни, лишь иногда встречаясь с бывшей однокурсницей, чтобы решить вопросы с документами и передать некую сумму денег, которая сейчас была нужна ослабевшей от страшной болезни женщине и ее сыну-подростку.

Глава 6

Арсений сидел за столом и вспоминал, как впервые увидел свою сестренку, которая сейчас лежала в больнице. Молодой человек чувствовал и свою вину за происходящее.

– Папа, это я во всем виноват, – упавшим голосом произнес юноша. – Если бы я не появился в вашей жизни, Зоечка была бы здорова.

– Не надо брать вину на себя, – строго сказал отец. – Ты ни в чем не виноват с самого начала. Это я не подготовил свою дочь к тому, что в нашем доме появится еще один член семьи, это я не смог показать, что в моем отношении к ней ничего не изменилось. Если мы правы и ее болезнь действительно из-за того, что она почувствовала себя обделенной вниманием, то это только моя вина.

Геннадий вспомнил тот день, когда привез Арсения в их дом. С утра он отвез Татьяну в аэропорт, несмотря на протесты женщины.

– Я поеду на такси, – настаивала Таня в телефонном разговоре. – Я позвонила только для того, чтобы поставить тебя в известность.

– Таня, не перечь мне! – злился мужчина. Он с утра был в дурном настроении: Борис Львович плохо себя чувствовал, что очень тревожило Гену, а у Зои вчера из кармана выпала пачка сигарет, и это привело его в шок. Конечно, уже с утра между отцом и дочерью произошел серьезный разговор, который закончился скандалом и взаимными обидами, а потом позвонила Таня…

– Хорошо, заезжай, я тебя жду, – наконец согласилась женщина. По голосу чувствовалось, что ей страшно и очень тяжело, именно поэтому она не стала спорить с мужчиной. И Гена, хлопнув дверью и не попрощавшись с Зоей, вышел на улицу.

«И что мне делать? – размышлял Покровский. – Зойке я так и не сказал о сыне, так мы еще и поругались… Зря я так накричал на девочку, конечно, но курить в 14 лет?! У нее же в детстве ложный круп был, а она свои легкие засоряет такой страшной гадостью! И голос ее прекрасный! Зачем она портит то, чем так щедро одарил ее Бог?! Если бы мы не поскандалили с утра и она не разобиделась, я бы спокойно поговорил с ней, рассказал об Арсении… А теперь что делать?»

Наконец показался знакомый дом, к которому за последний месяц Геннадий подъезжал неоднократно. Возле подъезда ждала Таня: она стояла, прислонившись к стене, и вытирала слезы, которые текли по ее лицу ручьем, потухшим взглядом она осматривала окрестности, будто прощаясь с ними. Гена выскочил из машины, подбежал к однокурснице, прижал ее к себе крепко-крепко и зашептал на ушко: «Держись, все будет хорошо… Только держись. Мы с сыном будем тебя ждать». Потом мужчина взял небольшую сумку, с которой Таня ехала в больницу, бережно посадил женщину на пассажирское сиденье, закрыл за ней дверь, а сам сел за руль.

– Где Арсений? Он не поедет с нами? – тихо спросил Гена.

– Нет, я ему не разрешила меня провожать, – дрожащим голосом ответила Татьяна. – У меня больше нет сил держаться и делать вид, что все хорошо.

– Танечка, – принялся успокаивать Покровский, – это же Германия, там лучшие врачи Европы.

– Мне страшно, Гена, – разрыдалась женщина, – мне так страшно, и я так устала!

– Ну-ка возьми себя в руки, – скомандовал водитель, выезжая на Каширское шоссе. – Ты же врач, ты прекрасно знаешь, как важен настрой для выздоровления. Ты просто устала, но это пройдет.

Геннадий всю дорогу что-то говорил Тане, желая отвлечь ее от страшных мыслей. Ему очень хотелось вселить в мать его ребенка уверенность в завтрашнем дне, веру в свои силы и в то, что она обязательно вернется в Москву после успешно проведенного лечения. Вдалеке показалось здание аэропорта, и женщина вся сжалась. Геннадий увидел реакцию спутницы, но промолчал – Татьяна через несколько минут останется одна, а значит, должна быть готова самостоятельно справляться с эмоциями.

Возле стойки паспортного контроля Гена задержал Таню – он прижал к себе хрупкую измученную женщину, нежно поцеловал в истрескавшиеся губы и сказал:

– Танечка, держись, только держись. Я сегодня же заберу Арсения домой, так что о сыне не беспокойся. Когда прилетишь, отправь сообщение или позвони – денег на телефон я тебе положу прямо сейчас, чтобы ты всегда могла связаться с нами. Когда будут известны последние анализы, тоже позвони – я хочу знать все нюансы твоего лечения. Когда назначат дату операции, сообщи.

– Гена, не суетись, – чуть улыбнувшись, остановила женщина обеспокоенного Покровского. Она уже взяла себя в руки и могла снова отдалиться от человека, которого всю жизнь безответно любила. – Мы с тобой не муж и жена, мы посторонние люди.

– Ты что такое говоришь? – возмутился Геннадий. – Ты мать моего ребенка! Ты моя однокурсница! Ты мой друг и женщина, которая нуждается в моей помощи. Если не позвонишь, я сам буду тебе названивать. И Арсения подключу.

– Хорошо, я буду тебе звонить и держать тебя в курсе, – быстро согласилась Таня. Она опять готова была расплакаться от той заботы, которой окружил ее Гена и которой у нее никогда не было. – Спасибо тебе за все… Спасибо…

Татьяна развернулась и быстро пошла в зону ожидания вылета, оставив мужчину за чертой, куда нет доступа. Геннадий грустно посмотрел в спину Тане и отправился за сыном.

– Добрый день, Геннадий, – сказал высокий юноша, которого можно было бы назвать красивым, если бы не подростковая угревая сыпь, покрывавшая его благородное лицо.

– Привет, Арсений, – Гена обаятельно улыбнулся мальчишке.

– Проходите, – вежливо пригласил сын. – Можете не снимать обувь. Я не мыл полы после маминого отъезда – говорят, что это плохая примета.

– Правильно, – похвалил Покровский. – Тебе мама рассказала обо мне?

– Да, вы мой отец, – спокойно ответил молодой человек.

Гена растерялся от такой открытости мальчика и поэтому молчал.

– Хотите чаю? – вдруг спросил маленький хозяин дома и вымученно улыбнулся.

– Да, спасибо, – согласился от неожиданности гость и прошел на кухню.

Геннадий осматривал квартиру, где долгое время жил его отпрыск. Все, что видел мужчина, явственно говорило о затруднительном материальном положении семьи, и стыд за то, что его не было рядом все 15 лет жизни Арсения, обжигал душу.

– Вы не думайте, что нам очень плохо жилось, – сказал проницательный сын, ставя чайник на плиту. – Моя мама подарила мне счастливую жизнь, дала мне все, в чем я нуждался… Ну и я маме помогал, как мог. Ей же трудно одной было все-таки.

– Прости меня, я просто не знал о том, что ты есть на этом свете, – вырвалось у Геннадия.

– Все нормально, – по-взрослому ответил мальчик. – Я ни в чем не нуждался. И сейчас не нуждаюсь, но спасибо, что заехали навестить меня.

– Арсений, – с удивлением сказал Гена, – боюсь, что ты не понял цель моего визита. Я приехал забрать тебя к себе домой. Мне бы не хотелось, чтобы ты жил один.

– Не беспокойтесь, я справлюсь, – уверенно сказал юноша. – Я привык быть один. Мама же на «Скорой» работала.

– Сынок, – настойчиво произнес Покровский, – так было до тех пор, пока я не знал о твоем существовании. Теперь ты член моей семьи, а значит, пока мама не вернется, будешь жить со мной. Возьми то, что тебе необходимо, остальное купим по дороге.

– Мне ничего не надо, у меня все есть, так что не стоит тратить деньги на это.

– Хорошо, не буду с тобой спорить, – согласился мужчина. – Я посижу здесь, попью чаю, а ты пока собирайся.

Арсений ушел в комнату, чтобы собрать свои немногочисленные вещи, а Геннадий остался на кухне и стал обдумывать сложившуюся ситуацию. «Что делать? Заявиться сейчас домой вместе с Арсением и представить его своим сыном? Или позвонить Зое и предупредить ее о новом родственнике по телефону? Нет, такие вопросы так не решаются. И почему я не догадался поговорить с дочерью заранее?» Пока мужчина терзался от невозможности принять верное решение, мальчик собрался, по-хозяйски прошел по квартире, осмотрел ее и поставил полиэтиленовый пакет с вещами в коридоре.

– Отец, я готов, – голос Арсения дрогнул, но он уверенно посмотрел мужчине в глаза.

– Хорошо, поехали, – Геннадий решил не акцентировать внимание на важном слове, которое произнес юноша. – По дороге я тебе расскажу про твою новую семью.

Глава 7

Зоя открыла дверь и застыла с каменным лицом: на пороге стоял отец, который с утра орал на нее как ненормальный, и прыщавый подросток.

– Зоечка, привет, моя родная, – как можно мягче сказал Геннадий. Он решил не возвращаться к утреннему скандалу, девочке и так будет нелегко.

– Здравствуй, – хмуро ответила дочь и сделала шаг назад.

– Милая, познакомься, это Арсений, он будет жить с нами.

– Это с чего это вдруг? – дерзко спросила девушка.

– Зайка, дай нам раздеться, и я тебе все объясню, – попросил отец.

Зоя хмыкнула, развернулась и пошла в свою комнату, всем своим видом показывая, что разговор ей не интересен.

– Дочка, не уходи, – крикнул вслед мужчина. – Давай поговорим!

– Ага! Мы сегодня с утра уже поговорили! Мне вполне хватило!

– Отец, не надо, – вдруг подал голос сын. – Давай я поживу у себя, ничего страшного, я привык сам о себе заботиться. Тем более мне оттуда в школу ближе ходить.

– Нет, Арсений, – остановил Геннадий. – Ты мой сын и будешь жить в моем доме, пока твоя мама не поправится.

– Сын?! – вдруг раздалось из гостиной. Зоя вышла все-таки из своей комнаты. – Моя мама родила меня в 16 лет, а его тогда во сколько?

Арсений покраснел и не знал, куда деться. Ему совсем не хотелось стать причиной ссор в этом доме. Галина Павловна почувствовала, что отцу и дочери нужна помощь, вышла из кухни и подошла к девочке.

– Зайка, дай своему отцу сказать хоть слово. – Няня обняла Зою. – Мойте руки и пойдемте ужинать, как раз все готово.

Гена с благодарностью посмотрел на хранительницу их семейного очага и, подтолкнув Арсения в сторону ванной комнаты, улыбнулся дочери. Девочка смотрела на него с каменным лицом.

Все сели за круглый стол и уставились в тарелки. Геннадий нарушил затянувшуюся тишину:

– Зайка, послушай. Я хотел заранее тебя подготовить к этой новости, но так получилось, что просто не успел. Когда я был студентом, мы с мамой Арсения провели одну ночь вместе. Я не буду рассказывать тебе об обстоятельствах, приведших к тому, что случилось, тебе не надо это знать… После той ночи меня быстро забрал твой дедушка в Иркутск, а Татьяна еще оставалась на практике. В начале учебного года ее уже не было в нашей группе. Именно поэтому я так и не узнал, что в результате моей… халатности на свет появился мальчик. Сейчас мама Арсения очень больна. Сегодня я отвез ее в аэропорт, откуда она улетела в Германию, чтобы сделать сложнейшую операцию, а сын остался совсем один в этом городе. Я чувствую ответственность за то, что этот ребенок был обделен моей заботой столько лет, поэтому и привел его к нам, пока его мама проходит лечение. Я надеюсь, что мы все станем одной семьей и ты поможешь своему брату пережить это испытание.

– Он мне не брат, – фыркнула девочка. – И если ты помнишь, мамы у меня тоже нет, так что он не более несчастен, чем я.

– Зоечка, – вмешалась Галина Павловна в разговор, – у тебя всегда был папа, который тебя очень любит, бабушка и дедушка, приезжающие к тебе в гости, и я у тебя всегда была, есть и буду. А у Арсения нет больше никого, кроме мамы, нуждающейся в серьезном лечении за границей.

Зоя потупила глаза, долго молчала, а потом выдавила из себя:

– Хорошо, пусть живет. Только не в моей комнате.

Арсения поселили в кабинете Геннадия. Отец очень извинялся за то, что у них в доме нет комнаты для сына, однако мальчик был поражен богатством дома, удобствами, которые его окружают, и огромной библиотекой изданий медицинской тематики, оказавшейся в свободном доступе. Юноша мечтал стать врачом, как мама, поэтому с жадностью поглощал всю профессиональную литературу. Сейчас для него открылся целый мир, недоступный ранее. Покровский смотрел на сына, который тут же вцепился в справочники и научные монографии, и видел себя молодого, которого привел когда-то за руку Борис Львович в свою комнату после страшной трагедии. Гена понимал, что сейчас он делает все правильно – это его плата за то, что когда-то он остался жив и стал тем, кем он стал. «Круг замкнулся», – подумал мужчина и улыбнулся. Какой-то покой поселился в его душе.

Глава 8

Гена, Арсений, Галина Павловна и Инна сидели за столом, пытаясь найти причину болезни девочки.

– Не казните себя, Геннадий Матвеевич, – мягко сказала няня и погладила мужчину по руке. – Мне кажется, что вы очень достойно вели себя в те дни с девочкой. Вы прекрасный отец и ничем не обделили дочку.

– Ладно, читаем дальше, – продолжил Покровский. – «Импульс третий: обретение собственного идеала красоты и осознание несоответствия ему».

– Собственный идеал красоты? – переспросила Галина Павловна. – Я с девочкой каждый день общалась, ни разу от нее не слышала рассуждений о чьей-либо красоте.

– Мне она говорила, что я очень красивая, – вдруг вспомнила Инна, – но не думаю, что это имеет отношение к болезни.

– Может, и имеет, – промолвил Гена и начал вспоминать дальнейшие события, которые происходили в тот сложный для всех год.

Дочь и сын почти не общались в первую неделю. Арсений старался быть мягким и уступчивым, беспрекословно слушался отца и няню, прекрасно учился и никогда ни на что не жаловался. Зойка же в те дни была капризна, часто дулась и грубила всем подряд, но день за днем она оттаивала, и вот уже стычки между подростками стали сменяться разговорами за чашкой чая и редкими совместными шалостями. Галина Павловна и Геннадий вздохнули с облегчением, решив, что все сложности остались позади. Однако жизнь преподнесла им еще один удар.

– Отец, – подошел Арсений, – у мамы через неделю операция. Мне страшно за нее. Она там совсем одна. Мамочка очнется от наркоза в чужой стране, с чужими людьми, и совсем никого рядом с ней не будет. Мне очень стыдно, но я хотел бы нарушить слово, данное ей, и полететь туда. Ты не мог бы меня отправить в Германию?

– Ты прав, сынок, – отозвался мужчина. – Завтра же я займусь билетами и проживанием. Ты замечательный человек, Арсений. Твоя мать очень хорошо тебя воспитала, я горжусь тобой.

В этот момент зазвонил телефон, и Покровский отвернулся от мальчика. Сын вышел из гостиной, чтобы не мешать разговору. А через некоторое время мужчина пришел на кухню, где собрались все члены семьи, и сказал:

– У дедушки большие проблемы с сердцем. Завтра он прилетает в Москву – здесь его будут оперировать.

Зоя подняла огромные глаза на отца и сжала губы. Было видно, что девочке вдруг стало страшно, что ее жизнь вот-вот разрушится, разлетится на мелкие частички.

– Я хочу видеть дедулю, – прошептала она.

– Конечно, милая, – откликнулся отец и погладил дочь по голове. – Мы с тобой поедем встречать дедушку и проводим его в больницу. Заодно я поговорю с врачами. Он прилетает днем, но в школу ты можешь не ходить.

Зоя кивнула и прижалась к няне.

В аэропорт Геннадий с Зоей прибыли раньше времени. Поняв, что до прилета остается еще больше часа, отец и дочь направились в кафе. Есть не хотелось совсем – слишком тревожно было на душе, но стоять в зале ожидания и всматриваться в лица выходящих людей, безнадежно пытаясь отыскать единственное родное, – еще хуже. Гена взял под локоть дочь и повел в сторону столиков. Проходя мимо стеклянных окон здания аэропорта, мужчина вдруг увидел отражение красивейшей пары и с удивлением отметил, что видит именно себя и Зою. Впервые Покровский посмотрел на девушку глазами мужчины, а не отца. К 14 годам его крошка вдруг превратилась в юную женщину: детская фигурка приобрела соблазнительные изгибы; жесты, манеры и взгляд стали манящими. Изменения произошли и в одежде – теперь в гардеробе были обтягивающие джинсы, коротенькие курточки и кофточки, высокие каблучки. В таком образе уже в 14 лет девочка была дико сексуальна. Весь час, что папа с дочкой просидели в кафе, Геннадий ловил себя на том, что смотрит на дочь глазами мужчины, и очень смущался от такого открытия. Наконец объявили о том, что самолет совершил посадку.

Бориса Львовича везли на каталке работники аэропорта, Екатерина Леонидовна шла сзади, везя за собой чемодан. Когда мужчина увидел профессора, то сразу понял, что дела совсем плохи. Лицо больного было синюшным и отекшим, взгляд потускнел, а все вещи болтались на изнеможенном теле как на вешалке. Зоя бросилась к дедушке:

– Дедуля! Дедуля, я так соскучилась!

В очередной раз Покровский залюбовался стройной фигуркой дочери, однако тут же одернул себя и переключил внимание на пожилую чету, заменившую ему рано погибших родителей. Борис Львович и Екатерина Леонидовна тепло здоровались с внучкой, хотя было видно, что улыбки даются им с трудом. Геннадий поспешил родным навстречу.

Профессора определили в палату, и Гена пошел разговаривать с хирургами, а Екатерина Леонидовна и Зоечка окружили своим вниманием и заботой старика. Когда мужчина вышел из ординаторской, он увидел, что пожилая женщина сидит в коридоре.

– Екатерина Леонидовна, что случилось? – встревожился мужчина.

– Все нормально, милый, – подняла уставшие глаза «вторая мать». – Боря захотел наедине поговорить с внучкой. Не знаю, о чем.

Как только были произнесены эти слова, из палаты выскочила Зоя и уставилась на Геннадия.

– Это правда? – Губы малышки дрожали, а кулачки были сжаты. – Скажи мне, это правда?

– Милая, я не знаю, о чем ты говоришь.

Екатерина Леонидовна поспешила к мужу, оставив отца с дочерью наедине.

– О том, что ты не мой отец, – расплакалась Зайка.

– Крошка моя, – притянул к себе ребенка Покровский. – Ты моя с самого рождения. Ты моя и только моя дочка… Да, в тебе не течет моя кровь, но это ничего не значит!

– Не значит? – вскричала Зоя. – Что ты об этом знаешь? Он отнял у меня мамочку! И тебя тоже отнял! Ты мне не отец! А он мне не дедушка!

– Зоечка, зайка моя, я был твоим отцом с самого твоего рождения и всегда им буду. И дедушка с бабушкой у тебя самые настоящие: они твои родные по крови, но это и не главное. Главное, что они очень любят тебя и в тебе их смысл жизни.

– Смысл жизни? – переспросила дочь. – Какой жизни? Он убил мою маму, а меня отдал чужому человеку. И в этом смысл его жизни?!

– Ты сейчас расстроена, поэтому не можешь рассуждать разумно, – пытался успокоить девочку отец. – Поверь мне, у твоего дедушки не было и дня, чтобы он не жалел о том, что когда-то поднял руку на Верочку, хотя ее гибель была трагической случайностью. Он очень страдает от того, что не уберег дочь. И то, что ты сейчас отвернешься от него, его может просто убить.

– Мне все равно. Он убил мою маму и сломал мне всю жизнь, – зло сказала Зоя и направилась к выходу. Геннадий бросился за ней.

Глава 9

Галина Павловна, Геннадий и даже Арсений пытались поговорить с Зоей, объяснить, что ничего не поменялось в ее жизни.

– Любовь – это нечто большее, чем единая кровь, – говорила няня девочке. – Посмотри на нашу любимую картину, где влюбленные вдвоем взлетают к небесам. Они же не родные, они абсолютно чужие друг другу люди, но их сердца бьются в унисон, потому что в их душах живет любовь. У вас с папой точно так же. Вот еще неделю назад что бы ты сказала про папу?

– Что папочка у меня самый лучший в мире, – буркнула Зоя.

– А он разве изменился по отношению к тебе?

– Нет, но он же мне не папа, – подняла затравленный взгляд молодая девушка.

– А кто же тогда?

– Не знаю.

– Девонька, он твой папа с самого твоего рождения. И он очень страдает от того, что ты отвергаешь его любовь. И дедушке очень плохо. Он считает себя виноватым в смерти дочери, а ты, его единственная и любимая внучка, отвернулась от него. Разве так можно? Он же дал тебе все, что мог дать: семью, заботу, любовь… Так нельзя, маленькая моя…

Зоя вытерла слезы и кивнула головой. Было видно, что няня вложила в ее хорошенькую головку какую-то мысль, которую теперь предстояло выносить и вырастить.

Геннадий мотался между работой и больницей, а в это время его голова была занята дочерью. Ее боль не давала ему покоя, но что делать, он не представлял.

Борису Львовичу становилось все хуже и хуже, и операция каждый день откладывалась. На ежедневном консилиуме опытнейшие хирурги и кардиологи принимали решение стабилизировать больного и лишь после этого оперировать. Однако сегодня врачи поняли, что дальнейшее промедление становится опасным для пациента, поэтому сообщили Покровскому, что на послезавтра они ставят в план операцию и сегодня уже начали подготовку профессора.

– Зоя, Арсений, я приехал, – прокричал отец, войдя в дом. Двери комнат открылись, и дети вышли в прихожую. – Зоечка, дедушке назначили операцию на послезавтра. Я поеду в больницу, если хочешь, можно поехать вместе.

– Я бы хотела съездить к нему завтра, если можно, – сказала девушка. – Я думаю, что мне надо извиниться перед ним.

– Зайка моя, – Гена прижал к себе дочь, – какая ты у меня замечательная. Я горжусь тобой, крошка.

Зоя прижалась к отцу и посмотрела на него потеплевшим взглядом. Покровский поцеловал девушку в макушку и не заметил, что в глазах дочери появилось что-то совершенно новое.

– Арсений, – уже обращался к сыну мужчина. – Я привез билеты на самолет на послезавтра. Сам понимаешь, я не смогу полететь с тобой – я нужен тут. Извини, сынок…

– Отец, я все понимаю, – благодарно улыбнулся мальчик. – Спасибо тебе за заботу о нас с мамой.

– Не за что, сынок. Ты звонил ей сегодня?

– Да, мы уже разговаривали. Но я ей не сказал, что прилечу.

– Правильно, не надо ее тревожить. Как она сегодня? – спросил Геннадий.

Зоя, поняв, что отец переключил свое внимание на молодого человека, развернулась и пошла к дверям своей комнаты, но по дороге вдруг передумала. Она вернулась в прихожую и прижалась к отцу, заинтересованно поглядывая на брата. Геннадий обнял одной рукой дочь и продолжил разговор.

– У нее совсем слабый голос, – грустно произнес мальчик. – Я спросил, когда ей будут делать операцию, но она не ответила на мой вопрос. Я волнуюсь за нее очень.

– Не переживай, – успокоил Покровский. – Я завтра днем позвоню лечащему врачу Татьяны, который присылал мне последние результаты ее анализов, и спрошу про дату операции. Потом тебе сообщу.

– Спасибо, отец. – Арсений слегка успокоился и пошел обратно в комнату, где на столе лежала открытая книга по фармакологии. А Зойка продолжала висеть на отце и рассказывать свои девичьи новости. Геннадий вздохнул с облегчением: «Вроде девочка отошла от потрясения».

В пять утра раздался телефонный звонок. Галина Павловна услышала его первой сквозь чуткий сон и взяла трубку. Буквально через минуту она ее положила и простонала: «Боже! Горе какое!»

Из спальни выбежал Геннадий и по глазам няни все понял.

– Я в больницу, детей не будите и не говорите о случившемся, пока я не вернусь, – четко скомандовал мужчина. – Я улажу все дела, заберу Екатерину Леонидовну и вернусь.

Пожилая женщина кивнула головой и прошла на кухню.

Дети встали в этот день поздно. Первым вышел Арсений, который уже начал собирать вещи для завтрашнего путешествия в Германию. Мальчик был сосредоточен и задумчив, однако его чуткое сердце подсказало, что произошло что-то страшное.

– Галина Павловна, что случилось?

– Ничего, сынок, садись завтракать, – только и смогла сказать няня, но молодой человек не поверил словам женщины и продолжил расспрашивать, надеясь помочь чем-то, что в его силах.

В этот момент на кухню вошла заспанная Зоя. Девушка терла виски и морщилась.

– Я ночью слышала звонок, – хрипло сказала красавица. – Кто это был?

– Никто, – хмуро ответила няня, наливая своей любимице чай.

– Что, ошиблись номером? – продолжала расспрашивать девушка.

В этот момент на кухню зашел Геннадий. Он молча подошел к форточке, открыл ее, сел за стол и достал сигареты.

– Папа, – воскликнула Зоечка, – ты никогда не курил, да еще и мне такой скандал из-за этого устроил!

– Зоя, сегодня утром дедушка умер, – тихо произнес Покровский, проигнорировав слова дочери. – Бабушка сейчас в больнице, ей колют транквилизаторы. Похороны состоятся в Иркутске через два дня. Там все устроят, я уже звонил и договорился. Тело будет отправлено завтра. Мы полетим тоже завтра. Надеюсь, что бабушка уже сможет перенести перелет.

Зоя в один момент изменилась в лице – что-то нежное и детское ушло из ее взгляда. За две последние недели она превратилась из маленькой принцессы во взрослую женщину. Девушка вдруг поняла, что в тот момент, когда к ним в дом зашел Арсений, она перестала быть единственной, самой лучшей и самой любимой, через неделю она «потеряла отца», узнав, что никакого кровного родства между ними с Геной нет, а вот сейчас она перестала быть внучкой, потому что любимый дедушка ушел из жизни.

– Тебе не надо лететь в Иркутск, – вдруг произнесла Зоя. – Дедушке теперь ничем не поможешь, а вот Арсению и его маме ты помочь еще в состоянии. Поэтому отправляйся в Германию, а мы с бабушкой и няней – на похороны.

– Ты что такое говоришь, дочь? – возмутился Геннадий. – Как ты могла предположить, что я не попрощаюсь с Борисом Львовичем? Как ты могла подумать, что я отпущу тебя одну?

– Попрощаться с ним ты можешь сегодня и завтра. В морг тебя пустят, – холодно произнесла девушка. – А лечу я не одна, а с родными. Арсению ты будешь нужнее. Мне кажется, что дедушка меня бы поддержал.

Последним предложением Зоя добилась своего – Гена понял, что на самом деле будет правильно сейчас полететь с сыном. Борис Львович, когда-то сказавший, что медицина – это призвание или даже диагноз, сделал бы то же самое – поехал туда, где его знания будут нужнее. Галина Павловна порадовалась тому, что ее малышка так правильно рассудила. «Значит, не эгоистку мы вырастили, раз о брате подумала в такой страшный момент», – решила няня и поцеловала девочку. Однако мотивы такого предложения у Зои были совсем другие. «Это я виновата в смерти дедушки, – в отчаянии думал 14-летний ребенок. – Это я его убила своим поведением, значит, я должна искупить вину перед ним. Я сама должна проводить его в последний путь, я сама должна помочь бабушке прийти в себя, раз это именно я забрала у нее дедулю. Я все сделаю сама, а ОН пусть летит с сыном, пусть искупает вину перед ним за то, что тот рос без него». С тех пор, как Зоя узнала правду, она не могла называть Геннадия папой. В разговорах с ним она старалась никак к нему не обращаться, а в своих мыслях именовала его исключительно «он». С этих пор начиналась совсем другая жизнь… и рождалась совсем другая Зоя.

Глава 10

– Геннадий Матвеевич, а при чем тут Инна? – спросила Галина Павловна у Покровского, который углубился в воспоминания прошедшего года.

– Я сам себе не признавался в этом, хотя меня очень ситуация тревожила, а уж вам-то и подавно не хотел говорить, – сказал мужчина. – Но здоровье дочери сейчас важнее всего остального, так что придется посмотреть правде в глаза. После того как Зоя узнала о том, что я ей не родной, ее отношение ко мне очень изменилось…

Следующим утром Геннадий с Арсением вылетели в Германию, а Зоя, Екатерина Леонидовна и Галина Павловна – в Иркутск. Мужчине такое решение далось нелегко, но он понимал, что сейчас трудно всем.

Уже днем отец с сыном входили в холл огромного больничного комплекса, где проходила лечение Татьяна. Персонал клиники хорошо владел английским языком, поэтому Покровскому не составило труда узнать о состоянии здоровья российской пациентки.

– Арсений, – тревожно посмотрел на сына Гена, – операция началась час назад. Доктор Норберг, с которым я держал связь, сейчас в операционной, поэтому подробностей мне сказать никто не может. Нам предложили подождать в приемной, а как только он освободится, ему сообщат о нашем приезде.

– Почему она не сказала? – чуть не плача, произнес мальчик. – Я же спрашивал ее.

– Наверное, не хотела тебя тревожить, – предположил отец. – Ты же знаешь, как сильно она тебя любит. Она сделала это для тебя. Пойдем выпьем кофе и будем ждать результатов.

Через три часа доктор Норберг вышел в приемную. Он поискал глазами родственников его пациентки и, обнаружив «мужа» и сына в дальнем углу комнаты, направился к ним.

– Добрый день, я доктор Норберг.

– Добрый день. Я доктор Покровский, мы общались с вами по телефону, – ответил Геннадий на английском языке, окрестив себя доктором. Вдаваться в сложные взаимоотношения, связывающие его с Татьяной, ему не хотелось. – Как прошла операция? Как Татьяна?

– Мне очень жаль… Женщина умерла на операционном столе. Мы сделали все, что могли. – Хирург развел руками, показывая свое сожаление о случившемся.

Покровский сел в кресло и закрыл лицо руками, Арсений стоял рядом и пока не понимал, что происходит. Мальчик сердцем чувствовал, что случилась беда, но разум пока отказывался принимать эту информацию. Пожилой немец вызвал медперсонал для родственников умершей на случай, если им понадобится какая-то помощь, положил руку на плечо мужчины, а потом сказал:

– Вам придется пройти потом к нашему юристу, чтобы уладить все формальности. Мне очень жаль.

Геннадий кивнул головой и постарался взять себя в руки. Рядом стоял Арсений и смотрел на отца и доктора широко открытыми глазами.

– Сынок, – голос Гены сорвался, – твоя мама только что умерла…

Мальчик побледнел, а потом сел на корточки, сжался и заплакал. Взрослый 15-летний подросток стал совсем маленьким в своем горе, боль стирала границы возраста, характера, пола и родства… В этот момент не было молодого человека Арсения, была только боль, сконцентрировавшаяся в одной точке, мешавшая дышать, думать, жить. Гена смотрел на сына и видел себя 16 лет назад, когда он жил, не зная слова «завтра». Тогда впереди ничего не было, только пугающая чернота. Он тогда еле выжил, и теперь его сын проходит через точно такую же боль. «Круг замкнулся, – в который раз подумал Покровский, оглядываясь на свою жизнь и замечая странные закономерности. – Круг замкнулся. Все искуплено. За все заплачено».

Мужчина схватил сына в охапку, прижал к себе и жарко зашептал: «Ты мой сын, ты моя кровь. Ты не один и никогда одним не останешься. Твоя мама ушла в другой мир спокойная за твою судьбу. Будь сильным, не подведи ее. А я тебе в этом помогу».

Слова отца благотворно действовали на Арсения, мальчик постепенно приходил в себя и успокаивался. Наконец он затих, углубившись в свои мысли и чувства. Потрепав сына по макушке, Геннадий встал:

– Пойдем, у нас с тобой очень много дел, сынок. И самое главное сейчас – умыться и пойти к юристам. Ты мне нужен, без тебя я не справлюсь.

Арсений кивнул головой и собрал свою волю в кулак: он должен быть сильным, мамы больше нет, но теперь есть отец, которому он нужен, и сестра, которой сейчас очень и очень тяжело.

Похороны проходили в Москве. Геннадий всем занимался сам, привлекая то и дело сына, чтобы не дать подростку уйти в мрачные мысли. Пока дела сыпались со всех сторон, тоска отступала, а именно этого отец и добивался. Зоя с няней задерживались в Иркутске, желая поддержать бабушку, которая из директора ликеро-водочного завода, властной и сильной женщины, превратилась в печальную и растерянную старушку. Девочка знала о беде, которая случилась в семье своего так называемого брата, и готова была вылететь в любую минуту, чтобы поддержать и Гену, и Арсения, но отец настоял на том, что ее присутствие здесь сейчас не нужно.

– Милая, – уговаривал дочь Покровский, – ты попадешь с одних похорон на другие. Я боюсь за тебя. В 14 лет девочки проводят время на дискотеках, а не на кладбищах и в моргах.

– Но вам же там сейчас тяжело, – настаивала Зоя. – Я вам нужна.

– Зайка моя, ты мне всегда нужна, и в горе, и в радости. Я безумно по тебе скучаю, но мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что с тобой все в порядке, тебе ничего не грозит и ты приходишь в себя после всех потрясений.

– Ладно, папа, – произнесла девушка, не обратив внимания, что снова назвала мужчину отцом, – если тебе так спокойнее, то я останусь. Арсению передай мои соболезнования.

Геннадий выдохнул с облегчением и положил трубку.

На поминках Покровский и увидел впервые Инну.

– Это мамина лучшая подруга, – представил Арсений молодую женщину, полностью одетую в черное. – Ее зовут Инна, сейчас она работает в больнице, а раньше они с мамой вместе работали в «Скорой помощи».

– Здравствуйте, – нежным голосом произнесла молодая женщина и подала маленькую ручку.

– Здравствуйте, Инна, – ответил Геннадий, рассматривая лучшую подругу умершей однокурсницы. Перед ним стояла редкая красавица: густые черные волосы тугими локонами падали на плечи и спину, фарфоровое лицо было абсолютно правильной формы, тонкий нос с горбинкой придавал очарования, а полные чувственные губы влажно блестели и наводили на мысли о сексе. Но больше всего Гену удивили ее глаза. Огромные черные озера смотрели печально и внимательно, и было в них что-то такое родное, что не могло оставить мужчину равнодушным. Покровский забыл про трагический повод, по которому они встретились, и обаятельно улыбнулся новой знакомой. Дальше мужчина и женщина уже не могли оторваться друг от друга: они с упоением рассказывали о своем детстве, об учебе в медицинском институте, об особенностях работы, об исследованиях, диагнозах, мечтах, снах. Геннадию вдруг показалось, что он вернулся в свою юность, в то время, когда для него существовала только медицина, когда он встречался с девушками и приглашал их на свидания, когда не было отцовских обязанностей, работы на телевидении и такой размеренной и распланированной жизни. «Круг замкнулся, – опять подумал Гена. – Я заплатил за свое спасение, теперь можно начинать новую жизнь, где будет место любви, встречам, свиданиям и медицине».

И эта жизнь началась. Пока Зоя с няней была в Иркутске, Гена ежедневно встречался с Инной, наслаждаясь удивительно легким общением. Однако скоро слов стало мало, и вот требовательные мужские губы касаются пухлых женских губ, и в этот момент Геннадий тонет в омуте черных глаз. Страсть захлестнула мужчину с такой силой, что он перестал отдавать отчет в своих действиях – казалось, что он хочет поглотить своим ртом Инну, руками – разорвать ее на части, телом – вдавить в кресло автомобиля. Забыв про то, что они находятся в машине, стоящей возле подъезда женщины-врача, Покровский сорвал тонкий кашемировый свитер с обезумевшей от такого напора Инны и жадно приник к полной душистой груди. Инна застонала, что послужило для мужчины сигналом к следующему действию. Властная рука проникла в черные брючки женщины и начала ласки влажного нежного лона. Сильнейший оргазм сотряс хрупкое тело пассажирки, а через несколько мгновений она доставила неземное наслаждение своему спутнику. Мужчина и женщина приходили в себя – они смотрели друг на друга и не верили в происходящее. Наконец Инна натянула на себя поднятый с пола свитер и хрипло произнесла: «Пойдем ко мне». Мужчина плотоядно улыбнулся и вышел из машины. У него начиналась вторая молодость.

Глава 11

Через полтора месяца прилетели Зоя и Галина Павловна. Девочка очень соскучилась по отцу, поэтому, когда открылась входная дверь, она кинулась на шею Гене и вдруг заметила женщину, стоящую позади.

– Это кто? – Девочка тут же изменилась в лице.

– Малыш, познакомься, это моя подруга Инна. – Гена привлек к себе дочь и поцеловал ее в лобик.

– Она что, будет жить у нас?

– Пока она пришла к нам в гости, – улыбнулся мужчина и представил, что через несколько часов он опять овладеет этой страстной жаркой женщиной.

Для него вдруг отошла на второй план вся его предыдущая жизнь: дочь, сын, телевидение – все стало неважно. Теперь все свободное время Покровский проводил либо в больнице, где работала Инна, пытаясь хоть как-то наверстать упущенные возможности практической медицины, либо в любых укромных местах, желая восполнить такое длительное отсутствие сексуальной жизни. И даже когда отец бывал дома, он витал в своих мыслях и не видел, что Зоя стала сама не своя.

– Геннадий Матвеевич, – пыталась обратить внимание отца на ребенка няня, – с девочкой что-то происходит. Она перестала с нами общаться, с Арсением постоянно ругается, ее оценки стали намного хуже, а про пение я вообще молчу. А вещи… Ее вещи постоянно пахнут табаком – девочка курит. Надо что-то делать.

– Я поговорю с ней, – отвечал Покровский и снова уходил в свою новую яркую жизнь, которой он был лишен долгих 16 лет.

Прошло восемь месяцев. Арсений оканчивал школу и шел на золотую медаль. Мальчик упорно готовился к поступлению в медицинский вуз, причем хотел это сделать без помощи отца, который, безусловно, имел связи и мог лишить сына нервотрепки, связанной со вступительными экзаменами. Но и Геннадий, и Арсений понимали, что врач – это человек, отвечающий за жизни других людей, поэтому рассчитывать с самого момента поступления и до конца всей своей карьеры придется только на самого себя. Но если сын не приносил никаких хлопот семье, то с Зоей дела обстояли намного хуже. С момента возвращения из Иркутска девочка очень изменилась. С ней стало сложно разговаривать: она то ластилась к отцу и не отпускала его от себя ни на шаг, особенно в те редкие дни, когда Инна не приезжала в гости, то грубила, правда, если уж грубила, то попадало всем. Больнее всего девушка обижала Арсения, хотя тот души не чаял в своей сестре. И снова няня шла к Покровскому, чтобы поговорить:

– Геннадий Матвеевич, может, ее психологу показать?

– Это просто подростковый период, – отвечал отец, отправляя в этот момент сообщение своей женщине.

– Может, и подростковый, но ситуация-то нездоровая, – продолжала настаивать пожилая женщина. – Девочка ревнует вас. Женились бы вы на Инне, что ли? Может, тогда Зоечка станет смотреть на вас по-другому.

– По-другому? – переспросил Геннадий. – Что вы имеете в виду?

– Мне кажется, что она видит в вас мужчину, а не отца, – вздохнула Галина Павловна. – Зря Борис Львович все девочке рассказал, зря…

– Ну что вы выдумываете? – усмехнулся отец. – Она же еще ребенок, всего четырнадцать с половиной лет.

– Раньше в это время уже женщинами становились… И она теперь такая же – взрослая и дитя одновременно. И ей сейчас очень тяжело: ведь она вас любит, но знает, что вы ей не отец, поэтому в голове все перемешалось.

– И вы считаете, что женитьба поможет? – поинтересовался Покровский, хотя и сам подумывал о том, чтобы создать с Инной семью.

– Может быть, – ответила няня, хотя было видно, что сомнения ее гложут.

– Я подумаю, – пообещал мужчина и направился к дочери в комнату.

Зоя сидела на кровати и рассматривала журналы.

– Давай поговорим, дочка, – предложил Покровский.

– О чем? – язвительно спросила та. – О твоей всепоглощающей любви?

– Малышка моя, – ласково погладил девушку отец, – ты всегда была и будешь моей самой любимой девочкой. Я знаю, что последние события потрясли тебя, да и меня тоже, и жизнь твоя изменилась, но моя любовь к тебе вечна.

– Я люблю тебя, – прошептала Зоя, глядя Геннадию в глаза.

– И я тебя люблю, дочка, – ответил Покровский.

– Ты так ничего и не понял, – промолвила девушка и, отвернувшись к стене, разрыдалась. Сердце Гены разрывалось от жалости к этой маленькой худенькой брюнеточке, которая волею судьбы стала его дочерью. Он схватил хрупкое тельце, прижал к себе и начал укачивать рыдающую дочь, как ребенка. Через какое-то время Зоя затихла и заснула. Мужчина накрыл девочку одеялом и вышел из комнаты.

Думать о женитьбе Геннадию долго не пришлось – через неделю Инна сообщила, что беременна. Радости мужчины не было предела – наконец-то у него будет свой ребенок, в полной мере свой, зачатый им и его любимой женщиной в порыве осознанной страсти. Решив скрыть до поры до времени интересное положение невесты, пара подала заявление в ЗАГС и стала готовиться к торжеству. Галина Павловна активно принимала участие в организации торжества, а дети устранились от этой темы. Арсению было просто не до этого – он целыми днями просиживал над учебниками, готовился к экзаменам и читал всю доступную ему литературу профессиональной тематики, а Зоя злилась, почти не выходила из своей комнаты и отказывалась разговаривать и с отцом, и с братом, и с будущей мачехой. Лишь няню она допускала к себе.

Свадьба и праздничный банкет прошли великолепно, и только Зоечка не видела этого. Перед таким важным событием в жизни ее отца у девушки поднялась высокая температура, которую не могли сбить ни сам Геннадий, ни Арсений, ни приглашенные Покровским врачи. Галина Павловна осталась с больной, хотя ей очень хотелось поприсутствовать там, куда было вложено так много ее сил и стараний. Именно в тот день няня обнаружила, что ее Зайка отказывается от еды, даже от куриного бульона, но решила не настаивать. Она вытирала потный белый лобик девочки влажными полотенцами, поила ее горячим чаем и целовала тонкие пальчики, а девочка лишь на минутку открывала потускневшие глаза и тут же закрывала их.

В доме наступила мертвая тишина.

Глава 12

– Неужели именно с нашей свадьбы Зоя перестала есть? – испуганно спросила Инна.

– Похоже, что да, – тоскливо ответил Геннадий. – Галина Павловна, вы не помните, не изменились ли Зоины привычки за то время, что мы были в свадебном путешествии?

– Привычки? – няня задумалась. – Ну, Зоя перестала выходить на кухню и старалась есть в комнате. Я, правда, думала, что это из-за того, что вас нет дома, а со мной и Арсюшей ей неинтересно.

– Боюсь, тут другая причина, – сказал Покровский и провел пальцем по тексту лежащего перед ним справочника. Вот послушайте: «Девочки-подростки часто используют одинаковые отговорки, позволяющие им избежать приема пищи. Чаще всего употребляются следующие предлоги: «поела у подруги», «была в кафе», «поем в своей комнате».

– Боже, именно это она постоянно и говорила – воскликнула Галина Павловна. – И как я могла не понять, что дело зашло так далеко?

– Но она иногда ела с нами, – вспомнил Арсений. – Точно говорю, потому что все наши совместные ужины я помню. Она набрасывалась на еду как ненормальная и ела в несколько раз больше меня.

– Я боюсь, что это тоже проявление болезни, – обеспокоенно посмотрел на сына Геннадий. – После такого обильного поглощения пищи больные, страдающие анорексией, потом бегут в уборную, где вызывают у себя рвоту.

– Рвоту? – молодой человек был изумлен. – Я думал, что у нее диарея.

– Нет, к сожалению, это не диарея, это анорексия.

– Но ведь нас не было два месяца, как она могла продержаться так долго совсем без еды? – удивилась беременная жена.

– Нет, Зоя часто пила чай, ела обезжиренный творог, легкие йогурты… И вареные овощи, – уверенно сказала няня. – Наверное, именно они поддерживали ее силы.

– Но что же случилось потом? – терзался Покровский. – Если она ела кисломолочные продукты и пила чай, то ее организм не мог быть до такой степени обезвожен и истощен. Значит, есть еще какая-то причина.

– Боюсь, эта причина во мне, – покраснев, признался Арсений. – Мне очень стыдно признаваться в этом, но молчать, когда здоровье сестры в опасности, я не могу. Пока вас не было, мы с Зоей начали хорошо общаться. Мы часто проводили время вместе, иногда – в ее комнате, иногда – в моей. В тот день мы поругались: она кричала, что у нее очень толстые ноги, а я ее убеждал, что она фантастически красива. В итоге Зоя обозвала меня простолюдином и лохом, и я вышел из комнаты, хлопнув дверью. Через какое-то время мне стало стыдно, ведь ее это на самом деле мучает, и я решил помириться с Зойкой. Чтобы показать сестре, какая у нее потрясающая фигура, я накачал в Интернете разных картинок полуобнаженных моделей. Я думал, что если девочка посмотрит на себя в зеркало, а потом на фотографии общепризнанных красавиц, то она увидит, что ее фигура ничем не отличается от их. Я позвал сестру, а она мне в ответ лишь нагрубила, и я вернулся в комнату. Пока я искал эти фотографии, я наткнулся на сайты с порно. Обиженный на Зою, я сел снова за компьютер и открыл первый попавшийся эпизод. Увиденное меня очень возбудило, и я стал удовлетворять себя. Мне было очень приятно, я стонал и был близок к завершению процесса. В этот момент в комнату зашла Зайка. Я развернулся в кресле и кончил прямо у нее на глазах. Зойка выскочила из комнаты, я побежал за ней, но не догнал. Но я слышал, что ее долго рвало в туалете… Я вообще не знаю, как она пережила это… Я же ее брат… А она такое увидела…

– Арсений, – тихо сказал Геннадий, – ты ей не брат, и она прекрасно об этом знает.

– Не брат? – Глаза юноши стали похожи на огромные блюдца. – Как?

– Я потом тебе расскажу все, – устало произнес отец. – Но, видимо, ты прав… Именно ее рвота и дальнейшее голодание привели к заболеванию. Только не казни себя, сынок. Твоей вины тут нет. Зоя не увидела ничего такого, о чем она не знала раньше.

– Папа, прости меня, – простонал мальчик.

– Успокойся, тебе не за что просить прощения, – ответил отец и закрыл всю литературу, лежащую у него на столе. – У Зои сложные обстоятельства жизни, и она запуталась. Все, что связано с любовью, у нее стало вызывать только отрицательные эмоции. Мы все так или иначе виноваты в случившемся, и вместе с тем никто в этом не виноват. Теперь будем думать, что делать дальше. Вы идите спать, а я поищу кого-нибудь, кто работает с такими проблемами и может мне помочь. Слава Богу, врачебный мир достаточно узок и мне хорошо знаком.

Покровский зашел в кабинет. Арсений готовился ко сну.

– Сынок, я тебе не помешаю? – спросил Геннадий.

– Нет, пап, конечно нет, – ответил юноша и лег на диван.

Мужчина сел за свой рабочий стол, достал все записные книжки, визитки, клочки бумаг, пытаясь найти того, кто поможет его дочери. Он долго перебирал имена, фамилии и должности людей, с которыми работал или общался в течение последних 15 лет, пока вдруг не всплыла тема диплома его однокурсника: «Нервная анорексия – важнейшая проблема подростковой психиатрии».

– Давид! – воскликнул Гена и ударил себя рукой по лбу. – Как я мог забыть об этом великом балагуре?!

Хотя забыть было немудрено, ведь пока писался диплом, юный студент качал на руках крошку-дочь и мало общался со сверстниками. «Где же он сейчас? – размышлял мужчина. – Я ни разу не столкнулся с ним нигде и ни при каких обстоятельствах. Что с ним? Жив ли он?»

– Арсений, – позвал сына Покровский. – Твоя мама общалась с однокурсниками?

– С кем-то общалась, – отозвался мальчик. – У нее была старая записная книжка, еще студенческая, там была информация обо всем вашем курсе. Она методично ее изменяла, если узнавала новый адрес или телефон, при этом могла сама не звонить и не встречаться. Именно так она нашла тебя…

– Ты знаешь, где эта книжка? – судорожно спросил отец.

– В той квартире, наверное, – отозвался сын. – Раз в сумке, которую нам отдали, не было ничего похожего.

– Как она выглядит?

– Зеленая, с наклейками, довольно большого формата.

– Я поеду за ней. Возможно, там найду телефон человека, который нам поможет, – эти слова мужчина произносил уже на ходу.

– Я с тобой, – быстро отозвался Арсений и вскочил с дивана. – Без меня ты можешь не найти.

– Хорошо, одевайся. Я пойду к Инне, скажу ей, чтобы она ложилась без меня.

Через 40 минут Геннадий Покровский звонил в Америку, куда переехал, оказывается, сразу после получения диплома Давид Эдельштейн. Еще 20 минут разговора, сначала на английском, потом на родном русском языке, и дальнейшая судьба девочки была решена.

– Зоя будет лечиться в Америке, – сказал сыну Гена. – Давид возьмет ее к себе в больницу и продержит дочь там как минимум до сентября. Мы с тобой сможем приехать к ней, если захочешь, сразу после того, как ты сдашь все вступительные экзамены. Поехали спать. Завтра я переговорю с врачами дочки и начну заниматься оформлением виз.

Глава 13

Зою какое-то время подержали еще в больнице, под капельницами, а потом все-таки выписали. Дома было два медика, и такие простые вещи, как инъекция витаминов и внутривенные вливания делать могли и там. Геннадий приехал за дочерью один. Он хотел провести хоть несколько минут наедине с Зоей. Ослабевшая дочь с помощью медсестры надевала теплые вещи, а отец стоял рядом и наблюдал за своей Зайкой. Сейчас она совсем не была похожа на ту цветущую девушку, которой он любовался в аэропорту, где почти год назад встречали дедушку. Зоя выглядела ужасно: цвет лица был серый, волосы вылезали клочьями, скулы заострились, ногти ломались и слоились, мягкая девичья грудь пропала… Гена подавил стон, который вызвал у него вид дочери, а Зоя, услышав отца, оглянулась. Огромные черные глаза затянули Геннадия в омут, и ему вдруг захотелось утонуть в этих озерах, вобрать в себя все то, что несет эта родная для него бездна. Где-то в глубине души зашевелилось что-то знакомое, и мужчина вдруг вспомнил ту всепоглощающую страсть, которую он испытал в тот далекий вечер с Инной. Именно эта черная бездна увлекла его в пучину чувственности, в результате которой сейчас под сердцем его жены растет малыш. Испугавшись собственной реакции на взрослый взгляд дочери, Покровский тряхнул головой и заставил себя вернуться в ту реальность, в которой его больная девочка с трудом стояла возле кровати.

Мужчина подошел к дочери, поднял ее на руки и вместе со своей бесценной ношей пошел к машине. Им предстояла дорога домой, во время которой отец рассказал дочери об особенностях ее заболевания и о том, что ей предстоит проходить лечение в далекой Америке. Девушка молча выслушала информацию и ничем не выдала своих эмоций. А может, этих эмоций у нее и не было…

Зою встретили все члены семьи и окружили со всех сторон, а девушка смотрела только на выпирающий живот мачехи – она до сих пор не знала о том, что женщина беременна.

– Отец, отнеси меня в мою комнату, – слабым голосом произнесла больная, не желая видеть подтверждение того, что ее обожаемый папа отдает свою любовь и страсть другой женщине.

– Хорошо, малышка, – согласился Гена. – Сейчас ты передохнешь, а потом мы будем обедать.

– Я не голодна, – ровным голосом ответила дочь и отвернулась наконец от Инны.

– Но тебе нужно немного поесть, – мягко настаивал Покровский.

– Давай я покормлю тебя, – предложил добрый Арсений. – Мы с тобой чуть-чуть поедим, всего пять ложек, а потом я тебе почитаю какую-нибудь книжку.

Зоя смутилась, но согласно кивнула головой.

Через час в комнате девочки сидели Гена и Арсений. Оба по очереди кормили свою Зайку и развлекали ее интересными рассказами. Девушка смогла проглотить только три ложки. Потом она расплакалась: «Я больше не могу».

Грустный отец отставил тарелку в сторону и поцеловал холодные тонкие пальчики дочери, а брат стал гладить острые коленки бывшей красавицы и успокаивать ее:

– Ничего страшного, не плачь. Ты просто устала. Сейчас ты немного отдохнешь, а потом мы снова покушаем.

Геннадий с любовью посмотрел на своих детей, таких разных, но тем не менее очень родных, и порадовался, что между братом и сестрой все-таки возникла та душевная связь, которая должна быть между родственниками. Поцеловав дочь и потрепав сына по голове, отец вышел из девичьей спальни и пошел к жене.

Арсений остался в комнате. Он любовался девушкой, лежащей рядом с ним, его не смущала ее болезненная худоба, поредевшие волосы, поломанные ногти и потрескавшиеся губы. Молодой человек видел лишь черные бездонные глаза, полные какой-то тайны и женской притягательности. Сейчас, когда он знал правду о Зойкином происхождении, он замечал за собой, что все чаще и чаще думает о сестре как о девушке, его чувства к ней совсем не похожи на родственные.

– Тебе папа сказал про Америку? – поинтересовался молодой человек.

– Ну да, – безразлично ответила сестра.

– И что ты думаешь? – продолжал расспрашивать Арсений.

– Мне все равно, – тем же тоном произнесла девушка.

– А мне нет, я буду очень скучать по тебе.

Зоя подняла глаза и улыбнулась брату: все-таки он очень похож на отца, только моложе.

Целый месяц Арсений ухаживал за девочкой. Почти круглосуточно мальчик сидел возле кровати сестры, читал ей книги, иногда даже учебники, кормил ее с ложечки, выносил на прогулки. Он помогал ей мыть голову, стараясь отвлечь внимание девушки от количества волос, покрывавших белую эмаль ванной. Когда Зоя спала или смотрела телевизор в гостиной, юноша брал учебники и готовился к выпускным экзаменам, хотя до них еще было время. Геннадий тоже проводил почти все свое свободное время с дочерью, сменяя Арсения на этом добровольном посту, но этого времени было совсем немного: работа, встречи и беременная Инна забирали почти все 24 часа в сутки. Зое доставались совсем крохи – час-полтора в день.

«Зачем я обманываю себя, – иногда думал Покровский. – Я бы мог проводить с Зайкой гораздо больше времени, но я так боюсь этого ее странного взгляда, направленного на меня, что просто теряюсь. Эта кроха вызывает во мне такие глубокие и сильные эмоции, что я просто не знаю, как себя с ней вести. Ничего, совсем скоро девочка уедет в Америку, и все чувства позабудутся, пройдут. И тогда мы снова станем счастливой семьей, такой, какой мы были до прошлого года».

Сторонясь дочери, отец не заметил и изменений в сыне: Арсений был явно влюблен в свою сводную сестру, влюблен пылко и страстно. Молодой человек был готов сделать для Зайки все, что она попросит, а девушка смело этим пользовалась. Каким-то внутренним женским чутьем Зоечка понимала чувства молодого человека и наслаждалась этой небольшой победой. Нет, Арсений ей не нравился совсем, но то, что он был сыном Гены и имел такое явное сходство с отцом, примиряло девушку с этими ухаживаниями.

В тот день, когда Геннадий привез домой паспорта с американскими визами и билеты на самолет, Инну положили в больницу.

– Геночка, – успокаивала жена мужа по телефону, – все будет хорошо. Сейчас нас поколют, а через две недели выпустят.

Инна говорила с мужем, а у самой сердце разрывалось от страха за своего малыша, который уже начал толкаться. Но тревожить мужа ей тоже не хотелось – он и так уже второй месяц ходил сам не свой из-за дочери.

– Я сейчас к вам приеду, – тоном, не терпящим возражений, сказал Покровский и начал собираться. Он зашел в комнату к дочери, чтобы сказать о том, что уезжает в больницу. Открыв дверь, он увидел Зою и Арсения, сидящих на кровати и разгадывающих кроссворд.

– Малышка, я бы очень хотел побыть с тобой, но мне придется уехать. Инну положили на сохранение, и я должен быть в этот момент рядом с женой. Завтра утром я приеду. Не грусти и покушай, хорошо?

Зоя подняла глаза на отца и ничего не сказала.

– Отец, не беспокойся, я покормлю Зайку, – сказал молодой человек. – Езжай к Инне и ни о чем не думай. Все будет в порядке.

– Спасибо, сынок. Малышка, спокойной ночи. Я тебя люблю.

Девушка опять молча посмотрела на Геннадия и отвела взгляд. Сказать ей было нечего.

– А вот и ужин, – произнесла Галина Павловна, внося поднос, на котором стояла тарелка с мясом и салатными листьями и стакан свежевыжатого сока.

– Я не голодна, – привычно ответила Зоя и снова занялась кроссвордом.

– Зайка, надо поесть, – вмешался Арсений. – Давай заключим сделку: ты съешь пять маленьких кусочков мяса, а я тебе расскажу одну очень интересную историю.

Зоя не хотела ни есть, ни слушать истории, но она знала, что молодой человек не отстанет от нее, пока не добьется своего, поэтому она решила сократить время обоюдной пытки.

– Хорошо, только давай историю ты мне рассказывать не будешь.

– По рукам, – весело ответил юноша и взял с подноса тарелку.

Зоя честно проглотила пять кусочков, которые ей подносил ко рту брат, и отодвинула рукой тарелку. Процесс поглощения пищи ее утомил, поэтому она грациозно откинулась на подушки и потянулась. Легкая футболка обтянула ее груди, которые крошечными холмиками вздымались в такт дыханию. Арсений как завороженный смотрел на истощенное тело, а потом слегка дотронулся до тонкого плеча девушки. Желание пронзило его, и он потянулся к ее влажным губам. Зоя не сопротивлялась, однако и не отвечала на ласки. Податливость Зайки свела с ума пылкого влюбленного, и он начал неистово целовать лицо и шею своей милой. Через несколько минут его рука ласкала девичьи груди и бедра, а потом опустилась вниз и проникла в святая святых женского тела. Не встретив отказа и в этом жесте, Арсений осмелел: он осторожно уложил Зойку на спину, снял с нее трусики и приник губами к впалому животу. Юноша покрывал поцелуями любимое тело, а потом быстро разделся и навис над юной любовницей. Арсений смотрел в огромные черные глаза своей Зайки и искал ответа на вопрос: «Можно ли продолжать?»

Зоя не чувствовала ни желания, ни отвращения. Ей казалось, что внутри она мертва и пуста, однако отталкивать юношу ей не хотелось: «Больше всего на свете я желала бы, чтобы на его месте был Гена. Но это невозможно. Так что пусть лучше сын моего любимого лишит меня девственности, чем когда-нибудь это сделает абсолютно посторонний мне человек». Зоя прикрыла глаза и представила, что сейчас она слышит тяжелое дыхание Геннадия, а не его сына, и сделала едва заметное движение навстречу.

Арсений уловил этот жест любимой и мягко вошел в нее. Буквально через несколько минут с громким стоном и содроганием молодой человек опустился рядом с девушкой. Только что он отдал себя всего этой молчаливой принцессе с огромными глазами, в омут которых он так любил погружаться.

Зоя подождала, пока сводный брат придет в себя, а потом сказала:

– Вот ты извращенец! Вокруг полно красивых девушек, а ты сходишь с ума по почти лысой уродке, которая и ходить-то самостоятельно может с трудом!

– Зоечка, – шептал молодой человек, – ты красавица. Ты самая красивая девушка на свете, и я очень люблю тебя. Я все готов для тебя сделать, только будь со мной.

– Одевайся, извращенец, а то Галина Павловна зайдет.

– Зоя, – надевая джинсы, продолжал Арсений, – я на самом деле люблю тебя. Я хочу быть с тобой рядом каждую секунду.

– Я скоро улечу в Америку.

– Я буду ждать тебя, Зайка моя.

– Давай не будем ничего загадывать, – устало произнесла теперь уже женщина. – Отнеси этот отвратительный поднос и приходи разгадывать кроссворд дальше.

Через неделю самолет унес Геннадия и Зою в далекую Америку. Арсений смотрел на отъезжающее такси и не мог отделаться от ощущения пустоты и одиночества. Этот день четко разделил жизнь всех членов семьи на два периода: с Зоей и без нее.

Глава 14

Самолет приземлился в аэропорту Соединенных Штатов Америки. Геннадий с тревогой смотрел на Зою – такой длительный перелет дался девушке с трудом. Ослабевшая дочь почти всю дорогу спала, положив голову отцу на колени, отказывалась от еды и воды. Покровский лишь гладил черные как смоль волосы своей Зайки и пытался справиться с охватившим его отчаянием. Иногда девочка поднимала на отца взгляд, и мужчина тут же скатывался в пучину мучительно-сладостных эмоций. «О чем я думаю, – стонал про себя телеведущий. – Это же моя дочь, это та девочка, которой я менял подгузники и кормил с ложечки кашкой. Что со мной происходит? Может, у меня просто давно не было близости с женой, если каждый раз, когда Зайка смотрит на меня своим призывным взглядом, я не могу совладать с собственными чувствами?»

Геннадий постарался переключить внимание на здоровье близких – стал думать об Инне, которая сейчас вынашивала его сына, а потом и о Зое. «Как страшно, – терзался он, – страшно то, что происходит с моей дочерью. Страшно, что она сознательно довела себя до такого состояния. Страшно, что в ее маленькой светлой головке зародилась мысль о непринятии себя как женщины. Как страшно, что ей так тяжело справляться со своими чувствами и эмоциями, что она готова похоронить себя заживо!» Покровский надеялся, что Давид поставит его дочь на ноги, однако чем дольше он об этом думал, тем больше понимал, что совсем не хочет, чтобы девочка оставалась жить вдали от него. «Может, – надеялся мужчина, – ее лечение займет совсем немного времени, и она скоро вернется ко мне… То есть к нам… Как же я буду без своей Зайки? Может, мне тоже остаться в Америке? Но там же работа, программа, Инна, сын… Что же мне делать?»

А Зоя в это время лежала и думала о своем: «Как хорошо лежать рядом с ним. Я могу представлять, что я его молодая любовница, которую он везет показать мир… Как хорошо, когда мы с ним вдвоем, вдали от всех непонятно откуда взявшихся родственников… Вдали от его пузатой Инны… Вдали от этого странного мальчишки, который вдруг придумал, что он в меня влюблен… Конечно, он мил и добр, этот Арсений, но он не Гена… Мой Гена – самый лучший в мире… И сейчас я лежу у него на коленях, и он принадлежит мне целиком и полностью… Мы сейчас как те влюбленные, которые вдвоем под одним зонтом поднялись в небеса, где их ждало счастье…» Девушка иногда поднимала глаза на предмет своих фантазий, чтобы убедиться, что это именно он, ее Геннадий Покровский, тот мужчина, которого она долгое время называла отцом. Их взгляды встречались, и казалось, что время останавливается…

Но время остановить невозможно, поэтому долгий полет завершился посадкой. Дальше паспортный контроль, такси, встреча с доктором Эдельштейном, осмотры и анализы.

Давид вышел к своему институтскому приятелю, держа в руке заполненную историю болезни.

– Ты вовремя ее привез, Ген, – серьезно сказал мужчина и протянул исписанные листы. Геннадий быстро пробежался глазами по записям: «Истощение второй степени; подкожная жировая клетчатка отсутствует; кожные покровы истонченные, бледные; молочные железы редуцированы; аменорея; гастрит; брадикардия; анемия…»

– Что с ней будет? – ошеломленно спросил Покровский.

– Надеюсь, что ничего, – ответил Эдельштейн. – В смысле, все будет хорошо. Здесь великолепный уровень медицинского обслуживания. Я сделаю все, что от меня зависит, для того чтобы твоя дочь поправилась.

– Когда ее выпишут?

– Не торопись, – спокойно сказал доктор. – Выпишут ее тогда, когда ее физическое состояние не будет внушать опасений. День, в который это произойдет, назвать тебе я не могу. Однако на психологическое восстановление требуется гораздо больше времени, поэтому раньше сентября я ее не отпущу. При первой же возможности я заберу ее домой – так мне будет легче заниматься ею.

– А тебя она не потеснит?

– Меня – нет, – засмеялся Давид. – Она потеснит мою дочь Наташку. Но та уже привыкла к тому, что в ее комнате живет кто-нибудь из моих пациенток, поэтому возражать не будет. Девочки – ровесницы, так что, думаю, они найдут общий язык.

– Спасибо тебе, друг, – от души поблагодарил Геннадий.

– Рано благодаришь, давай сначала дочь твою на ноги поставим. Сейчас можешь пройти к ней, а вечером поедем к нам – буду знакомить тебя со своей семьей.

Геннадий вернулся в Москву через неделю. Его сердце разрывалось от боли. Он смотрел на свою дочь, которая оставалась одна в чужой стране в таком ужасном состоянии, но сделать ничего не мог. Он понимал, что в Москве, учитывая все сложные обстоятельства ее жизни и особенности заболевания, ей будет еще хуже.

– Зайка моя, – прощался с дочерью Гена, – я буду звонить тебе каждый день, а летом мы с Арсением приедем сюда и останемся с тобой до сентября. А в сентябре мы вернемся все вместе домой.

– Хорошо, Гена, – безучастно произнесла лежащая под капельницей девушка. – Счастливого тебе пути. Няне передавай большой привет… Ну и Арсению тоже…

Глава 15

Покровский целиком и полностью погрузился в работу. С утра до вечера он пропадал на телевидении, а по ночам звонил дочери или Давиду. Учитывая разницу во времени, из-за океана ему докладывали утренние новости.

– Наконец-то физическое состояние не внушает опасений, – радостно сообщал Давид по телефону. – Сегодня утром получили последние результаты анализов – все в норме. Вес уже поднялся на полтора килограмма. Слава Богу, мы вывели ее из состояния кахексии, угрозы для жизни больше нет. Теперь мы перейдем к психотерапии, но этим я займусь уже сам. Сегодня заберу Зою домой, так что когда будешь звонить дочери в следующий раз, она будет уже вне больничных стен.

– Спасибо тебе, Давид, – со вздохом некоторого облегчения сказал Геннадий.

– Вот теперь я могу ответить «пожалуйста», – со смехом произнес Эдельштейн. – Будем ждать твоего следующего звонка. И если не сложно, постарайся не слишком распространяться о своей московской жизни, чтобы не бередить рану девушки.

– Хорошо, – согласился мужчина. – Будем говорить с ней только на приятные посторонние темы.

Прошло время. Инна родила здорового сына, которого назвали Игнатом. Арсений с блеском поступил в медицинский институт и теперь все время проводил за учебой. Галина Павловна все так же вела хозяйство, однако чувствовала себя лишней в новой семье, ведь Зоечки сейчас дома не было.

Геннадий и после летнего визита в Америку каждый день общался с дочерью по телефону, но так и не забрал ее в Россию, как изначально планировал. Это произошло из-за разговора с Давидом.

– Лечение проходит нормально, Зоя постепенно приходит в себя и начинает жить обычной жизнью. Они с Наташкой подружились и часто выходят вместе то в кино, то в клубы. Но несмотря на все мои усилия, твоя дочь еще нестабильна. Мне бы очень хотелось отпустить ее домой, как мы и договаривались, однако я не могу утверждать, что болезнь не вернется. Я бы порекомендовал тебе оставить Зою здесь, под моим присмотром. Мы отправим ее в колледж, она получит хорошее образование, а потом сможет уже сама выбирать, где ей жить.

– Я не могу решить этого самостоятельно. Она же моя дочь, как я могу сказать ей, что домой она не вернется?

– Поговори с ней, – настаивал доктор. – Мне кажется, что ей на самом деле будет лучше здесь, вдали от твоей новой семьи.

– Хорошо, передай ей трубку, пожалуйста.

Зоя очень легко согласилась на жизнь в Америке – ей совсем не хотелось возвращаться туда, где ее мир был полностью разрушен. Гораздо легче жилось здесь, вдали от Гены, целующего другую женщину, от Арсения, который когда-то потеснил ее на пьедестале всеобщей любви. Теперь, когда родился Игнат, Геннадий будет вынужден делить свое время и силы на троих, причем самый младший априори получит гораздо больше любви, чем двое старших, да и если по справедливости рассуждать, то мальчики хотя бы кровными узами связаны с Покровским, а она, черноокая худышка, лишь подкидыш, навязанный студенту суровым профессором. «Нет, – рассуждала девушка, – крохи его любви мне не нужны. Лучше жить здесь и не слышать, не видеть его. Я забуду обо всем, если начну совсем новую жизнь; здесь, в Америке, в доме Дэвида, вместе с Нэтели, мне будет сделать это гораздо проще». Зоя сама не заметила, как погрузилась в жизнь другой страны, она даже доктора Эдельштейна и его дочь Наташу называла английскими версиями их имен, хотя в доме вся семья, включая жену Давида, говорила по-русски.

– Зайка моя, – уговаривал дочь Покровский, – ну подумай. Мы все так скучаем по тебе. Что это за семья, в которой нет моей дочки?!

– Нормальная семья, – сухо отвечала Зоя, – в которой есть жена и два сына. – Гена, я уже все решила, я останусь здесь.

Решение дочери больно резануло по сердцу Покровского. «Как же плохо ей было здесь, – мучился мужчина, – что она так легко согласилась на жизнь в другой стране, лишь бы не возвращаться домой?! Что же я натворил? Ну а что мне было делать, с другой стороны? Девочка решила, что влюблена в меня как в мужчину, хотя на самом деле это не так – просто известие о том, что она мне не родная, как-то сбило ее ориентиры. Не может ребенок испытывать такие чувства по отношению к отцу!» Геннадий подумал об этом и тут же вспомнил, как волна горячего желания накатывала на него, когда он любовался Зоей в аэропорту, когда забирал ее из больницы… «Нет, хорошо, что Зоя осталась там, – вдруг решил мужчина, – по-моему, нам надо побыть вдали друг от друга, чтобы еще больше не запутаться в том, что оказалось таким сложным».

– Галина Павловна, – глава семьи вышел на кухню, где суетилась няня, – Зоя остается жить в Америке.

Пожилая женщина растерянно обернулась и посмотрела уставшими голубыми глазами на мужчину. Кастрюлька с чищеной картошкой выпала из старческих рук и с грохотом покатилась по полу. На шум выбежал Арсений, а Инна из спальни закричала, что они опять разбудили ребенка, и если он сейчас не уснет, она выйдет и устроит такой скандал, что им мало не покажется…

– Ну вот, – расплакалась няня, – вот и стала я никому не нужна… Вот и стала я обузой для вас.

Геннадий рванул к жене, чтобы высказать ей все, что он думает о ее поведении, – никому он не мог позволить повышать голос ни на одного из членов его семьи, а Галина Павловна была именно членом семьи, более того, она для него и Зои сделала гораздо больше, чем весь мир, вместе взятый.

– Галина Павловна, – юноша подошел к няне и обнял ее, – не переживайте. Во-первых, Инна просто очень устала, потому что Игнат на самом деле почти не спит. Зря она так уперлась в то, что должна делать для ребенка все сама. Если бы мы все вместе заботились о младенце и подменяли друг друга, все получилось бы гораздо легче и проще.

– Ты прав, Арсюша, – согласно кивала головой пожилая женщина, – какой же ты умный и добрый. Бог наградил твоим появлением Гену за то, что тот вырастил Зоечку.

– Няня, не только Гена вырастил мою сестру, но и вы, – возразил молодой человек. – Вы, конечно, не заменили мне маму – ее никто никогда не заменит, но заполнили ту пустоту, которая образовалась после ее смерти.

– Арсюша, – расчувствовалась старушка, – какие слова ты говоришь!

– Все, что я произнес, – правда. И я вот еще что хотел сказать… – Молодой человек на секунду замялся, а потом все-таки произнес: – У папы теперь другая семья, и мне не хочется мешать им. Я возвращаюсь в квартиру, где мы жили с мамой, и хотел бы, чтобы вы поехали со мной.

Галина Павловна растерялась от такого предложения и молчала, но Арсений почувствовал неуверенность своей няни и тут же с улыбкой добавил:

– Я слишком привык к вашей потрясающей стряпне и к вашей заботе, и мне бы совсем не хотелось, чтобы это досталось отцу и Инне.

Женщина разулыбалась и согласно кивнула головой.

Геннадий, услышав от сына такую новость, возразить ничего не смог – удержать взрослого самостоятельного человека было невозможно, а просить Галину Павловну остаться после выходки его жены было бы слишком жестоко. Покровский лишь произнес:

– Я буду помогать вам, сынок…

– Я знаю, папа, – благодарно улыбнулся мальчик. – Ты самый лучший отец.

Мужчина и молодой человек крепко обнялись и еще долго потом сидели в кабинете, рассуждая на медицинские темы, а няня собирала свои вещи.

Глава 16

«Во что превратилась моя жизнь? – спрашивал себя Геннадий, сидя по ночам в своем кабинете. – У меня есть жена и маленький сын, у меня есть высокооплачиваемая работа и определенная известность, но у меня нет той радости и легкости бытия, которая была раньше. Надо позвонить дочери, у них как раз там день».

Желание разговаривать с Зоей было в мужчине всегда – он засыпал и просыпался с мыслью о своей Зайке. Ему казалось, что с тех пор, как девушку отвезли в Америку, вся жизнь рухнула. И это было похоже на правду – любимая дочь была на другом конце земного шара, сын и няня уехали от него и живут на другом конце города, в квартире нет больше пения, шума, смеха, даже ругани нет. Дочь и сын могли увлеченно орать друг на друга, а потом хлопать дверьми и запираться в своих комнатах, и в этом была жизнь, были эмоции, были искренние чувства. Сейчас же в этих стенах стояла тишина: жена была выдержанна и спокойна, сын – послушен и даже несколько апатичен, дома всегда чисто, можно сказать, стерильно, и это убивало всякие душевные порывы мужчины. Лишь далекий звонкий голос Зайки, доносящийся из-за океана, ненадолго вносил яркие краски, и тогда легкость и беспричинная радость наполняли душу Гены.

Общаясь почти ежедневно с Зоей, Покровский знал каждый ее день, каждый шаг, каждое слово, даже вес дочери и ее состояние здоровья были ему известны. Анорексия не прошла для девушки бесследно: менструальный цикл так и не восстановился, но пока ее это мало волновало. Зоечку больше страшила вероятность поправиться хоть на 100 граммов. Утро девушки начиналось с того, что она вставала на весы, и если видела, что цифры на сегодняшний день выше, чем накануне, после занятий шла в фитнес-клуб и занималась там до изнеможения. Но эти последствия были глубокие, внутренние, и знали о них единицы, а вот внешне Зоя расцвела, и уже нельзя было даже предположить, что еще несколько лет назад эта черноволосая и черноглазая красавица представляла собой скелет, обтянутый кожей.

– Мне предложили сниматься в рекламе, – щебетала Зоя, глядя в монитор своего ноутбука. – Завтра пойду на пробы. Если все будет нормально, то я получу такую сумму приличную, что смогу сразу оплатить год своего обучения.

– Зайка, – любовался девушкой Гена, – ты уверена, что там все честно?

– Ну, Гена, – смеялась Зоя, которая уже давно называла отца по имени и ни в какую не собиралась возвращаться к прежнему «папа», – ты меня удивляешь! Там будет контракт, Нэтели, как обычно, его посмотрит – она же у нас будущий юрист.

– Что значит «как обычно»? – переспросил отец.

Зоя заколебалась, однако потом все-таки сказала:

– Я снималась в двух клипах одной японской группы… Там было немного эротики, совсем малость, не беспокойся, Геночка, но говорить тебе я не хотела.

Покровский рассматривал девушку и понимал, почему ее пригласили музыканты, – она была похожа на героинь японских «анимэ»: длинные блестящие черные волосы, огромные черные глаза на бледненьком маленьком лице и хрупкое тоненькое тело почти без половых признаков. Девушка была фантастически сексуальна: в ней было что-то такое особенное, чего не было в пышногрудых блондинках или знойных брюнетках, в ней была внутренняя женская сила, которая привлекала внимание мужчин всех возрастов: от подростков до пожилых людей.

Раз в полгода Геннадий не выдерживал разлуки с дочерью и прилетал в Америку. Иногда он брал с собой Арсения, но чаще всего летел один, потому что хотел насладиться вниманием повзрослевшей и похорошевшей Зайки в одиночестве. В эти дни Зоя оживала и была настолько обворожительна, что все мужчины сворачивали себе шеи, глядя, как она под ручку с отцом цокает каблучками. Покровский же, опасаясь, что поддастся чарам юной красавицы, старался как можно чаще выходить с дочерью на люди. Оставаться с ней наедине было слишком опасно, но при этом присутствие посторонних вызывало в нем необоснованную ревность. Эти короткие визиты давали мужчине столько эмоций, сколько не могли дать ни жена, ни сын, ни известность, ни эфиры, ни алкоголь, вместе взятые. Запала, привезенного из далекой страны, хватало почти на месяц. И тогда снова Геннадий проводил жаркие ночи с женой, глядя в ее черные глаза, трогая ее черные волосы и не отдавая себе отчета в том, что он подсознательно наслаждается близостью с такой же черноволосой и черноглазой Зайкой. Снова Гена играл с Игнатом, баловал его подарками и вниманием; снова на работе телеведущий фонтанировал новыми идеями, новыми форматами ток-шоу. Пообщавшись с дочерью о съемках, клипах, фильмах, режиссерах и телеведущих США, Покровский привозил океан новых идей для российского эфира, и они проходили с оглушительным успехом. Однако проходило время, и мужчина снова начинал скучать по своей Зайке и звонить ей ежедневно, желая напитаться свежестью эмоций.

– Я буду учиться актерскому мастерству, – говорила Зоя Геннадию. – Я уже все решила. Сейчас то, что мне платят за съемки и показы, я трачу на курсы и частные уроки, которые мне очень помогают. Летом, после окончания колледжа, я пойду поступать в университет.

– Стой, Зайка, о чем ты говоришь? – от избытка информации мужчина переставал понимать дочь.

– Я с тобой разве по-английски говорю? – удивилась Зоя.

– Какие показы? Какой университет? – переспрашивал отец.

– Показы мод, – спокойно сообщала девушка, радуясь, что вызывает у своего «не отца» такие эмоции. – Увидев рекламу со мной, меня пригласили поучаствовать в показах сразу несколько домов моды. Я тебе не успела рассказать, потому что были другие какие-то новости, показавшиеся мне более важными.

– Ты у меня совсем знаменитая стала, – вздохнул Гена.

– Нет, еще не знаменитая, – смеялась девушка. – Но я ею стану, и когда я пойду по красной ковровой дорожке за своим «Оскаром», ты обязан будешь вести меня под руку.

– Обещаю тебе, малышка, я буду рядом с тобой в этот замечательный день. А теперь про университет расскажи. Ты что, будешь продолжать учиться там, в Америке?

– Ну да, а зачем мне возвращаться в Россию? Думаешь, я там добьюсь больше? Не уверена.

– А как же мы?

– А что «мы», Гена? – сухо начинала говорить Зоя. – У тебя жена и два сына там, я-то тебе зачем?

– Ты моя Зайка, моя самая любимая девочка, – ласково говорил мужчина.

– Я уже далеко не девочка, и жаль, что ты так и не заметил этого, – произнесла Зоя и вышла из разговора.

Покровский смотрел на пустой монитор. «Что мне делать? Я люблю свою девочку, но она моя дочь. Она утверждает, что любит меня как мужчину, но я уверен, что она ошибается. Как бы я хотел, чтобы все было по-прежнему, когда у меня была только моя Зайка, а у нее – только я. И не было бы этих идиотских мыслей о влюбленности. И не было бы болезни. И не было бы Америки. Правда, не было бы Арсения, Инны, Игната… Ну и пусть… Хотя Арсений – очень хороший человек, он моя опора в будущем. Нет, все-таки хорошо, что у меня есть сын».

Глава 17

В очередной раз не выдержав расставания с дочерью, Геннадий собрался лететь в Америку, но Инна, впервые позволив себе высказать свою точку зрения на их семейную жизнь, вдруг возразила:

– Любимый, ты так много работаешь, что мы с Игнатом почти тебя не видим. Мы ждем твоего отпуска как манны небесной, однако как только у тебя появляется «окно» в съемках, ты улетаешь в Америку. Я понимаю твою любовь к дочери, однако мы с сыном тоже в тебе нуждаемся. Я бы хотела провести эти две недели с тобой.

Гена понимал справедливость слов жены, однако отказаться от задуманной встречи с Зайкой не мог, тогда ему пришла в голову идея:

– Хорошо, милая, я понимаю, что не прав по отношению к тебе, поэтому мы поедем все вместе: ты, я, Игнат, Арсений и Галина Павловна, если захочет или если здоровье ей позволит.

– Но как же… – начала было жена, однако тут же поняла, что лучше согласиться на это путешествие. Муж может и передумать, тогда она опять останется в Москве одна.

Покровский решил везти свою семью на Мальдивские острова. Зоя искренне обрадовалась возможности провести время на пляже рядом с Геной, однако ее немного покоробило вынужденное общение с Инной и Игнатом. К присутствию Арсения девушка отнеслась более чем спокойно – она видела в молодом человеке только брата, несмотря на то что он был ее первым и единственным мужчиной. Молодые люди часто общались друг с другом и посредством электронной почты, и через «Скайп», и просто по телефону. Зоя понимала, что Арсений до сих пор испытывает к ней нежные чувства, и признавала, что никогда не ответит ему тем же, однако общение все равно поддерживала, стараясь, чтобы молодой человек все-таки стал относиться к ней как к сестре.

Вся семья приехала на остров, включая Галину Павловну. Увидев свою няню, Зойка повисла на ней и не желала отпускать ни на миг. Она вдруг почувствовала себя снова маленькой девочкой, живущей в чудесном мире, где о ней заботятся два самых замечательных человека, няня и отец. Присутствие пожилой женщины вдруг отодвинуло в сторону все проблемы взрослой жизни и позволило полностью окунуться в красоту окружающего мира. Синее небо, шелестящее море, жаркий песок – все это наполняло радостью каждую клеточку уставших от бесконечной гонки за счастьем организмов. Купание, веселые игры, смех – все это стало постоянным спутником большой семьи. Даже с Инной и Игнатом Зоя общалась относительно спокойно, забывая, что именно их появление в жизни Покровского привело ее когда-то к болезни. Но это было в другой жизни, а сейчас, под солнцем и возле моря, девушка наслаждалась трогательной заботой Арсения, лаской няни и долгими разговорами с Геннадием.

Отец и дочь каждый вечер выходили к морю, садились в гамак и вспоминали-вспоминали-вспоминали. Девушка закуривала сигарету, выпускала колечко дыма в темное небо и клала голову на плечо мужчине.

– Ты сейчас такая красивая, – сказал Геннадий, глядя на девушку, бледная кожа которой покрылась ровным медовым загаром.

Зоя улыбнулась и посмотрела на Гену своими огромными черными глазами.

– Ты сейчас хорошо себя чувствуешь? – спросил он, глядя на тоненькие ручки дочери.

– Да, вполне, – мягко ответила девушка.

– Я так испугался, когда тебе стало плохо там, в «Макдоналдсе».

Какое-то время назад они заехали в закусочную, чтобы взять два гамбургера. Тогда именно девушка сказала о том, что она проголодалась, и обрадованный мужчина побежал к стойке. Когда он расплачивался с продавщицей, к нему подошла Зоя. Она мягко коснулась руки Геннадия и подняла взгляд на женщину, отсчитывающую сдачу. Дряблая кожа на пухлой руке кассирши колыхнулась, и у Зои потемнело в глазах. Инстинктивно девушка прижалась к плечу отца, а женщина повернулась, чтобы собрать заказ покупателей. Тут Зайка увидела габариты работницы «Макдоналдса», и тошнота подступила к горлу – 120 килограммов женского тела ужаснули худенькую Зоечку. Она выскочила на улицу в надежде, что дурнота пройдет, но внешность кассирши стояла перед глазами. Когда Геннадий подбежал к дочери, ту рвало прямо в урну у входа. Мужчина рванул обратно в закусочную, без очереди пролез к кассе и купил бутылочку минеральной воды.

Через несколько минут, умыв бледную дочь и дав ей попить, Геннадий завел автомобиль и снова выехал на шоссе. Два гамбургера остались лежать на стойке нетронутыми.

– Спасибо тебе за то, что ты тогда так оперативно увез меня от этого кошмара. – Девушка благодарно улыбнулась мужчине. – Я люблю тебя.

Геннадий почувствовал, что сейчас он потеряет последние капли самообладания и поцелует эту хрупкую красавицу. Он не мог допустить такого – страх, что он нанесет душевную травму и без того искалеченной дочери, подкатил к горлу. Мужчина резко встал с гамака:

– Давай позовем Арсения и попьем вина на террасе.

– Хорошо, папочка, – язвительно пропела Зоя и закурила еще одну сигарету.

Глава 18

Зоя поступила в университет и погрузилась в изучение основ актерского мастерства. Ее популярность росла, несмотря на то что девушка была еще очень молода. Она часто снималась в эпизодических и проходных ролях у известных режиссеров, была очень довольна своей жизнью, о чем каждый раз рассказывала Геннадию в почти ежедневных разговорах. Кроме Зойкиной успешности в области киноискусства у отца и дочери появилась еще одна тема для бесед – Арсений. Молодой человек благодаря широким связям отца и Давида, с которым, естественно, сейчас плотно общалась вся семья, стажировался в одной из крупнейших больниц Америки. На предложение, поступившее от Эдельштейна, студент ответил сразу положительно, рассчитывая видеть Зайку чаще и добиться ее любви. Зоя помогла брату снять квартиру недалеко от места его новой работы, однако плотного общения избегала. Арсений был частым гостем в доме Эдельштейнов, хорошо общался с Наташей и другими подругами Зоечки, но наедине с предметом своих грез практически не оставался.

Сначала Зоя намеренно избегала свиданий с молодым человеком, а потом ей просто стало не до этого – известный режиссер Ник Лаймсон предложил красавице с экзотической внешностью и довольно выдающимися способностями главную роль в фильме «Смертоносная новость».

– Гена, – делилась впечатлениями о сценарии Зайка, – это драма, в которой погибают три поколения мужчин в одной семье. Мне предстоит играть сначала девочку-подростка, на глазах у которой умирает отец после того, как ему сообщили ЭТУ новость. Пережив потерю любимого мужчины, главная героиня находит в себе силы строить жизнь дальше. Потом я играю женщину, у которой от инфаркта умирает муж после того, как ему сообщили ЭТУ новость, а в конце фильма – пожилую женщину, которая теряет сына. Его сердце не выдерживает, когда он узнает ЭТУ новость.

– Малышка, – разволновался Покровский, – это такая тяжелая психологическая работа. Как ты справишься с этим? Я тревожусь за тебя.

– Гена, – улыбнулась Зоя, – я уже актриса, это моя работа. И у меня все получится.

– Я верю в тебя, Зайка моя, просто переживаю.

– Успокойся, я справилась с разными новостями в реальной жизни, а уж трагедия вымышленной героини меня тем более не убьет.

– Хорошо, – согласился Гена, хотя слова дочери больно ранили его. Он почувствовал свою вину за то, что не смог дать девочке счастливой жизни, но развивать эту тему побоялся, так как разговор снова мог коснуться любви. – А как ты будешь играть старуху? Ты еще так молода!

– Меня загримируют, – засмеялась девушка. – Мы уже снимали пробы, где я была в роли пожилой женщины. Это было так забавно – я когда себя в зеркало увидела, то чуть сознание не потеряла – на меня смотрела реальная старуха.

– Я горжусь тобой, девочка моя, – заканчивал разговор Покровский. – Береги себя, пожалуйста.

– Хорошо, ты тоже.

Съемки проходили успешно, и хотя Зоя страшно уставала и физически, и морально, ей на самом деле был интересен весь процесс. Но больше всего ей нравилось общение с Ником. Режиссер был одного возраста с Геннадием, хорошо сложен, накачан, подтянут и обладал мощнейшей энергетикой, которая не оставляла ни одно женское сердце равнодушным. Молодая актриса, возможно, стала бы единственной, кто не поддался чарам привлекательного мужчины, если бы не его потрясающее сходство с Покровским.

Неосознанно девушка начала флиртовать с мистером Лаймсоном, при этом не переходя ту тонкую грань, за которой начинаются отношения, а Ник, очаровавшись молодой талантливой актрисой, все больше и больше влюблялся в эту постоянно ускользающую от него красотку. До сих пор все известные ему женщины сами падали в его объятия, он даже не утруждал себя простыми комплиментами, не говоря уж о свиданиях и подарках, а эта русская манила его, дразнила, влекла, но в последний момент ускользала, словно маленькая змейка. Любовная игра нашла свое отражение и на пленке – фильм получился очень чувственным, созданным на грани каких-то сильнейших чувств.

Премьера прошла с оглушительным успехом. Зоя улыбалась под фотовспышками и купалась во всеобщем внимании. Впервые за много лет она почувствовала себя победительницей. Она вспомнила детские и юношеские конкурсы, где ей присуждали призовые места, а она смотрела только на отца, не отводящего взгляда от своей маленькой принцессы. Сейчас Зоя выросла, она уже не принцесса, а королева, и от нее не отрывает взгляд мужчина, так похожий на ее отца, но не он. Зоя от избытка чувств вдруг запела на русском языке, и ее хрипловатый от сигарет голос, чувственный и профессионально поставленный, разнесся по залу, где собрались приглашенные на вечеринку. Вокруг вдруг наступила полнейшая тишина, и лишь мелодия не известной американцам песни со словами чужого для них языка разлеталась в пространстве. Зоя отпускала свою любовь к Геннадию и давала возможность тому, кто так похож на него, сделать ей шаг навстречу. Ник понял этот призыв, исполненный так необычно, и подошел к актрисе, которая исполняла главную роль в его творении.

Голос девушки затих, и режиссер произнес: «Поехали ко мне». Зоя улыбнулась, чуть заметно кивнула головой и первая вышла на улицу, дав возможность мужчине полюбоваться ее открытой спиной. Мистер Лаймсон на секунду задержался – он подумал, что будет невежливо и неправильно сейчас покинуть гостей, однако черные глаза красавицы неумолимо влекли его за собой. Ни с кем не прощаясь, мужчина бросился за худенькой девушкой, скрывшейся в темноте улицы.

Глава 19

Пройдя в квартиру Ника, Зоя остановилась и осмотрелась: обстановка была дорогой и изысканной. Однако не это поразило юную актрису, ее потрясли чувства, которые она испытала, переступив порог. Не справившись с эмоциями, Зоя произнесла по-русски: «Наконец-то я дома…» Лаймсон оглянулся, во второй раз услышав из уст девушки чужую ему речь, и переспросил:

– Что ты сказала, любовь моя?

Зоя улыбнулась и покачала головой. Она не хотела объяснять ему произнесенные слова – они предназначались только для нее одной, однако нежное обращение режиссера все же отметила. В этом мужском взгляде, в заинтересованности человека в ней, в ее словах и мыслях безошибочно читалась любовь.

Мужчина и девушка сидели возле камина. Отблески пламени танцевали на очаровательном лице юной гостьи, черные глаза блестели от желания. Ник безумно хотел эту красавицу и видел, что ее тоже влечет к нему, однако не хотел торопить события. Мужчина протянул Зое бокал красного вина, терпкого, как его страсть, и хрипло произнес:

– За тебя, любимая!

Зоя сделала глоток, и на ее губе осталась красная капелька. Ник как завороженный смотрел на чувственный влекущий рот, и этот взгляд вызывал у девушки такую волну желания, что соски напряглись и стали заметны под тонким шелком вечернего платья. Она не торопилась, но своим магическим взглядом манила мужчину, и Ник сдался.

Он со стоном приник к нежным полным губам и повалил девушку на шкуру медведя, лежащую перед камином. Через несколько секунд платье было снято, и перед великим режиссером во всей своей красе лежало обнаженное произведение искусства, тонкое, хрупкое, нежное. Ник поднял Зою на руки и отнес в свою спальню, не отрываясь от ее губ. Там, на черных шелковых простынях, сильное мужское тело накрыло хрупкую девичью фигурку, и Зоя и Ник слились в волшебном танце любви. В девушке просыпалась женщина, так долго спавшая в истощенном болезнью организме.

Любовники оторвались друг от друга только под утро. Ник уснул, прижав к себе свое обретенное сокровище, а Зоя лежала с открытыми глазами и осмысливала все то, что с ней сейчас произошло. Она слушала мерное дыхание лежащего с ней мужчины и понимала, что сейчас она почти так же счастлива, как в своем прекрасном детстве, которое ей подарил ее отец. Девушка осторожно вылезла из-под тяжелой мужской руки, обнаженная прошла в гостиную, где оставила свою сумочку, достала тонкую сигаретку и вернулась в спальню. Маленькое пламя зажигалки на секунду осветило преобразившееся лицо и потухло. Девушка залезла на подоконник и стала смотреть на огни большого города, простиравшегося у ее ног. Сейчас она наконец-то почувствовала, что живет, что жива и что прошлое отпустило ее. «Теперь я королева, – сказала себе Зоя и сделала очередную затяжку. – И весь мир у моих ног».

Ник почувствовал, что лежит в кровати один. Страх, что Зоя сбежала, сжал его сердце, и он открыл глаза. Прямо перед ним на подоконнике сидела обнаженная богиня и любовалась ночным Нью-Йорком. Мужчина смотрел на эту девочку, вспоминал ее податливое тело, ее неугасаемую страсть, и желание снова наполняло его. И вдруг ему в голову пришла идея нового фильма, в котором он обязательно снимет в главной роли свою жену. На этой мысли Лаймсон вдруг изумленно замер. «Вот это оговорка, – подумал про себя мужчина. – Я был уже дважды женат и для себя понял, что не создан для семьи. Моя жизнь – это кино, съемки, актрисы, продюсеры, сценаристы. Я люблю жить так, как я сейчас живу: весь день на съемочной площадке, а ночью, если очень хочется, незамысловатый секс с любой из тех, кто стоит в очереди за право оказаться со мной в одной постели. Я не хочу никаких обязательств, не хочу упреков, скандалов и измен. Я дважды уже пошел на поводу желаний женщины, с которой я жил, и два раза это не принесло радости никому. Нет, я не хочу рушить ни свою жизнь, ни жизнь этой уникальной девушки, которая оказала мне честь, позволив дотронуться до своего тела. Боже, как я хочу эту женщину!»

Он медленно встал, подошел к обнаженной Зое и нежно вошел в ее влажное лоно. Они любили друг друга, а под ними просыпался город.

Глава 20

Легко и очень естественно Зоя переехала жить к Нику. Ни один из них не говорил о своих чувствах, о статусе отношений, о будущем. Они просто наслаждались жаркими ночами, во время которых опытный мужчина учил молодую женщину искусству любви, и удивительно наполненными и интересными днями. Влюбленные рассказывали друг другу о своей прошлой жизни, обсуждали фильмы и спектакли, Зоя спрашивала совета в актерском мастерстве, которое продолжала изучать, а Ник с удовольствием направлял ее талант в нужное русло.

Утром Зоя и Ник завтракали на кухне.

– Зойи, ты уже прочитала сценарий? – спросил мужчина. На самом деле работа интересовала его меньше всего. Он любовался черноволосой красавицей, которая сидела на стуле с ногами и пила апельсиновый сок.

– Ник, ты так смешно называешь меня, – улыбнулась во весь рот девушка. – Зойи! Это ж надо так придумать.

– А как по-другому тебя называть?

– Зоя, Зойка, – ответила та.

– Зоайя, Зайка, – пытался воспроизвести русский вариант имени своей любимой режиссер.

– Ох, – притворно вздохнуло юное создание и расхохоталось. – Ладно, пусть будет Зайка, раз уж именно этот вариант получается у тебя лучше всего.

– Зайка, – попробовал еще раз произнести Ник. – Зайка…

Мужчина наслаждался своей жизнью. Он был без ума от этой Зайки, которая сейчас хохотала, как ребенок, а потом вдруг подошла к нему вплотную, села верхом и страстно впилась в его губы. «Я теряю голову от нее», – успел подумать Лаймсон, пока страсть не захлестнула его.

Насытившись друг другом, мужчина и женщина вернулись к завтраку. Зоя жадно пила сок, а Ник вдруг сказал:

– Выходи за меня замуж.

Девушка поперхнулась напитком и уставилась на собеседника.

– Любовь моя, я жду ответа, – испугавшись этого молчания, сказал мужчина.

– Ты что, серьезно? – Зоя изумленно смотрела на любовника.

– А что, похоже, что я шучу?

– Нет, – ответила красавица и, увидев, как лицо Ника бледнеет, поспешила исправиться, – в смысле, не похоже, что ты шутишь. Милый, я согласна.

Мужчина расслабился и выдохнул… Его режиссерскую натуру сломать было невозможно, поэтому вместо того, чтобы поцеловать свою невесту, он тут же начал рассуждать:

– Свадьбу можно сделать двойную: одну – здесь, а вторую – в России. Но нам надо успеть провести все мероприятия, пока не начнется подготовительный период съемок. Я планирую сделать так…

Зоя сидела и слушала того, кому только что сказала «да».

Через три месяца известный режиссер Ник Лаймсон сочетался законным браком с начинающей актрисой Зоей Покровской. Об этой грандиозной свадьбе писали все средства массовой информации, а фотографии заполонили виртуальные пространства.

По задумке Лаймсона, бракосочетание происходило в старой церкви. И пастырь, и гости, и жених с невестой были одеты как герои одного из его любимых фильмов. Наряды времен XVIII века отыскали в костюмерных той студии, которая снимала когда-то эту киноленту, и привели в порядок. Для жениха и невесты создавали новые костюмы, полностью повторяющие оригиналы, в которых главные герои стояли перед алтарем. Момент, когда влюбленные произносили свои клятвы, был волнующим и прекрасным.

На вторую часть торжества, которая включала в себя банкет для приглашенных, пришло около двухсот человек. Гости стояли перед огромным экраном – для них шел тот самый фильм, который лег в основу режиссерской мысли. В тот момент, когда главные герои поворачивались лицом к кинокамере, перед глазами зрителей возникал кадр венчания Зои и Ника, и с оглушительной музыкой, под фейерверки и аплодисменты новобрачные появлялись на сцене в современных костюмах. Так Лаймсон соединил сказку и реальность, давая окружающим понять, что мечта, если в нее сильно верить, может стать твоим настоящим.

Через день после американского торжества чета Лаймсон улетела в Москву, где родственники молодой жены готовили еще одно торжество. Ник прекрасно понимал, что огромная часть жизни его любимой прошла именно там, в далекой и не понятной ему стране, поэтому настоял, чтобы и на другом континенте они с Зайкой стали мужем и женой перед Богом и людьми.

Когда Гена узнал о том, что его девочка выходит замуж, он впал в жесточайшую депрессию, и лишь суета Галины Павловны по поводу предстоящего события заставляла его заниматься организационными вопросами. Он прекрасно понимал, что ничего дать своей девочке не может, так как маска отца, надетая когда-то на него профессором помимо его воли, никогда не позволит Гене стать для любимой крошки тем, кем она хочет его видеть. «Мне надо отпустить малышку на свободу, – думал Покровский, сидя в своем кабинете. – Лишь так я смогу сделать ее счастливой. Она испытала так много боли, что сейчас заслуживает самого лучшего».

Арсений, который уже вернулся в Россию, пребывал в мрачнейшем состоянии, и лишь поддержка его девушки по имени Рената помогала ему держаться на плаву. Новое увлечение молодого человека было безумно похоже на его сводную сестренку, о чем тут же сообщила Галина Павловна, когда Рената впервые появилась на пороге дома Арсения. Девушка была мила и покладиста, черные глаза, доставшиеся ей от отца-татарина, до боли напоминали Зойкин огненный взгляд, а рассудительность помогала молодому человеку пребывать в реальности, а не уходить в болезненные для него воспоминания о его единственной любви.

Сейчас, когда Гена сообщил эту «радостную новость», юноша задумался о том, чтобы предложить Ренате тоже сочетаться законным браком, но все-таки не мог найти в себе силы отказаться от своей мечты.

Пока Арсений метался в мыслях и желаниях, Геннадий пытался выбраться из депрессии своими способами. Первое, что он сделал, – это затеял новый проект, который планировал назвать «Жизнь без лекарств». В основу ток-шоу должна была лечь нетрадиционная медицина, которая, по мнению опытного Покровского, в скором времени должна была обойти по популярности медицину традиционную.

Геннадий увлекся встречами с лекарями-травниками, с представителями тибетской медицины, которая активно развивалась в далекой Бурятии. Он общался и с экстрасенсами, и с магами и колдунами, вытаскивая на свет божий все то, что было скрыто от его соотечественников долгое время.

Однажды мужчина познакомился с молодой цыганкой по имени Галина. Яркая, страстная, неукротимая женщина посмотрела на Гену черными глазами, и тот самый знакомый омут затянул потерянного человека в пучину. Желание накрыло Покровского с головой – в этих жарких ночах с Галиной он искал свою Зайку, которая ускользала от него с каждой минутой. В момент оргазма ему казалось, что он настигает ее, ту, о которой мечтал с памятного дня в аэропорту. Однако через несколько минут реальность возвращала Гену из его фантазий, и он снова и снова испытывал боль от того, что теряет единственную в жизни всепоглощающую любовь.

Галину сначала устраивала жизнь избранника на два дома: ей не нужно было, чтобы этот уверенный в себе красавчик принадлежал ей целиком и полностью, однако в сердце начала зарождаться любовь. Любовь такая сильная, такая мощная, какая бывает только у горячих, эмоциональных цыган. Справиться с лавиной чувств женщине было не под силу, поэтому она начала давить на любовника, желая подчинить его себе. Геннадий почувствовал дикую энергетику, исходившую от цыганки, и испугался. Его жизнь и так была слишком сложна, и рушить свой шаткий мир он просто не мог, поэтому начал отдаляться от женщины.

Инна, знавшая об изменах мужа, но молчавшая ради сохранения семьи, сейчас радовалась – Геннадий все чаще и чаще возвращается по вечерам домой и проводит ночи именно с ней, даря такие необходимые ей ласки, а вот Галина сходила с ума от сложившейся ситуации. Когда она почувствовала, что разрыв с предметом ее страсти близок, решила забеременеть. Используя все чары и умения, цыганка заставила Покровского потерять контроль над ситуацией, и вот уже через три недели все признаки зародившейся под ее сердцем жизни были налицо. Оставалось лишь сказать любимому о своем положении, однако планы нарушились в связи с приездом Зои с мужем.

Готовилось большое торжество.

Глава 21

Сценарий московской свадьбы тоже продумывал Ник, который просто фонтанировал различными идеями. Вообще, с появлением этой русской девушки его жизнь стала гораздо ярче, насыщеннее и богаче. Обнимая невесту, Лаймсон шептал ей, что она – его жизнь, его мечта, его фантазия, а девушка смеялась над словами любимого мужчины и целовала его в губы. Они отдыхали друг с другом, им было хорошо, свободно, легко; несмотря на предстоящий брак, они не чувствовали никаких рамок и ограничений. Впервые Ник понял, что он свободен в своей любви, что можно быть связанным с кем-то узами брака, но при этом не тяготиться оковами, а летать на крыльях своего чувства. А Зоя… Зоя просто отдыхала душой – вся боль, ревность, неуверенность в себе ушли в прошлое, как только Ник Лаймсон появился на ее жизненном пути, за это она была ему безмерно благодарна. Ее будущий муж вернул ей радость, подарил ей детство, юношество и взрослую жизнь.

– Геннадий, – говорил Ник по телефону с будущим тестем, – я тебе вышлю сценарий торжества. Я все придумал, но мне сложно отсюда заниматься организацией, поэтому хотел бы попросить тебя о помощи.

– Я слушаю, Ник, – еле сдерживая раздражение, отвечал Гена.

– Красным маркером я отметил пункты, которые не могу сделать сам. Деньги я переведу тебе на счет…

– Не надо денег, – перебил режиссера телеведущий, – я, слава Богу, еще могу оплатить свадьбу моей дочери.

– Геннадий, послушай, – спокойно и мягко настаивал американец, – мне это совсем ничего не стоит, а у тебя жена и ребенок, им нужнее эти деньги. Пойми, у меня, кроме Зайки, никого нет, мне не на кого больше тратить то, что я получаю от своих фильмов.

– Хорошо, Ник, – уже спокойнее ответил Покровский. Где-то внутри шевельнулось уважение к этому мужчине, который взял ответственность за судьбу его дочери на себя.

– Все тонкости мы еще обсудим, но главное, что меня тревожит и что я не смогу сделать отсюда, – это создание живых статуй на вечере.

– Живых статуй? – переспросил Геннадий, и Галина, сидевшая рядом на кровати, подняла голову.

Ник пустился в подробные объяснения того, что он хотел бы видеть на русском торжестве, и отец невесты, пытаясь вникнуть в планы жениха, начал одеваться – находиться в доме любовницы и обсуждать подробности свадьбы дочери было невозможно. Помахав рукой цыганке, Покровский вышел за дверь, но в последний момент поймал наполненный ненавистью взгляд женщины. Черные глаза горели такой злобой, что внутри у Гены все похолодело. Он поскорее закрыл дверь и вышел на улицу.

Цыганка вскочила с кровати и метнулась к окну – возле машины стоял тот, кого она так страстно любила. «Он променял меня на свадьбу этой девчонки! – бесилась женщина. – Что же такого в этой мерзавке, отчего только что пылавший страстью мужчина спокойно оделся и ушел? Как бы мне посмотреть на эту маленькую дрянь?»

Идея родилась сама собой – быть одной из живых статуй на свадьбе дочери ее возлюбленного. Общаясь с теми, кто был причастен к программе Покровского «Жизнь без лекарств», Галина выяснила, когда состоится торжество, какие статуи и где будут стоять, кто их гримирует и во сколько надо приехать к месту события. Овладев необходимой информацией, женщина приготовилась ждать своего часа.

Наконец состоялось важнейшее событие в жизни Покровских и Лаймсонов – московская свадьба Ника и Зои. На женихе был яркий костюм, в котором Ник походил не то на Аладдина, не то на заклинателя змей. Гости раскрыли рот и уставились на этого необычного персонажа. Он овладел их вниманием и держал его до тех пор, пока к нему не вышла невеста. Зоя была потрясающа – ее платье напоминало змеиную чешую, подчеркивало ее стройную фигуру и блестело на солнце. Изумруды и бриллианты сверкали и делали уникальную внешность невесты еще более экзотической. Ник и Зоя разыграли перед гостями небольшую сценку, которая символизировала, по их собственному убеждению, их отношения.

Молодая женщина в зеленом чешуйчатом платье извивалась и нападала на всех, кто оказывался к ней слишком близко, но вот появился заклинатель, и змея на секунду застыла. Он поднял флейту, с помощью которой надеялся быстро приручить красавицу, однако змея была слишком умна и независима. Она дразнила своим танцем, подбиралась близко-близко, но когда мужчина протягивал руку, ускользала. И тогда заклинатель понял, что нельзя поймать живое существо, надо просто дать ему свободу и позволить быть самим собой. Он поднял флейту и начал играть мелодию любви – змея тут же появилась. В ней уже не было настороженности, лишь заинтересованность, любопытство и понимание того, что там ее не обидят. Зойка-змея подползла к мужчине почти вплотную, но человек не поднял руку, а лишь ласково взглянул. И тогда змея легкой лентой обвила тело заклинателя и прильнула к сердцу. Раздались аплодисменты. Ник посмотрел на свою любимую и приник к ее губам.

Покровский, видя, как Ник целует его дочь, скривился. Он вырвался из объятий Инны и ушел подальше от гостей – ему нужно было время прийти в себя. «Боже, – думал мужчина, меряя шагами газон, – как этот Ник похож на меня! Я словно смотрю в зеркало и вижу себя. Зайка наверняка тоже увидела меня в нем, значит, ее любовь ко мне не выдумка, не детская блажь, значит, чувства этой крошки были настоящими, а я не смог… А что я не смог? Я не смог уйти от общественного мнения… Боялся пересудов… Я слабак, а Зайка моя – сильная женщина».

Геннадий долго ходил между живыми статуями, которые стояли по парку то тут, то там, и не замечал, как черный взгляд цыганки прожигал его затылок.

Галина смотрела на любимого, грустно ходящего по тропинкам и думающего о чем-то своем. И женщина понимала, что думы мужчины не о ней, ведь она не занимает и сотой доли в его сердце. И даже его жена, которая преданно заглядывала в глаза Покровскому, для него – никто, и это было ясно всем, кто видел, как пренебрежительно отбросил женины руки мужчина, стараясь убежать от гостей.

Вдруг тошнота подкатила к горлу цыганки. Сначала Галина пыталась справиться с недомоганием, но когда поняла, что сдерживаться больше не может, она спрыгнула с пьедестала и бросилась в ближайшие кусты – искать уборную времени не было.

Наконец беременной полегчало, и она, слегка пошатываясь, отправилась на поиски места, где можно привести себя в порядок. Галина открыла дверь с нарисованной женской фигуркой и вошла. Белый кафель сливался с ее кожей, и женщина с усмешкой смотрела на себя в зеркало. «Мимикрия», – произнесла она и расхохоталась.

«Делать мне здесь больше нечего, – размышляла женщина, – я удовлетворила свое любопытство, поэтому я умываю руки». Усмехаясь своим мыслям, Галина подставила ладони под струю воды – белая краска стекала на белый мрамор раковины, и сквозь грим проступала смуглая бархатная кожа.

Вдруг женщина услышала, как кому-то плохо в одной из кабинок туалета. Неясное любопытство заставило Галину закрыть кран и замереть в ожидании появления той, что сейчас страдала от тошноты. Дверь открылась, и тоненькая точеная фигурка осторожно вышла к умывальникам.

Подняв глаза, девушка увидела белую статую на фоне белого кафеля и завизжала, но Галина среагировала быстро:

– Не бойтесь меня, мне просто стало плохо, вот я и зашла в туалет.

– Вы меня напугали, – с легким акцентом произнесла девушка и посмотрела на собеседницу.

Две пары черных глаз встретились, и брови цыганки поднялись от удивления.

– Вы Зоя, да? – спросила женщина.

– Да, откуда вы меня знаете?

– Вы же невеста, значит, вас знают все гости.

– Но вы не гость, – утвердительно произнесла Зайка.

– Да, я не гость. Но неважно. Важно то, что вы беременны, – тихо произнесла Галина.

– Думаю, вы ошибаетесь, – с грустной усмешкой сказала изумрудная змейка. – После тяжелой болезни я не могу иметь детей, по крайней мере, сейчас.

– Зоя, мой вам совет, сходите к гинекологу, – надменно сказала белая статуя и начала смывать грим с лица.

Глава 22

Геннадий отвез дочь в институт акушерства и гинекологии, хотя девушка настаивала на районной поликлинике.

– Зайка, – строго сказал Покровский, – ты – моя дочь, значит, ты поедешь на осмотр к первоклассным врачам.

– Зайка, – тут же вступал Ник, который был очень обеспокоен недомоганием жены, – слушайся отца, или я тебя заберу домой прямо сейчас.

– Любимые мои мужчины, – смеялась молодая красавица, – что вы так всполошились? Я просто переела на свадьбе. Гена, ты же знаешь, как я отношусь к еде и перееданию.

– Да, может, ты и права, – соглашался отец, – но в этом случае я тебя доверю только Давиду, а здесь его нет. Но здесь есть хорошие гинекологи, которые тебя посмотрят.

– Отец, – усмехалась дочь, – ты прекрасно знаешь все подробности моей болезни, и отсутствие у меня обычных женских дней говорит само за себя – я до сих пор не могу иметь детей.

Ник слушал русскую речь и не понимал, о чем говорят Зоя и Геннадий. Но он знал, что и жена, и ее отец обязательно ему расскажут весь разговор, просто здесь им удобнее говорить по-русски.

Наконец Зоя сдалась, и все трое поехали к главному врачу института.

Женщина осмотрела пациентку, взяла анализ крови и повела на УЗИ, улыбаясь бледным мужчинам, которые ждали эту черноволосую красавицу в коридоре. За ними закрылась дверь, однако через несколько минут Марина Александровна выглянула и сказала:

– Геннадий и муж пациентки, вы можете пройти к нам.

Зоя лежала на кушетке, а по ее животу водили аппаратом. На экране монитора происходило какое-то движение.

– Смотрите, – начала по-русски врач-гинеколог, а Геннадий стал синхронно переводить для американского зятя, – вот это эмбрион, вот это движение – это бьется его сердечко. Плод уже прикрепился, место прикрепления хорошее, матка в норме.

Зоя смотрела широко раскрытыми глазами на женщину, говорившую эти странные вещи, потом переводила взгляд на двух любимых и дорогих ей мужчин. И Гена, и Ник выглядели растерянно и не знали, что сказать или что сделать. И вдруг оба мужчины обнялись, чего девушка меньше всего ожидала, а потом вдвоем бросились к лежащей на кушетке любимой и стали целовать ее.

Наконец, Зайка обрела дар речи:

– Это точно? У меня аменорея, у меня нет овуляций и нет месячных уже который год.

– УЗИ не обманывает, – улыбнулась врач. – Здесь все видно. Наверное, ты стала выздоравливать, и это была твоя первая овуляция, которая обязательно закончилась бы менструацией, если бы ты не забеременела.

– Это не опасно для ребенка? – спросила девушка.

– Что именно? Что это твоя первая овуляция?

– Да.

– Нет, здесь не работает русская пословица «Первый блин – комом», – рассмеялась врач. – Давайте пройдем все вместе ко мне в кабинет и поговорим.

Несмотря на то что Марина Александровна готова была вести беременность дочери ее хорошего знакомого, Ник настоял на возвращении в Америку. Он не доверял местной медицине. Зойка и Геннадий расстроились: мужчине не хотелось, чтобы дочь опять уезжала и жила вдалеке от него, а Зойка… Зойка переживала, что Ник не даст ей играть в фильмах, продолжать учебу и уж тем более путешествовать и летать. Беременность стала для нее слишком неожиданной, поэтому мысли и эмоции путались, а приоритеты расставить было невозможно. Да еще и почти постоянное недомогание забирало все силы. Один Ник летал от счастья – его любимая женщина носила под сердцем его ребенка. Мужчина постоянно целовал жену, скупал ей все, что попадалось ему на глаза, а Зойка лишь хохотала над сумасшедшим мужем.

Через неделю после визита к врачу Зоя и Ник улетели в Америку, а провожавший их Геннадий, не в силах справиться с тоской самостоятельно, отправился к Галине. Он надеялся, что ее черные глаза, как обычно, затянут его в омут чувственности, помогут забыться хоть ненадолго.

Дверь открыла цыганка в красном халате с черными иероглифами. Это сочетание всегда ассоциировалось у Гены с трауром, и сегодня его воспаленный мозг вдруг стал подавать сигналы: «Смерть! Кровь! Боль!» Мужчина шагнул навстречу любовнице и припал к ее губам, отгоняя ненужные мысли, однако запах смерти не уходил.

Галина начала ласкать его, касаясь языком всех эрогенных зон любимого, но ответной реакции так и не последовало. Отодвинувшись от цыганки, Покровский встал с постели и снова увидел красный пеньюар, который лужицей крови растекся возле его ног. Тошнота подкатила к горлу, и он бросился бежать, на ходу надевая свои вещи.

Женщина подошла к окну и увидела, как Гена возле машины надевает дорогие ботинки прямо на голые ноги – видимо, носки он потерял в этой гонке. Слеза покатилась по ее щеке, и женщина прошептала:

– Я хотела тебе сказать, что у меня будет ребенок.

В этот момент сильнейшая боль пронзила ее живот, и Галина сползла на пол. По ногам струилась кровь. Стараясь не потерять сознания, женщина доползла до телефона, вызвала «Скорую помощь» и позвонила давнему знакомому, чтобы тот приехал на всякий случай.

Через полчаса Галину везли в больницу, чтобы сделать ей чистку и переливание крови. С ней ехал молодой цыган, который прибыл за 10 минут до появления в квартире врачей.

Глава 23

С момента бегства из квартиры любовницы прошло пять месяцев. Приближался юбилей Покровского, который он хотел провести как-то необычно. Свадьба Зойки настолько потрясла его, что он подсознательно стремился дотянуться до Ника, стать похожим на него. Но фантазии не хватало, поэтому Гена часто спрашивал у Зойкиного мужа совета или рассказывал о своих затруднениях. Зять с удовольствием помогал русскому родственнику, выдавая одну идею за другой, а Покровскому оставалось лишь выбирать наиболее удачные и претворять их в жизнь.

Пока мужчина планировал свой праздник и часто общался с Зоей и Ником, в его жизни снова появились радость, задор, легкость. В семье наступила гармония – Инна снова стала желанной, милой и необходимой, квартира – светлой и уютной, работа – интересной. Лишь Игнат не вызывал у мужчины положительных эмоций – сын ассоциировался с овощем, однако Гена не мог даже определить, с каким именно, потому что, на его взгляд, в ребенке отсутствовали какие-либо задатки, не было привычек, привязанностей, желаний, стремлений, мечтаний. Любое общение с младшим сыном вызывало естественное желание тут же позвонить старшему – Арсению. Гена уважал его. Старший Покровский видел в отпрыске себя, молодого, восторженного, увлеченного медициной, желающего помочь всем, кому требуется помощь.

– Привет, сын, – звонил отец, желая услышать родной голос.

– Привет, папа, – радостно отвечал молодой врач, работающий в данный момент над диссертацией.

– Я тебе уже рассказывал, что планирую сделать на свой день рождения?

– Подробностей я еще не знаю, – смеялся Арсений.

– Я пока тоже, но я звонил Зое и разговаривал с Ником. Он мне помогает со сценарием праздника.

– Как там Зоя? – с замиранием спросил сын.

– Сынок, мы тебе не говорили, потому что еще рано было, но теперь уже можно…

– Что случилось? – встревожился Арсений.

– Зоя ждет ребенка, – с огромной улыбкой на лице сказал Гена.

Новость потрясла молодого человека. Даже на свадьбе сводной сестры он не терял надежды, что когда-нибудь Зайка станет его женой, однако судьба распорядилась иначе – его любимая носит под сердцем ребенка от другого мужчины, а значит, пора начинать жить своей жизнью и отпустить Зою.

– А я хочу сделать Ренате предложение, – неожиданно даже для самого себя сказал Арсений.

– Вот здорово! – воскликнул довольный Покровский. – А ваше торжество мы тоже попросим Ника спланировать.

– Не надо, папа, – запротестовал сын, – мы сами справимся, мы ничем не хуже. Я даже думаю просто расписаться.

– Ты что, Арсений? Разве тебе не хочется устроить настоящий праздник для себя и своей избранницы?

– Если честно, папа, то нет, не хочется. Конечно, если Рената будет настаивать, мы что-нибудь придумаем, но я бы согласился на скромную роспись.

– Тебе виднее, сын, – не стал настаивать Гена. – Как хочешь, так и будет.

И Арсений пошел к своей девушке, с которой они уже жили вместе, чтобы довольно будничным тоном спросить ее, не хочет ли она стать его женой. Рената ласково посмотрела на того, с кем она делила постель, и сказала «да». Она искренне любила Арсения и все время ждала, что и в нем проснутся чувства к ней, которые унесут их двоих под одним зонтом к небесам, как в той картине, которая висит в доме Геннадия Покровского, отца ее любимого. Но шло время, а в избраннике чувства не просыпались. Иногда девушке казалось, что диссертация, которую пишет Арсений на тему юношеской анорексии, вызывает в нем гораздо больше эмоций, чем ночь, проведенная с ней. Почти все разговоры сводились к рассказам о пациентках, причинах болезни, методах выведения больных из этого состояния, но слова любви так и не произносились. И вот неожиданно прозвучало «выходи за меня замуж» тогда, когда она совсем не ждала. Жених осторожно обмолвился, что не хотел бы устраивать пышного торжества, ему было бы проще, если бы они просто расписались, и девушка согласилась на такой вариант – ей хотелось делать так, как удобно ее любимому.

Через месяц Арсений и Рената расписались в присутствии Геннадия, Инны и Галины Павловны, которая хоть и плохо себя чувствовала в последнее время, но все-таки пришла порадоваться за любимого мальчика.

Глава 24

Пока в России женились и готовились к празднованию дня рождения, Зоя с Ником учились жить в новых условиях – в условиях ожидания ребенка. Лаймсон хотел оградить свою хрупкую жену от всего, что могло ее хоть как-то напрячь, а Зойка же, наоборот, рвалась на волю, к которой она так привыкла за время жизни в Америке.

– Ник, я хочу сниматься в этой рекламе! – настаивала, чуть не плача, женщина.

– Зайка, я не хочу, чтобы ты подвергала угрозе свое здоровье и здоровье нашего ребенка.

– Ник, – злилась та, – я беременна, а не больна! Я хочу заниматься тем, что я люблю.

– Пойдем в постель, – расплывался в улыбке мужчина.

– Хватит! Я не буду заниматься с тобой любовью до тех пор, пока ты мне не разрешишь сниматься! – орала Зоя и уходила в спальню.

Ник сидел в столовой и злился: он же так искренне заботится о Зое, так почему же любимая сердится на него за это?

Дверь спальни снова открылась, и мужчина замер: он не знал, в каком настроении сейчас выйдет его жена и что именно пришло в ее хорошенькую головку.

– Дорогой, прости меня. – Его маленькая фурия снова стала ласковой. – Если хочешь, я откажусь от съемок, лишь бы ты не нервничал.

Девушка подошла вплотную к мужу и уткнулась носом в его шею. Нику вдруг стало стыдно за то, что он довел до слез свою малышку, поэтому примирительно прошептал:

– Зайка, я тебя очень люблю, и если для тебя так важны эти съемки, то я не против. Но у меня одно условие – ежедневное посещение врача в течение всего съемочного периода.

Зойка поморщилась: она устала от постоянных больниц, в которых лежала из-за недобора веса, от уколов и витаминов, но понимала, что муж искренне волнуется за ее здоровье и за здоровье ребенка, поэтому надо идти на компромисс.

– Хорошо, – кривилась молодая женщина, а через минуту уже сидела на коленях и признавалась в любви.

«Как она непредсказуема! – думал счастливый мужчина, обнимая свое сокровище. – Мне и целой жизни не хватит, чтобы понять ее, но я хочу потратить свою жизнь именно на это».

– Зайка, я каждый день наблюдаю за тобой, изучаю тебя, твои эмоции и чувства, но понять не могу. Ты у меня как океан: то спокойна и величественна, то игрива и весела, то страстна и необузданна, то сердита и опасна. Иногда у меня голова идет кругом от частых смен твоих настроений, но знай, моей любви хватит на тебя разную. Я – твой дом, в котором двери для тебя всегда открыты.

– Прости меня, Ник! – расчувствовалась Зоя и прижалась всем телом к мужу.

– Милая, тебе просто сейчас нелегко из-за того, что в организме происходит гормональная перестройка. Я все понимаю, и я с тобой.

После того первого разговора по поводу съемок в рекламном ролике Зойка сумела отстоять еще несколько фотосессий, пару эпизодов в фильмах и продолжение обучения. Видя, как жена стремится работать, как ей необходимо чувствовать себя актрисой, Лаймсону стало стыдно, что в «Смертельном сексе» он все-таки начал снимать другую актрису. Безусловно, Зойку заменить никто не мог, однако съемочный процесс полнометражного фильма – это очень трудоемкое занятие, а слабенькое здоровье жены может не справиться с нагрузками. Сначала Ник думал о том, чтобы снимать всего по 5–6 часов в день, чтобы Зайка все-таки играла роль, написанную для нее, но бюджет фильма не позволял такой роскоши. Часами сидел режиссер над календарным планом съемок и прикидывал, каким образом можно совместить беременность жены и процесс создания фильма, но решения так и не нашел. И тогда Ник вспомнил о сценарии, который он читал когда-то давно, но от которого отказался. Сейчас режиссер увидел в главной роли свою жену и понял, что надо быстро закончить работу над текущим фильмом и начать подготовительный этап «Эры возвращений», если, конечно, его еще не начали экранизировать.

Позвонив на студию, Лаймсон дал распоряжение найти сценарий фильма и созвониться с автором, а через два часа режиссер уже ехал на встречу с молодым писателем, оставив молодую жену изнывать от любопытства.

– Зайка, у меня для тебя сюрприз, – закричал муж, входя в квартиру.

– О! Интересненько, – игриво промурлыкала Зоя, выйдя из ванной в одном полотенце.

Дыхание Ника перехватило от первозданной красоты жены, и он протянул руку и сорвал полотенце. Обнаженная Зоя прикрыла руками чуть выпирающий животик и облизнула губы. Разговор отложился на час.

Насытившись друг другом, муж с женой сидели в столовой и пили чай.

– Я сегодня выкупил один сценарий, – начал Лаймсон.

– Какой? – Зоя заинтересованно подалась вперед.

– Сейчас он называется «Эра возвращений», но это пока рабочий вариант. В основе сюжета лежит история семьи эмигрантов, в которой только третье поколение возвращается на родину, в Польшу.

– То есть это будет история всех трех поколений?

– Именно, и я хочу предложить тебе роли всех женщин этой семьи. Мне кажется, что только ты можешь сыграть разных женщин в разные времена и в разных странах, при этом объединенных кровными узами и одной трагедией на всех.

– Ник! – кинулась на шею Зойка. – Это великолепное предложение! Когда начнем?

– Начнем ровно тогда, когда ты родишь нашего малыша и восстановишься.

– Еще так долго! – заныла будущая мать.

– Время быстро пролетит, – успокоил мужчина свою любимую.

Глава 25

– Папа, у меня будет дочка, – весело прокричала Зоя во время очередного звонка Геннадия.

– Боже, милая! – растрогался будущий дедушка. – Я так счастлив, я даже не знаю, что сказать.

– Можешь ничего не говорить, – улыбнулась красавица-дочь. – Я и так знаю, что ты рад за меня.

– Я так соскучился по тебе, крошка, мне так бы хотелось, чтобы вы с Ником приехали ко мне на день рождения.

– Я спрошу у Ника, сможет ли он… – Зойка задумалась, а потом продолжила: – И отпустит ли меня: он носится со мной, как курица с яйцом.

– Зайка, он просто беспокоится о тебе, и я его понимаю.

– Ладно, давай пока не будем загадывать, – серьезно сказала Зоя, – как только я что-то узнаю, я тебе позвоню. Но надеюсь, что мы все же прилетим.

Зоя летела частным самолетом в окружении медперсонала из Нью-Йорка в Москву. Ник прилететь не мог, потому что был разгар съемочного процесса, остановить который у него не было ни средств, ни желания. С тревогой в груди он отпустил жену в далекую Россию, но иначе поступить он не мог – там были ее отец и брат, там ее ждали, там о ней позаботятся не хуже, чем он здесь.

– Милая, звони мне каждые три часа, – волновался Лаймсон, сажая любимую в самолет.

– А спать-то мне можно? – хохотала Зоя.

– Ну, кроме ночи, – быстро соглашался Ник. – Мы с тобой не увидимся так долго, целых три недели.

– Я же говорила, что могу полететь позже, – ворчала беременная, поглаживая свой довольно заметный живот.

– Зайка, ты же знаешь, что сегодня тебе врачи разрешили лететь, а завтра могли бы уже запретить, – серьезно говорил муж. – Ты же хотела полететь? Хотела. Значит, делать это надо тогда, когда нет никакой угрозы для вас.

– Я знаю, знаю, – вздыхала девушка, устраиваясь в кресле самолета.

– И обещай мне, что не будешь перечить Геннадию и поедешь к тому врачу, которая тебе делала УЗИ, – напутствовал Лаймсон.

– Хорошо, я обещаю, как прилечу, сразу же поеду к Марине Александровне.

Ник поцеловал жену и вышел из салона самолета. Тревога сжимала его сердце, но мужчина взял себя в руки. Он повернулся и помахал рукой. Самолет взлетел.

Зою встречали Геннадий и Арсений. Отец сразу отложил все дела, чтобы лично приехать за своей Зайкой, а Арсений напросился с ним – он не мог дождаться, когда увидит ту, ради которой он готов сделать все на свете. Зоя медленно шла к своей семье, придерживая одной рукой животик, и улыбка освещала ее красивое лицо.

Покровский бросился бежать к своей любимой девочке. Он не обращал внимания на людей, которые ходили взад и вперед по зданию аэропорта, поэтому не заметил, как молодая цыганка злым взглядом впилась в него. Стоящий позади Арсений заметил, что какая-то черноволосая женщина в ярких одеждах вдруг преградила путь отцу, но тот смел на своем пути все преграды и заключил в объятия дочь. Ее хрипловатый смех донесся до сводного брата, и тот поспешил присоединиться к отцу и сестре.

Проходя мимо цыганки, так заинтересовавшей его, молодой человек обернулся и увидел, что женщина смотрит на его родных.

– Зайка, привет, – Арсений расцеловал девушку в щеки и прижал к себе.

– Привет, братишка. Как ты? Как Рената?

– У нас все хорошо. Но у тебя явно лучше. – Он кивнул на выступающий живот сестры.

– Ой, я, конечно, очень счастлива, – засмеялась будущая мать, – но если бы спросили меня, я бы предпочла подождать с детьми хотя бы годик.

– А Ник как?

– Муж просто сходит с ума, – хохотала во весь голос Зоя, – собирает все фотографии УЗИ и вклеивает их в альбом. Альбом купил недавно, когда узнал, что будет дочь.

– Почему? – заинтересовался разговором Гена.

– Потому что до этого он не знал, какого цвета должен быть альбом, голубой или розовый. А главное, яркий такой купил, – пожаловалась Зайка, – я-то думала, что нежненький какой-нибудь будет, так нет же, принес ярко-розовый, с безумными цветами. Будет у меня не принцесса, а цыганка какая-то.

– Кстати, папа, – вдруг вспомнил Арсений, – ты не знаешь ту женщину? Она не сводит с тебя глаз.

– Какую? – переспросил Геннадий.

– Вон ту. – Сын махнул рукой в том направлении, где стояла незнакомка.

Покровский повернул голову туда, куда показывал молодой человек, но никого не увидел. Зойка заинтересовалась было разговором родных, но тут зазвонил мобильный, и ей пришлось отвлечься.

– Ник, дорогой, – щебетала молодая жена в трубку, – я долетела. Да, чувствую себя хорошо. Меня и Гена, и Арсений встретили. Обязательно передам, любимый. Ложись поспи, милый, все хорошо.

Геннадий попросил дочь передать ему трубку и увлекся разговором с зятем, обсуждая Зойкино здоровье, организацию дня рождения и возможность Ника приехать. Мужчина уже забыл о том, что сын говорил про какую-то женщину.

Зоя приехала в дом, где она выросла. Как ни странно, ее комната осталась нетронутой.

– Папа, я живу в Америке уже столько лет, а комната до сих пор такая же, как была в день моего отъезда, – изумилась девушка.

– Зайка моя, я так мечтал, что однажды ты вернешься домой, – расчувствовался Геннадий. – И моя мечта сбылась – ты дома.

– Гена, я же не навсегда вернулась.

Но Геннадий не слышал этих слов – его переполняла такая радость, что он не допускал мысли, что его дочь через несколько недель вернется в Америку. Мужчина сиял от счастья, его душа была полна безмятежности и покоя, он снова стал обаятельным и чертовски сексуальным. Даже Зойка, искренне любящая мужа, иногда засматривалась на отца и вспоминала, как ее тянуло к нему долгие годы. «Фу, надо оставить это ребячество, – говорила себе Зоя, пытаясь справиться с нахлынувшими неожиданно чувствами. – Это мой отец, а мой муж сейчас в Америке, и я его очень люблю». «Так будет всегда, – повторял Геннадий, чувствующий сейчас невероятный прилив сил. – Так будет всегда».

Инна с радостью приняла девушку и частенько по вечерам пила с падчерицей чай и разговаривала по душам. Даже не верилось, что когда-то эта томная красавица намеренно игнорировала жену отца или грубила ей. Сейчас Зоя была мила, добра и весела, беременность сделала ее мягче и еще привлекательнее.

В доме было весело и шумно, часто приезжал Арсений и даже один раз привозил Галину Павловну, которая сейчас очень плохо себя чувствовала, но хотела хоть в последний раз взглянуть на свою девочку.

Пассивный Игнат, как ни странно, принимал участие во многих разговорах взрослых, ходил гулять вместе с Зоей, а по дороге рассказывал ей анекдоты. Детская непосредственность старшей сестры словно вдыхала жизнь в мальчишку. Геннадий немного потеплел в своем отношении к сыну, однако отдавал отчет в том, что это именно Зайкино присутствие так благотворно влияет на всех членов его семьи.

– Милая, ты поела? – спрашивал Ник по несколько раз в день. Его сводило с ума отсутствие жены, а непонятная тревога усиливалась с каждым днем. Муж звонил через каждые 3–4 часа, чтобы только услышать, что с любимой все в порядке.

– Ник, – хохотала Зоя, – я не могу есть каждые три часа, но поверь мне, я сыта.

– Как ты себя чувствуешь?

– Все у меня хорошо. Честно-честно. Не волнуйся даже.

– Зайка моя, я так по тебе скучаю, – шептал в трубку мужчина. – Мне так тебя не хватает.

– Я тоже скучаю, любимый, – отвечала женщина и понимала, что она нисколько не лукавит. Жизнь вдали друг от друга стала хорошей проверкой для влюбленных. Расстояние и время нисколько не притупляли их чувств, наоборот, разжигали их с новой силой. Желание увидеться, обняться, прижаться друг к другу становилось наваждением.

– Крошка моя, я так хочу увидеть твой животик.

– Ой, Ник, он так вырос, – хныкала беременная, – мне кажется, что я не влезу в платье, которое я приготовила для дня рождения Гены. А оно такое красивое!

– Зайка, ты в любом платье божественно красива!

– Ты так говоришь только потому, что любишь меня.

– Конечно, я люблю тебя, но ты очень красива.

– Откуда ты знаешь? Ты меня не видел уже две недели. Ты даже не представляешь, какое у меня пузо стало за это время, – канючила Зоя.

– Я закрываю глаза и вижу тебя, – шептал Ник, с трудом справляясь с эмоциями. – Ты сейчас сидишь на кровати, подогнув одну ногу и откинувшись на подушку. На тебе бежевая водолазка, твои любимые брючки для беременных и коричневые мокасины.

Зоя от изумления даже стала оглядываться, настолько точно описал ее внешний вид муж.

– Откуда ты знаешь?

– Я просто очень сильно люблю тебя, моя девочка, – сказал мужчина. – Ложитесь спать, мои принцессы, спокойной ночи.

– И я люблю тебя, Ник, – всхлипнула растроганная Зойка. – Хорошего тебе дня.

Глава 26

Наступил долгожданный день рождения Геннадия. С самого утра он не находил себе места и пытался отдать последние распоряжения и сделать последние звонки, но это было не так просто: Зоя, Инна, Игнат и Арсений с Ренатой с самого утра окружили именинника и заваливали его поздравлениями, подарками, шутками. В этот день звонили многочисленные знакомые известного телеведущего, приносили телеграммы, посылки, поздравительные открытки, и голова мужчины шла кругом. Лишь иногда, встречаясь глазами с беременной Зойкой и утопая в омуте ее взгляда, он обретал уверенность в себе и спокойствие. Наконец, подошло время ехать на торжество.

Ник предложил устроить праздник в каком-нибудь загородном особняке, и Геннадий с радостью поддержал эту идею – он снял небольшой пансионат в 15 км от Москвы. Кроме того, за 5 км до назначенного места была огромная охраняемая стоянка, на которой гости оставляли свои машины и пересаживались в кареты, запряженные тройкой лошадей. Со звоном бубенцов везли гостей в маленькую сказку, придуманную Ником, но адаптированную к российской действительности Геннадием.

Геннадий со своей семьей ехал в отдельной карете. Она была белоснежной, покрытой золотым узором, а на лошадях были такие же белые с золотом попоны и хомуты, глаза закрывали золотые шоры, а на ногах красовались золотые гетры.

На территорию усадьбы Геннадий въехал как король. Он торжественно вышел к народу, помог Зое и Инне спуститься на землю, потом поднял на руки Игната, одетого во фрак. В этот момент зазвучала музыка, и отовсюду начали появляться сказочные герои.

Зойка восторженно смотрела на происходящее и узнавала стиль своего мужа. Она достала телефон и набрала любимому:

– Ник, это чудесно! Ты придумал такой красивый праздник для папы. Я просто в восторге!

– Милая, для тебя и твоей семьи мне ничего не сложно.

– Ладно, я пошла к гостям, любимый, целую тебя.

– И я тебя целую и очень люблю.

Столы были накрыты в красивых бело-золотых шатрах, чтобы на тарелки не попадала пыль, веточки и листочки с деревьев. Все собрались сначала в главном шатре, где стоял виновник торжества и его семья, и поздравили Покровского. Ему говорили теплые слова, и он знал, что многие из присутствующих не лукавят, так как действительно искренне любят его. Но даже если бы они нагло врали, глядя ему в глаза, ему было бы все равно, потому что они все ничего для него не значат по сравнению с Зайкой, которая сейчас стоит рядом и с улыбкой рассматривает сервировку. На белой скатерти расставлены раковины, клешни, раки, омары, в которых лежат блюда на самый различный вкус. Эта идея пришла в голову Геннадию – украсить стол в морской тематике.

Большой рак изо льда стоял в центре красивого пруда, расположившегося недалеко от шатра именинника. Гости то и дело подходили к скульптуре и разглядывали ее, а Геннадий хитро поглядывал в их сторону и посмеивался. Ровно в 10 часов вечера, когда стемнело, именинник пригласил всех присутствующих подойти к водоему, и как только все собрались, грянул красивейший фейерверк, а по ледяной скульптуре заскользили разноцветные лазерные лучи, которые превратили этого рака в сверкающий бриллиант, переливающийся всеми цветами радуги.

Крик, визг и аплодисменты не смолкали несколько минут, а Покровский счастливо улыбался. Вдруг одна из петард попала на шатер, стоящий ближе всего к пруду, и бело-золотой материал вспыхнул ярким пламенем. Началась суматоха, люди в растерянности забегали вокруг, однако быстро опомнились и общими усилиями потушили пожар. Где-то вдали на несколько секунд раздался звонок мобильного телефона Зои, а потом затих. Гена обернулся и растерянно спросил:

– Где Зайка?

– Может, пошла в туалет, – предположила Инна и отправилась на поиски девушки.

Тревога сжала сердце мужчины, но он заставил себя усидеть на месте. «Если Зоя в туалете, значит, они с Инной сейчас вернутся», – сказал сам себе именинник и с улыбкой повернулся к одному из гостей. Разговор давался с трудом, он то и дело смотрел туда, откуда должны были прийти его жена с любимой девочкой. Позади послышался плаксивый голос Ренаты: она пыталась что-то сказать молодому мужу, но тот лишь безразлично пожимал плечами. Тоска вдруг придавила тяжестью, и Геннадий встал.

В этот момент подошла испуганная Инна:

– Милый, ее в туалете нет.

Покровский метнулся к туалету – он не хотел верить жене, он еще надеялся, что она ошиблась, однако Зои нигде не было. Мужчина побежал назад к официантам: он освободил нескольких от выполнения их прямых обязанностей и поручил им найти дочь. Молодые люди в белых фраках разошлись в разные стороны и начали прочесывать окрестности. Геннадий остановился возле пруда в растерянности и вдруг услышал:

– Отец, тебе Ник звонит. – Арсений нес Гене мобильный телефон.

Мужчина нажал на кнопку ответа и поднес трубку к уху.

– Геннадий, я звоню Зое, но она вне зоны доступа. Что случилось? – Ник был очень напуган.

– Ник, Зоя пропала. Мы ее ищем, – потухшим голосом произнес Гена, а Арсений, стоявший возле отца, закричал:

– Папа, ты что говоришь?

В этот момент в трубку орал Ник:

– Что происходит? Как ты мог допустить это? Я вылетаю к вам!

Геннадий выключил телефон и уставился на сына, который продолжал орать.

– Арсений, прекрати истерику, – скомандовал Покровский, – сюда вылетает Лаймсон, нам надо найти Зайку.

Молодой человек пришел в себя от четких команд отца, но что делать, не знал.

– Пройди по периметру усадьбы, Зоя не могла пропасть бесследно, – отчеканил Гена и стал набирать номер знакомого генерала милиции.

Глава 27

Прошла неделя с того момента, как пропала Зойка. Ник и Гена метались по квартире, связывались со всеми, кто мог помочь им в поисках девушки, однако результатов не было.

– Если бы ее похитили с целью выкупа, – говорил мрачный муж, – то уже выставили бы требования. Почему они молчат? Кому нужна моя жена?

– Зачем я настоял на ее приезде? – сокрушался Геннадий. – Это я виноват в том, что произошло.

– Если ты еще раз произнесешь эти слова, – угрожающе просипел Лаймсон, – я тебе врежу.

Покровский замолкал, но продолжал обвинять себя в глубине души. Несмотря на ужас сложившейся ситуации, Геннадий чувствовал, что его Зайка жива: какая-то тонкая нить, которая связывала мужчину с его названой дочерью, до сих пор была цела, а значит, с Зоей все в порядке. Но ее исчезновение не давало жить, тревога за любимую девочку душила, перекрывала кислород. Бессилие правоохранительных органов и следственных организаций сводило с ума. Ник метался как раненый зверь, и смотреть на него Гене было очень больно. Он прекрасно понимал, что чувствовал в миг поседевший режиссер, который в чужой для него стране, где он абсолютно беспомощен, потерял свою единственную любовь, к тому же носившую под сердцем его дочку.

– Ник, возвращайся в Америку, – как-то вечером сказал Геннадий. – Здесь ты ничем, к сожалению, помочь не можешь, а там тебя ждут люди, которым ты нужен. В твое дело вложены деньги, от тебя зависят судьбы тех, кто доверился тебе. Езжай, а я буду звонить тебе каждый день, сообщая новости. Я не оставлю поиски Зоечки.

Ник устало кивнул головой – он понимал, что его тесть говорит правильные вещи, но уехать из России, которая отняла у него жену, было очень сложно. Режиссер еще несколько дней лелеял надежду, что Зайка найдется, однако время шло, а ничего не менялось. И он принял решение возвращаться домой.

Геннадий отвез зятя в аэропорт и тепло обнял мужчину, с которым его объединило общее горе.

– Береги себя, Ник.

– Ты тоже. И не прекращай поиски. Если нужны будут деньги, я тут же переведу их на твой счет.

– Обещаю, что буду искать ее до своего последнего вздоха.

Самолет, на борту которого находился Ник Лаймсон, взлетел в небо. Геннадий еще раз оглянулся на здание аэропорта и поехал в сторону дома. А наутро в новостях сообщили, что великий режиссер и продюсер трагически погиб во время крушения частного самолета.

Зоя пришла в себя в маленьком домике. Она была все в том же платье, что и на дне рождения отца. Девушка совершенно не помнила, что с ней случилось и как она оказалась в этой избе. Осторожно приподнявшись, она потрогала живот рукой – дочка толкнула. Зойка улыбнулась и привстала – надо было выяснить, где она и почему. За стенкой кто-то ходил и гремел посудой, и девушка пошла на звук.

В комнате, напоминающей кухню, ходила старая цыганка. Услышав шаги, она повернулась:

– А, проснулась, красавица?

– Кто вы? – тихо спросила Зоя.

– Меня зовут Зарина, я буду за тобой ухаживать.

– Зачем?

– Потому что ты ждешь ребенка и тебе явно нужна будет моя помощь, – скрипучим голосом ответила старуха.

– Как я здесь оказалась? – продолжала вопросы девушка.

– Это ты не у меня спрашивай, милая. Не у меня. Придет время, и ты все узнаешь, а пока… Пока иди сполоснись, я тебе воду нагрею.

Приступ паники охватил Зойку, и она с трудом подавила в себе порыв рвануть из дома, однако в последний момент поняла, что все резкие движения будут опасны для ее дочки. «Спокойно, – говорила себе девушка, – мне надо думать о крошке. Я уверена, что Гена и Ник ищут меня. И они обязательно меня найдут. Все будет хорошо». С этими мыслями девушка направилась за Зариной, которая тащила ведро горячей воды.

Зоя прошла в свою комнату, обмотавшись в огромное махровое полотенце. Она поискала глазами одежду, однако, кроме ее платья, в котором она проснулась, больше ничего не было. Вздохнув, Зоя начала натягивать его через голову.

– Милая, ты что? – неожиданно появилась старуха. – Зачем грязь надеваешь? Я тебе вот вещей принесла. Ты, конечно, худая очень да пузатая, но что-то наверняка подойдет.

С этими словами Зарина швырнула на кровать ворох цветастых тряпок и вышла. Перед Зоей лежали цыганские платья, юбки, блузы и рубахи. Все было чистым и пахло лавандой.

– Что ж, – решила девушка, – это, конечно, не мой стиль, но придется выбирать из имеющегося.

Через десять минут будущая мать показалась на кухне, и цыганка улыбнулась при виде этой смешной девушки. Пестрая юбка была подвязана шарфом, чтобы не спадала, а красная рубаха натянулась на выступающем животе.

– Да ты прям как из нашего табора, – рассмеялась Зарина.

– Табора? – переспросила Зоя.

– Ну да. Цыганского табора. Мы в этой деревеньке уже пять лет стоим. Хоть жизнь внесли какую-то, а то сплошная тоска была. Приехали мы, а тут все дома разрушены, никого из местных нет, только две старушки и дед 83 лет. Ни скота, ни птиц, ни садов да огородов.

– И вы их ограбили? – наивно спросила девушка.

– Все так про нас думают, – с осуждением сказала женщина. – Да, мы непростые, но и среди нас есть и хорошие люди, и плохие. Мы восстановили дома, посадили овощи и ягоды, привели в порядок местные сады, да и старикам помогаем – им-то нелегко, бедным. Цыгане же – это одна большая семья, которая по нашим законам обязана держаться вместе, помогать друг другу даже ценой собственной жизни. А русские что? Повырастали да побросали своих стариков. Ищут они где-то свое счастье, а их родные в холоде, голоде да тоске погибают. Разве так можно?

– А что за деревенька? – спросила Зоя, надеясь, что сможет как-то подать сигнал отцу и мужу.

– Урюк называется, что возле Твери, – ответила беззлобная Зарина.

Улыбка осветила лицо девушки, и она бросилась искать свой мобильный телефон, однако ни сумочки, ни аппарата нигде не было. «Ладно, – вздохнула про себя Зайка, – главное, что я знаю, где я нахожусь. А уж сообщить родным я точно способ найду».

– Милочка, иди покушай, – послышалось из кухни, и новоиспеченная цыганка отправилась на зов. На столе стояла яичница, белый хлеб и стакан молока. Зоя не любила ни хлеб, ни молочные продукты.

– Ешь, – строго сказала пожилая женщина, – ребенка кормить надо, а ты нос воротишь. Давай-давай.

И Зоя покорно принялась макать белую мякоть в яичный желток, но молоко выпить так и не смогла – от одного его вида ее передергивало. Девушка зачерпнула чашкой колодезной воды и с наслаждением отхлебнула. Зарина с улыбкой смотрела на новую подопечную, а потом достала откуда-то клубнику и поставила миску на стол.

– Кушай, деточка, тебе витамины нужны, а я пойду травок тебе соберу от малокровия.

Зоя посмотрела на старую цыганку и усмехнулась – в больницах ей капельницы ставили да уколы кололи, а тут решили, что травками дело поправят. «Раз старуха ушла, – подумала девушка, – значит, я могу осмотреться – надо понять, как сообщить Гене, где я нахожусь».

Зайка легко открыла дверь и уже хотела выскочить на улицу, как два молодых цыгана встали у нее на пути.

– Привет, меня Зоя зовут, – с улыбкой произнесла красавица.

Молодые люди исподлобья посмотрели на пленницу и не сдвинулись с места.

– Я что, не могу никуда ходить? – серьезно спросила Зайка.

Цыгане все так же молча преграждали ей дорогу.

– Черт! – выругалась девушка и вернулась в дом. Паника снова подступала, а малышка начала пинаться. «Это тупик, я не знаю, что мне делать», – плакала в душе заключенная. Ей было очень страшно за себя и за дочку.

Прошло несколько дней. Зоя пожаловалась Зарине, что ей не дают гулять, и та распорядилась, чтобы девушку выпускали из дома. Как ни странно, молодые люди беспрекословно слушались эти сухонькую улыбчивую старуху, поэтому пленница могла теперь свободно ходить по огороженной территории участка, при этом чувствуя постоянный взгляд надзирателей. Такая, хоть и мнимая, свобода пошла девушке на пользу, она стала спокойнее, умиротвореннее и полностью сосредоточилась на ребенке. Травки Зарины тоже делали свое дело – на щеках будущей матери появился румянец, личико округлилось и посвежело.

В ту ночь Зоя проснулась от страха, который душил ее. Она вскочила с кровати и подбежала к окну – на небе круглая луна светила ей прямо в лицо. Страх нарастал, живот вдруг стал каменным, а голова закружилась. Зайка по стеночке вернулась на кровать, свернулась комочком и затихла. Вдруг слезы хлынули из глаз, а в голове постоянно звучало: «Ник, любимый!»

– Что с тобой, любовь моя? – прошептала Зойка в слезах. – Что с тобой случилось, милый?

Ответом ей была лишь тишина и красные пятна на светящей в окно луне. Ощущение беды, которая постигла ее мужа, поселилось в душе Зои, и теперь каждую ночь она молила Бога, чтобы он позволил ей снова встретиться с мужем. Но молитвы оставались без ответа, время шло, а ничего не менялось.

Глава 28

Геннадий продолжал поиски дочери и не терял надежды, что однажды он снова обнимет Зайку. Он чувствовал, что его девочка жива, и именно это придавало ему силы. Арсений почти постоянно находился с отцом, забыв про Ренату и свой дом.

Прошло уже почти два месяца с того страшного дня. Молодой человек возвращался из отчего дома, куда привез Геннадия. Мужчине стало плохо в кабинете следователя, работавшего по делу Зои, и Покровский набрал сыну. Арсений бросился на помощь, на ходу сообщив жене, что сегодня он скорее всего домой не вернется, так как отец в ужасном состоянии. Рената привычно кивнула головой и даже не поинтересовалась, нужна ли мужу ее помощь или поддержка.

Сын привез Покровского домой, так как посчитал, что его состояние не требует срочной госпитализации. Встревоженная Инна дала мужу лекарства, и тот забылся тревожным сном. Арсений немного подождал, а потом решил ехать к Ренате – его присутствие у Покровских было лишним.

Молодой человек открыл дверь и услышал, как жена с кем-то разговаривает. Он осторожно прошел в комнату – на кровати сидела Рената, а возле ее ног устроился незнакомый мужчина. Обстановка была довольно интимной, и Арсений сделал соответствующие выводы. Девушка испуганно посмотрела на мужа и залепетала:

– Милый, это не то, что ты думаешь.

– Рената, ты все равно не знаешь, о чем я думаю, – раздраженно произнес Арсений.

– Давай хотя бы поговорим, – молила супруга, а посторонний мужчина пытался незаметно покинуть квартиру.

– Мне кажется, что нам с тобой уже не о чем говорить. Живи своей жизнью, а я буду жить своей.

– Ты и так жил только своей жизнью, – зарыдала та. – Я любила тебя, я ждала, когда ты наконец рассмотришь во мне женщину, но тебе всегда было на меня наплевать. Я устала быть пустым местом, мне так захотелось снова почувствовать себя желанной, сексуальной, именно поэтому я и решилась на это.

– Мне наплевать на мотивы, которые тебя заставили пригласить в мой дом постороннего человека, – устало произнес муж. – Наши отношения исчерпали себя. Живи здесь, я возвращаюсь к отцу.

– Ты никогда от него и не уходил, – вскричала Рената и уткнулась в подушку.

– Возможно, – согласился Арсений. – Будь счастлива.

Молодой человек побросал вещи в чемодан, взял ключи от машины и вышел из дома, даже не оглянувшись. «Хорошо, что Галина Павловна в больнице, – промелькнула мысль у Арсения. – Хоть не была свидетелем этого кошмара».

Пока мужчина ехал к родительскому дому, он размышлял о том, что сейчас скажет Инне, как объяснит свое появление с вещами. Мысли вернулись к браку, который только что развалился у него на глазах, и он вдруг понял, что ни одной эмоции по поводу происшедшего не испытывает – они с Ренатой никогда не были настоящей семьей, каждый из них действительно жил своей жизнью, не пытаясь создать что-то общее. Возможно, в том была и его вина, ведь жена для него была лишь средством забыть о Зойке, об этой удивительной девочке, которая много лет назад вошла в его сердце и не хотела его покидать. «Что ж, – решил молодой врач, – пришло время начинать все сначала. Столько лет я потерял в ожидании своего счастья, не понимая, что строить его надо своими руками, а не ждать, пока кто-то преподнесет на блюдечке».

Когда в квартире Покровских раздался звонок в дверь, Гена уже проснулся. Ему стало немного лучше, и он прошел на кухню. Инна наливала ему чай.

– Кто бы это мог быть? – удивленно посмотрела на часы женщина.

Гена пожал плечами и стал открывать дверь. Перед ним стоял сын, держа чемодан в руках.

– Можно я поживу у вас? – потерянно спросил Арсений и опустил свою ношу.

– Твоя комната, как всегда, ждет тебя, – улыбнулся отец, тактично решив не приставать с расспросами. – Надеюсь, ты не против кабинета?

– Спасибо, отец, – благодарно улыбнулся сын и вошел в дом.

Оказавшись в знакомой обстановке, Арсений почувствовал, как напряжение стало отпускать его. «Как хорошо, что все закончилось, – подумалось молодому человеку. – Я наконец-то дома». Он опустился на диван и прислонился к спинке. Через несколько минут спасительный сон унес мужчину из реальности. Геннадий, увидев, что сын уснул, накрыл его пледом и плотно закрыл дверь.

Прошло две недели. Арсений приходил в себя и почти не вспоминал о своей семейной жизни. Каждый день он навещал Галину Павловну, которой становилось все хуже и хуже, но не рассказывал ей о случившемся – ему не хотелось тревожить старушку, которая из последних сил боролась с болезнью. По вечерам молодой человек приезжал в свой новый дом, помогал Инне по хозяйству, занимался с Игнатом уроками и вел долгие разговоры с отцом. Поиски Зои зашли в тупик, и обоих мужчин этот факт сводил с ума.

Однажды вечером раздался телефонный звонок. Тревога охватила всех членов семьи. Геннадий и Арсений как-то беспомощно переглянулись, а Инна, испугавшись за мужа, побежала к телефону. Через минуту бледная женщина зашла на кухню, держа в руках белый листок бумаги.

– Нашли труп девушки, – начала она, и голос ее сорвался.

Гена схватил листок с адресом морга и рванул к двери. Арсений тут же выскочил за отцом.

– Я с тобой, – тихо произнесла жена, обнимая бледного Гену.

– Дорогая, оставайся дома с Игнатом. Я тебе позвоню, – так же тихо ответил муж и вышел из квартиры.

Инна прислонилась к косяку двери и застонала.

– Отец, я поведу, – произнес Арсений и взял ключи из холодных рук отца.

Геннадий безразлично пожал плечами и отвернулся от сына. Тошнота подкатывала к горлу, и у него не было сил справиться с ней. Через несколько секунд его вырвало прямо на колесо автомобиля. Молодой человек тут же вытащил носовой платок, подал отцу, придерживая мужчину рукой.

– Ты как? – обеспокоенно спросил сын.

– Я выдержу. Поехали.

Шины зашуршали по асфальту.

Через сорок минут Геннадий и Арсений входили в здание морга. Сын крепко держал Покровского под руку. Страх за отца вытеснил все мысли из головы молодого человека. «Только бы он выдержал все испытания, выпавшие на его долю, – думал заботливый юноша. – Эти волнения убьют его».

Патологоанатом подвел предполагаемых родственников погибшей к столу и откинул простыню. Перед ними лежала миловидная черноволосая девушка.

– Это не она! – закричал Гена, а потом засмеялся. Нервы убитого горем отца не выдерживали, по постаревшему лицу катились слезы.

– Принесите успокоительное, – скомандовал молодой врач и усадил Гену на стул. Патологоанатом бросился исполнять неожиданный приказ, и через несколько минут Покровский пил капли, разбавленные водой. Он постепенно приходил в себя.

– Это не Зоя, – снова повторил Гена, но уже спокойным тоном.

– Все будет хорошо, папочка, – прошептал ему сын. – Мы найдем ее.

Арсений вывел из здания обессилевшего Геннадия. Мужчины остановились возле машины и глубоко вдохнули ночной воздух.

– Я люблю ее, – неожиданно произнес молодой человек.

– Я знаю, – в ответ сказал мужчина. – Я тоже ее люблю.

Освободившись от груза невысказанных чувств, отец и сын обнялись. Черное небо накрыло город плотной пеленой.

Глава 29

Здоровье Покровского-старшего все больше и больше тревожило Инну и Арсения. Мужчина почти не спал по ночам. Жена давала ему легкие седативные средства, которые помогали мужу задремать хоть ненадолго, но как только сновидения вторгались в его воспаленный мозг, он вскакивал в постели – холодный пот струился по его спине, а биение сердца заглушало все внешние звуки.

Разбитый, бледный, измученный Геннадий выходил на кухню и до самого утра задумчиво смотрел в окно. На небе занималась заря.

Арсений ставил себе будильник на шесть утра, чтобы перед приемом успеть заехать к пожилой няне в больницу. Стараясь не разбудить дом, он тихонько проходил на кухню и неизменно видел там сидящего, как изваяние, отца.

– Папа, ты бы отдохнул, – тревожился молодой мужчина, присаживаясь на стул.

– Найдем Зойку – отдохну.

– Если ты будешь так продолжать… – начал было сын.

– Как продолжать? – Геннадий повернул бледное лицо с черными кругами под глазами к говорящему.

– Хоронить себя заживо. Так вот, если ты будешь так продолжать, то Зойку найду уже я один.

– Что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты внимательнее относился к своему здоровью, папа. Я тебя очень люблю, ты мне нужен. И Инне, и Игнату ты нужен. А главное – ты нужен нашей Зайке.

Гена махнул рукой, эти разговоры утомляли. Мужчина знал, что через час выйдет Инна и начнется то же самое. Вздохнув, он решил съездить на студию, где не был с того момента, как пропала дочь. Руководство вошло в положение, тем более что в летние месяцы никогда ничего не снимали, а показывали повторы. Но сейчас была осень, а значит, пришло время возвращаться.

Покровский ехал с новой идеей – ему хотелось сделать такое ток-шоу, которое бы помогало искать пропавших людей. Пока он общался с правоохранительными органами по поводу исчезновения дочери, он видел, как много семей потеряли своих родных. Милиция не может искать всех сразу, потому что не обладает достаточным штатом сотрудников и не располагает необходимым бюджетом. Делом семьи Покровских занимались лучшие кадры, но это только потому, что и Геннадий, и Ник заплатили хорошую сумму денег. А ведь сколько семей, которым не по карману купить детектива! И сейчас Гена обдумывал идею создания такого телепроекта, в который обращались бы люди, нуждающиеся в той же помощи, в какой нуждался сам ведущий. Еще много было нюансов, требующих дальнейшего размышления и обсуждения, но зерно уже попало на благодатную почву, и надо было лишь удобрять его, чтобы оно проросло.

После напряженного рабочего дня Гена приехал очень уставшим и голодным. Уже за столом он почувствовал, что засыпает, и, поцеловав жену, отправился в комнату. Когда Инна зашла, ее муж крепко спал. Женщина улыбнулась: «Слава Богу, сегодня он впервые заснул самостоятельно, без лекарств. Неужели работа пошла ему на пользу?» Но ночью мужчина опять проснулся от кошмара, который терзал его мозг.

В тот день Гена чувствовал себя особенно уставшим. Боль сдавливала виски, затылок ныл, любое движение давалось с трудом. Покровский даже хотел уехать домой, но на этот день были назначены съемки. На ведущего наложили грим, пытаясь в его серое лицо с синяками под глазами внести человеческие краски. Но если внешний вид можно было исправить, то внутреннее состояние коррекции не поддавалось. Ценой нечеловеческих, по мнению Геннадия, усилий съемочные три часа завершились, и мужчина, не снимая грима, вышел к машине. Шум в ушах заглушал звуки окружающей его действительности. «Надо ехать домой», – решил Покровский и сел за руль.

Когда до дома оставалось не более пяти километров, густая пелена встала перед глазами, а руки свело судорогой. Водитель съехал на обочину и остановился. «Я не могу вести машину, – подумал Гена и полез за телефоном. – Надо позвонить сыну».

Арсений примчался прямо из института лечебного питания, где вел прием. Молодой человек почти ничего не понял из того, что в трубку бубнил родной голос, но почувствовал, что Гене очень плохо. Машину отца врач увидел на обочине шоссе – в салоне без сознания лежал Покровский.

«Скорая помощь», слезы Инны, которая приехала, как только пасынок позвонил ей, и диагноз врачей «инсульт» – все смешалось в тот день. Тревожные часы ожидания, пока специалисты приводят в сознание их любимого человека, были похожи на месяцы. Инна ходила взад-вперед по коридору, а внимательный Арсений старался успокоить ее, приносил то кофе, то минеральную воды, то кусочек шоколадки. Наконец, показался дежурный врач.

– Он пришел в себя. Один из вас может пройти к нему.

Арсений пропустил Инну – присутствие жены важнее для больного, а сам прошел в ординаторскую – поговорить с персоналом больницы.

В тот день с самого утра за Зариной прибежали мальчишки и громко начали что-то говорить по-цыгански. Старушка кивнула головой и пошла собирать травки и порошки.

– Красавица, – крикнула хозяйка дома, – тут соседка рожает, Анна, я пойду помогу ей разрешиться от бремени. Ты уж тут сама…

– Хорошо, – ответила Зоя и погладила свой большой живот. Ей самой рожать предстояло совсем скоро – по ее подсчетам, недели через две.

Девушка еще немного полежала в кровати, а потом все же решила выйти на улицу. «Вдруг мои охранники тоже убежали принимать роды», – почему-то подумалось Зайке, и она радостно улыбнулась. Зоя выглянула на крыльцо – несмотря на то что начиналась осень, ярко светило солнце и дул теплый ветерок. Рядом с домом никого не было. Не веря своим глазам, будущая мать вылетела за дверь и не заметила, что одна ступенька крыльца сломана. Нога молодой женщины попала в дырку, которая образовалась в прогнившей доске, острые края древесины впились в ее стройную ножку, до крови ободрав нежную кожу, а сама Зоя по инерции полетела вперед, упав прямо на живот. Раздался дикий крик.

Цыгане-охранники бросили новую доску, которую стругали за домом, и поспешили к крыльцу. Их пленница лежала на земле, а ее нога до сих пор торчала в ступеньке. Чернявый молодой человек поспешил к пострадавшей и начал поднимать ее, однако женщина тут же заорала от боли и схватилась за живот. Второй, не стесняясь, поднял пеструю цыганскую юбку Зои и увидел, что по молодым стройным ногам течет какая-то жидкость с кровью. Оба мужчины действовали быстро: один бросился бежать, а второй резкими движениями раздирал обломки ступеньки, чтобы освободить пострадавшую. Как только задача была выполнена, мужчина подхватил рожающую и отнес ее на кровать, потом тут же поставил на плиту ведро с водой, нашел таз и начал вытаскивать какие-то тряпки из шкафа хозяйки.

Зою раздирала боль. Она следила за происходящим сквозь розовую пелену, застилающую взор, и чувствовала, как постель, на которой она лежит, становится мокрой – что-то теплое и липкое вытекает из нее в огромных количествах.

Открылась дверь, и в комнате появилась Зарина. За ней следом прибежали еще несколько цыганок. От их пестрых юбок у Зои помутилось в глазах. Сквозь истошный крик роженицы, истекающей кровью, слышались четкие команды старой цыганки. Женщины молча выполняли их и действовали при этом настолько четко и слаженно, что казалось, будто они танцуют в какой-то хорошей постановке.

Волна боли снова прошлась по худенькому тельцу Зои, и она начала терять сознание, однако звонкая пощечина привела ее в чувство.

– Ты рожаешь, – строго сказала ей Зарина, разведя Зоины ноги в стороны. – Будь в сознании и работай. Я тебе помогу.

Зоя опять закричала.

– Не ори, – продолжила старая цыганка, поднося таз с теплой водой. – Так ты расходуешь силы, а они тебе еще понадобятся.

Девушка кивнула головой, но тут же снова закричала. Зарина склонилась над лицом роженицы и уставилась своими черными глазами. Зойке казалось, что она тонет в этом странном взгляде.

– Повторяю, не ори, – говорила Зарина, смотря в глаза своей подопечной. – Когда ты кричишь, ты теряешь много крови.

Зоя кивнула головой и следующую схватку постаралась просто «продышать». «Умница», – услышала девушка. Перед глазами блеснул острый нож, Зарина ловким движением разрезала промежность и слегка надавила на живот.

– А теперь тужься, моя хорошая, – услышала Зайка и напрягла все свои мышцы. Она почувствовала, как что-то мокрое выскользнуло у нее между ног.

Зарина приподняла младенца, у которого между ног болталась пуповина. Зоя во все глаза смотрела на это грязное сморщенное существо и не верила, что это ее дочь. Старуха быстрыми движениями прочистила рот и носик новорожденной и легонько шлепнула ее по попке. Раздался детский плач. Зарина и цыганки улыбнулись. Женщина среднего возраста взяла младенца, а Зарина склонилась над Зоей.

– Давай тужься еще, надо послед родить.

Зоя напряглась и в этот момент почувствовала, как что-то произошло там, внутри нее. Старуха забегала, засуетилась, присутствующие женщины вдруг запричитали, а Зоя смотрела и не понимала, что происходит. Она словно летала по воздуху, и ей было так легко и спокойно. Старая цыганка ковырялась у нее внутри, а лужа крови на полу становилась все больше и больше.

– Девочку назовите Зойкой, – еле слышно произнесла мать ребенка. Гул в комнате исчез, и наступила зловещая тишина. – Найдите моего отца, Геннадия Покровского.

– Молчи, – шикнула Зарина.

– Девочку зовут Зоя, – повторила истекающая кровью роженица и закрыла глаза.

Жизнь ушла из ее молодого тела.

Глава 30

Первыми словами, которые произнес Геннадий Покровский, пришедший в себя, были «Моя жизнь закончена».

– Ну что ты, милый, – успокаивала мужа Инна. – Ты восстановишься, все будет хорошо.

– Моя жизнь закончена, – повторил мужчина.

Инна смотрела на любимого: левая сторона тела была парализована, даже лицо пострадало – рот с левой стороны был опущен, словно мужчина плакал, а из уголка текла слюна. «Да, все это тяжело, – думала женщина, гладя руку Гены, – но это же не конец света. Главное, что он жив».

Когда Арсений зашел в палату к больному и увидел его потухший взгляд, то почему-то подумал: «Зойка умерла». Сын положил голову к больному на постель и заплакал, из глаз отца тоже покатились слезы.

За два месяца Покровский почти полностью восстановился. Зная все вероятные последствия инсульта, Геннадий очень внимательно отслеживал свое состояние. Больше всего его волновала возможность нарушений в рассудке, однако эта часть головного мозга, к счастью, оказалась не задета. Хуже дело обстояло с физической стороной болезни – целых два долгих месяца Гена разрабатывал руку и ногу, восстанавливал дикцию, боролся с парезом лица. Тело поддалось – мужчина нормально ходил, не прихрамывая, рука тоже действовала, но лицо не менялось.

«Будто я всегда буду плакать по Зайке», – думал теперь уже бывший телеведущий, разглядывая свое отражение в зеркале.

Зарина отнесла маленькую Зоечку к Анне, которая в этот же день благополучно разрешилась от бремени. Женщина родила здоровенького сына, уже четвертого в их семье.

– Позаботься о крошке, – тихо произнесла старуха, протягивая кулек кормящей матери. – Это ненадолго. Я немного окрепну и найду деда этой малышки, я знаю его имя и фамилию.

– Хорошо, Зарина. – Анна приняла новорожденную и приложила ее к своей груди. Ротик тут же нашел сосок, из которого текло молоко, и прилип. Анна засмеялась и поцеловала черный пушок на головке младенца.

– Вот и хорошо, – вздохнула старуха и, сгорбившись, пошла к своему дому. Умершую надо было похоронить.

Возле дома Зарины молодые цыгане, еще вчера охранявшие Зою, строгали могильный крест.

Прошло пять месяцев. Геннадий зашел в комнату сына и сел возле него на стул.

– Сынок, – начал он. – Я не могу больше работать на телевидении, и мне безумно жаль уходить оттуда проигравшим. Я еще не так плох, как кажется, но перед камерами не появлюсь, поэтому предлагаю тебе оставить медицину и заменить меня на площадке. Я уверен в тебе – ты отличный врач и замечательный человек, ты справишься со всеми сложностями, которые могут возникнуть. Я всегда буду рядом с тобой, буду работать над сценариями, находить новые темы, но воплощать их в жизнь предлагаю тебе. Что ты скажешь?

Арсений растерялся – он совсем не хотел оставлять обожаемую медицину, однако пойти против воли отца, пережившего так много потрясений за прошедший год, не мог.

– Я согласен, папа, – наконец произнес молодой человек.

Кривая улыбка озарила лицо Покровского.

– Только я хочу попросить тебя взять мою фамилию – ты будешь достойным продолжением нашей династии.

Арсений никогда не хотел менять фамилию, доставшуюся ему от матери, поэтому просьба Гены была для него проблематична. Но ответ пришел сам собой:

– А ты не будешь против, если у меня будет двойная фамилия?

– Конечно нет, – Покровский оценил верность сына памяти умершей матери. – Ты очень хороший человек.

Первое время съемки проходили тяжело – Арсений пугался камер, часто сбивался и терялся в сложных ситуациях, однако постоянная поддержка отца, его вера в силы сына все-таки сделали из Покровского-Симонова хорошего телеведущего. В следующем сезоне в эфир вышел новый формат программы.

Галина, как всегда включавшая телевизор в надежде увидеть своего любимого, растерялась, когда на экране возник молодой телеведущий. Тревога закралась в душу женщины, и она стала разыскивать информацию, которая бы объяснила уход Геннадия. Нигде ничего не писалось и не говорилось. Молодая цыганка вдруг поняла, что своим необдуманным поступком она причинила вред тому, кого любила всем своим страстным сердцем. Она вспомнила, как на день рождения Геннадия она задумала страшную месть – Покровский своим уходом украл у нее дитя, значит, и она должна сделать то же самое, чтобы мужчина испытал такую же боль, что и она тем страшным вечером. Понимая, что к Игнату Гена не испытывает сильных эмоций, а с Арсением женщина просто не справится, она остановила выбор на Зойке. Бросив горячую головешку на шатер во время фейерверка, Галина воспользовалась суматохой: она подошла вплотную к беременной девушке, вколола ей в шею снотворное и быстро вытащила за пределы усадьбы. Лишь одно затруднение возникло по дороге – в сумочке похищенной зазвонил мобильный телефон. Галина не растерялась – она быстро вытащила источник звука, выключила его, а потом просто выбросила в первый попавшийся на пути водоем.

Приехав в свой табор, Галина нашла братьев и наказала им следить за пленницей. Старухе Зарине женщина объяснять ничего не стала, просто попросила ухаживать за беременной Зоей, да и не нужны были никакие объяснения – цыгане всегда стоят друг за друга горой, и если кто-то что-то делает, значит, это так нужно.

Дальнейших планов у цыганки не было, она просто хотела причинить боль Гене, но теперь, чувствуя, что с любимым произошло несчастье, женщина села за руль и отправилась в табор.

Зарина встретила Галину молчанием. Братьев возле дома старухи не было, а в комнате звенела пугающая тишина.

– Где девушка? – спросила гостья, даже не поздоровавшись.

Зарина кивнула в сторону окна – возле дома возвышался могильный холмик с деревянным крестом.

– А ребенок?

– У Анны, – тихо ответила Зарина.

Галина молча направилась к дому соседки, а старая цыганка кряхтя пошла за ней.

Анна вышла встречать гостей с младенцем на руках. Галина тут же кинулась к этому крошечному созданию, но мать ловко спрятала ребенка за спиной.

– Это мой сын, – жестко произнесла женщина. – Девочка спит.

– Значит, родилась девочка? – спросила похитительница. – Доченька моя.

Зарина встала на пути Гали.

– Это не твоя дочь, – сказала старуха и преградила вход.

– Я ждала этого ребенка, – резко ответила женщина. – Девочка – моя!

– Девочка останется здесь, пока я не найду ее родственников. Ты и так принесла много горя их семье, уходи, не бери еще один грех на душу. Тебе и так придется перед Богом отвечать за свои поступки.

Галина резко развернулась и ушла.

Глава 31

Мысль забрать ребенка Зои преследовала женщину. Ей казалось, что если она вернет Покровскому его внучку, соврав, что выследила похитителей, то у Геннадия снова проснутся чувства к ней. Через какое-то время она начинала сомневаться в правильности решения: «Вдруг дело до сих пор не закрыто? Тогда следователи точно выйдут на меня. И Гена даже пальцем не пошевелит, когда меня упекут в тюрьму. Нет, возвращать девочку слишком опасно». Цыганка успокаивалась, однако потом снова начинала мечтать, как ее любимый обрадуется возвращению ребенка, как обнимет ее, как поцелует.

Желание любви взяло верх, и Галина отправилась в табор. Остановив машину подальше от деревеньки, она осмотрелась: мальчишки носились по лугу и во что-то играли, мужчин не было видно, скорее всего они уже уехали в город, Зарина сидела на лавочке возле дома и раскладывала карты.

– Хорошо, – сказала сама себе Галя, – если Анна дома, то я с ней справлюсь, лишь бы не успела никого позвать на помощь. Но вроде все заняты своими делами, значит, мне никто не помешает.

Женщина пробралась к дому, где росла крошка, и затаилась. Она пыталась угадать, в какой момент будет наиболее безопасно пробраться внутрь. Тут на крыльце показалась хозяйка – она несла таз с мокрым бельем на пруд, полоскать.

Хлопнула калитка, и Галя вылезла из своего укрытия.

– Вот это удача, – прошептала она и прошла в дом.

В люльке лежали младенцы, как две капли воды похожие друг на друга – маленькие, с черными волосиками и черными глазками. Женщина остановилась – как понять, кто из них девочка? Тут снова хлопнула калитка, и Галина поняла, что времени на размышления у нее нет. Она схватила малыша, который лежал поближе, и метнулась в сторону огородов. Она летела с огромной скоростью, перепрыгивая через грядки, но все равно услышала истошный крик матери.

– Не догонят, – сказала себе похитительница, прижимая драгоценную ношу.

В машине ребенок надрывался от плача, а цыганка давила на педаль газа, даже не поворачивая голову в сторону малыша. Лишь подъехав к дому, где она снимала квартиру, женщина перевела дыхание.

– Ну, пойдем, моя хорошая, – заворковала она, – сейчас я тебя покормлю, переодену.

Положив на кровать орущего младенца, Галя разворачивала пеленки. Когда кроха оказалась голенькой, женщина застыла от изумления – перед ней лежал мальчик.

– Боже! – застонала цыганка. – Что мне делать? Если меня найдут, то в лучшем случае проклянут, в худшем – сразу похоронят где-нибудь в лесу. Когда дело касается их детей, цыгане очень жестокие.

Она села и задумалась – дальнейшая жизнь пока представлялась ей с трудом. «Ладно, – решила Галина, – Бог отвел в который раз меня от Геннадия, значит, именно так нужно. Не буду обманывать судьбу – приму то, что мне дала жизнь. У меня теперь есть сын, которого я назову Геночкой. В этого мальчика я вложу всю ту любовь, которая предназначалась его взрослому тезке. Жаль только, в табор не могу вернуться… Значит, ребенка придется регистрировать… Но об этом я подумаю завтра».

Когда Зарина узнала о том, что произошло, она сразу догадалась, чьих рук это дело, однако упорно молчала. С одной стороны, ей было очень жаль беспутную Галину, которая творила преступления не по злости, а потому что страсть вытеснила разум. С другой стороны, старая цыганка понимала, что если она раскроет рот и поделится своими предположениями, то рано или поздно вся история выйдет наружу, а это опасно. Так или иначе, но правоохранительные органы все-таки найдут деревню Урюк, в которой умерла беременная девушка, тогда в лучшем случае табору снова придется кочевать по России и искать себе место ночлега, в худшем – многие цыгане попадут в тюрьмы, пойдут по этапу или будут убиты при попытке бегства. Значит, надо все оставить на волю Божью…

Анна очень горевала из-за пропажи сына, однако необходимость заботиться об оставшихся детях заставляла женщину продолжать жить. Да и маленькая Зоя, смугленькая и черненькая, как цыганочка, растопила лед в сердце отчаявшейся матери.

Через полгода старуха Зарина умерла и унесла с собой тайну появления девочки в их таборе.

Галина тем временем переехала в Ростов-на-Дону, где всеми доступными для цыганки путями получила паспорт, зарегистрировала сына и обзавелась необходимыми для жизни в социуме документами.

Глава 32

Прошло пять лет.

Ток-шоу отца и сына Покровских закрыли из-за упавшего рейтинга. Сын снова вернулся в медицину, занялся написанием докторской диссертации, много практиковал и даже получил грант на исследования, которыми занимался. Геннадий очень гордился старшим сыном, однако собственное бессилие и бесполезность сводили его с ума. Иногда ему казалось, что было бы лучше умереть, чем влачить такое жалкое существование, однако поддержка старшего сына и жены держали мужчину на плаву.

– Папа, – говорил Арсений, – тебе нужно найти дело. Я уверен, что осталось на этом свете еще то, что тебе интересно. Может, тебе снова заняться медициной?

– Ты что? – воскликнул Гена. – Я не занимался этим с самого окончания института. Я все растратил на телевидение.

– Ну и что? – уговаривал практикующий доктор. – У тебя феноменальные знания.

– Ага, поверхностные, – сокрушался мужчина. – Я же променял медицину сначала на журналистику, потом вообще…

Гена махнул рукой.

– Папа, я уверен, что как только ты поверишь в свои силы, ты сразу же найдешь верное решение.

– Спасибо тебе, сын.

Через несколько дней Геннадий ехал за Игнатом, который стал заниматься хоккеем. Стадион находился на другом конце города, но сын проявил такую небывалую для него твердость в решении выйти на лед, что родители вынуждены были уступить, но с одним условием – на тренировки мальчик будет ездить самостоятельно, а обратно либо мать, либо отец будут забирать его на машине. Игнату такое условие показалось очень приятным, поэтому он легко согласился.

Вечерний город стоял в привычной пробке, но мужчина не спешил – до окончания тренировки оставалось более 40 минут. Он включил радио, настроил «Эхо Москвы» и откинулся на спинку – мелодии заполняли салон автомобиля. Песня закончилась, и рука мужчины потянулась, чтобы переключить радиостанцию, однако замерла в воздухе. В прямом эфире звучал призыв собрать деньги на операцию маленькой девочке – ведущий рассказывал о диагнозе, прогнозах, а также называл номер расчетного счета, куда желающие откликнуться на беду могут отправлять деньги. Гена быстро записал произнесенные цифры и положил листочек на пассажирское сиденье. Какая-то неясная мысль витала в голове, было что-то, что никак не могло оформиться в законченное предложение. «Я бы не так построил это обращение, – размышлял мужчина. – Было бы хорошо сделать что-то вроде радиодневника. Можно ежедневно рассказывать о детях, которые нуждаются в помощи, об их самочувствии, о настроении, мечтах, желаниях, фантазиях. Тогда радиослушатели будут живо интересоваться судьбой больных деток и желание помочь тем, кого они уже хорошо знают через рассказы, станет естественным. Но, кстати, помогать можно не только деньгами. Иногда пациентам нужны какие-то медикаменты, или вещи, или бинты. А может, просто забота и ласка, если мама с папой далеко. Надо просто суметь сорганизовать людей, ведь вокруг так много отзывчивых и желающих помочь».

Идея показалась Геннадию настолько удачной, что он решил обязательно воплотить ее в жизнь. Вернее, он хотел предложить руководству радиостанций попробовать сделать радиошоу в таком формате. Когда Покровский набирал номер телефона одного из крупнейших продюсеров, имеющего влияние на несколько телеканалов и радиостанций, он думал только о том, что его вариант сможет помочь детям, находящимся в критическом состоянии. Мужчина уже доехал до стадиона, но продолжал рассказывать своему знакомому об идее, причем по мере разговора рождались все новые и новые варианты – вырисовывалось очень успешное предприятие, чего не мог не отметить продюсер.

– Гена, а ты не хочешь по старой памяти стать ведущим?

– Алексей, ты что? – удивился Покровский. – Ты же знаешь, что со мной произошло.

– Ты со мной целый час разговаривал хорошо поставленным голосом. Да, твоя дикция не идеальна, но ты очень правильно строишь диалог, хорошо разбираешься в медицине, у тебя огромный опыт работы в прямом эфире. Тем более именно ты предложил эту грандиозную идею. Мне кажется, что лучше тебя мне никого не найти.

Гена растерялся. Игнат стоял возле машины и стучал клюшкой по стеклу, привлекая к себе внимание отца, однако мужчина полностью погрузился в разговор и не слышал ничего, что происходит вокруг.

– Я не принуждаю тебя, Гена, – слышалось в трубке, – но ты подумай. В любом случае я включу тебя в коллегию, которая будет заниматься проектом.

Через месяц стартовало радиошоу «Поможем детям», из радиоприемников послышался голос когда-то известного шоумена Геннадия Покровского.

Глава 33

Галина проснулась и поцеловала мужчину, спящего рядом с ней. Несколько лет назад она встретила Валеру и поняла, что всю жизнь ждала именно этого человека. Взаимные чувства раскрасили до этого унылую жизнь яркими красками. Галина купалась в новых эмоциях и ощущениях, а всю материнскую любовь отдавала сыночку Геночке.

Женщина накинула легкий халатик и подошла к мальчику – ребенок метался по кроватке. Прохладной рукой заботливая мать дотронулась до лба ребенка – он был горячий. Галя нахмурилась и прошла на кухню, чтобы поставить чайник. «Надо будет снова вызвать врача», – успела подумать цыганка, и ее стошнило.

– Боже мой, – шептала она, вытирая пол, – я тоже чем-то заболела. Наверное, это я заразила сына. Да что ж это такое? Он у меня почти полгода не выбирается из болезней.

Валера услышал, что на кухне что-то произошло, и поспешил к жене.

– Милая, что случилось? – В воздухе витал неприятный запах.

– У Гены опять жар, – сказала Галя и расплакалась.

– Я позвоню в поликлинику, вызову врача. Это его тошнило?

– Нет, меня, – потупила взор женщина.

– Ты заболела? Тебе плохо? – разволновался муж. – Я отвезу тебя ко врачу.

– Милый, успокойся, я схожу сама, а ты останься с сыном.

Галина прошла в кабинет терапевта. Пожилая женщина пощупала пульс, померила давление, послушала легкие.

– Все в норме, мне кажется, – сказала врач. – Но я вам дам направление на анализы. У вас возьмут кровь, мочу и проверят на возможные инфекции. И еще я бы посоветовала вам показаться гинекологу – иногда женские проблемы могут выражаться самыми изощренными способами.

– У меня сын болеет, – грустно сказала пациентка. – Я не могу в очереди сидеть. Я сейчас сдам анализы и побегу к нему.

– Подождите, – остановила терапевт женщину. – Сходите к моей сестре, она вас примет без очереди. Я сейчас ей наберу.

Точная копия терапевта пригласила бледную Галю к гинекологическому креслу.

– А что мы такие бледненькие? – весело спросила врач.

– Кровь брали, из пальца и из вены. И мне нехорошо опять стало.

– Опять? Ладно, разберемся. Когда у вас были последние месячные? – задала традиционный вопрос гинеколог, пока пациентка раздевалась и залезала на кресло.

– Не помню, – честно ответила Галина.

– Это как такое может быть? Что за неуважение к своему организму?

– У нас так в роду принято, – потупившись, ответила цыганка. – На этом с подросткового возраста не акцентируют внимания, поэтому, когда вырастаешь, привычно об этом не думаешь.

– Посмотрим, посмотрим, – приговаривала врач, щупая Галю. – Матка увеличена, думаю, что недель десять беременности. Но давайте-ка мы на УЗИ с вами сходим.

Галина спешила к Валере с радостной новостью. Возле подъезда стояла машина «Скорой помощи». Почувствовав неладное, женщина вбежала на этаж и распахнула дверь – доктора клали Гену на носилки.

– Что с моим сыном? – закричала мать.

– В больнице выясним, собирайтесь, – пожилой врач говорил спокойным тоном, чтобы избежать истерики.

Валера кинулся собирать вещи, которые могут пригодиться жене с ребенком, Галина ворковала с мальчиком.

Через два часа из лаборатории поступили результаты анализов, и врач пригласил родителей Гены в кабинет.

– У вашего сына тяжелое онкологическое заболевание, мы бессильны ему помочь. Шансы на выживание у него могут быть лишь за границей или в Москве.

Галина расплакалась, а Валера успокаивал любимую женщину и обещал, что обязательно что-нибудь придумает. Пара возвращалась домой, и мужчина включил радио в надежде хоть немного отвлечь супругу от тягостных мыслей. Вдруг цыганка услышала когда-то любимый до боли голос, который рассказывал о том, как проходит лечение девочки Оленьки, лежащей в детском онкологическом отделении.

– Гена! – закричала женщина. – Это Геннадий Покровский! Надо срочно звонить ему.

К сожалению, телефона, по которому можно было позвонить в прямой эфир, она не услышала, но попросила мужа найти способ связаться с этой радиостанцией. Валера, не очень понимающий, что происходит с его женой и откуда она знает ведущего, тем не менее решил не задавать лишних вопросов. В конце дня Галина смотрела на тетрадный лист бумаги с заветным номером.

Глава 34

На следующее утро, мучаясь от токсикоза, обеспокоенная мать размышляла, как лучше поступить. Ее мучила совесть, ведь сейчас она хочет, чтобы мужчина помог ей спасти ее сына, хотя когда-то она жестоко отняла у него дочь. «Как я обращусь к нему? – страдала женщина. – Что я скажу? Имею ли я право просить помощи у человека, которому сделала так больно? Но с другой стороны, мой сын, который ни в чем не виноват, умирает, и если я не сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти мальчика, то грош мне цена».

– Добрый день, вы в эфире программы «Поможем детям». Слушаю вас, – поставленным голосом произнес Покровский.

– Здравствуйте, меня зовут Галина. И моему сыну нужна помощь. В Краснодарском крае у нас нет возможности победить эту страшную болезнь, но нам сказали, что в Москве у него будут шансы выжить.

– Оставьте, пожалуйста, свой телефон, я свяжусь с вами после завершения эфира.

– Спасибо.

Галина смотрела на трубку, из которой только что звучал прежде любимый голос мужчины. Сейчас она слышала только стук своего сердца, а мыслями унеслась в далекое прошлое, где она была счастлива с Геной. Она вспоминала жаркие страстные ночи, поцелуи и объятия, и слезы катились по ее щекам. Вдруг раздался телефонный звонок.

– Алло? – осторожно произнесла цыганка.

– Галя, это ты? – голос Покровского звучал так близко, словно он был в соседней комнате.

– Да, Гена.

– Что случилось?

– У моего сына рак. Здесь врачи отказываются его лечить. Говорят, что надо ехать в Москву, а у меня никаких связей нет. Там же очереди, а у нас не так много времени.

– Галина, я сейчас свяжусь с онкологическим центром на Каширском шоссе и узнаю, смогут ли взять мальчика в ближайшее время. На всякий случай вышли мне все результаты его анализов по электронной почте. Я продиктую адрес.

– Спасибо, Гена. Я записываю.

Через две недели Галина везла маленького Гену в Москву. Покровский выполнил обещание – ребенка готовы были взять. Валерий оставался в Ростове, потому что не мог оставить дела, но обещал, что как только освободится, то сразу же приедет.

«Надо будет встретиться с Геной, поблагодарить его, – думала женщина, выходя из корпуса больницы. – Я уверена, что моего сына спасут, а значит, я обязана Покровскому».

Геннадий вышел из здания и увидел прямо перед собой женщину, с которой когда-то изменял жене в надежде убежать от своих чувств к Зойке. Его охватил страх – прошлое готово было снова поглотить его, вернуть всю боль, которую он испытал когда-то. Мужчина остановился, не в силах сделать шаг навстречу той, которой сам помог несколько дней назад.

Когда он услышал голос бывшей любовницы, его охватила паника, но, как настоящий врач, образ которого до сих пор сидел в глубине его души, он заставил взять себя в руки. «Это просто больной мальчик, которому, возможно, кроме меня, никто не поможет. Значит, надо убрать эмоции подальше и выполнять свою работу. Именно для этого я здесь и нахожусь». При телефонных разговорах Гена был собран и спокоен, однако к встрече лицом к лицу оказался не готов.

Галина с ужасом смотрела на перекошенное лицо мужчины. Она вдруг поняла, какую именно боль причинила этому человеку, и чувство ненависти к себе наполнило ее. Она сделала шаг вперед, дотронулась до руки того, кто помог ей в сложившейся ситуации, и тихо произнесла:

– Спасибо тебе… И прости меня…

Покровский молча кивнул головой. Он смотрел на рыдающую мать больного ребенка и понимал, что прошлое ушло и больше никогда не вернется. «Круг замкнулся, – почему-то снова подумалось ему. – Круг замкнулся».

Глава 35

Галя сидела в кабинете лечащего врача.

– У вашего сына лейкемия. Мы стараемся остановить рост раковых клеток, однако время упущено.

– И что же делать? Он умирает?

– Единственный шанс спасти вашего сына – пересадить костный мозг. Я бы хотел предложить вам сдать анализы на совместимость, вы же мать.

– Я не его мать, – разрыдалась Галя.

– Не плачьте, дорогая, – начал успокаивать пожилой доктор. – Мы сейчас начнем искать подходящих доноров, однако, как правило, чужие клетки костного мозга плохо приживаются. Я не знаю вашей истории, но прошу, подумайте, есть ли у вас возможность найти кровных родственников сына.

Галя кивнула головой и вытерла слезы.

«Пришло время собирать камни, – решила женщина. – Я заварила эту кашу, мне ее и расхлебывать».

С этими мыслями женщина направила свой автомобиль в сторону деревни Урюк, надеясь на то, что табор не ушел с насиженного места.

Дети все так же носились по лугу, женщины в цветастых юбках сновали туда-сюда, гуси важно щипали травку. Галина шумно выдохнула: «Слава Богу».

Анна кормила ужином свое многочисленное семейство, дети стучали ложками и звонко хохотали. Маленькая черноволосая девочка первая увидела гостью:

– Тетя, ты кто?

Анна обернулась и взмахнула руками:

– Галка, ты откуда? Ты где пропадала? Твои братья чуть с ума не сошли, когда ты исчезла!

– Анка, нам надо поговорить.

– Садись за стол, поужинаем и поговорим.

– Нет, наедине.

– Зоя, разложи всем картошку. Мальчики, присмотрите за сестренкой, чтобы не обожглась. Я сейчас вернусь.

Женщины сели на крыльцо, и Анна вопросительно посмотрела на гостью.

– Мне очень трудно это говорить, – начала Галя. – Я заслуживаю самой страшной кары, но речь сейчас не обо мне.

– Что случилось?

– Пять лет назад я украла твоего сына. Он все это время был у меня. Я хотела забрать девочку, у меня были на то причины, но Зарина не отдала. Тогда я решила выкрасть ее у тебя, однако поспешила, и в итоге у меня в машине оказался мальчик. Я решила, что Господу Богу угодно именно так, а не иначе, поэтому не стала возвращаться в табор.

– Ты пришла, чтобы я убила тебя? – прошипела Анна. – Ты пять лет ждала, чтобы сейчас мне тут на крыльце исповедаться?

– Анка, послушай, я, быть может, никогда бы в этом не призналась, но случилось несчастье – Гена тяжело болен. Ему срочно нужна пересадка костного мозга. Донором должен быть родственник, именно поэтому я и приехала к тебе. Спаси мальчика, прошу тебя!

– Идиотка! Я думала, что с ума сойду от горя! Тварь! Гадина! – Анна со всей силы колотила Галину кулаками, таскала за волосы, но женщина сидела неподвижно, лишь прикрывая живот руками. Галя знала, что заслужила самой страшной кары, и гнев несчастной матери ей был понятен.

Анна вдруг увидела, как бережно обнимает живот цыганка, отнявшая у нее сына, и остановилась:

– Ты беременна?

– Да, – тихо ответила та.

– Раз беременна, значит, Господь простил. А раз Господь простил, значит, и мне нужно, – быстро встала мать семейства. – Пошли ужинать и спать. Завтра мальчишки поедут с тобой, пусть врачи выбирают, кто больше подойдет. Слава Богу, у меня широкий ассортимент.

Галина благодарно посмотрела на Аню и встала со ступеньки.

Через три недели была проведена операция. Врачи хлопали друг друга по плечам и были явно довольны результатами. Все говорили о том, что у маленького Гены огромные шансы на выздоровление. Галина не отходила от сына ни на шаг, а по вечерам приезжала к Анне и рассказывала о самочувствии ребенка.

– Его послезавтра выпишут, – счастливая мать забежала в дом.

– Я поеду с тобой забирать сына, – глядя прямо в глаза, произнесла Анна.

Галина напряглась, но потом поняла, что не имеет никакого права лишать мальчика общения с родной матерью. Без участия этой семьи он вообще бы не выжил.

– Хорошо, поедем вместе.

– Кстати, я все время хотела спросить, но было как-то не к месту…

– Что?

– Чья Зойка?

– У нее есть родной дедушка и дядя. Именно эта семья в самом начале помогла нам с Геной, когда сынок заболел.

– И что ты хочешь? – настороженно спросила Анна. – Я не отдам дочь никому! Она моя! Я ее вырастила!

– Может, хотя бы познакомим ее с той семьей? – осторожно поинтересовалась Галя.

– Я сказала, нет!

– Хорошо, как знаешь.

Глава 36

Галина и Анна приехали за сыном. Бледного Гену вывезли на каталке санитары. Черноглазый мальчишка улыбнулся матери и потянул к ней ручки, а потом лукаво посмотрел на стоящую рядом незнакомую женщину.

– А это кто?

– Сынок, эту женщину зовут Аня, мы сейчас едем к ней в гости, – спокойно ответила Галя.

Анна выразительно посмотрела на цыганку, но промолчала.

Машина плавно катилась по дороге, Анна на заднем сиденье развлекала мальчика, а Галина погрузилась в свои мысли. «Надо сказать сыну правду, – убеждала себя женщина. – Моя ложь принесла стольким людям горе! Я убила своим поступком дочь человека, которого любила, бедный мой Геннадий пережил такую боль, что до сих пор не оправился от болезни, а мой сынок, смысл моей жизни, чуть не умер!»

Дети выскочили встречать мать, но замерли, когда из машины осторожно вынесли бледненького маленького мальчика. Зоя первая подошла к незнакомцу и протянула ему ручку:

– Я Зоя, а ты?

– А я Гена.

Галина подошла к детям и присела на корточки перед сыном.

– Малыш, сейчас я тебе скажу очень важную вещь. Эта добрая тетя, которая ехала с нами из больницы, – твоя мама, а эти милые ребята – твои братья. Так получилось, что в младенчестве ты оказался у меня, но твоя настоящая семья здесь.

Гена растерялся, а потом вдруг заплакал, но Анна, воспитавшая четверых детей, быстро сориентировалась. Она наклонилась и что-то долго шептала малышу на ушко. Мальчик улыбнулся и посмотрел на тех, кто его окружает:

– А так бывает?

– Конечно, бывает, – улыбнулась Аня. – А теперь идите все в дом.

Галина с Анной остались одни.

– Я сказала ему, что у него теперь есть две мамы, которые обе очень его любят, и он может жить то с одной, то с другой, – мило улыбнувшись, произнесла женщина.

– Спасибо тебе за все. – Галина обняла подругу.

– Подожди здесь, я сейчас приду.

Анна вышла через 20 минут с маленькой Зойкой на руках. Ребенок размазывал слезы по щекам.

– Галя, если ты знаешь, где ее родные, отвези ее к ним. Я не отказываюсь от дочери и всегда буду ждать ее здесь, но малышка должна знать, где ее кровь. Если сможешь убедить родственников Зои привозить малышку ко мне, хотя бы на лето, я буду очень благодарна.

– Анна, ты что? – Галина разрыдалась.

– Так правильно, Галя, так правильно. Зойке я все объяснила и сказала, что всегда буду рада ее видеть.

Галина подъехала к дому Геннадия Покровского и посмотрела на спящую девочку, одетую в яркие цыганские одежды. Страх сковал сердце, но женщина знала, что она должна заплатить по счетам, которые ей выставила жизнь. Она взяла мобильный телефон, вышла из машины, чтобы не разбудить ребенка, и набрала номер.

– Слушаю вас, – ответил Гена.

– Гена, это Галина. Я возле твоего дома, спустись, пожалуйста, у меня серьезный разговор.

По тону женщины Покровский понял, что та хочет сказать что-то очень важное.

– Инна, Арсений, я спущусь ненадолго вниз, не волнуйтесь. Скоро приду.

– Хорошо, любимый, – донеслось из гостиной.

Возле подъезда стояла красивая цыганка с чуть выпирающим животиком. Какое-то неясное волнение теснило грудь, а ощущение радости наполняло сердце.

– Галя, ты ждешь ребенка? – воскликнул мужчина. – Поздравляю тебя! Ты хорошо себя чувствуешь? С сыном все в порядке?

– Гена, прости меня, если сможешь. Твоя дочь умерла пять лет назад в таборе, но у нее родилась здоровенькая девочка, которую назвали Зойкой.

Геннадий схватился за сердце и стал ловить ртом воздух.

– Родной, прости меня. В машине спит твоя внучка, я привезла ее домой.

Слезы хлынули из глаз мужчины, он рванул к машине, распахнул дверь и увидел крошечную девочку, так похожую на его дочь. Гена осторожно поднял драгоценное тельце и прижал к себе.

– Гена, женщина, которая вырастила ее, хотела бы хоть иногда общаться с малышкой, – напоследок крикнула Галина.

Геннадий согласно кивнул головой и побежал в дом, куда снова возвращалось счастье.

– Инна, Арсений, Игнат! – громким шепотом позвал мужчина. – Наша Зойка вернулась!

Три головы появились в дверном проеме – перед ними стоял счастливый мужчина и прижимал к груди маленькую девочку.

Суп из топора

Только тот, у кого есть огонь, варит суп из топора.

М. Шнеерсон

Марте нравились американские небоскребы. Пусть квартира съемная, полупустая, но зато с двадцать седьмого этажа весь мир кажется далеким-далеким. А сейчас к тому же пеструю суету вечернего Манхэттена скрывала пелена дождя. Это успокаивало. Дождевая стена как будто отделила Марту от того, что осталось там, в прошлом. Разрыв с мужем дался ей невероятно тяжело. Не спасали даже молодость и неукротимая энергия. Хотелось лечь и умереть. Только здесь, в Америке, она наконец почувствовала себя свободной. Свободной и любимой. Ее Стив был с ней. Да, ему сорок пять, он взрослый, уверенный мужчина, он старше ее на двадцать лет – но это неважно. Главное – они вместе. Ради него Марта отбросила прошлое, разрушила все, что создавала последние пять лет. И она не жалеет.

Только рана в душе все никак не закроется, все болит и кровоточит. Она так и будет болеть, пока…

Марта прижалась лбом к холодному от дождя стеклу.

– Загрустила? Я же здесь. – Стив обнял ее сзади, слегка уколов жесткой, начинающей седеть бородкой.

Марта постаралась ответить как можно веселее:

– Да вот кормить тебя нечем. – В холодильнике одиноко плесневел кусочек сыра, оставшийся от прежних жильцов, да в буфете скучали несколько чайных пакетиков. – Придется суп из топора варить.

Он вздрогнул, больно сжал ее плечи. Откуда она знает?!

Но тут же взял себя в руки. Она, нежная, яркая – единственная! – конечно, не знает и не может знать, сколько значит для него эта глупая фраза.

– Ничего, я не голоден. То есть голоден, но совсем не так…

Блузка, из глубокого выреза которой так соблазнительно виднелась нежная ложбинка между пышными грудями Марты, полетела в сторону. Молния юбки жалобно скрипнула…

Прикосновения Стива заставляли Марту вздрагивать, погружая в какую-то темную и в то же время огненную глубину. В его руках она чувствовала себя фантастическим музыкальным инструментом, состоящим из множества стонущих от страсти струн. Еще, еще, еще…

Он выматывал ее так, что после любви она мгновенно проваливалась в сон.

Сегодня Марта спала беспокойно. Ей снилась полная веселая женщина, которая держала ее на руках и приговаривала:

– Пойдем, дочка, суп из топора варить.

Но даже во сне Марта точно знала: эта женщина – не мама…

Стив нежно гладил спящую по голове и думал, что эту юную, но уже столько перестрадавшую женщину послала ему сама судьба. Как награду за все испытания, за все беды, за все потери. Теперь у него есть все, чтобы быть счастливым.

Почти все.

Святослав

– Изя, Святослав, ну-ка сядьте как следует! Коленки с сиденья убрать!

Мальчишки покосились на отцовский затылок и более-менее чинно устроились на заднем сиденье потрепанной «пятерки». Только головы их как будто сами собой разворачивались к заднему стеклу, за которым убегала к горизонту серая асфальтовая лента, все дальше и дальше унося их от сверкающих соленых брызг, горячего песка и неправдоподобно яркого неба. Да, смотреть в боковые окна совсем не так интересно. Но с отцом не поспоришь. В свои десять лет Изя и Святослав усвоили это твердо.

Братья были похожи почти как две капли воды. Жаркое солнце Евпатории согнало с Изиного лица голубоватую «сердечную» бледность, и теперь от старшего (пусть всего на пять минут) брата его отличала только худоба.

Но Евпатория отодвигалась дальше и дальше. До дома оставалось всего ничего. Утомленные монотонностью заоконных пейзажей братья приткнулись друг к другу и задремали.

Да и родителей уже клонило в сон. Мать почти умоляла съехать на обочину и немного поспать, но отец был непреклонен: спать дома будем, всего ничего осталось…

…Святослав почти не запомнил районную больницу, куда их доставили после аварии. Они с братом, свернувшиеся на заднем сиденье, практически не пострадали и очень быстро оказались в детском доме маленького провинциального городка Энска.

– Раздевайтесь! – зло сверкнув маленькими глазками, приказала тощая, похожая на крысу медсестра Валентина Павловна. В довершение сходства ее неопределенного цвета волосики были забраны в дохленький хвостик, нервно вздрагивавший при каждом движении.

Изя, из-за болезни уже привыкший бояться врачей, прижался к брату.

– Не бойся. Нас осмотрят, и все, – Святослав старался говорить как можно увереннее, чтобы успокоить младшего, хотя и сам чувствовал, как внутри все дрожит. Ведь, кажется, только что все было замечательно: ласковый Крым, где слабенькому Изе стало заметно лучше, теплый надежный дом, мама, папа… И вдруг весь привычный и уютный мир разлетелся вдребезги…

– Ну кто там еще? – злобно рыкнула медсестра.

Резкие медицинские запахи отступили перед облаком вкусных, почти домашних ароматов. В дверях появилась полная улыбчивая молодая женщина. Взглянув на раздетых мальчиков, она весело воскликнула:

– О! Жидята!

Но это прозвучало не обидно, а совсем по-доброму. Ну да, заметила, что мальчики обрезанные, ну и что? Главное – маленькие, и о них надо заботиться.

– Я тут повариха и нянька, звать меня Олесей. Пошли, я вас искупаю.

Добродушная смешливая хохлушка с первого дня взяла «сиротинок» под свою опеку, став для них почти мамой. Привечала на кухне, подсовывала синенькому от сердечной недостаточности Изе кусочки повкуснее. Хотя изобилием заштатный детдом, конечно, не отличался. Олеся завела на заднем дворе огородик, но сколько она могла вырастить одна? Детдомовское начальство огородик не одобряло, так что помощи ждать не приходилось. Поэтому любимой Олесиной поговоркой было:

– Пойду, детки, варить вам суп из топора.

Всю жизнь потом Святослав-Стив вспоминал добрую Олесю и считал, что ничего вкуснее, чем ее «суп из топора», никогда не пробовал.

Правда, однажды Олесины вкусности едва не довели до беды. Девушка подсунула Изе котлетку и отправила братьев на задний двор, чтобы никто не пристал. Святослав дал бы отпор любому из детдомовцев, но… прямо на плечи младшего откуда ни возьмись прыгнул огромный рыжий кот. Вырвал котлету и так же мгновенно исчез за сараем, оставив Изю с глубокими царапинами на щеке и разорванной нижней губой. Стерва-медсестра зашивала губу «по живому», но малыш даже не плакал. Только дрожал. Олеся весь вечер отпаивала его теплым молоком с медом. Изя успокоился только к ночи, а шрам остался на всю жизнь.

Но ни Олесина забота, ни вкусности, которыми она подкармливала маленького Изю, не помогали. Мальчик таял на глазах. И детдомовская директриса, женщина, замученная жизнью, но добрая, добилась наконец для сироты направления на операцию в хороший кардиоцентр.

Святослав, хотя и не знал ничего о брате, всегда чувствовал, что тот жив, и верил, что они непременно когда-нибудь встретятся.

Тоску от разлуки смягчал старенький «Беккер», стоявший в актовом зале. Несколько клавиш западали, а педаль и вовсе не работала, но мальчик упорно старался «подружиться» с разбитым инструментом, подбирая на слух каждую мелодию, какую только мог вспомнить. Он начал постигать уже тайны левой, аккомпанирующей руки, когда жизнь вновь переменилась.

В заштатный детдом приехала из Америки Ольга Портнова, «ангел из Лос-Анджелеса». Голос у нее был поистине божественный. И хотя женщины-канторы в синагогах не такая уж редкость, послушать Ольгу в Лос-Анджелес съезжались евреи со всей Америки.

Ольга была красива настоящей библейской красотой: огромные сияющие глаза, четкий рисунок губ, нежный овал лица, подчеркнутый строгой прической. Личная жизнь, тем более замужество всегда были для нее чем-то второстепенным. В ее душе и в жизни безраздельно царила Ее Величество Музыка. Причем Ольге мало было петь самой, она хотела создать при синагоге хор мальчиков и приехала в Россию за талантами. И в первую очередь направилась в Энск, где когда-то, еще до эмиграции, жили ее родители.

Послушав, как играет маленький Святослав, Ольга была потрясена. Самоучка? Невероятно. Даже если мальчик не подойдет для хора, такой потрясающий талант надо увозить из этого ужасного места. Начальство, конечно, изо всех сил разыгрывало перед заокеанской гостьей спектакль «наше счастливое детство», но Ольга видела бедных, неухоженных, да просто грязных детей. Гордое заявление директрисы «Банный день каждую неделю!» чистоплотную Ольгу почти шокировало. Ей было ясно: талантливого мальчика нужно спасать, и срочно. Буквально перевернув небо и землю, уже через две недели она вернулась в Энск с оформленными документами на выезд Святослава в США. Даже имя у него теперь было новое, американское – Стив.

Но мальчик, с первой встречи потрясенный красотой Ольги, а еще больше – тем, что она улыбалась совсем как мама, все же твердо заявил:

– У меня есть брат. Изя. Я без него никуда не поеду!

Ольга исчезла еще на десять дней. Обивала пороги, умоляла – но тщетно. Изю уже усыновили, и закон о тайне усыновления охранял его новую семью. Услышав в двухсотый раз жестокое «сведений не даем», Ольга сдалась. Вернувшись в Энск, она солгала впервые в жизни:

– Твой брат умер.

Но Святослав, неведомым инстинктом почуяв фальшь, сказал себе:

– Ладно, пусть, говорите, что хотите. Изька жив, я точно знаю. Вырасту, вернусь за ним.

Когда самолет уносил его – теперь уже Стива – в новую жизнь, он, глядя в иллюминатор, повторял:

– Я найду его, обязательно найду.

Но сперва предстояло освоиться в этой новой жизни, ведь даже говорить придется учиться заново…

Марта

– Берта, ты хорошо подумала? Посмотри на них! Такие две куколки! Уж сколько я младенцев перевидала, а от этих отойти не могу. Хоть покорми, родная же кровь…

– Сами кормите! Я отказ уже подписала. Все, хватит.

Но худенькая пожилая Людмила Николаевна, главный врач роддома, предприняла еще одну попытку:

– Сколько живу, впервые вижу еврейку-шлюху! Берта! Опомнись! Господь тебя покарает! Ведь сама потом начнешь их искать, подумай! Хоть посмотри на них, чтобы запомнить…

– Очень нужно мне их запоминать! Родила – и хватит. Жалко, аборт не успела сделать…

Людмилу Николаевну сентиментальной не назвал бы никто. Потерявшая на войне мужа и маленького сына, навидавшаяся в своем роддоме всякого, она в свои пятьдесят девять была крепче стали. Но беспомощные близняшки, сироты при живой матери, запали ей в самое сердце. Словно схватились за него своими крошечными ручонками.

Конечно, пожилой одинокой женщине почти невозможно получить разрешение на удочерение. Но энергия хрупкой с виду Людмилы Николаевны могла пробить любую стену. Да и главный врач городского роддома – фигура заметная. Практически каждому Людмила Николаевна могла напомнить: я же тебя этими самыми руками принимала, а у тебя жена никак разродиться не могла, кто ее спас? И упорной женщине никто не мог отказать.

Людмила Николаевна назвала девочек Марта и Берта. Она надеялась, что беспутная мать когда-нибудь опомнится, так пусть хоть по имени (фамилию пришлось дать свою) сможет их разыскать.

Бывшая комната погибшего сына превратилась в уютную детскую. Людмила Николаевна выбрала самые веселые – розовые, с забавными медвежатами – обои, нашла хорошую няню, накупила пеленок, распашонок, бутылочек и погремушек. Каждую свободную минуту женщина проводила с малышами. Все говорили, что она помолодела на двадцать лет…

Но счастья Людмиле Николаевне было отпущено всего три года.

– Зачем вы кладете маму в землю? Разве она цветочек? – спрашивала бойкая и смышленая не по годам Марта. Тихая Берта только прижималась к плачущей няне.

– Ох, сиротинки вы горькие! – причитала та. – Ох, Людмила Николаевна, простите меня, грешную, не выполнила я вашу последнюю просьбу! Ни родную мать их не отыскала, ни приемных не нашла… Заберут вас, сиротинок, в казенный дом…

К счастью, в детдоме девочки пробыли недолго. Марта смутно запомнила полную веселую Олесю, которая носила слабенькую Берту на руках и приговаривала:

– Марточка, не отставай, сейчас суп из топора варить будем!

Всего через полгода Марта уже спрашивала у своей новой мамы Эсфири Марковны:

– А где моя сестричка?

– Она поехала к другой новой маме, – отвечала Фира и старалась побыстрее отвлечь малышку. Ведь дети забывают быстро. А для бездетной жены известного художника маленькая Марта стала подарком небес.

– Абрашенька, это не дитя, это просто чудо! – говорила она мужу. – Смотри, какая красавица! А умница!

Абрам Зальцман искренне радовался счастью жены, но все же не терял здравомыслия:

– А с наследственностью у нее как? Нормальная мать ведь ребенка не бросит… Вдруг пьянь какая-нибудь?

– Да что ты такое говоришь, Абрашенька, я все узнала. Мать у нее не пьяница, не больная, просто легкомысленная. По молодости. Но это ведь не наследуется…

Зальцман зарабатывал немалые деньги, и девочку баловали, как принцессу. Поначалу перед обедом Марта все время спрашивала, будет ли суп из топора. Фира Марковна пугалась и изо всех сил закармливала девочку немыслимыми деликатесами.

Удивительно, но при таком воспитании Марта не превратилась в надутую избалованную куклу. Она росла умненькой, веселой и доброй девочкой. Эсфирь Марковна, правда, чрезмерно беспокоилась о ее здоровье: по поводу и без повода таскала по медицинским светилам, пичкала земляникой, в целительную силу которой верила свято.

Едва удочерив Марту, Зальцманы для сохранения тайны переехали в Киев. А когда ей исполнилось двенадцать – в Москву. Где еще девочка может получить достойное образование?

Сначала Марту отвели в балетную студию, но увы! Седая суровая дама с царственной осанкой и девичьей легкостью движений долго крутила девочку во все стороны, заставляя принимать какие-то ужасно неудобные позы. И в итоге вынесла приговор: ни выворотности, ни особой гибкости, ни пластики – никаких балетных данных, забудьте.

Марта не переживала из-за того, что ее признали гадким утенком. Нескладная, как большинство подростков, по-мальчишески плоская, с несоразмерно длинными руками и ногами, она тем не менее излучала какое-то необъяснимое обаяние. Абрам Моисеевич постоянно рисовал свою приемную дочь, видя в ней больше, чем просто внешность. На его картинах неуклюжий «козленок» выглядел грациозной ланью, схваченные острым взглядом талантливого художника движения становились воплощением пластики и изящества.

Он пытался приохотить к живописи и девочку, но рисовать Марта не любила. Не чувствовала цвет, формы на ее эскизах выглядели плоскими, композиция разваливалась. Девочку не интересовали ни карандаши, ни краски. Ей было попросту скучно над белым листом.

Зато языки Марте давались легко. В английской школе она была одной из лучших, французский выучила на факультативе играючи. Такой же игрой она считала точные науки. Учебник математики прочитывала уже в сентябре, как легкий роман. Из-за этой легкости она заскучала и в институте. Сперва заскучала, а потом, почувствовав, что без усердия науки не осилить, решила, что высшее образование – не для нее. Она и переводами заработает.

Тем более после семнадцати Марта вдруг расцвела. Черты лица заострились, точно умелый ретушер добавил изображению резкости. Рот перестал казаться чересчур большим. Серые глаза приобрели зеленоватый оттенок и мерцали из-под потемневших вдруг ресниц почти загадочно. Густые русые волосы посветлели и стали «платиновыми», оттенив смугловатую кожу. Нет, никто не назвал бы Марту классической красавицей, но в ее лице было нечто большее – неодолимая притягательность. Пропорции фигуры тоже не укладывались в классические каноны. Но что каноны? Пышная грудь в сочетании с тонкой талией и узковатыми бедрами заставляли окружающих мужчин нервно сглатывать. И забыть яркую внешность Марты было невозможно.

Эсфирь Марковна, страшно переживавшая из-за нескладности дочки, теперь гордо показывала знакомым ее фотографии и чуть не каждую неделю покупала для своей «принцессы» обновки. Вокруг Марты заклубились поклонники. Эсфирь Марковна особенно отличала среди них Гену, сына их давних друзей – такой приличный мальчик, и вся семья такая приличная. Марта замуж не рвалась, но и «мамочку» огорчать не хотела, ходила с Геной на свидания, в театры, на выставки. Должна же быть у девушки какая-нибудь романтическая история. Хотя бы и скучноватая…

Стив. «Гарольд в Италии»

В Америке Ольга определила талантливого мальчика в еврейскую школу-интернат. И опять он учился лучше всех. А самыми большими праздниками были для Стива ежедневные уроки музыки, особенно сольфеджио.

Ольга часто навещала своего подопечного. И всегда приезжала не с пустыми руками – ей хотелось побаловать Стива, скрасить его одиночество в чужом мире. И вот однажды мальчик увидел на столе красивый длинный футляр.

– О! Это мне? Настоящая скрипка? – воскликнул он с восторгом. Скрипки, которые предоставлял своим воспитанникам интернат, были, как говорят, «фанерные». Стиву нравилось играть, но звук учебных инструментов был плоским, глуховатым, совсем не таким, как в записях, которые мальчики слушали на уроках музыки. И вот теперь у него будет скрипка, которая сможет петь, как поют скрипки на всех этих замечательных пластинках…

– Нет-нет, – остановила его Ольга и открыла футляр. – Это альт. Вам, наверное, на уроках уже рассказывали обо всех струнных инструментах, да? Скрипка – самый популярный из них. Но у альта, он чуть больше по размеру, тембр глубже и богаче.

Но мальчик казался разочарованным. В мечтах он уже увидел себя на сцене, с послушной скрипкой в руках… как Паганини…

Ольга улыбнулась.

– Скрипка, как и женское сопрано, иногда кажется слишком резкой, даже визгливой. Тебе ведь нравится мой голос?

– Очень!

– А он тоже называется альт. Или контральто. И лучшие мальчиковые голоса – вас ведь уже учат петь? – тоже называются альты. Они красивее дискантов. А скрипка… что скрипка? На них учится играть весь ваш интернат. А ты особенный, у тебя будет альт. Великий Берлиоз написал одну из самых красивых симфоний в мире – «Гарольд в Италии». И главная партия в ней – у альта, а не у какой-нибудь обыкновенной скрипки. Вот послушай!

Ольга играла, и Стиву казалось, что еще немного, и сердце его разорвется от этой невыносимой красоты. Горло перехватило, он даже не заметил, как из глаз покатились слезы…

Поздно вечером, свернувшись клубочком под одеялом, он тихо повторял: «Симфония Берлиоза «Гарольд в Италии» для альта». И это тоже было очень, очень красиво и необычно. Он уже мечтал, как сыграет все, все, что написано для этого сказочного инструмента. Сыграет и Моцарта, и Брамса, и Паганини. Но самое главное – он сыграет для Ольги Берлиоза…

«Ты прекрасна, возлюбленная моя!»

В двадцать лет Стив давал в Лос-Анджелесе свой первый сольный концерт. Ольга сидела в зале, одновременно гордясь и печалясь: вот, мальчик вырос, теперь он совсем самостоятельный. Настоящий мужчина…

Стива долго не отпускали со сцены. Выйдя за кулисы и увидев там Ольгу, он засиял и почему-то смутился, чувствуя, как в нем что-то изменилось.

– Ольга! Я так счастлив…

Она обняла своего выросшего мальчика и вместо привычного поцелуя в висок неожиданно для себя самой поцеловала его в губы. Легко, одним касанием, но Стив как будто вспыхнул. Он ведь был так одинок, а она так ласкова. И так красива…

– Ольга… Ольга… пожалуйста… – он запинался, не в силах вымолвить больше ни слова.

– Поедем, – улыбнулась Ольга, почувствовав все одиночество и тоску своего выросшего мальчика.

Она жила одна, в собственном доме. Оба замужества оказались очень недолгими. Первый брак потряс ее тем, что мужчина, который заваливал ее цветами, восхищался ее голосом и даже толпами поклонников, став мужем, вдруг решил, что эта сказочно красивая, чувственная женщина должна принадлежать только ему. Второй муж тоже безумно ревновал ее к занятиям, выступлениям, карьере. Но Жар-птицу в руках не удержишь…

Черный лимузин летел сквозь сверкающие огни вечернего Лос-Анджелеса. Стив целовал Ольгины руки и, случайно касаясь высокой груди, вздрагивал, как от удара током. Он страстно желал ее и в то же время ужасался собственным желаниям.

В роскошном холле Ольгиного дома их встретил огромный рыжий кот. Он громко урчал и лез к Ольге на руки… А Стив как наяву увидел вновь окровавленного, дрожащего, испуганного братишку…

Чуткая Ольга, заметив, как изменилось настроение гостя, превратилась в просто радушную хозяйку. Выпив по бокалу шампанского за успешное начало музыкальной карьеры Стива, они вежливо распрощались.

Но уже в субботу Стив стоял в синагоге и слушал, как поет любимая. Едва дождавшись окончания, он сунул ей записку с адресом и мгновенно скрылся.

Стив ждал Ольгу до позднего вечера. Его первое собственное – после интерната – жилище было очень скромным: крошечная съемная квартирка, небогато обставленная, но идеально чистая. А главное – это был его собственный угол. Но сейчас любимое убежище давило Стива, как клетка. Он метался от стены к стене, несколько раз вставал под ледяной душ, даже начал разговаривать с драгоценным альтом:

– Ну скажи ей, поторопи ее, ты же обещал, что она придет…

Звонок в дверь полоснул по нервам, как удар бича. Стив, казавшийся Ольге таким юным и стеснительным, буквально втащил ее в квартиру и захлопнул дверь. Ни в поцелуях, ни в руках его не было и намека на робость. Оробела скорее Ольга:

– Мальчик мой…

– Не надо! Я уже не мальчик…

Потом они, тесно прижавшись, лежали на его узкой кровати. Стив нежно гладил возлюбленную, зарывался в рассыпавшиеся волосы и говорил, говорил:

– Ты вселенная, любовь, ты весь мир. Ты спасла меня, ты подарила мне музыку, ты подарила мне саму жизнь. Я должен сделать тебя счастливой. Мы теперь всегда, всегда будем вместе…

Ольга смотрела печально:

– Завтра я улетаю на гастроли…

Она вернулась только через месяц, но следующие полгода стали одним сверкающим счастьем. Стив как будто не замечал, что между сумасшедшими, страстными ночами были еще и дни. Он много занимался, он отыграл несколько концертов, критики восторгались взлетом его мастерства и прочили ему мировую славу… Но для Стива все это было как бы между прочим, главное была – она, Ольга. Чуткая, понимающая, невероятно красивая. Огромные глаза, один взгляд которых погружал в сладкую бездну, водопад темных кудрей, белоснежная кожа, высокая шея, нежные плечи, тонкая девичья талия, полные бедра…

– Ты мой альт, моя музыка, – шептал он ей, вспоминая «Песнь песней» царя Соломона: «Ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе…»

Но Ольга даже в буре страстей ясно видела, что у них нет будущего. Да, их тянет друг к другу, как два полюса магнита, но… ему двадцать, ей сорок, и в глазах общества – тем более музыкального общества – подобный союз ужасен. Обнародовать его – значит поставить крест и на ее, и на его карьере.

Она изо дня в день откладывала решение, все отчетливее понимая: Стив ослеплен любовью и ни за что от нее не откажется. Значит… Однажды она уже спасла этого чудесного мальчика, и сейчас вновь должна его спасти. Теперь уже от самой себя.

Farewell…

Сидя у камина в своем роскошном доме, Ольга слушала завывание ветра за стеклами и нервно крутила в пальцах бокал с розовым шампанским, чувствуя, что и сегодня у нее не хватит духу, чтобы сказать наконец все, что необходимо. Стив, чувствуя ее напряжение, попытался разрядить его немудреной шуткой:

– Почему мы сидим, вместо того чтобы лежать? Зачем впустую тратим драгоценное время, отпущенное на любовь?

Его слова прозвучали для Ольги звоном спущенной тетивы. Она поняла: все, пора. Иначе духу так и не хватит. Ножка хрустального бокала с хрустом переломилась в сжатых пальцах.

– Ты правильно сказал – отпущенное. Все, любовь моя, пришло время прощания.

Стив побелел, не в силах вымолвить ни слова. А она почти спокойно продолжала:

– Я скоро выйду замуж, прости. Молчи, молчи. Это был праздник, а теперь наступают будни. Да, я люблю тебя, я даже не знаю, как смогу без тебя жить… Но я смогу. И ты сможешь. У каждого из нас – своя дорога. Двадцать лет разницы – это пропасть, которую не перешагнуть, не перелететь. – Она до крови прикусила губу. – Спасибо тебе. И – прости меня. – Она налила полный бокал, расплескав половину, залпом выпила. – Прости, я тебя обманула. Твой брат жив.

– Изя? – еле слышно выдохнул Стив.

– Да, он жив, его тогда усыновили. Найди его. И забудь меня. Нет! Нет. Нет, пожалуйста, вспоминай меня иногда. Пожалуйста…

Стив долго не мог отойти от Ольгиного дома, глядя через улицу на розоватые окна и повторяя трагические байроновские строки:

Fare thee well, and if for ever

Still for ever fare thee well.[1]

Марта. Принцесса с новорожденным

– Повезло девчонке – богатая наследница! Да и Фира не жилец, теперь все этой выскочке достанется!

Злой шепоток обжег Марту, но она только сглотнула и чуть крепче сжала кулачок, удерживая нестерпимое желание развернуться и со всего размаху отвесить неизвестному «шептуну» полновесную пощечину. Нет. Не обращай внимания, это чужие люди.

Она не знала и половины тех, кто мрачной толпой стоял на аллее Новодевичьего кладбища. Венки, оркестр, соболезнования от правительства – все как полагается. На похоронах такого ранга собираются самые дальние знакомые, даже вовсе незнакомые. Большинству наплевать и на покойника, и тем более на его близких. Но стоит хоть на миллиметр отступить от траурного протокола – налетят стервятники, разнесут, перескажут, прибавят сотню подробностей. Надо держаться.

Марта, все последние дни занятая отвратительными похоронными хлопотами, еще никак не могла поверить, что они с мамой остались одни. Только что готовились к юбилею – Зальцману исполнялось семьдесят, – выбирали подарки, Марта писала приглашения иностранным коллегам и друзьям художника. И вдруг – резкая смена погоды, перепад давления… и все. Эсфирь Марковна, подкошенная смертью мужа, едва могла ходить и говорить. И, хотя секретариат Союза художников старался помочь, в основном все легло на плечи Марты. Ей даже поплакать было некогда.

Но дома, после поминок, она вдруг не выдержала:

– Мамочка! Ну за что они так! Какое наследство! Как они могут!

Фира прижала ее к себе:

– Ничего, дочка, не обращай внимания. Злые, завистливые люди. Уезжать надо. В Израиль. Выйдешь замуж за Геночку, у них там родня…

– Какое – замуж! – Марта подумала, что рассудок Фиры не выдержал свалившегося на них горя. – Траур…

– Ничего, – остановила ее Фира неожиданно твердо. – Абраша… – Голос ее дрогнул, но она справилась. – Абраша поймет, а там, – она подняла глаза к небу и горько вздохнула, – там как хотят. Ничего. Выйдешь замуж, уедем, вывезем его картины, сколько сможем, у тебя будет будущее, у меня – обеспеченная старость. Еще и внуков понянчу. Здесь у нас ничего не остается.

Через месяц, после скромной свадьбы, они уехали.

В Израиле Марта сразу же устроилась переводчицей в одну из турфирм. Геночка, который в Москве был таким романтичным и предупредительным, оказался совершенно не готов к тому, чтобы заботиться о семье. Он целыми днями лежал на диване и «переживал»: его юридический диплом здесь был никому не нужен. А мамочка, которая всегда все за свое дитятко решала, осталась в Москве. Сам же по себе он недорого стоил.

Даже в постели. Высокий плечистый красавец, он был нежен и ласков, от него хорошо пахло, он даже старался, чтобы Марте было хорошо… но ей было попросту все равно. Ни руки мужа, ни губы не пробуждали в ней никакого огня. Вот только забеременела она сразу. Геночка известию обрадовался… и все. Примерно раз в неделю он ездил на собеседование к очередному потенциальному работодателю, а затем, до следующего собеседования, рассуждал о несовершенстве мира, неспособного оценить такой ценный кадр, как он, Геночка.

Когда живот Марты стал заметен, ее уволили. Но Марта не растерялась. Вместо того чтобы добиваться «справедливости», она тут же открыла собственную турфирму, благо основы этого бизнеса уже освоила на предыдущем месте. Но работать, конечно, приходилось на износ.

Эсфирь Марковна, как ни крепилась, так и не смогла справиться с тяготами похорон, переезда и, главное, с жарким израильским климатом. Инсульт не лишил ее способности передвигаться, но, конечно, и без постоянного присмотра – в том числе и медицинского – она обойтись уже не могла. Марта, проводившая в офисе по десять-двенадцать часов в день, сидеть с Фирой не успевала. Да и медицинской подготовки у нее не было. И денег новый бизнес пока особенных не приносил.

Продав картины отца, Марта устроила мать в самую прекрасную клинику, обеспечив лучший уход, который только можно купить за деньги. Она приезжала к Фире каждый день, но все равно по ночам просыпалась в слезах и долго не могла уснуть, обвиняя себя в предательстве. А с утра вновь летела в свою фирму, удерживая на лице маску уверенности и благополучия. Опереться было все равно не на кого.

Рожать ее увезли прямо из офиса. Несмотря на все напряжение последних месяцев, малыш родился здоровым и крепким. Назвали его Роном. Едва оправившись, Марта вновь впряглась в работу, разрываясь между домом, офисом и визитами в клинику.

Запретная сумка

– Марта Абрамовна! – Секретарша тихонько проскользнула в кабинет, держа одну руку за спиной.

– Пусть подождут, ты же видишь, – Марта скосила глаза на сосредоточенно сосавшего сына. Времени не хватало катастрофически, и нянечка приносила его кормить прямо в офис.

– Нет-нет, там никого, я… вот… – секретарша выложила на стол красивую погремушку в блестящем пакете и смущенно добавила: – Ему ведь сегодня три месяца исполнилось, да?

От пустячного знака внимания Марте вдруг захотелось расплакаться. Но она привычно подобралась, поблагодарила секретаршу, поцеловала сына, передала его нянечке и уже раскрыла папку с документами, как грянул телефон.

Звонили из клиники…

Всю дорогу Марта убеждала себя, что, может быть, все еще обойдется, хотя и понимала: второй инсульт – это почти безнадежно.

Эсфирь Марковна лежала под капельницей. Увидев Марту, она попыталась что-то произнести, но вместо слов выходило лишь невнятное мычание.

– Ты не… – невероятным усилием выдавила несчастная женщина, но вдруг захрипела, глаза ее закатились… Палата наполнилась врачами, Марту вывели в коридор. Не в силах сдвинуться с места, она опустилась прямо на пол.

Сколько она так просидела – пять минут или пять часов – Марта не знала. Из палаты доносились какие-то непонятные звуки, мимо ходили какие-то люди в халатах…

Молодой высокий врач тронул Марту за плечо и сказал почему-то по-английски:

– Я очень сожалею, ваша мать умерла.

Мать? Какое жестокое, чужое слово… Мама! Мама – умерла?!

Дома Марта отыскала большую потертую кожаную сумку – это была единственная вещь, которую Эсфирь Марковна, разрешавшая своей «принцессе» почти все, даже посмотреть не позволяла. Сумка была набита бумагами: письма, две школьные тетрадки Марты, какие-то официальные документы – почетные дипломы Абрама Моисеевича, свидетельство о смерти, свидетельство… свидетельство об удочерении?!

Марта сначала не поверила своим глазам, потом проплакала всю ночь.

– Боже, сколько же они для меня сделали!

После похорон она позвонила маминой подруге Рите Исааковне. Сообщив ей печальное известие и успокоив, как смогла, пожилую женщину, Марта спросила:

– Вы знали, что я приемная?

– Что ты, Марточка, что ты такое говоришь? – запричитала было Рита Исааковна, но осеклась. – Значит, ты знаешь уже. Нет, деточка, Фирочка мне ничего не говорила. Но я догадывалась, да. Конечно, мы не виделись долго, но письма-то писали. И – нигде ни слова. А тут вдруг приезжают с такой чудо-девочкой. Да и не похожа ты на них совсем.

– Значит, мама вам ничего не рассказывала?

– Нет, деточка, но… Вы ведь оставили часть Абрашиных картин у меня, помнишь? Так вот. За рамой картины «Материнство» лежит конверт. Фирочка велела, когда… – В трубке опять послышались рыдания. – Фирочка велела, когда ее не станет, отдать конверт тебе.

– Рита Исааковна, перешлите мне этот конверт побыстрее. Пожалуйста!

– Нет, деточка, прости. Я не могу: Фирочка дважды повторила – отдать лично в руки.

– Но… но, Рита Исааковна, я не могу сейчас приехать…

– Ничего, самое главное ты уже знаешь, а подробности… Приедешь, когда сможешь.

Семье мужа Марта решила ничего не рассказывать и с удвоенной силой погрузилась в работу. Решение сохранить тайну окончательно отдалило ее от Гены. Марту начало раздражать, что он так педантично причесывается, так симметрично расставляет тарелки, так методично и однообразно повторяет самые нежные ласки… Постель стала для нее каторгой. Развестись? Оставить ребенка без отца? Тем более что отцом Гена был идеальным: отказавшись от няни, он сам кормил малыша и ухаживал за ним, гулял, даже пел колыбельные.

Кальян в старом Яффо

В том же здании, даже на том же этаже, где располагалась фирма Марты, снимал офис бывший врач, занимавшийся поставками медицинского оборудования. Звали его Ицхак, но на еврея он не походил совершенно. Выходец из Марокко, Ицхак выглядел настоящим мачо: смуглый, самоуверенный, он носил белоснежные брюки, черные рубашки и ручной работы обувь, тяжелые перстни и часы стоимостью в пол-автомобиля. Оказываясь рядом с эффектной Мартой в лифте, он буквально раздевал ее взглядом, призывно улыбался, приглашал пообедать…

Нет-нет, Марта не влюбилась в него. Но что скрывать, взгляды эффектного красавца ее волновали. Муж оставлял ее равнодушной, а молодость брала свое. И все же Марта с вежливой улыбкой отклоняла все приглашения, стараясь соблюдать дистанцию.

Убедившись, что классическая осада результатов не приносит, Ицхак решил подобраться к неприступной леди с другой стороны. В конце концов, никто и никогда не отказывается от выгодных сделок… И он предложил Марте расширить бизнес: с помощью его, Ицхака, связей и возможностей, заниматься не только обычными туристами, но и теми богатыми русскими, которые стремятся в Израиль на лечение.

Этот бизнес требовал поездок в Россию. Марта опасалась отправляться куда-то вдвоем с этим сверхнапористым мужчиной, но он буквально припер ее к стенке:

– Давай паспорт, мы летим в Москву, надо оформить визы!

– Но я не могу… – слабо возразила Марта.

– Ты можешь все! – усмехнулся Ицхак.

А Марта вспомнила последние годы и решила, что эта формула подходит к ней как нельзя лучше. Ведь едва на горизонтах судьбы начали собираться тяжелые мрачные тучи, как избалованная «принцесса» превратилась в энергичную бизнес-леди, для которой не было ничего невозможного. Да, ехать вдвоем небезопасно, еще страшнее – оставлять маленького Рона. Но ведь Гена до сих пор отлично с ним справлялся. И в Москву попасть необходимо: о загадочном конверте Марта не забывала ни на день, а Рита Исааковна уже месяца два не отвечала на телефонные звонки.

В конце концов, ну чего бояться, думала Марта. Не изнасилует же он ее…

В гостинице Марта обнаружила, что Ицхак снял люкс. Один на двоих. Она попыталась возражать, но он сурово оборвал:

– Считай, что это ради безопасности. Не оставлять же тебя одну…

Хотя «безопасность», похоже, была лишь удобным оправданием. Когда Марта сказала, что ей нужно съездить «по своим делам», Ицхак только пожал плечами.

Она долго топталась у дверей Риты Исааковны, боясь коснуться звонка. Почему столько времени молчал телефон? Неужели и Рита Исааковна тоже…

Открыла дверь молодая незнакомая женщина.

– Рита Исааковна дома? – с дрожью в голосе спросила Марта.

– Ее нет, – сообщила женщина.

– А… – Марта боялась задать самый страшный вопрос.

Женщина, заметив волнение гостьи, пояснила:

– Мы недавно купили эту квартиру. А Рита Исааковна уехала в Америку. Кажется, у нее проблемы с сердцем, а там возможности… Извините, я точно не знаю.

Марта, словно забыв о существовании лифта, начала медленно спускаться по лестнице.

– Подождите! – новая хозяйка квартиры догнала ее и сунула визитку. – Вот координаты риелторской конторы, может быть, им известен американский адрес или хотя бы телефон.

Марта сквозь слезы поблагодарила женщину. Она вдруг почувствовала себя совершенно беспомощной и одинокой. В чужом городе, в чужой стране. Да, она прожила здесь почти всю жизнь, но теперь… Она присела на ограждение какого-то скверика, потому что слезы никак не хотели останавливаться. Как же она пойдет в таком виде? Какой-то мужчина остановился рядом с ней и протянул ей платок. На мгновение Марте почудилось, что сейчас этот случайный прохожий возьмет ее за руку, утешит, уведет с собой. Он выглядел таким… надежным: высокий, чуть седоватый, но по-молодому быстрый.

Мужчина вежливо кивнул и ушел. Что ей вздумалось? Случайный прохожий, чужой человек. Только ему и дела, что утешать плачущих девушек. Марта в последний раз всхлипнула, достала из сумочки зеркальце и попыталась придать себе более-менее приличный вид, вытирая потеки туши чужим платком.

Вечером Марта не смогла оттолкнуть Ицхака. Все-таки это был единственный рядом с ней не совсем посторонний человек. Ненадолго даже показалось, что близкий.

Впрочем, все кончилось очень быстро. Темпераментный с виду «мачо», получив свое, мгновенно захрапел. А Марта, разбуженная чужими прикосновениями, не могла заснуть до утра. Она впервые почувствовала сексуальный голод. Нет, ей по-прежнему был почти безразличен сам акт – ее тело жаждало прикосновений, ласки, поцелуев. Но ее внезапного любовника интересовало лишь обладание.

Совершенно, в сущности, неопытная Марта не понимала, почему он ничего не говорит об их будущем, и даже спросила его однажды вечером:

– Мы теперь будем вместе? Ты хочешь на мне жениться?

– Да ты что! – удивился Ицхак. – У меня две очаровательные дочки и жена-красавица. Я что, мусульманин? Какой развод?! Семья – это святое.

Ночью потрясенная этими «откровениями» Марта попыталась уклониться от близости, но Ицхак легко с ней справился. Получив желаемое, он грубо встряхнул ее и пригрозил:

– Никогда не сопротивляйся! Во мне просыпается зверь, еще придушу ненароком… – И добавил, усмехнувшись: – А мне проблемы не нужны.

В израильском аэропорту, едва завидев жену с обеими девочками, Ицхак коротко бросил Марте «бай» и, не оглядываясь, побежал к семье.

Выкладываясь на работе едва ли не больше прежнего, Марта старалась избегать Ицхака. Но он все же был ее бизнес-партнером, и вовсе не встречаться с ним было невозможно. А он каждый раз ее домогался:

– Хватит капризничать! Я тебя хочу! Я не могу без тебя!

Марта все еще пыталась воззвать к его рассудку:

– Раньше ты как-то мог.

Но, как известно, «мачо» не понимают слова «нет». Ицхак даже угрожал:

– Не будешь со мной, все расскажу твоему мужу!

Марте ничего не оставалось, как сказать, что она тоже может «кое-кому кое-что рассказать». Это слегка остужало настойчивого любовника, но, увы, ненадолго.

Днем, в офисе, еще как-то удавалось уклоняться от его настойчивых приставаний, но он начал подстерегать ее вечером и как-то раз чуть не силой увез ужинать.

Кафе в старом Яффо было демонстративно «восточным»: низкие марокканские столики, вместо стульев – подушки на ковре. Марта впервые в жизни попробовала кальян. Бог знает, что там было намешано, но ей неожиданно стало спокойно-спокойно. Восточные орнаменты вокруг начали колебаться, уплывать куда-то. Марта закрыла глаза и как будто задремала.

Во «сне» она называла мамой какую-то пожилую женщину, совсем не похожую на Эсфирь Марковну. Та одевала какую-то маленькую девочку и смеялась:

– Берта, не вертись, в садик опоздаем. Вон смотри, как Марта быстро оделась!

Это было очень странно: как будто Марта смотрела со стороны, как одевают ее саму. Но почему Берта?

Стив. Скелет музыки

После расставания с Ольгой Стив пытался убедить себя в том, что жизнь еще только начинается, что у него осталась музыка. Он станет лучшим из лучших, и тогда все будет по-другому, тогда никто не посмеет диктовать ему, кого можно любить, а кого нельзя. Он помнил, как в детском доме, после разлуки с братом, его утешал старенький «Беккер».

Но сейчас ничего не получалось. Ежедневные многочасовые занятия придали его пальцам фантастическую беглость – но и только. Публика, которую раньше игра Стива заставляла плакать, сейчас лишь вяло похлопывала. Один из критиков довольно зло заметил: «Виртуозная техника – это еще не музыка, это всего лишь скелет музыки».

Теперь только надежда разыскать брата освещала его жизнь хоть каким-то светом. Ведь он мечтал вернуться в Россию победителем, а какой из него сейчас победитель? Поехать простым туристом? Нет, против этого восставала вся его гордость.

Чувствуя, что заранее обрекает себя на поражение, Стив все же решил отправиться в Москву для участия в известном конкурсе молодых исполнителей. И тут ему повезло. Председателем конкурсной комиссии в тот год был старый профессор, превыше всего ставивший именно виртуозную технику, а всякие там «дух и настроение» считавший декадентством. И вот, несмотря на возражения других членов комиссии, первая премия досталась Стиву.

Желание молодого виртуоза остаться в России было принято на ура. У него взяли интервью две-три центральные газеты, ему даже, против всех правил, предоставили двойное гражданство. Впрочем, найти брата это так и не помогло. Стив смог узнать лишь, в какую больницу тогда увезли маленького Изю. Но за десять лет часть документов была уничтожена, часть просто потеряна, а людей, которые бы помнили те давние события, и вовсе не нашлось. След оборвался.

Оставалось надеяться на случай. О возвращении в Штаты Стив и думать не хотел – сразу вспоминалась Ольга, и начинало болеть сердце. За океаном осталась одна пустота.

Ольга?

Стив ужинал в ресторане и с интересом присматривался к красивому черноволосому парню за роялем. И отнюдь не из-за явно еврейской внешности пианиста, нет. Просто казалось невероятным услышать такое мастерское исполнение не со сцены концертного зала, а вот так, среди жующей полупьяной публики.

Молодого маэстро звали Димой. Он оканчивал консерваторию, жил с бабушкой, денег, конечно, не хватало, и вот – подрабатывал в ресторане. Уже ошалевший от безделья и ожидания «счастливого случая», Стив начал халтурить вместе с новым знакомым. Тем более что они были почти ровесниками.

Сперва он подменял Диму за роялем, потом начал доставать альт. Необычный дуэт пользовался бешеным успехом: ресторанной публике исполнение Стива казалось музыкой богов. Зато он сам чувствовал, что каждое движение смычка как будто режет пополам сердце. Ольга, Ольга!

Довольно быстро Стив обнаружил, что бокал коньяка или рюмка водки смягчают тоску. И решил – а наплевать, было и прошло. Зато деньги текли рекой. Богатые гости на чаевые музыкантам не скупились.

Однажды ночью он, пошатываясь, брел домой и вяло думал: хорошо, что альт в кабинете директора оставил, ямы какие-то под ногами, не ровен час споткнешься, разобьешь инструмент… И в этот момент натренированным слухом музыканта уловил за спиной какие-то тревожные звуки: не то шаги, не то угрожающий шепот…

«Главное – беречь руки!» – пронеслось в голове.

Очнулся он в больнице. Кружилась голова, сильно тошнило, мутилось в глазах. Сквозь туман он увидел… Ольгу.

– Ольга? – потрясенно прошептал он. – Откуда?

– Не болтайте, вам вредно, – сурово сказала «Ольга» и заставила его выпить что-то кисло-горькое. Тошнота отступила. – Меня зовут Сара Григорьевна, я ваш лечащий врач. У вас тяжелое сотрясение мозга, к тому же вы были сильно пьяны. Вам сильно повезло, что вас так быстро привезли.

История вышла вполне обыденная. Местные гопники решили, что у «скрипача» (разницы между инструментами они не видели), который чаевые лопатой гребет, можно неплохо поживиться, подстерегли и, оглушив, обобрали. Обнаружил его Дима, который обычно уходил раньше подвыпившего Стива (тот все добавлял «на посошок»). Но в этот раз он забыл в подсобке ключи от квартиры и, не желая беспокоить посреди ночи старую бабушку, вернулся и в квартале от ресторана наткнулся на друга. Это был поистине счастливый случай.

Саре Григорьевне было жаль этого красивого парня с бездонными еврейскими глазами. А может быть, не только жаль. Во время вечерних дежурств она часто присаживалась у его кровати и расспрашивала о жизни. Стив, чувствуя себя совершенно одиноким – ведь, кроме приятеля Димы, у него и в самом деле не было ни одной близкой души, – рассказал Саре все, всю свою жизнь. К тому же она так была похожа на Ольгу…

После выписки Сара «забрала» Стива к себе, выходила, отучила от выпивки. Через три месяца они расписались, а вскоре родился сын. Стив настоял, чтобы его назвали Изей…

«Семь нот»

– Дим, тебе не надоело выкладываться перед этими жующими полупьяными рылами? Им все равно – «Мурка» или Хиндемит. Мы же перестаем быть музыкантами.

– Ага, – фыркнул коллега. – Ты думаешь, лучше играть в филармонии перед высокодуховной публикой, которая, заметь, все равно только и ждет антракта, чтоб первыми добежать до буфета и ухватить бутерброд с осетриной. Ну да, в зале они не жуют, это точно. Но ты же знаешь, сколько там платят. Будем копейки до самой пенсии экономить…

– Дим, ну разве выбор только между филармонией и рестораном?

– Ну да, можно еще с концертами ездить. На альт с роялем придут три с половиной человека: две старые девы и полтора идиота.

– А если не только альт с роялем?

– У тебя есть идея? – заинтересовался Дима, которого, по правде говоря, и самого изрядно раздражала ресторанная публика. Не вся, конечно, приходили и ценители – вон как завсегдатай Арон Яковлевич, который оставлял самые щедрые чаевые, а выпивал за вечер один-два бокала коллекционного вина. Но таких было раз-два и обчелся. Остальным действительно было все равно, что там лабухи наяривают. Даже наоборот – лучше уж «Мурку» и «Шумел камыш», чем Бартока и Шумана. – Можно, конечно, еще певицу взять… – задумчиво предложил Дима.

– Нет, певица у рояля, даже с альтом, – это банально, таких групп миллион, – возразил Стив. – Слушай. Мы идем в консерваторию и смотрим, точнее, слушаем выпускников-вокалистов. Хор «Семь нот», а? Концертную публику уже тошнит от «фанерных» исполнителей, а тут – хорошие живые голоса. Мы сами можем вообще на сцене два-три раза за вечер появляться. Для дополнительного впечатления.

– И что они будут петь – хор из «Хованщины»? Бортнянского? Бельканто? Ты переоцениваешь тягу наших слушателей к хорошим голосам.

– Зачем непременно оперу? Хороший вокалист и из «Мурки» может конфетку сделать. А уж слаженный хор вообще любую аудиторию к ногам положит. Главное – никакой «классики», кроме как по просьбам зала.

– А почему именно «Семь нот»? Какое-то тупое название.

– Зато точное. Семь голосов – от баса профундо до высокого ирландского тенора, а?

– А что? Мысль интересная. Давай я этих обжор еще немного поразвлекаю – ты не заметил, мы уже полчаса отдыхаем, пора за работу. А тебя, кажется, Арон Яковлевич зовет.

Стив обернулся. «Лучший завсегдатай», сидевший неподалеку, улыбнулся и поманил его к себе.

– Сынок, я нечаянно, – он подмигнул, – совсем немножечко слышал, что ты говоришь своему другу. Вы хорошие ребята, отличные музыканты, здесь вам точно не место. А главное – ты нашел очень даже великолепную идею. Но без подъемных ваша идея – пшик. Не перебивай, когда старшие говорят, – Арон Яковлевич опять подмигнул. – Детей у меня нет, денег хватает. Я вам помогу.

Необычный хор сразу привлек внимание и зрителей, и критиков. Но если вторые поначалу оценивали «Семь нот» сдержанно, то публика сразу начала принимать «неклассический» хор с восторгом. Города и годы мелькали, как узоры в калейдоскопе: Хабаровск, Калининград, Сочи, перестройка, «лихие девяностые», Миллениум…

Дома Стив, так и не забывший детдомовское и интернатское одиночество, все время проводил с сыном. Сара пыталась мягко увещевать мужа, что он слишком балует мальчика, но с годами в Стиве все сильнее стала проявляться отцовская властность. Правда, только по отношению к жене. Сына он баловал без удержу. Не забывая, впрочем, о хорошем образовании: иностранные языки – обязательно, спортивные секции – непременно, лучшие учителя – в первую очередь.

А вот с Сарой отношения становились все более прохладными. Стив был очень, очень благодарен этой женщине, остановившей его практически на краю пропасти. Но любить ее не мог. Сара была поразительно похожа на Ольгу… внешне. Все остальное – голос, жесты, запах – было другим. И внешнее сходство, напоминавшее о первой любви, скорее расхолаживало, чем приближало.

Благодаря шумному успеху хора Стив очень быстро вернул Арону Яковлевичу вложенные деньги, но не забыл его. Напротив, их отношения с годами становились все теплее и крепче. Возвращаясь в Москву, он немало времени проводил со старым – и, увы, стареющим – другом и искренне о нем заботился.

– Как колено, Арон Яковлевич? Может, врачей каких найти? На воды съездить?

– Ай, брось, – отмахивался тот. – От возраста не лечат. А вот насчет съездить я хотел поговорить.

– Что нужно – я все сделаю!

– Вот сколько я тебе твердил: не перебивай старших, а? Нужно не мне. Ты ездишь много, семья тут одна остается, так? Изеньке шестнадцать скоро, мало ли какие приятели к нему могут приткнуться, деньги-то в семье немалые. Да и в армию могут забрать. Сара… да что говорить?

Стив смутился. Он, конечно, подозревал, что мудрый старик давно догадался: жена для Стива – только жена, никакой любви нет и не было. Но зачем говорить об этом вслух?

– Мальчик, я старый человек, я много видел, я плохого не посоветую. У меня в Америке сводная сестра. Я поеду к ней, а Сару и Изю заберу с собой. Боюсь я, что они тут без тебя остаются.

– Как это – заберу? Это же не чемоданы, – Стив попытался скрыть растерянность за шуткой.

– Не суетись. Ты оформишь развод, я – фиктивный брак.

– Арон Яковлевич!

– Тц! Я семьдесят шесть лет Арон Яковлевич. Ты приедешь позже. Я подготовлю почву, и твой хор покорит Америку так же, как покорил Россию. Не спорь со стариком. Мне не нравится то, что сегодня происходит в Москве. Ты же любишь Изю больше, чем себя самого. А ты не боишься за него?

Стив сжал зубы. Арон Яковлевич попал в самое больное место. С гастролей он каждый день звонил домой, но все же, возвращаясь, трепетал от страха…

Через несколько месяцев Арон Яковлевич, Сара и Изя улетали в Америку. Стив не мог сдержать слез. Сын утешал его, как мог:

– Папочка, я очень-очень тебя люблю, мы будем тебя ждать!

«У меня нет никаких родственников!»

Первых американских гастролей пришлось дожидаться целых два года. Увидев сына, Стив едва узнал его: совсем мужчина. И никакой музыки: экономический колледж, бизнес-планы, финансы. Серьезный, вдумчивый. Взрослый.

Сара устроилась на работу и, осознав наконец, что Стива привязывает к ней только благодарность и уважение, больше не пыталась вернуть мужа.

Арон Яковлевич сильно сдал, осунулся, едва мог самостоятельно передвигаться. Только глаза блестели по-прежнему ярко. У Стива перехватило горло.

– Спасибо вам за все. Знаете, в прошлом году Изиного одноклассника убили в собственном подъезде. Кто знает, что было бы, если бы не вы…

– Мальчик! У меня как раз есть к тебе просьба.

– Господи! Да после того, что вы сделали для меня и моей семьи, – все, что угодно.

– Все не надо. Ко мне племянница внучатая приехала, Маня Карасева.

Полная серьезная сиделка вкатила столик с напитками и закусками. Арон Яковлевич плеснул себе виски, положил в рот кусочек сыра и от удовольствия прикрыл глаза.

– Арон Яковлевич, разве вам можно? – удивился Стив.

– Ай, мальчик, что ты всполошился, как беременная курица? Мне теперь уже все можно. Так вот. Племянница моя – заслуженный тренер по фигурному катанию. Но это она в России заслуженный тренер. А здесь никто. И гордая. От меня не возьмет ничего. Будет на общественном катке малышей за три копейки обучать. У тебя голова светлая. Вон как ты «Семь нот» сочинил. Придумай что-нибудь, а? Она не только тренер, она и постановщик отличный.

Стив размышлял недолго. Решительности ему было не занимать.

– Здравствуйте, госпожа Карасева. Я продюсер мужского хора «Семь нот», вы, может быть, о нем слышали?

Ну еще бы Маня не слышала! Американские гастроли «Семи нот» прошли с оглушительным успехом.

– Но хор – это только хор, даже если с роялем и альтом. А представьте шоу с фигуристами под живую музыку! Есть музыка, есть спонсор, не хватает толкового тренера. Который, естественно, сможет привлечь и фигуристов мирового класса.

Маня подхватила идею на лету. Уже через пару минут они называли друг друга по имени.

– Знаете, Стив, я думаю, не нужно собирать в такое шоу непременно олимпийских чемпионов. Они все ангажированы, да и гонорары у них заоблачные. По-моему, главное – какая-то объединяющая идея. Ну, скажем, «Весь мир на льду». И чтобы участники – из разных стран. Американцы, русские, европейцы, японцы… Ледовые шоу есть во многих странах, но международного проекта еще никто не делал.

И снова переговоры, поездки, перелеты через океан…

Однажды, скучая в очередной, на этот раз российской, гостинице и рассеянно глядя на экран телевизора, Стив вздрогнул – перед ним было то же самое лицо, что он каждый день видел в зеркале.

– Изька!

Он едва дождался окончания фильма, но в титрах не было ни Изи, ни Изяслава, ни даже Исаака… Актера, игравшего главную роль, звали Том Стриев. Он же был режиссером и продюсером. Но киносправочники сообщали, что человек с таким знакомым лицом родился на год позже. И шрама на губе у актера Стив не увидел. Значит, не он? Просто похож? Но чтобы настолько… Да и мало ли что напишут в справочнике! А шрам, должно быть, под гримом не виден.

Перевернув небо и землю, Стив в считаные часы попал в нужную студию. По-голливудски красивая, но по-русски суровая секретарша без улыбки уточнила:

– По какому делу? Как вас представить?

– Скажите – брат.

Даже не дрогнув бровью, секретарша скрылась в кабинете. Стив то вскакивал, то садился, то пытался листать какие-то буклеты…

Вернувшись, секретарша тем же безразличным голосом сообщила:

– Извините, господин Стриев просил передать, что у него нет никаких родственников.

– Простите, а вы не скажете, когда у… – Стив замялся. – Когда у господина Стриева день рождения?

Тут невозмутимая секретарша, кажется, удивилась, но дату сообщила, добавив:

– Пожалуйста, это не секрет, это во многих справочниках есть.

Дата не совпадала.

Стив понял, что все-таки ошибся.

Забыв, что надо брать такси и ехать по делам, он безнадежно побрел по улице. В скверике на углу сидела… Ольга! Стоп. Нет, конечно. Ольга старше него, а этой лет двадцать, чуть больше. И волосы из-под легкого шарфа выбиваются светлые. Но что-то до боли знакомое мелькнуло в рисунке вздрагивающих плеч. Девушка кусала губы, стараясь сдержать слезы. И это тоже было знакомо. И ладонь, плотно прижатая к щеке, еще больше размазывающая потекшую тушь. Стив некстати подумал, что у слез, должно быть, какая-то фантастическая растворяющая способность: все производители косметики наперебой уверяют в несмываемости своей туши, а стоит девушке заплакать…

Стив шагнул ближе и протянул плачущей платок. Девушка взглянула на него… Нет, конечно, совсем не похожа, что ему вздумалось! Он вежливо кивнул и пошел дальше.

Но эта пустячная случайная встреча – подумаешь, платок! – почему-то вдруг выдернула его из пучины безнадежности. Ну да, он ошибся, но сегодня – не последний день жизни. Не зря в плачущей девушке ему почудилась Ольга, она словно напоминала ему: я же сказала – твой брат жив, надо только его найти.

Но как?

Изя. О морях и океанах

В больнице, куда маленького Изю привезли на операцию, в его палате лежал еще один Изя – Стриев. Его мама Циля Самуиловна пожалела одинокого еврейского мальчика и, навещая сына, обязательно подсаживалась и к его соседу. Сама она недавно овдовела, старший сын, женившись, почти перестал с ней общаться, и младший остался единственным светом в окошке.

Брат Святослава хорошо перенес операцию и быстро пошел на поправку. А вот его сосед не проснулся после наркоза. Полумертвая от горя Циля Самуиловна, глядя на тезку потерянного сынишки, решила, что совпадение имен – это знак судьбы, и тут же решила усыновить мальчика. Одиноким женщинам обычно не дают разрешений на усыновление, но осиротевшей матери пошли навстречу.

Правда, пока Циля Самуиловна добивалась разрешения, она не могла много времени проводить с Изей. От отсутствия правильного ухода у мальчика началась тяжелая послеоперационная пневмония. Врачи боролись за его жизнь два месяца. Циля Самуиловна днем работала и бегала по инстанциям, а ночами сидела у Изиной постели. Проболел он долго, и Циля Самуиловна, чтобы избежать проблем с учебой, в документах на усыновление записала дату рождения своего умершего сына. Худенький и невысокий Изя и впрямь выглядел младше своих сверстников.

Он рассказал новой маме о Святославе, и самоотверженная Циля Самуиловна решила соединить братьев: где один, там и двое, проживем как-нибудь, с голоду не помрем. Но в детдоме ей ответили, что Святослава увезли в Америку.

– Это такой город? – спросил Изя.

– Нет, маленький мой, это такая страна. Большая и далекая, за океаном.

При слове «океан» Изя вспомнил книжку «О морях и океанах», которую Циля Самуиловна приносила в больницу. На яркой обложке неправдоподобно синие волны плескались в белый песок, а дальше стояли лохматые пальмы. Из воды выпрыгивали разноцветные рыбы, а на пальмах сидели веселые обезьянки с бананами в руках.

Значит, Святослав уехал в эти сказочные места? А его, Изю, бросил здесь? Ну и ладно, ну и обойдемся. Пусть веселится под своими пальмами. Зато у Изи теперь есть мамочка Циля, она лучше всех. И никто им больше не нужен. Вот.

Изя привязался к новой маме так, как только может привязаться испуганный, одинокий и болезненный ребенок. Впрочем, болезненным он оставался недолго. Хорошее питание, витамины, закаливание и упражнения превратили хилого и боязливого малыша в нормального крепкого мальчишку. Циля Самуиловна, правда, так и боялась за его здоровье – но ведь Изя заменил ей умершего сына, стал ее единственной драгоценностью. И конечно, они очень любили друг друга. Изя из-за этого так и не женился, только отшучивался: вот когда встречу девушку, у которой характер будет не хуже, чем у мамы…

После школы он легко поступил в театральное училище и, окончив его, поменял имя на сценический псевдоним – Том. Так появился актер Том Стриев.

Если бы не борода

– Мой руки, сынок. – Циля Самуиловна ласково потрепала свое сокровище по кудрявой голове. – Сейчас Роза стол накроет.

Роза появилась в доме лет десять назад, когда Том Стриев стал уже довольно известной фигурой в кино, а постаревшая Циля Самуиловна перестала справляться с хозяйством. Она, правда, уверяла, что ее совсем не затрудняют домашние заботы и чужой человек им совсем не нужен. Но Изя, всегда внимательный и заботливый, видел, что маме тяжело, поэтому не только настоял на том, чтобы взять домработницу, но даже сам ее выбрал.

И очень удачно. Суровая старая дева, почти ровесница самого Изи, в считаные недели стала не просто незаменимой помощницей, а практически членом семьи. Она обожала Цилю Самуиловну, а на красавца Изю почти молилась. Он частенько подшучивал над крупной мужеподобной Розой:

– Роза, давай усами меняться! – У домработницы действительно росли очень заметные черные усы.

С пылью и беспорядком она боролась беспощадно. Пылесос гудел ежедневно, а то и по несколько раз в день. Циля Самуиловна, которая с возрастом начала покашливать, с появлением Розы заметно ожила.

– Сынок, что случилось? Такая вкусная курочка у Розочки сегодня получилась, а ты совсем не кушаешь.

Изя вздохнул.

– У меня сегодня был очень странный посетитель.

– Ох, опять кто-то пришел денег выпрашивать, да? – всплеснула руками Циля Самуиловна.

– Да я сперва и сам так подумал. Вика, ну помнишь, секретарша моя, сказала – «брат». А ты же знаешь, сколько таких «братьев» приходит.

– И что ты расстроился? Ну пришел и пришел, гнать их всех надо.

– Да я велел сказать, что у меня нет родственников, а потом что-то екнуло… Подумалось – а вдруг это Святослав? Ты помнишь, как я маленький на него обижался, что он за океан уехал?

– Ты говорил: пусть там с мартышками по пальмам прыгает, а мне и тут хорошо.

Изя грустно улыбнулся:

– А ты говорила, что так нельзя, что он же не виноват, что его увезли.

– Изенька, неужели ты до сих пор на него обижаешься? – Встревоженная Циля Самуиловна даже привстала, чтобы заглянуть «сыночку» (который уже был выше ее на полторы головы) в лицо.

– Да что ты! Нет, конечно. Но вот сегодня… Почему я даже не вышел, не посмотрел на него?

– Сыночек, но ведь таких к тебе десятки приходили, что ты переживаешь? Твой брат в Америке, откуда бы он тут взялся?

– Я когда в приемную выскочил – его уж и след простыл. А Вика смотрит на меня, как на привидение, и головой качает. Говорит, если бы не борода, просто ваш двойник, чудеса какие-то!

– Какая борода, Изенька, что ты? Глупая девчонка твоя секретарша! Совсем с ума сошла!

– Нет, мам, секретарша-то она очень грамотная. А борода была у посетителя. Вот я и думаю… Даже на Вику ни за что накричал – почему данные у него никакие не взяла. Она, бедная, чуть не в слезы: ну вы же сами сказали, что это попрошайка очередной. Вот дурак я, да?

– Не расстраивайся, сынок, мало ли мошенников вокруг. Твоих фото много, увидел, что вы похожи, решил этим попользоваться. Ну сам подумай – как бы Святослав тут оказался? А если это все-таки он был, значит, найдется, не горюй. Кушай курочку, Розочка сейчас уже торт принесет.

Но Изе кусок в горло не лез.

– Знаешь, я свой нынешний фильм хочу назвать «Слезы счастья». Потому что даже в самых благополучных и счастливых семьях люди, оказывается, совершенно одиноки. У каждого своя жизнь. Даша, внучка твоя, выросла уже, а часто ты ее видишь? Ладно, если раз в год. Ни ее не видишь, ни отца ее. А ведь он тебе сын.

– Вот и женился бы, внуками меня порадовал, – улыбнулась Циля Самуиловна.

– Вот еще! – буркнула Роза, торжественно ставя в середину стола свой фирменный шоколадный торт. – Того и гляди, какая-нибудь вертихвостка его захомутает. Вон они нынче какие ушлые! Правильно делает, что всех гоняет, настоящую ждет.

– Закончу этот фильм, – задумчиво сказал Изя. – Сделаю сценарий про американскую эмиграцию и попробую так Святослава разыскать.

Берта. 99 % пота

Вера выросла в подмосковной деревне Быково и в шестнадцать лет была одной из первых красавиц округи: высокая, статная, зеленоглазая. В школе она откровенно скучала, разглядывала птичек за окном, рисовала в тетрадке сердечки. А когда в школе появился новый историк – веселый кудрявый парень, совсем не похожий на учителя, – Вера тут же вообразила себя героиней романа. К тому же звали его не каким-то обычным именем вроде Васи или Пети, а – Артуром. Ясно, что девушке он казался настоящим романтическим героем. По-деревенски простодушная, она подстерегла избранника неподалеку от школы:

– Артур Иванович! Вы молоко парное любите? – и зазывно блеснула из-под длинных ресниц яркими зелеными глазами.

– Люблю…

– Пойдемте, я вас доить научу! Зорька только что со стадом вернулась, вот и попьете тепленького. – Вера сладко потянулась, так что высокая грудь натянула тонкий ситец тесноватого платьица.

Зорьку они подоили, но парного молока так и не попили…

Вера уже мечтала, как он придет ее сватать, как она будет делать вид, что страшно смущается, что ничего подобного даже не ожидала… Но историк, напротив, начал ее избегать: выходил из школы только вместе с другими учителями и вообще старался не оставаться один.

А вскоре Вера поняла, что придется бежать к бабке Насте, которая никогда не отказывалась помочь «нагулявшим» – мол, что такого, жизнь есть жизнь. Она напоила девушку какими-то травками. Веру всю ночь скручивало судорогами, а бабка Настя сидела рядом, меняла пропитанные кровью полотенца и успокаивала:

– Ничо, девка, тихо, тихо, ничо страшного, кровь большая, да заговорим, все хорошо будет, еще замуж тебя выдадим, да не за такого охломона, а за красавца наибогатейшего! А этот пусть локти потом кусает.

Но локти кусать было некому. Когда Вера, оправившись, вернулась в школу, оказалось, что историк добился перевода в другую область. Девушка поначалу обозлилась, но, по природе добродушная, решила – а, подумаешь, плюнуть и растереть, другого найдем. Сразу после школы она познакомилась с молодым курсантом соседнего военного училища. Александр влюбился мгновенно и твердил, что она единственная, кто ему нужен. После училища свежеиспеченного лейтенанта направили служить в Хабаровск, и Вера без раздумий уехала с ним.

Александр молодую жену обожал и чуть не каждое утро с надеждой спрашивал:

– Не тошнит еще?

Но Вера после бабки-Настиного «лечения» больше не беременела. Походив по врачам, они решили взять ребеночка из детского дома.

Берту.

Вера чувствовала себя виноватой перед тем, первым, нерожденным ребенком и в маленькой Берте души не чаяла, как бы искупая давнюю вину. О детском садике даже и не задумывались. Тем более Берта часто болела: влажный климат Приморья ей совсем не подходил. Летом ее отправляли к бабушке, в подмосковное Быково, там, бегая босиком и плескаясь в мелком пруду, Берта превращалась в настоящего маленького индейца. Но осенью все начиналось сначала. Каждая простуда грозила обернуться катастрофой. Врач детской поликлиники говорила, что лучше бы оставить девочку у бабушки, но Вера была непреклонна – как же они будут без своей родной «кровиночки». И она не лукавила – Берта действительно стала в новой семье родной. Тогда врач посоветовала подобрать девочке какую-нибудь спортивную секцию.

В городке, возле которого стояла военная часть, где служил муж Веры, была очень неплохая секция фигурного катания. Руководила ею жена начальника части, сама бывшая фигуристка. Отнюдь не чемпионка, тренером она тем не менее оказалась очень хорошим.

Первые шаги в спорте дались Берте нелегко. Так же как и Марте, ей не хватало гибкости и чувства ритма. Но Марту привели в балет довольно поздно, а Берта начала заниматься фигурным катанием с шести лет. Ей очень нравилось скользить по льду, казалось, что это настоящий полет, а она птица. И повторять до бесконечности каждый элемент, пока не получится, Берте было совсем не скучно. Появилась гибкость, чувство ритма, пластика и артистизм. В конце концов, не зря же говорят, что талант – это один процент природных способностей, политый девяносто девятью процентами пота. Только так можно вырастить что-то по-настоящему прекрасное.

В тринадцать лет Берта завоевала золотую медаль среди юниоров, а в семнадцать попала в команду на чемпионат Европы. Вера повсюду была с дочерью. Александр служил теперь в Воронеже, и сопровождать Берту Вере стало гораздо проще. Пожалуй, она даже перебарщивала с этой вечной опекой. Во всяком случае, тренеру Берты, экс-чемпиону мира Евгению Шевчуку, она уже изрядно надоела. Перед чемпионатом Европы он намекнул, где нужно, на секретность части, где служит муж Веры… Так Берте пришлось впервые ехать на соревнования без мамы. И хотя все были уверены, что уж в тройку-то призеров девушка попадет непременно, она дважды упала на произвольной программе и заняла всего-навсего девятое место. Тренер, который возлагал на выступление Берты большие надежды, расстроился так, что накричал на свою воспитанницу, доведя ее до слез.

Все впервые

– Ну что, думаешь, что жизнь кончилась?

Берта подняла заплаканные глаза. У столика кафе, куда она убежала после поражения, стоял парень из ее команды – Валера, тоже одиночник. Берте он нравился: упорный, совсем не избалованный успехом, требовательный к себе. Ну и красивый к тому же… Но сейчас Берте было стыдно за свой провал и хотелось, чтобы Валера ушел. Она стукнула кулачком по мраморному столику.

– А что мне еще думать? Размечталась, дурочка! Чемпионат Европы, всех за пояс заткну! И что вышло?

– Берта, солнышко! Но ты ведь отлично каталась. Ну переволновалась, упала, так первые соревнования такого уровня, все падают.

– Чемпионы не падают, – буркнула Берта, шмыгнув носом.

– Точно, – усмехнулся Валера. – Потому они и чемпионы. А мне теперь что делать? Совсем из спорта уйти? Вот и не упал, а все равно только бронза. Тебе-то семнадцать, у тебя сколько еще этих чемпионатов впереди. А мне двадцать четыре, тут призадумаешься. Хотя, знаешь, когда вот так срываешься, это даже к лучшему.

– Как это? – У Берты даже слезы от удивления высохли.

– Вот смотри. Если бы ты сегодня победила, точно решила бы, что круче горы Эверест. Нужного запала на тренировках уже не было бы, и я тебе гарантирую – следующий чемпионат ты бы точно сорвала. А сейчас проплачешься – да вон уже проплакалась, – разозлишься, в лед зубами вцепишься. Я же видел, как ты работаешь. А что Евгений на тебя наорал, так он и сам уже жалеет. Я видел. Не паникуй, все еще будет – и медали, и гимн России в твою честь. Пойдем лучше погуляем.

Прогулка вышла мрачноватая: в октябре темнеет рано, вдобавок над городом нависли тяжелые тучи, готовые пролиться холодным дождем. От пронизывающего ветра Валера в своей легонькой курточке заметно поеживался.

– Может, вернемся? – предложила Берта, но вместо ответа он вдруг развернул ее к себе и поцеловал.

Им с Бертой часто приходилось тренироваться рядом, и девушка давно ему нравилась. Но ведь у настоящих спортсменов личная жизнь оказывается не то что на втором – на двадцать втором месте. А вот сейчас все совпало: и место, и время, и девушка. Губы у нее были холодные от ветра и соленые от слез. Но юноше казалось, что ничего слаще он в жизни не пробовал. Почти не отрываясь друг от друга, они проскользнули в гостиницу и, не сговариваясь, свернули в его номер…

Вера встречала дочь в Москве и с первого взгляда заметила: что-то изменилось. Но допрашивать не стала: до того ли сейчас, надо утешить после поражения и настроить на будущее.

Только через неделю она осторожно приступила к расспросам:

– Ты там не влюбилась ли? Вроде и расстроенная вернулась, а глаза блестят…

Берта покраснела. Вера обняла ее, поцеловала и прижала к себе покрепче.

– Любовь – это хорошо, но будь осторожна.

И Вера рассказала девушке о своей первой, неудавшейся любви. Умолчала лишь о том, что Берта приемная – ведь к предостережениям это совсем не относилось.

– Он был блондин?

– С чего ты взяла? – удивилась Вера.

– Ну я же ни на тебя, ни на папу совсем не похожа. Я на Артура похожа?

– Нет, девочка моя. После Артура мне пришлось помучиться, хорошо, бабка Настя помогла, избавила от позора. Я потому тебе и рассказала, чтобы ты глупостей не наделала. Будь осторожна, ладно? А уж если вдруг – сама ничего не предпринимай, скажи мне. А то можно навсегда здоровье угробить.

Первый любовный опыт обошелся для Берты без последствий. А вот сомнения в том, папина ли она дочка, появились.

Берта теперь тренировалась в Москве, куда вскоре перевели и отца, но с Валерой встречалась редко. Слишком напряженный график у спортсменов: то он в отъезде, то она. Всплеск чувств, захлестнувший их тем холодным вечером, был таким жарким скорее от соответствующей ситуации, чем от серьезной тяги друг к другу. Как вспыхнуло, так и угасло.

То, что она начала уверенно побеждать на серьезных соревнованиях, было для нее гораздо важнее. Упоительное «могу!» кружило голову сильнее любого романа.

Не ждали?

– Доченька, с днем рожденья! Вот, двадцать один, по числу лет! – Вера крепко обняла Берту.

Александр, улыбаясь, вручил Берте темно-вишневый кожаный футляр. Раскрыв его, девушка замерла…

– Какое чудо!

Бриллианты, быть может, и не поражали своими размерами. Но их действительно было двадцать один. Соединенные платиновой цепочкой сложного и изысканного рисунка, они производили невероятное впечатление. Каждое звено напоминало формой два сомкнутых конька. Платина сияла тем же оттенком, что и волосы Берты. Бриллианты между «коньками» сверкали чистым «ледяным» блеском. Колье поражало своей красотой. Дрожащими руками застегнув замочек, Берта не могла оторваться от зеркала.

Звонок в дверь заставил «новорожденную» отвлечься. Став знаменитой, она привыкла к визитам незнакомых людей. Ничего не поделаешь – звезда, хочешь не хочешь – улыбайся.

На пороге стояла женщина, облик которой показался Берте смутно знакомым: светлые пышные волосы, тонкая талия, высокая грудь, а главное – лицо… Незнакомка удивительно кого-то напоминала. Но кого? Девушке и в голову не приходило, что похожее лицо она каждый день видит в зеркале. Только зеркальное отражение моложе незнакомки лет на двадцать.

Берта-старшая (а это, конечно, была именно она) с тех пор, как бросила своих новорожденных девочек в роддоме, успела дважды побывать замужем и наладить вполне приличный бизнес: три бутика и швейная фабрика. Но дефолт девяносто восьмого года и развод со вторым мужем изрядно ее подкосили. Бизнес трещал по швам: кредиты, рэкет, конкуренты.

И вот однажды она увидела по телевизору выступление фигуристки, которую не только звали редким именем Берта – девушка была очень на нее похожа. Прочитав несколько газетных и журнальных публикаций, Берта-старшая окончательно уверилась: знаменитая фигуристка – ее дочь. Помогло и то, что дату рождения девочек она почему-то не забыла.

Нет, у женщины вовсе не дрогнуло сердце, не вспыхнуло желание прижать к себе потерянную «кровиночку». Дочь? Знаменитая? Отлично. Вот кто поможет залатать дыры в разваливающемся бизнесе. Проявив недюжинную изобретательность, женщина выяснила, где живет знаменитая дочка, и явилась точно в день рождения. Для дополнительного эффекта.

И вот она стоит напротив девушки, которая в жизни похожа на пропавшую мать еще больше, чем с телеэкрана. А главное – на ее шее сверкает изумительное бриллиантовое колье. Берта-старшая поняла, что план она сочинила правильный.

Быть может, прояви Берта-старшая немного больше тактичности, ей и удалось бы добиться своего. Если бы она просила помощи… Но блеск бриллиантов сыграл с ней злую шутку: она стала не просить, а требовать.

Едва познакомившись, она настояла на приватной беседе с Верой. И тут уж сразу «взяла быка за рога»:

– Итак, вы Вера. Приятно познакомиться. – Гостья усмехнулась. – А я Берта. Понятно?

– Что вы имеете в виду? – растерялась Вера. Впрочем, она уже догадывалась, кто перед ней. Похожи, и никуда от этого не денешься.

– Надо же, какая недогадливая! Мать я вашей… доченьке. Самая настоящая мать. Не верите? Да я вас умоляю! Не юлите. Смешно. Зовут Берта – это врачиха в роддоме подсудопила, как напоминание, – дата рождения, можно и ДНК-тест сделать. Только ведь достаточно нас рядом поставить.

– Что вы хотите? Зачем вы пришли? – Вера едва сдерживалась.

– Так прижать к сердцу потерянное чадо. – Гостья гадко ухмыльнулась. – Ладно, это лирика. Денег я хочу, конечно. Гонорары у девочки немалые, а у меня проблемы с финансами, хорошо бы поделиться. А то ведь журналюги удавятся от восторга: знаменитая фигуристка отказывается помочь собственной матери. Да и Берточка переживать будет. Она ведь не знает, что приемная? Вот радость-то – папа и мама всю жизнь ее обманывали. Ну что?

Но Вера наконец смогла взять себя в руки. В ней проснулись и природная практичность, и деревенская прямолинейность.

– Вот что… дама, – она постаралась вложить в это слово все мыслимые запасы презрения. – Не помогает собственной матери? Журналисты еще с большим восторгом вцепятся в историю о том, как эта самая… мать бросила ее в роддоме. И где вы тогда окажетесь? Это раз. Конечно, мне не хотелось говорить Берте о том, что она приемная. Но если вы решите ее… просветить, я вас уверяю: нашу семью это не разрушит. Мы – родные. А кто там кого родил – дело десятое. Так что убирайтесь! Никто и никогда не будет нас шантажировать!

– Ну-ну, – усмехнулась гостья. – Ничего, это вы сгоряча. Подумайте немножко. Вот, оставляю номер телефона, – она положила на стол визитку и удалилась, бросив с порога: – Кстати, вдруг вы не в курсе. У Берточки близняшка есть. Мартой зовут.

Берта, услышав грохот входной двери, кинулась к Вере, которая вдруг почувствовала, что ее разом оставили все силы:

– Мама, кто это? Что с тобой? Почему ты плачешь?

Она накапала Вере валерьянки и села рядом, тесно прижавшись к материнскому плечу:

– Кто эта ужасная женщина? Что она от тебя хотела?

Вера поняла, что придется сделать еще одно усилие. Ведь шантажистка, разозлившись, может действительно открыть Берте тайну ее рождения. И, конечно, сделает это максимально грубо. Нет, никуда не денешься, надо все рассказать сейчас.

– Это твоя мать, – сглотнув комок в горле, сообщила Вера и, не останавливаясь, рассказала все.

Но, вместо того чтобы удариться в переживания, Берта лишь теснее к ней прижалась:

– Ну что ты такое говоришь, мамочка! Не плачь, ну, пожалуйста, не плачь. Ну какая разница, кто меня родил? Вы мои родные папа и мама. А всякие… всякие… всякие вот эти могут хоть подавиться своими мерзкими тайнами! Главное, ты только не плачь, а то у меня сердце разрывается! – И Берта наконец разрыдалась.

Марта. Тридцать сребреников

В два с половиной года Рон выглядел настоящим ангелочком: блестящие «мамины» глаза, еще по-детски пухленькие ручонки, кудряшки – и совершенно неотразимая улыбка. Огорчало Марту лишь то, что малыш явно предпочитал общество отца: поиграв с ней пять минут, он убегал «к папе!», который оказался великолепным воспитателем. Он чувствовал желания и интересы сына как будто телепатически. В конце концов, ведь именно с Геной мальчик проводил все свое время. Марта все время была занята.

Во время редких болезней сына она просиживала рядом с ним ночи напролет, не смыкая глаз, как самая лучшая сиделка. Но утром, постояв под холодным душем, чтобы встряхнуться после бессонной ночи, она все равно бежала в офис. Работа есть работа.

По тому же принципу она строила отношения с Ицхаком. Тот все не оставлял своих притязаний, даже готов был развестись. Но Марта сумела провести четкую границу: в бизнесе они партнеры, а дальше – стоп. И никаких совместных командировок, только по очереди. Ицхак, поначалу пытавшийся скандалить, вдруг неожиданно успокоился. Казалось, одинокие поездки его вполне устраивают. Марта вздохнула с облегчением: в офисе справиться с неудержимым мачо было гораздо легче.

Она вообще мастерски «справлялась» с людьми. Каждый клиент искренне считал Марту своим лучшим другом: она никогда ничего не забывала, помнила дни рождения и состав семьи каждого, с кем приходилось работать, поздравляла с праздниками, посылала цветы и конфеты. Даже охранники в бизнес-центре, где Марта снимала офис, ее любили. Большинство арендаторов смотрят на охрану свысока, а Марта никогда не забывала поздороваться, улыбнуться и переброситься парой фраз хотя бы о погоде.

Свекровь уехала из «этой холодной бандитской Москвы» и жила теперь с ними. Она даже не пыталась задуматься о том, чтобы ненаглядный сыночек наконец-то хоть как-нибудь реализовал свои «таланты». Вместо этого она предпочитала пилить Марту: плохая жена, плохая мать, дома появляется только к ночи, да еще и в поездки какие-то мотается, и вообще занимается там, в своем офисе, черт знает чем! Не в силах дождаться вечера, чтобы выплеснуть очередные претензии «этой шлюхе» прямо в глаза, свекровь повадилась терзать Марту телефонными звонками.

Умная секретарша старалась оградить ее от звонков свекрови, но Марта после ухода сотрудников обычно оставалась в офисе еще часа на два, и тут уж приходилось брать трубку самой.

Выслушав очередной обличительный монолог, она чувствовала себя выжатым лимоном.

Марта глядела на ворох срочных бумаг и думала: неужели эта… женщина никогда не угомонится? Сил совсем уже нет. Ицхак уже две недели в отъезде, а тут с документами завал. О господи! Еще и посетители какие-то…

Дверь офиса грохнула так, что стекло шкафа жалобно тренькнуло. Над столом Марты нависли два наголо бритых парня.

– Где твой хахаль, ты!

– К-какой хахаль? – Марта даже не успела испугаться. Конечно, вечером в бизнес-центре пустовато, но даже на ее этаже наверняка кто-нибудь да есть. Если закричать… Спокойно, наверняка это какое-то недоразумение.

– Где твой козел Ицхак?

– В Стокгольме… что случилось?

– Нет его в Стокгольме! Кинуть нас решил? Бабки забрал, а товар где?

– К-какой т-товар?

– Ты че, дура совсем? Бизнес общий, а она спрашивает, какой товар, слышь! Глазками хлопает, невинность изображает, типа не при делах! Значит, так. Нам плевать, какие у вас там расчеты, но раз этот козел свалил, отвечать ты будешь, усекла? Завтра выложишь тридцать косарей, и разбирайтесь там сами.

– Тридцать… простите? – Марте казалось, что она попала в какой-то глупейший дешевый боевик.

– Тридцать. Тысяч, – раздельно повторил тот, что выглядел чуть постарше. – Зеленых. – Он сплюнул на пол.

Марта взяла себя в руки. Тридцать тысяч долларов – не миллион. Сумма большая, но не запредельная. А «товар», который они требуют, – видимо, наркотики. Значит, под прикрытием цивилизованного медицинского бизнеса Ицхак связался с этой мерзостью? Действительно, козел!

Стоп. Они требуют не «товар», а деньги. Тридцать тысяч. Даже далекая от всей этой грязи Марта новости все-таки смотрела и понимала: для наркоторговли сумма скромная. Даже вляпался «партнер» и то не по-крупному, не козел он, а мелкий грязный слизняк, подумала Марта и оборвала сама себя: дура, радуйся, что мелкий. Отдавать, скорее всего, придется. И в полицию не обратишься – бизнес-то общий! Кто поверит, что она ни сном ни духом? А даже если и поверят – информация наверняка просочится, не отмоешься. Ни один клиент не станет иметь дело с фирмой, замешанной в скандале с наркотиками.

– Короче, так. Завтра привезешь деньги, – парень мерзко осклабился. – Иначе детенышу твоему несдобровать. Ясно?

Дверь хлопнула. Марту, несмотря на удушающую жару, прошиб холодный пот. Она тупо глядела перед собой, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Она не знала, сколько так просидела, пока не вздрогнула от стука двери. На пороге ее кабинета стоял Геночка. Марте показалось, в сердце воткнулся нож.

– Господи, что ты здесь делаешь? Где Рон?

– В приемной, – пожал плечами Геночка.

Марта на ватных ногах выскочила из кабинета и обессиленно опустилась на пол: мальчик, целый и невредимый, катал по ковру сувенирную машинку – подарок одного из клиентов. Марта прижала сына к себе.

– Мама, не мешай.

Гена вышел из кабинета следом за ней.

– Марта, что происходит? Мы гуляли тут неподалеку, какой-то мужик спросил, не Марты ли Абрамовны это сынок, я думал, это из твоих клиентов, решил к тебе зайти, сказать… Тебе нехорошо?

– Он мне вот чего дал! – похвастался Рон, показывая Марте дешевый брелок в виде черепа с костями.

Марта поняла, что пугаться некогда, надо действовать. Но какая скотина этот Ицхак! Из-за тридцати сребреников! Или… или он и деньгами ее фирмы сумел попользоваться? То-то она с бухгалтерией разобраться не может.

– Так. Сейчас едем домой. Гулять с Роном завтра не ходите.

Марта, невзирая на липкий холодный ужас, здраво рассудила, что на среднем этаже элитного, хорошо охраняемого дома до ее близких никакие бандиты не доберутся.

– Но ребенку нужно гулять!

– Ничего, денек посидит дома, ничего страшного, – Марта изо всех сил старалась казаться спокойной.

– Да в чем дело-то? Во что ты еще со своим бизнесом вляпалась? Права была мама…

Девушка над озером

У Марты оставалась только одна отцовская картина: девочка-подросток с несуразно длинными руками и ногами летит над озером навстречу восходящему солнцу. Марте казалось, что, отдавая это полотно, она отрывает кусок собственного сердца – но выбора не было. Часть картин оставалась у Риты Исааковны, но она где-то в далеком Нью-Йорке – это все, что Марте удалось узнать в риелторском агентстве, чью визитку ей сунула та добрая женщина, что купила квартиру Риты Исааковны.

Значит, придется продать «Девушку и Солнце». Один из ее соседей по бизнес-центру, пожилой обаятельный Давид Родштейн, был большим поклонником творчества ее отца. Он покупал его картины еще в московские времена. Купит и эту.

С утра она, захватив полотно, отправилась к Родштейну. Секретарша, у которой явно были какие-то виды на хозяина, ревниво оглядев Марту с головы до ног, не подпустила ее к кабинету.

– Вот, отнесите ему, – равнодушно сказала Марта, сунув секретарше картину. Ей и вправду было наплевать на все на свете косые взгляды: главное – добыть деньги. Второй раз эти мерзавцы прийти не осмелятся. И Рону они угрожали просто чтобы припугнуть. Здесь все-таки Израиль, а не бандитская Москва, полицейские на каждом углу. Спокойно, Марта, спокойно.

Через две минуты Родштейн пулей выскочил из кабинета:

– Откуда у вас Зальцман?

– Я его дочь, – изо всех сил стараясь казаться спокойной, ответила Марта.

– Дочь? Господи, верно, кто-то мне говорил… У вас есть еще его работы?

– Есть несколько полотен за границей, но я сейчас даже не знаю, где они, нужно разыскать одного человека.

– Хорошо. Сколько вы хотите за эту?

– Тридцать тысяч долларов. Это дешево, но мне нужно сразу и наличными.

– Вот как? – опытный бизнесмен ничем не выказал своего удивления. – Но вы же понимаете, что в офисе я таких сумм не держу. Вы поедете со мной в банк?

– Да, спасибо. Мне нужно срочно.

По дороге из банка Родштейн предложил:

– Я готов купить все полотна вашего отца, какие у вас есть. Вы говорите, что они за границей. Где?

– Думаю, что в Нью-Йорке. Почти наверняка.

– Отлично. Вам, чтобы получить картины, нужно разыскать в Нью-Йорке какого-то человека. У меня там большие связи, в том числе и в полиции. Через неделю я лечу туда по делам, и, если вы присоединитесь, я смогу вам помочь. Я действительно хочу эти картины.

Это предложение многое упрощало: Марта не раз думала, сможет ли она разыскать в громадном Нью-Йорке одну-единственную старую женщину. В иммиграционной службе ей никто просто так никаких сведений не даст. А связи Родштейна могли бы помочь. Но всего через неделю?

– Понимаю, что вам трудно сразу бросить дела, – перебил ее мысли Давид. – Не отвечайте сейчас. Вот визитка со всеми телефонами, звоните в любое время.

В сквере напротив бизнес-центра Марта заметила вчерашних «гостей». Увидев ее, они поднялись со скамейки и расслабленно двинулись следом. Совершенно непонятно, как им это удалось, но подходя к своему офису, Марта увидела «братков» по обе стороны двери. Она сунула им пакет с деньгами, старший лениво достал несколько пачек, так же расслабленно их «пролистал»…

– О’кей, куколка, всего тебе хорошего. Передавай привет своему козлу!

Не в силах разбираться с документами, Марта впервые за три года ушла из офиса до обеда. Дома ее ожидал не просто скандал, а почти конец света. Свекровь брызгала слюной, топала ногами и визжала:

– Ты проститутка! Шлюха! Дрянь! Катись к своим любовникам! Нечего тебе делать в приличной семье!

Гена – похоже, именно он доложил мамочке о странных событиях – даже не попытался защитить жену. Но, к чести его, он хотя бы увел «из зоны обстрела» маленького Рона. Больше всего Марта боялась, чтобы сын не услышал, какими словами называют его мать. Она мгновенно побросала в сумку самое необходимое и сбежала в офис, откуда первым делом позвонила Давиду Родштейну:

– Я освободилась и могу лететь с вами.

«Найду Риту Исааковну, продам картины, устроюсь, заберу Рона…» – думала она, проваливаясь в черную, без сновидений, пропасть.

Холмистый остров

В Нью-Йорке Давид показывал ей достопримечательности и рассказывал об истории колонизации США:

– Манхэттен в переводе с языка местных индейцев означает малый или холмистый остров. Так описал его Робер Жюэ с яхты «Полумесяц». Кроме того, на карте начала XVII века словом «маннахата» названо племя индейцев, живших в устье нынешнего Гудзона.

Марта чувствовала, что с момента смерти папы (даже в мыслях невозможно было назвать его отчимом!) ей не было так спокойно. Хотя в поведении Давида не было ничего «отеческого». Чем-то он напоминал того московского прохожего, что дал ей платок, чтобы вытереть слезы, – Марта до сих пор его вспоминала. Выстиранный и отглаженный платок она теперь всегда носила с собой. Как талисман.

Заботливость Давида трогала Марту почти до слез. Ей даже казалось, что Давид хочет… Но через два дня прилетела его бдительная секретарша – и прогулки «по истории» тут же прекратились.

Впрочем, разыскать Риту Исааковну Родштейн помог – это не составило для него никакого труда.

Жила она в одной из бруклинских типовых многоэтажек, похожих друг на друга, как те кирпичи, из которых они были сложены. В крошечной квартире тракторно гудел древний кондиционер, не способный справиться с пропитавшим все запахом лекарств, от которого у Марты даже закружилась голова.

– Здравствуй, Марточка! – Изрядно потолстевшая Рита Исааковна двигалась с трудом. – Извини, что не сообщила тебе об отъезде. Хотела по дороге сюда и в Израиль заехать, но, знаешь, что-то у меня сердце… нет, сердце сейчас вроде нормально, вот суставы… ну да, тут у всех суставы, сыро…

Марте подумалось, что такой вес никакие суставы не выдержат. Рита Исааковна действительно сильно изменилась. Марта помнила подтянутую женщину, всегда строго за собой следившую – диета, массаж, упражнения. А теперь по квартирке ковыляла расплывшаяся, махнувшая на себя рукой старуха, которая все время что-то прихватывала со стола и жевала – то печенюшку, то щепоть изюма, то орешки…

– Вот, Марточка, компотику попей! – Рита Исааковна сняла с подоконника эмалированную кастрюльку с надбитым краем и налила в не очень чистую фаянсовую кружку компот из сухофруктов. Марта из вежливости сделала глоток – сладко было до неприличия.

– Рита Исааковна, извините, я в Нью-Йорке ненадолго. У вас оставались отцовские картины и мамино письмо…

– Конечно-конечно, деточка! Картины – они ведь ценные, да? – я у сына оставила. Ты же видишь, как у меня тут. Мало ли что. А у него дом на Лонг-Айленде, там безопасно. Сейчас позвоним… А письмо Фирочкино я сейчас тебе отдам, сейчас-сейчас, погоди…

Она ушла куда-то вбок и долго не появлялась. Марта слушала какие-то трески и стуки – видимо, Рита Исааковна разыскивала пакет, – и ей стало нестерпимо жаль старуху. Вполне обеспеченный (судя по дому на Лонг-Айленде) сынуля запихал мать в эту конурку… Конечно, она постоянно жует – никаких других радостей в жизни просто не осталось. Бедная!

– Вот, возьми! А картины заберешь в субботу – сын… у него работа, понимаешь? Ты ведь можешь задержаться до субботы? Вот его визитка, тут и телефоны, и адрес.

Боже, какая же скотина – сынок Риты Исааковны, думала Марта, выходя из подъезда в раскаленный нью-йоркский полдень с вожделенным письмом в руке. Она боялась спрятать конверт в сумочку – все казалось, что он исчезнет, и она так и не узнает, что же ей писала мама.

«Дорогая доченька!

Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет. Марточка! Твое имя в переводе с арамейского означает «владычица, наставница». Будь достойна его – будь настойчива, умна, трудолюбива. Я хочу, чтобы ты была именно такой!

Мы с папой собирались взять мальчика, но, увидев тебя, сразу почувствовали, что никого другого нам не надо. На твою сестренку Берту, к сожалению, уже оформляла документы другая семья, поэтому мы смогли забрать только тебя.

Доченька! Ты принесла в наш дом настоящее счастье. У Абраши как будто открылось второе дыхание, он без остановки писал картину за картиной. Мы с ним забыли о возрасте – ну… ты уже взрослая и понимаешь, о чем я.

Раз ты читаешь это письмо – значит, меня уже нет, ты осталась одна. Поэтому ты должна знать: у тебя где-то есть биологическая мать, а главное – сестра, похожая на тебя как две капли воды. Ее зовут Берта.

Доченька! Ты самая любимая, смелая и сильная. Ты можешь все! Твори, дерзай, процветай и помни нас с папой…»

Марта не замечала ни палящего солнца, ни слез, струящихся по щекам…

Давид выкупил у нее все картины Зальцмана, для безопасности переведя деньги в один из швейцарских банков. В Израиль Марта вернулась богатой женщиной.

Стив. Пуговицы

– Мальчик мой! – Арон Яковлевич вздохнул. В последнее время он заметно приободрился, но возраст все же брал свое. – У тебя получается отличное шоу. Но ты кладешь на одну тарелку осетрину и бифштекс, понимаешь?

– То есть? – После репетиции и очередного спора с Маней Стиву хотелось только одного – отдохнуть.

– Твой замечательный хор и твои не менее замечательные фигуристы просто дерутся друг с другом.

– Дерутся? – Стив все еще не понимал, что хочет сказать этот неутомимый старик.

– Посади себя на место зрителя. На кого он должен смотреть? На твоих обаятельных музыкантов или на лед? Ты ведь делаешь ледовое шоу, так не отвлекай публику. Пусть «Семь нот» продолжают гастроли – их везде принимают с восторгом. Даже твой альт там уже не нужен. Ты ведь давно не играешь, так?

Это была чистая правда. Теперь Стив брал в руки альт только для себя. После той пустячной московской встречи, когда он отдал незнакомой плачущей девушке свой платок, что-то в душе переменилось. Незаживающая память об Ольге затянулась, а вместе с ней – и неутолимая потребность «делать музыку». Альт еще оставался частью жизни, но он перестал быть всей жизнью. Арон Яковлевич, как всегда, видел Стива насквозь.

– Запусти записи хора на большом экране за ледовой ареной – как фон. Если уж так хочешь использовать в шоу живую музыку – идея действительно хорошая, – продумай, как это сделать, чтобы программа от этого не разваливалась. И, мальчик, я послушал, как вы с Маней спорите… Послушай меня, не надо ее учить. Каждый должен заниматься своим делом. Она отличный тренер и постановщик. Займись плотнее подбором участников. Ты уже начал приглашать в шоу не только фигуристов, но и музыкантов, и актеров. Сделай это системой.

Проект понемногу набирал обороты. Конечно, в первую очередь шоу «Весь мир на льду» отправилось в Россию. Вновь, как во время раскрутки «Семи нот», города мелькали калейдоскопом: Питер, Красноярск, Уфа… Не все было гладко. В Екатеринбурге их обокрали, в Воронеже избили «черного» участника труппы – Гарика Погосяна. Но главное – Стив чувствовал, что запланированного победного шествия не получается. Успех тут, успех там, а в целом – не очень. Тоже, «Весь мир на льду»! Им даже приходилось выбирать гостиницы подешевле и со всем своим багажом – аппаратура, костюмы, оборудование – ездить поездами. Фрахт самолета грозил «съесть» все сборы.

Ночами, под стук колес, Стив подолгу думал: что же он делает не так. Почему-то вспоминалось «детское». Они с Изей тогда увлекались игрой в пуговицы. И младший, проиграв соседским мальчишкам все свои богатства, тихонько срезал все пуговицы с папиного выходного костюма. Стив даже не стал останавливать братишку, даже похвалил его за сообразительность: пуговицы нужны срочно, а костюм папа надевает редко, там что-нибудь придумается… Но вскоре отца «настигла» очередная награда – не то «Лучший рационализатор», не то еще что-то в этом роде. Нельзя же выйти на сцену в костюме «на каждый день». А пришлось.

Вернувшись, отец достал ремень. Стив заслонил плачущего брата:

– Это я взял пуговицы. Не трогай Изю.

Отец внезапно остыл:

– Защитник? Ну что ж. Ты прав. Не будем выяснять, кто на самом деле тут черненький, а кто беленький. Бог с ними, с пуговицами. Забудем.

Наверное, именно тогда Стив впервые почувствовал: он старше, он сильнее, он отвечает за всех. И сейчас он чувствовал то же самое. Закончив российское турне – и славу, и деньги они заработали, но не так чтобы очень много – Стив опять решил посоветоваться с Ароном Яковлевичем.

– Ты же сам все понимаешь, мальчик. Без телевидения вам не подняться. Сколько вы за каждое выступление получаете? Вот то-то. Одна телетрансляция – с учетом спонсоров – даст минимум вдесятеро. Без дорожных и прочих расходов. А может быть, и в сто раз больше – шоу ты делаешь по-настоящему международное. А в первую очередь: телевидение – это колоссальная реклама.

– И что же делать?

– Считай, что российские гастроли были только репетицией, пробным шаром. Пережди. Возьми паузу. Пытайся договориться с ведущими телеканалами, а сам пока сочиняй с Маней сценарий и подбирай состав. Фигуристы и не спортивные звезды. Музыканты, актеры, ведущие – сам сообразишь. Договаривайся, а там и с телевидением что-то сдвинется. В идеале это должно быть российское телевидение.

– Но у нас ведь основное в Нью-Йорке, – удивился Стив.

– Вот именно! – Арон Яковлевич назидательно воздел сморщенный палец. – Проект у тебя как называется? «Весь мир на льду»? Используй это на всю катушку: шоу на Медисон-сквер-гарден с русскими звездами. Российское телевидение просто обязано это купить. А тутошние, если это действительно будет Медисон-сквер-гарден, и так подерутся за право показа.

– Но Медисон… Это же крупнейшая арена… – растерялся Стив.

– Мальчик! Ты что, думаешь, твой проект недостаточно хорош для Медисон? Таки думай это про себя. А их – владельцев и прочую шушеру – ты должен убедить в том, что как раз твое шоу оказывает им честь своим присутствием. Хватит уже сомневаться, и все отлично получится.

Эмма

Сара, хоть и не надеялась уже на возобновление отношений, была счастлива, что Стив вернулся. Финансово она была более чем обеспечена, но при этом чувствовала себя не у дел. Выросший сын становился вполне успешным бизнесменом, Стив непрерывно был занят своими проектами, а ей оставалось развлекаться походами по магазинам и ресторанам. Разговоры американских знакомых были сплошь сосредоточены на том, у кого какой дом, машина, бриллианты. Очень скучно.

Но выросший Изя уже проявлял недюжинное деловое чутье, а организаторских талантов Стива хватило бы еще на десять проектов. Они решили сосредоточиться на медицинском обслуживании – ведь Сара была врачом. Стив отчетливо видел: американская медицина предельно механистична. Пациента заслоняют бланки анализов и обследований: кровь, УЗИ, рентген, дальше – лекарства и процедуры. Как сказал один неглупый человек, «плохо, когда лечат не больного, а болезнь, но еще хуже – когда лечат не болезнь, а результаты анализов». А ведь в Америке много русских, они превыше любых процедур привыкли ценить доброе слово. С другой стороны, среди русских эмигрантов немало медиков.

Консультационный (а вскоре – и лечебный) медицинский центр с русскоговорящим персоналом быстро завоевал популярность. Сара, увлеченная интересным и знакомым делом, перестала скучать. Радовало ее и то, что сын теперь рядом – ведь дело-то общее.

Поставив семейный бизнес на ноги, Стив опять сосредоточился на поисках «телевизионных» связей. Русских в Нью-Йорке было много, и у каждого в России оставались знакомые, родные, друзья. Но первой повезло Мане.

– Стив, пляши! – Манин голос в трубке звенел от восторга. – Я нашла! Зовут Эмма, у нее своя телестудия в Филадельфии…

– Мань, погоди, – остановил ее Стив. – Зачем нам студия в Филадельфии? Нам нужны крупные телеканалы, лучше всего – российские.

– Ты дослушай сперва, – обиделась Маня. – Вот не скажу ничего! Ладно, слушай. Студия в Филадельфии – пустяк. Эта Эмма работает из любви к искусству. У нее муж – миллионер. Но это неважно. Главное – она сама из России, у нее там брат остался. И знаешь – кто?

– Ну, Манечка, не томи! – Стив уже заразился Маниным энтузиазмом и понимал, что сейчас услышит нечто сногсшибательное.

– А брат у нее – продюсер одного из центральных российских телеканалов! И сестренку очень любит. Так что бросай все, я вас сегодня вечером знакомить буду.

Яркая красивая блондинка Эмма оказалась к тому же очень и очень неглупой. Она мгновенно и горячо загорелась новым проектом и согласилась, что такое необычное международное шоу российские зрители примут с восторгом. Правда, интерес ее, судя по всему, был не только деловым: бездонные глаза Стива с годами отнюдь не утратили своей магнетической притягательности.

Генрих, брат Эммы, уже на первой московской встрече заметил, что сестренка посматривает на своего протеже достаточно недвусмысленно. Как серьезный бизнесмен, он сразу оценил привлекательность проекта, но в то же время опасался, не нарушит ли это налаженную жизнь Эммы. Его влюбчивая сестренка вполне способна бросить все на алтарь внезапно вспыхнувшего чувства. Правда, любящий брат знал и то, что остывает Эмма быстро. И, как истинный бизнесмен, легко нашел нужное решение: с глаз долой – из сердца вон. Беседуя со Стивом о других его проектах, в частности о медицинском центре, Генрих как бы вскользь предложил хорошую идею – наладить связь с израильскими клиниками, которые по многим направлениям, безусловно, считаются лучшими в мире. И если Стиву это интересно, то не согласится ли он параллельно поучаствовать в одном из проектов Генриха – организации гастролей российских артистов в странах с большим количеством русских эмигрантов. В частности, в Израиле.

Помощники Генриха подобрали список израильских фирм, в сферу деятельности которых входил бы не только обычный, но и «медицинский» туризм. Стив и Генрих подробно обсудили все варианты, обращая особое внимание на безупречную репутацию и надежность, и отобрали пять фирм – потенциальных партнеров. Одной из пяти была фирма «Марта».

Дожидаясь в Шереметьеве израильского рейса, Стив не находил себе места. Ему почему-то казалось, что это не просто одна из многих и многих деловых поездок, а настоящая дорога «в страну обетованную».

Платок

К возвращению в Израиль Марта уже окончательно решила развестись с мужем. Но Геночка вдруг заупрямился, начал возражать, и процедура затянулась.

Активная натура Марты не могла вынести бездеятельного ожидания. Восстановив «замороженную» перед отъездом в Нью-Йорк фирму, Марта взялась за работу. Не ради денег – их после продажи отцовских картин было более чем достаточно – чтобы не сойти с ума от безделья. Прежние клиенты вернулись к ней в считаные дни.

Развод в Израиле – дело трудное. Тем не менее Марта была уверена, что очень скоро все разрешится – ведь она не требует раздела имущества, она готова оставить Геночке и квартиру, и машины, и все остальное.

Но вскоре все стало совсем плохо. Свекровь, едва заслышав о разводе, точно с цепи сорвалась: визжала, брызгала слюной и сулила Марте все кары небесные. Узнав, что квартира остается ей с любимым сыночком, она слегка успокоилась, но ненадолго. Квартира – это хорошо, но жить-то на что? Обожаемый матерью Геночка как был, так и остался полным никчемушником и заработать хотя бы на кусок хлеба был просто не в состоянии. Странно, но женщина считала, что и в этом виновата Марта. А значит, надо забрать у нее Рона.

Геночкина мама, конечно, любила внука. Но главное было – как можно сильнее насолить Марте. Ну и, кроме того, на ребенка полагаются алименты.

Чтобы добиться цели, свекровь Марты притащила в суд какую-то старуху, которой неплохо заплатила и соответствующим образом проинструктировала. Так что та поклялась, что Зальцманы Марту удочерили, а главное – родная ее мать была наполовину русская, наполовину татарка, без единой капельки еврейской крови. После такого свидетельства суд мгновенно принял решение: оставить Рона с отцом (чистокровным евреем) и бабушкой-еврейкой. Свекровь, конечно, ничего не знала и не могла знать о реальном усыновлении. Просто сочиненная для ложного свидетельства история как нельзя лучше помогала главной цели – отобрать Рона. Но от того, что свидетельство было ложным, легче не становилось.

Марта не могла оправиться от потрясения. Она опротестовала решение суда – тщетно. Обратилась в следующую инстанцию, дошла наконец до Верховного суда. Это была последняя надежда.

Ожидание становилось порой невыносимым. От тоски и черных мыслей спасала только работа.

Марта и сама не знала, почему ее вдруг взволновал этот голос в телефонной трубке. Вроде столько деловых предложений приходилось получать, столько переговоров проводить. Но, хотя она была уверена – названное имя она слышит впервые, – голос почему-то показался ей знакомым. Нет, не «знакомым», конечно. Но… было в этом голосе что-то привычное и близкое – как будто Марта слышала его всю свою жизнь. Неожиданно для себя она назначила встречу ближе к вечеру, когда сотрудники расходились по домам.

И весь день не находила себе места.

Удивительно, но Марта узнала его сразу: это был тот самый прохожий, который в Москве «пожертвовал» ей платок. Не просто похожий на него – нет, это был тот самый мужчина. Седой – «перец с солью» – слегка сутулый, с молодой легкостью в движениях и по-юношески горящими глазами…

Стиву показалось, что он уже когда-то видел эту девушку – но он никак не мог вспомнить, где и когда. Он едва успел поздороваться, как девушка удивительно знакомым жестом прижала руку к щеке… Стив сбился, забыв, что хотел сказать…

Марта открыла сумочку:

– Это ваш платок? Извините, что возвращаю только сейчас… – Ее голос дрогнул.

Стив, растерянный, автоматически протянул руку. В его голове стремительно мелькнула полузабытая картина: плачущая девушка в московском сквере, которую он принял за Ольгу… и этот знакомый до боли жест…

Она протягивала ему платок. Просто платок. Его платок.

Как подают кусок хлеба. Как воду в пустыне. Как жизнь.

Руки их соприкоснулись…

Медисон-сквер-гарден

Увлеченный Мартой, Стив даже отчасти забросил «ледовое шоу». Впрочем, проект набрал уже такие обороты, что можно было «дирижировать» процессом из Нью-Йорка, сосредоточившись только на организационных вопросах. А этим можно было заниматься и вместе с нежданно обретенной возлюбленной. Теперь они не расставались ни на день. Съемная квартира на двадцать седьмом этаже манхэттенского небоскреба стала их личным раем.

Московским кастингом занималась Маня. Нужно было изучить сотни кандидатур, учесть миллион характеристик. По правде говоря, она даже на фотографии кандидатов смотреть не успевала. В конце концов, звезды есть звезды, все они выглядят достойно, ибо положение обязывает. А для проекта гораздо важнее другое: степень популярности, занятость, уровень физической подготовки – ведь звездам эстрады и кино предстояло не просто украшать шоу своим присутствием, но и кататься в парах с профессиональными фигуристами.

Ну и финансовые вопросы играли не последнюю роль. С одной стороны, в шоу требовались именно звезды, то есть те, чьи имена у всех на слуху. С другой – чем ярче «звезда», тем выше гонорары. Кроме того, нужно было так подобрать пары, чтобы «не мешал океан»: русские тренируются в Москве, американцы – в Нью-Йорке. В общем, все это было не легче, чем балансировать на проволоке, жонглируя десятком хрустальных бокалов.

Имена Берты и Тома Стриева не значили для Мани почти ничего: это были подходящие кандидатуры, и только. Особенно Берта: фигуристка мирового класса, но при этом по возрасту почти «пенсионерка». В двадцать пять лет девушки-одиночницы уже, как правило, «сходят со сцены». Значит, и степень занятости, и размеры гонораров должны быть отнюдь не космическими.

А вот Тома Маня пригласила в основном из-за его популярности и отличной физической подготовки (известно было, что, снимаясь, он сам выполняет все трюки), не особенно надеясь на удачу, – вряд ли успешный и очень занятой кинодеятель станет тратить время на ледовое шоу. Но, услышав, что проект русско-американский, Стриев, к глубокому Маниному удивлению, тут же согласился в нем участвовать.

И вот настал, наконец, великий день. Все участники проекта собрались в Нью-Йорке, рекламные щиты возвещали о «новом», «уникальном», «грандиозном» шоу на льду Медисон-сквер-гардена – легендарного нью-йоркского спорткомплекса, где, как любят писать журналисты, «выиграно больше чемпионских титулов, чем на какой-нибудь другой арене». Почти двадцать тысяч зрителей! Подъезды к Медисон были забиты многочисленными автомобилями, зал ломился от публики.

Стива буквально трясло. Он так боялся каких-нибудь накладок, неприятностей, срывов, что в конце концов заявил, что «не сможет на это смотреть», и Марта увела его в одну из служебных комнат.

Но, конечно, все страхи оказались напрасными.

Успех был оглушительный!

Журналисты ведущих телеканалов и крупнейших газет и журналов образовали вокруг Стива и Мани такую толпу, что Марту оттеснили в сторону.

– Простите? – Ее обогнула одна из фигуристок, участниц шоу.

Марта замерла. Наткнувшаяся на нее девушка – тоже.

– Ты… Берта? Ты… Марта? – прошептали они хором и застыли, не в силах сдвинуться с места.

– Берта! Куда ты делась? «Таймс» просит у нас отдельное интервью… – Подбежавший к ним Том Стриев ошеломленно переводил взгляд с одной на другую.

– Берта, ты что, от успеха раздвоилась?

Девушки отличались только одеждой и прическами. Марта надела сегодня «маленькое черное платье» (после шоу был запланирован банкет) и сделала строгую прическу. Берта все еще была в летящем «солнечном» костюме – она танцевала на льду Жар-птицу – и волосы ее свободно рассыпались по плечам.

В это время журналисты, наконец, отпустили руководителей проекта. Стив с горящими глазами подбежал к Марте… и увидел Тома.

– Изька? Боже мой, Изька… Как же это?

И тут две пары «двойников» заметил кто-то из репортеров…

Засверкали вспышки фотоаппаратов, операторы нацелили свои камеры, откуда ни возьмись вырос целый лес микрофонов…

Еще бы! Журналисты получили гораздо больше, чем отличное шоу, – они получили сенсацию!

Суп из топора

Самый драгоценный подарок к свадьбе Марты и Стива помогла подготовить Берта. Вместе с Верой они выяснили в энском детдоме все о Людмиле Николаевне – первой приемной маме девочек – и так добрались до роддома. Предусмотрительная Людмила Николаевна перед смертью позаботилась о том, чтобы все документы об их рождении и биологической матери сохранились. Израильский суд, ознакомившись с документами и удостоверившись, что мать Марты – чистокровная еврейка, разумеется, тут же вернул ей сына. Теперь счастье Марты было абсолютно полным.

Из Энска Берта с Верой привезли и еще один «подарок» – незапланированный, случайный, но очень для всех дорогой.

И вот на свадебном обеде почти не изменившаяся, все такая же полная и улыбчивая Олеся скомандовала:

– А теперь – главное блюдо! Суп из топора!

Правда, это был не совсем «суп» – под звуки музыки в зал торжественно внесли громадный свадебный торт. Но разве в этом дело?

Господнее прощение

Господь великомилостив. Он всегда прощает нас.

М. Шнеерсон

Глава 1

Милан – столица моды. Строгая и взыскательная. Именно поэтому показ его новой коллекции одежды должен, даже обязан стать здесь настоящей сенсацией. Бомбой, которая взорвет мир высокой моды! Это будет грандиозное, блистательное шоу. Иначе, считал Омар, за это дело не стоит и браться.

Омар много сил и фантазии затратил на создание своих новых костюмов и хотел, чтобы они были представлены наиболее эффектно. В последние несколько дней он буквально разрывался на части, следя за тем, чтобы все было организовано на самом высшем уровне. Худощавый, стройный, смуглолицый, с горящими глазами, теперь он стоял за кулисами, из-за которых выходили модели. Для этого показа он нанял девушек из русского модельного агентства. Он хорошо платил, к тому же был очень известен, и демонстрировать его одежду было весьма престижно.

Дефиле было в самом разгаре. Пройдя по подиуму, девушки, покачиваясь на высоченных каблуках, возвращались и кокетливо улыбались стоявшему за кулисами Омару. Каждая втайне надеялась, что он обратит на нее внимание, но Омар оставался равнодушным к их зовущим взглядам и шарму. Яркие красавицы казались ему скучными заводными куклами. Лишь Варвара – модель номер один, демонстрировавшая лучшие его платья, прошла, низко опустив голову. На ее глазах он заметил слезы и внимательно посмотрел ей вслед. Что-то дрогнуло в его душе. Почему она плачет?..

Действительно, в этот момент Варвара ненавидела все это помпезное зрелище. Накануне вечером она позвонила домой, в Питер, бабушке, единственной родной душе на этом свете. В трубке долго раздавались длинные гудки. Она снова и снова набирала домашний номер, но никто не отвечал.

– Что случилось? Бабуленька, миленькая, отзовись… Почему ты мне не отвечаешь? – молила она.

Отчаявшись дозвониться домой, она решила набрать номер их соседки, бабушкиной подруги. И снова эти наводящие тоску гудки. Тетя Валя, наконец, ответила и, узнав Варин голос, зарыдала:

– Не дождалась тебя бабушка, деточка, умерла Зиночка…

Варвара уронила трубку. Все померкло перед ее глазами. Потом, кое-как взяв себя в руки, она пошла к менеджеру показа Геннадию. Он не открыл дверь своего номера – развлекался с очередной моделью. Но на телефонный звонок все же ответил. Выслушав сбивчивые слова Варвары, он вяло отозвался.

– Сожалею… Прими мои соболезнования.

– Я немедленно улетаю! Сейчас же!

Геннадий выругался сквозь зубы. Но, сдержав себя, принялся убеждать ее.

– Варенька, пойми, ты же у нас основная модель. Ты супер. Твоя фотография на обложке «Бурды». На тебе все шоу держится.

Но она не хотела его слушать и упорно стояла на своем.

– Если ты уедешь и нарушишь контракт, считай, твоя карьера модели закончилась, – пригрозил он.

Он готов был пойти на все, чтобы удержать эту строптивую девчонку. Еще бы! Ему наконец-то попался грандиозный проект, суливший о-очень немалую прибыль. Модели его агентства демонстрируют костюмы арабского кутюрье-миллионера, и не где-нибудь, а в самом Милане! И вот так потерять все это из-за капризов взбалмошной истерички! Нет, он этого не допустит.

– Одевайся!.. – велел он Ленке, растерянно глядевшей на него из смятой постели. – Иди к себе! И держи язык за зубами, – прикрикнул он.

Варвару, как он и ожидал, Геннадий обнаружил у стойки администратора. Они жили в центре города, в отеле Grand Duomo – неподалеку от Дуомо, величественного миланского собора.

– Варя, погоди! Давай поговорим, – он потянул ее к кожаному диванчику.

– Пусти!.. Мне больно! – Она попыталась вырваться.

Но он чуть ли не силой усадил ее и сел рядом.

– Слушай, дурочка! – убежденно заговорил он. – Завтра последний день показа. Там на тебе все завязано. Бабушке ты уже ничем не поможешь, зато получишь огромные деньги и новый контракт! Ведь ты всех нас подводишь. Завтра отработаем – и все. А послезавтра можешь лететь в Питер.

Варвара недоверчиво слушала его, но он говорил так убедительно, так ласково смотрел ей в глаза, что она сдалась.

– Хорошо, – неохотно кивнула Варя, – но послезавтра я улетаю.

– Договорились… – Геннадий с облегчением встал. – Умница!..

Он проводил девушку до ее номера.

Варя жила вместе с другой моделью – Светланой.

– Светка, выйди на минутку, потолковать надо, – повелительно позвал Геннадий.

– Я уже лежу! – капризно отозвалась Света. – Дадут мне, наконец, поспать! – Но все же накинула пеньюар и вышла в коридор.

– Держи! – Геннадий сунул ей купюру в сто евро. – Приглядывай за Варькой. Если что – сразу сообщи мне. И смотри – не прозевай.

– А дополнительная премия будет? – тут же начала канючить Света.

– Будет, будет, – сквозь зубы процедил Гена. Он уже привык к бесконечным капризам моделей, к их истерикам, завистливости и алчности, но порой ему едва удавалось сдерживать раздражение.

– Все! А теперь – спать. Чтобы завтра у меня были как розочки… – скомандовал он.

В номер Геннадий вернулся, немного успокоившись. Все-таки морока с этими девчонками. К каждой свой подход нужен. Вот и изощряешься, как только можешь.

По натуре Геннадий был незлым человеком. Он вырос в неблагополучной семье в Ленинграде. Отец беспробудно пил и в сорок семь лет замерз на улице по пьянке. Мать работала на Ленинградском фарфоровом заводе – расписывала посуду и статуэтки. Она неплохо рисовала, и Гена многому научился у нее, но мечтал стать не художником, а модельером. Они с матерью страшно нуждались, и, словно бросая вызов нищете, Гена любил ярко и броско одеваться, не так, как все. То как-то необычно распишет платочек и повяжет его на шею, то сошьет какие-то сверхмодные брюки. В конце концов его заметил один модельер из Вильнюса. Рокас – так звали этого человека – сидел в кафе «Север», куда зашел Гена. Рокасу понравилась та фантазия, с которой этот худой парень соорудил себе из в общем-то самых заурядных вещичек стильный и оригинальный наряд. Он пригласил паренька в Вильнюс, где оформил его в свою мастерскую художником-модельером. Вильнюс казался Гене просто какой-то сказочной заграницей. И он старался изо всех сил, чтобы зацепиться в этом городе. Он придумывал модели, помогал Рокасу во всем и вскоре оказался просто незаменим. Когда грянула перестройка и модельный бизнес бурно расцвел, Гена стал топ-менеджером. Подбирал девушек-моделей, продумывал сценарии вечеров, устраивал показы. Со временем он накопил изрядный опыт и начал получать выгодные предложения. У него появились деньги, он купил себе квартиру на Невском и переселил в нее маму. В Питере же они с Рокасом открыли представительство своего модельного агентства, и Гена возглавил его, всячески продвигая работы покровителя и друга. Но Рокаса убили в девяносто втором году при каких-то мутных обстоятельствах. Гена окончательно переселился в Питер. Бизнес – вещь жестокая, и Гена принял его волчьи законы. Но все же отморозком не стал. Он часто вспоминал своего замерзшего отца и, хотя никогда не видел от него ласки, все же очень жалел его. Ему было понятно и близко горе Варвары. Геннадий знал, что, кроме бабушки, у нее никого не было, и искренне сочувствовал девушке и хотел ей помочь.

Но этот контракт стал для него настоящим подарком. Впрочем, и серьезным испытанием тоже. Если все пройдет хорошо, то он выйдет на орбиту успеха, ему доверят и другие, не менее пафосные, проекты. Поэтому нельзя допускать ни малейшего сбоя, ни малейшей ошибки…

Ни в коем случае!

Глава 2

Гена заметил, как Омар посмотрел на Варю острым, заинтересованным взглядом. На других девушек этот высокомерный араб так не смотрел. Вообще, ему всегда казалось, что Омара женщины не интересуют. И вдруг такой мужской упорный взгляд.

Варвара и вправду была лучшей моделью их агентства. Никто эффектнее ее не мог донести до зрителя все достоинства демонстрируемой одежды. Природная красота и грация, неподдельная чистота и свежесть делали ее поистине настоящей звездой. Она очень нравилась Гене, но он запретил себе даже думать о ней. Да, он мог себе позволить мимолетные, ни к чему не обязывающие интрижки с другими девчонками. Но с Варей подобное явно не пройдет. Вообще, бизнес и настоящие человеческие чувства – вещи несовместимые. Тем более модельный бизнес. В свое время Гена узнал, из-за чего убили Рокаса. У того был роман с Дианой, манекенщицей из его агентства. Во время одного из показов на Украине заказчик – напористый бизнесмен-нувориш, – что называется, «положил глаз» на Диану. Рокас не уступил ему свою подругу. И с ним разобрались. Однажды утром он сел в свой «Мерседес», повернул ключ зажигания и… взлетел на воздух. Даже хоронить было нечего.

Да-а, кажется, Омар всерьез заинтересовался ослепительной гордячкой…

Гена вспомнил, как он впервые увидел Варю. Ей тогда было шестнадцать лет, и она уже выделялась среди своих сверстниц царственной осанкой, густой русой косой (позже в контракте будет специально оговорено, что она не имеет права отрезать косу), умопомрачительно тонкой талией (пятьдесят пять сантиметров), белозубой улыбкой и огромными ярко-зелеными глазами.

Такая жемчужина могла составить честь самому престижному агентству. И Гена не пожалел сил и денег, чтобы сделать из Варвары настоящую звезду. Он нанял для нее репетиторов. С ней занимались английским, хореографией, опытный стилист доводил ее внешность до совершенства. Гена брал ее на показы в Париж и Нью-Йорк, вводил в мир высокой моды. Варю замечали, предлагали весьма выгодные контракты, сулили ослепительную карьеру. Но она хорошо помнила, кто помог ей в начале пути, кто вложил в нее свои силы, и оставалась с Геннадием. Да и как Варя могла поступить иначе? Бабушка, Зинаида Петровна, воспитала ее в самых лучших и добрых семейных традициях.

Зинаида Петровна рано овдовела и всю себя посвятила воспитанию любимой дочери – Наташи. Но Наташа оказалась крепким орешком. Она была не по возрасту самостоятельна, строптива. В девятнадцать лет она выскочила замуж за красавца моряка, капитана дальнего плавания, и, чтобы не разлучаться с любимым, окончила медицинское училище и стала фельдшером. Теперь они уходили в плавание вместе.

Трагедия произошла, когда Вареньке было всего четыре года. Судно, на котором плыли ее родители, попало в жесточайший шторм и утонуло. Никто не сумел спастись. Зинаида Петровна долго молилась, просила у Господа прощения, что не смогла уберечь единственную дочь. Теперь внучка стала ее единственной отрадой и утешением. Бабушка не очень одобряла Варины занятия, боялась того яркого, блестящего и вместе с тем опасного мира, куда так тянуло ее любимицу. Но, видя, что Варенька довольна своей жизнью и дела ее идут очень успешно, постепенно успокоилась. Да и сам Гена приложил немало сил, чтобы она разрешила внучке выходить на подиум. К несчастью, ее здоровье было подорвано неутешным горем и скорбью по безвременно погибшей дочери. Она слабела на глазах.

Варе, любившей Италию, на этот раз совсем не хотелось ехать в Милан, сердце подсказывало ей недоброе. И эти тягостные, мрачные предчувствия сбылись.

На следующий после горестного известия день она снова позвонила в Петербург. Каким-то неведомым доселе ей самой образом она уже понимала, что бабушку только что похоронили.

На этот раз соседка, тетя Валя, откликнулась тут же и подтвердила страшное Варино подозрение.

– Прости нас, Варенька… Не дождались мы тебя, похоронили Зинаиду Петровну, – она виновато всхлипнула, – жара здесь у нас…

Она говорила что-то еще, чего Варя не понимала, хотя и слышала. Свет померк перед ее глазами. Она бессильно уронила голову на руки. Бабушка…

В дверь уже барабанил Геннадий. Жизнь продолжалась, шоу еще не закончилось.

Варя глубоко вздохнула. Она обещала, и она сдержит свое слово, не подведет. Ее изумрудные глаза стали еще красивее от влажного сияния невыплаканных слез. Бабушка…

На последнем дефиле она должна была выйти в длинном вечернем платье неопределенно-болотного цвета, в легком покрывале, на арабский манер окутывавшем голову. Омар сразу же выбрал ее для показа этой модели и не ошибся: этот наряд на Варе эффектно раскрывал всю свою изысканную красоту. Геннадий одобрил решение Омара, он был рад за Варю, ее снова заметили.

Когда она шла по подиуму в этом элегантном, летящем платье, загадочном и манящем, как мир Востока, казалось, что перед изумленными зрителями шествует красавица из «Сказок тысячи и одной ночи».

Сама же Варя не видела ничего вокруг. Она едва держалась на ногах и молилась, чтобы не разрыдаться.

– Господи, прости меня, если можешь, что я не была рядом с бабушкой, не помогла ей… Что не смогла приехать на ее похороны. Прости меня, прости…

Вокруг ослепительно сияли софиты, вкрадчиво переливалась восточная мелодия. Красавице-модели с влажно сияющими изумрудными глазами бурно и восхищенно аплодировали…

Шоу продолжалось…

Глава 3

Когда Варя в последний раз прошла по подиуму и очутилась за кулисами, навстречу ей стремительно шагнул Омар. Он вложил ей в руки изящную коробочку и визитку, на которой был записан адрес его отеля, и так взглянул ей в глаза, что Варе показалось, будто ее пронзил сильный электрический разряд. Знаменитый кутюрье нравился девушке, он был какой-то отстраненный, загадочный, в его глазах, в самой их глубине, таилась потаенная грусть, и это влекло и интриговало.

Варя прошла в гримерку и с интересом открыла коробочку. Открыла и ахнула – внутри сверкал перстень старинной тонкой работы с изумрудом в центре и россыпью бриллиантов вокруг. Варя залюбовалась мерцающей игрой камней. Потом взяла в руки визитку. На ней рукой Омара был написан адрес его отеля. Four Seasons. Геннадий говорил, что этот фантастически дорогой отель размещался в здании XV века, образце великолепного итальянского барокко. Именно в таком и должен был жить Омар.

Внезапно Варвара разрыдалась. Напряжение последних суток, смерть бабушки, нелегкая работа на подиуме, одиночество – все это вылилось бурным, но и облегчающим потоком слез. Глаза у нее опухли, нос покраснел, губы дрожали. Ей было трудно дышать.

В гримерной переодевались, хохоча и перешучиваясь, Света и Лена. Они не обращали внимания на плачущую Варвару. Все манекенщицы недолюбливали ее за красоту и природные данные. Еще бы, ведь ей не надо было изнурительно голодать, пить слабительное, завтракать только фруктами, а по вечерам наносить на лицо питательные маски. Все щедро дала ей сама природа. Варя легко превосходила их всех. А в мире модельного бизнеса, где царила жесточайшая конкуренция, такое не прощалось.

В дверь постучали.

– Входите, – крикнула Лена.

Гена вошел в комнату, широко улыбаясь.

– Молодцы, девчонки! Замечательно отработали! Всем вам продлили контракт. Вы летите в Японию.

– Ура! – закричали девушки. Они прыгали, смеялись, растягивали пальцами глаза, изображая японцев.

– А ты, Варенька, можешь лететь в Питер. – Он участливо посмотрел на нее.

– Спасибо, конечно, – негромко ответила Варя, – но бабушку уже похоронили, и теперь торопиться мне некуда.

– Вот как, – огорченно протянул Геннадий. – Похоронили, значит, Зинаиду Петровну, царствие ей небесное… Ладно, тогда я сделаю для тебя индивидуальный контракт. У меня вечером важная встреча в отеле Four Seasons. Кстати, девочки, вы все приглашены туда. Лучше не затягивать подписание контракта. Мы с тобой, Варя, поговорим попозже и все решим.

Все же Гена был несколько озадачен поведением Вари. То она рвалась в Питер – еле удержал. А теперь ей, видите ли, торопиться некуда. Что ж, возможно, она и права. Жизнь продолжается, Варе надо отвлечься от своего горя. А лучшее утешение – в работе. Во всяком случае, для него это так.

Глава 4

Варя лежала на кровати, бездумно глядя в потолок. На душе было пусто. Она ощущала себя путником, который долго шел по пустыне, наконец, нашел колодец, напился, умылся и вот теперь не знает, что ему делать и куда идти. Вокруг все те же бескрайние и безжизненные пески…

Варя любовалась подаренным ей кольцом, игрой и блеском камней. В свои восемнадцать она была так наивна, что и не представляла себе цены этого кольца. А главное, совсем не думала, к чему такие подарки обязывают девушку. Поговорить, посоветоваться было не с кем, разве только с Геннадием, он вроде сочувствует ей. Но сейчас у него в голове только работа, контракты, деньги, да и вряд ли он тот человек, с которым можно говорить о подобных вещах. Вечером у них будет ужин с этим арабским кутюрье. За кулисами девчонки шептались о баснословном богатстве Омара, что он сын какого-то там шейха из Эмиратов, и вдобавок еще и не женат… В общем, прекрасный принц из сказки, да и только…

Пора и собираться.

Варя не колебалась, выбирая наряд. У нее было платье от Жан-Поля Готье: маленькое, черное, из плотной ткани, ладно обтягивающее фигуру. А сверху она наденет шифоновое платье в пол и с длинными рукавами. На ноги – черные лодочки от Шанель, а из украшений – кольцо, подаренное Омаром. Волосы она заплела в косу, слегка подкрасила глаза, нанесла на губы блеск. Вот и все. Она подошла к зеркалу, прижала руки к груди.

– Господи, если ты меня слышишь сейчас, прости меня за бабуленьку, прости за все… И дай мне силы, чтобы пережить все это. И пусть у меня все будет хорошо… – беззвучно молилась она. Затем широко перекрестилась и вышла из номера.

У лифта ее встретил администратор.

– Синьорина, за вами прислали лимузин.

Варя впервые оказалась в салоне такого роскошного автомобиля. Кожаные, приятно пахнущие сиденья, негромко звучащая прелюдия Шопена. Варя сразу узнала ее, она окончила музыкальную школу по классу фортепьяно и очень любила Шопена. А все бабушка – она отвела ее в музыкальную школу и всячески помогала… Но учиться дальше Варя уже не смогла. Вот уже два года, как подиум стал для нее настоящим наркотиком. Дефиле, яркие наряды, свет софитов, праздничная публика, аплодисменты – все это неодолимо влекло ее, будоражило фантазию. Все девушки, и Варя не была исключением, мечтают о принце на белом коне. А когда она шла по подиуму, ей чудилось, что этот принц где-то совсем рядом. Вот сейчас он появится и увезет ее с собой.

Варя чувствовала, что в ее жизни назревают какие-то важные перемены. От них никуда не деться. И она не знала – радоваться ли этим переменам или бояться их.

Сейчас ей не хотелось думать об этом. Будь что будет. Она зачарованно смотрела в окно лимузина. Ей казалось, что она попала в сказку. За окнами автомобиля мелькали огни, сновали люди, слышалась музыка. Варя забылась, отрешенно глядя на все это.

Старинное здание гостиницы величественно распахнуло перед ней двери. Варе казалось, что она входит в прекрасное будущее. Она шла по коврам своей легкой походкой манекенщицы и чувствовала, что взгляды мужчин останавливаются на ней. Всех мужчин. И швейцар у дверей, и лифтер, и коридорный, и все, кто попадался навстречу, смотрели на нее, и в их глазах она читала откровенное восхищение.

И наконец она встретила его взгляд…

Глава 5

В зале ресторана, куда проводили Варю, был в разгаре фуршет. Люди расхаживали по залу, друг с другом здоровались, стояли группками, оживленно беседуя, слышался женский смех, звон бокалов. Здесь были и мировые знаменитости, и представители ведущих домов моды. Варя увидела Джессику Альбу, Лили Коул, каких-то русских актрис, чьи лица были знакомы ей по сериалам, прошел представитель дома «Christian Dior». Официант подскочил к ней с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. Но Варя не обратила на него внимания. Она шла, словно притягиваемая мощным магнитом властного взгляда Омара. Он, едва она вошла в зал, неотрывно смотрел на нее, затем пошел ей навстречу. За его спиной начали перешептываться: «Куда это он?..», «Смотрите, он подошел к какой-то русской манекенщице…», «Как это нетактично и…».

Услышав эти перешептывания, Омар приостановился и обвел тяжелым взглядом зал. Рты у всех мгновенно захлопнулись, любопытствующие отвели свои глаза в сторону.

Он подошел к Варе, поцеловал ей руку, учтиво склонившись, и тут же заметил свое кольцо на ее пальчике. Радостная улыбка осветила его лицо.

– Омар… – нерешительно начала Варя. Она хотела поблагодарить его за роскошный подарок, но он перебил ее.

– Вар-ва-ра… – с некоторым усилием произнес он. – Видишь, я уже знаю твое имя, красавица.

Омар с нежностью посмотрел на девушку. Она ответила ему доверчивым, открытым взглядом. В этот момент дистанция между ними – миллионером-кутюрье и скромной манекенщицей, – казавшаяся ранее огромной, словно растворилась, исчезла во взаимном чувстве, электрическим разрядом пробежавшим меж ними. Еще ничего не было сказано, но все уже было решено. Они принадлежали друг другу.

Весь вечер Омар не сводил глаз с Вари. Его взгляд обжигал ее. Когда публика начала расходиться, он шепнул ей, неожиданно больно сжав локоть:

– Тебя проводят… – и тут же отошел, чтобы попрощаться с кем-то из гостей.

К Варе почти тут же подошел молодой человек в строгом костюме.

– Разрешите, я провожу вас… – вежливо обратился он к ней по-русски.

– Что мне делать? – почти жалобно спросила Варя, обрадовавшись звукам родного языка.

– Повиноваться… – улыбнулся молодой человек и прикрыл глаза.

Варя молча пошла за ним. Он провел ее по каким-то запутанным коридорам, и на служебном лифте они поднялись наверх. Молчаливый молодой человек открыл дверь, и она вошла в апартаменты Омара.

Варе никогда не доводилось бывать в таких роскошных покоях. Они с девушками чувствовали себя королевами и в обычном номере, где был душ, шампунь и предоставлялись тапочки и халат. А здесь… Ей казалось, что она попала в какой-то сказочный дворец. Ноги утопали в мягких коврах, под потолком множеством хрустальных подвесок переливалась позолоченная люстра. Кресла с резными подлокотниками были похожи на троны, которые она видела в Эрмитаже, когда была там вместе с бабулей. Восторженно оглядываясь вокруг, она присела на краешек кресла.

В дверь постучали, и официант вкатил в номер изящно сервированный столик на колесах. Из серебряного ведерка со льдом выглядывала бутылка шампанского, в вазе живописной горкой лежали фрукты. Варя попросила воды. Официант налил ей в хрустальный бокал «Перье». От шампанского она благоразумно отказалась. Сегодня на фуршете она и так выпила его больше обычного. Может быть, поэтому она и стала такой легкомысленной и смелой. Все происходящее напоминало ей детскую игру с бабушкой.

– Сегодня ты принцесса, – так обычно начиналась это игра.

– А ты?

– Я старая королева, – улыбалась Зинаида Петровна.

Они начинали играть, и бабушка исподволь, незаметно учила ее светским манерам. Умная женщина в процессе игры прививала Варе множество полезных умений и навыков.

Варя улыбалась, вспоминая свои игры с бабушкой. Внезапно в номер стремительно вошел Омар. Он подошел к Варе. Она попыталась встать.

– Пожалуйста, сиди… – Он запнулся и вопросительно посмотрел на нее.

– Бабушка называла меня Варя.

Он радостно засмеялся.

– Ну, это намного легче… Ва-ря, – по слогам произнес Омар и повторил:

– Ва-ря…

Глава 6

Несмотря на свое раскованное окружение, Варя была целомудренной, несколько даже наивной девушкой. Нет, конечно, она знала про интимные отношения мужчин и женщин, но – чисто теоретически. Да и трудно оставаться совсем несведущей в этом вопросе, когда девушки в гримерке откровенно делятся друг с другом своими интимными тайнами. Все это и пугало Варю, и одновременно притягивало. Она не раз ловила на себе вожделеющие взгляды мужчин, и это волновало ее. Несмотря на свою неискушенность, она почувствовала, что Омар смотрит на нее как на женщину, которую хотят. Она понимала, что рано или поздно с ней произойдет это. Так почему бы не сейчас?

Она действительно не осознавала в этот момент, что с ней творится. События последних дней совершенно выбили ее из колеи. Ей хотелось отвлечься от всего, что обрушилось на нее. Омар понравился Варе с первого взгляда – высокий стройный красавец с печальными глазами. Она слышала, что о нем говорили другие манекенщицы. К тому же о нем много и часто писали в газетах. Писали, что он один из самых богатых женихов в мире, что он не пошел по стопам отца и оставил родительский кров. В «желтых» газетах писали, что Омар ведет себя как евнух и что у него никогда не было сексуальных приключений. Варе мучительно хотелось узнать тайну Омара, правду ли пишут про него. Но в то же время она страшно боялась, нервы ее были напряжены до предела. Она не знала, как себя вести. К тому же бабушка говорила, чтобы она берегла девственность для любимого. Варя еще не испытала этого чувства, но то, что она ощущала к Омару, казалось ей любовью.

Ей вдруг стало жарко. Она вздохнула и расстегнула пуговку у ворота. Омар решительно расстегнул еще несколько пуговиц и снял с нее верхнее шифоновое платье. Он начал ласкать обнаженные руки девушки.

– Пойдем, я не сделаю тебе ничего плохого… – прошептал Омар, ласково обнимая ее. Варя слышала, что восточные женщины беспрекословно повинуются мужчине.

– Господи, прости меня, если я совершаю глупость, но… – Она встала и пошла за Омаром в спальню.

Где-то она читала, что если у самолета отказывают двигатели, то это еще не конец полета, самолет не падает тут же камнем вниз. Огромный пассажирский лайнер может планировать в небе до получаса и даже удачно совершить посадку. Варя сейчас чувствовала себя таким лайнером. Ей очень хотелось любви, но она боялась «совершить посадку». Ее мучила мысль, что Омар хочет воспользоваться ею и относится к ней как к красивой игрушке. Еще бы, он – богач, а она – бедная манекенщица. Но нахлынувшие на нее чувства победили эти сомнения. Да и Омар вел себя так нежно, так трепетно…

Варя обвела взглядом огромную спальню.

– Я еще никогда не видела такой роскоши! – непосредственно воскликнула она.

В спальне стояло джакузи. Омар включил воду. Он очень волновался, даже больше, чем Варя. Ведь она была первой женщиной в его жизни. На его лбу выступила испарина. Он смущенно посмотрел на девушку и сказал:

– У нас принято мыться… прежде чем… заняться любовью.

Варвара решительно сняла маленькое черное платье и осталась в трусиках и бюстгальтере. Чуть поколебавшись, избавилась и от них. Омар не мог отвести взгляда от прекрасного девичьего тела. Он любовался высокой и упругой грудью, округлыми ягодицами, длинными ногами. Гибкое грациозное тело словно предлагало ему забыть давнее детское потрясение, которое пережил он в родительском доме…

У его отца было четыре жены, они родили ему множество дочерей, Омар был его единственным сыном, и потому в доме выполняли любые его требования и капризы. Омару разрешалось заходить в кабинет отца даже во время его деловых переговоров. И в его спальню он тоже заходил без разрешения. Однажды Омару приснился какой-то страшный сон, он в испуге проснулся и побежал в спальню отца. Он увидел его вместе с новой молодой женой. Четырехлетнему мальчику показалось, что отец мучает женщину. Она громко стонала, и Омар подумал, что навалившийся на нее отец вот-вот задушит ее. Эта непонятная и пугающая картина впечаталась в сознание мальчика. Несколько секунд Омар смотрел на происходящее, потом повернулся и вышел. Вернувшись к себе, он долго не мог заснуть: непонятная, мучительная, страшная картина, увиденная в спальне, стояла перед его глазами.

После этого случая Омар стал дерзким, непослушным мальчишкой. Он не делал ничего из того, что требовал от него отец. Во время молитвы в мечети вставал с колен и читал молитву стоя. Его своеволие не имело границ и с годами не проходило. Отец не знал, что делать с непослушным наследником. Так что для него решение подросшего сына стать модельером и уехать учиться в Италию было большим облегчением, хотя этот выбор Омара и шел вразрез с его планами.

Омар покинул отцовский дом. Он уже стал взрослым, но до сих пор не мог увлечься ни одной женщиной – увиденное в отцовской спальне сковывало его.

Но вот сейчас он не чувствовал ничего подобного – с Варей ему было легко и просто. Она была для него словно посланница из другого мира, чистого и гармоничного…

Варя решительно перешагнула бортик джакузи и погрузилась в ароматную пену, она улыбалась, обнажая жемчужные зубы. Омар ушел в душ и вскоре вернулся с полотенцем, обмотанным вокруг бедер. Капли воды блестели на его смуглой коже. Он протянул руку Варе. Она встала и грациозно прижалась к нему. Подхватив ее на руки, он пошел к кровати, осыпая гибкое девичье тело неистовыми поцелуями.

В эту ночь Варвара стала женщиной, а Омар – мужчиной.

Глава 7

Омар оказался человеком решительным и властным. После их первой ночи он не расставался с Варварой и не отпускал ее от себя. Когда она сказала, что ей надо забрать свои вещи, Омар только покачал головой.

– Нет! Из той жизни тебе больше ничего не понадобится. – Он протянул ей пластиковую карточку. – Вот, возьми. Купи себе все, что надо. Скоро мы поженимся.

Омар знал, что ему придется преодолеть немало препятствий, чтобы жениться на Варе. Но чувство, которое у него возникло к этой русской девушке, было похоже на термоядерную реакцию: с каждым днем оно становилось все сильнее. Он брал Варю с собой на деловые встречи, на выставки, на просмотры и показы мод, словно не мог прожить без нее и пяти минут. Единственное место, куда он не брал с собой Варю, была мечеть.

– Хочешь, я приму ислам? – как-то спросила у него она.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Если ты готова сделать для меня это, я не знаю, как тебя благодарить.

– Благодари Господа, который послал нам любовь.

Вместо ответа Омар осыпал любимую поцелуями. Варвара не шутила, когда сказала, что может принять ислам. После того как она стала жить с Омаром, она много узнала об Эмиратах вообще, об арабской культуре и традициях. И она очень хотела узнать об этом еще больше. Она часто расспрашивала Омара о его стране, о семье, в которую ей хотелось войти законной женой единственного сына.

Отец Омара был нефтяным магнатом, разбогатевшим на торговле нефтью с Японией. Это был человек, который строго придерживался ритуалов и порядка, традиционного для правоверного мусульманина. Он не принимал традиции и обычаи западного мира. И хотя сотрудники его компании ходили в брюках и рубашках, сам он всегда одевался в арабскую одежду. У него было четыре жены, с которыми он обращался свысока, как это принято в исламском обществе. Властный, импульсивный и эмоциональный, порой он не мог себя сдержать: часто бывал жесток по отношению к своим близким, к тому же отличался злопамятностью и мстительностью. Вел свой бизнес честно, но никогда не допускал в него женщин.

Варю все это сильно смущало. Она знала, что особенности характера зачастую передаются генетически, и боялась, что со временем у Омара проявятся не лучшие отцовские черты. Варя мечтала быть помощницей и партнером в деле своего будущего мужа. И она совсем не хотела быть старшей женой Омара. Омар успокаивал ее, он говорил, что они не будут жить в Эмиратах и что он не хочет жить с отцом под одной крышей, хотя понимает, что со временем ему, как единственному сыну и наследнику, придется вести семейный бизнес. А пока отец жив, Омар будет строить жизнь по своим законам.

Для Варвары это был интересный, хотя и сложный период, она действительно ради любимого хотела стать мусульманкой. А семья в исламском мире – главная ценность. То, что они жили с Омаром как муж и жена, не совершив свадебного ритуала, было тягчайшим нарушением законов шариата.

Однажды вечером Омар вошел в их спальню и сказал, что завтра они вылетают в Эмираты, он познакомит ее со своей семьей. Там они и сыграют свадьбу.

Варвара напряглась.

– Омар, я очень боюсь. А вдруг твой отец сочтет меня недостойной быть принятой в вашу семью.

– Ничего не бойся, – успокоил ее Омар. – Я докажу им, что ты самая лучшая женщина в мире. Я люблю тебя и хочу от тебя ребенка.

Он начал ласкать ее, возбуждаясь от прикосновений…

Варя долго не могла заснуть в эту ночь. Она знала, что сегодня должна забеременеть. Ей очень хотелось, чтобы на свет появился сын, похожий на Омара. С появлением внука растает сердце даже самого черствого человека. Тогда отец простит Омара за то, что он женился на иноверке.

Наутро они вылетели в Эмираты.

В роскошном доме, «родовом гнезде», Варю тут же поместили на женскую половину. Она мельком познакомилась с отцом Омара. Ей не понравился взгляд, которым он осмотрел ее. До свадьбы она не должна была видеться с Омаром. И это стало для нее, пожалуй, самым тяжким испытанием. Для заключения брака по закону необходимо было присутствие ее близких. Но у Вари никого не было. Пришлось ей выдать Гену за своего дядю. В Петербург за ним выслали частный самолет, благополучно доставивший его в Эмираты. Но и с Геннадием до свадьбы она тоже не должна была видеться.

Глава 8

Наступил последний вечер перед свадьбой. Завтра утром в мечети прозвучит брачная проповедь. А само бракосочетание и свадебный пир были назначены на вечер. В доме уже вовсю кипела работа, шли приготовления к свадьбе. Специально нанятые повара загодя готовили блюда для свадебного стола. На пятом этаже женщины убирали спальню, предназначенную для новобрачных, – первая брачная ночь должна была пройти в доме жениха. Варе показали спальню. Кровать была застелена шелком, отороченным тончайшими кружевами, неподалеку от нее стояла мраморная купель для омовения.

Варя ужасно волновалась. Она легла в постель, чтобы хорошенько выспаться, ведь завтрашний день будет не из легких. Но никак не могла уснуть. Не выдержав, она со вздохом встала, накинула легкий шелковый халат и устроилась на широком подоконнике отведенной для нее комнаты. Она смотрела в окно в надежде увидеть Омара. Было тихо. Ночи в Эмиратах очень темные, света в комнате она не зажигала. Варя задумалась – как-то сложится ее новая жизнь? Внезапно она услышала какой-то шорох, в комнате мелькнул чей-то смутный силуэт.

– Омар, зачем ты пришел? – испуганно прошептала она, соскочив с подоконника. – Ведь этого нельзя делать… Вдруг кто-нибудь увидит…

И в ту же минуту она почувствовала, как чья-то липкая, потная ладонь зажала ей рот. Она упала, чувствуя на себе тяжесть мужского тела. Эта тяжесть обрушилась на нее, раздавливая все ее надежды на счастливое будущее.

Она с трудом дышала, не могла ни пошевелиться, ни позвать на помощь. А неизвестный бесцеремонно шарил по ее телу.

Варе помогла ее женская интуиция. Она начала подыгрывать тому, кто явно хотел ее изнасиловать. Она перестала сопротивляться, тело ее безвольно обмякло. Похотливое дыхание мужчины стало учащенным, ему показалось, что еще немного – и он добьется своего.

В свое время, еще в Питере, Гена нанял инструктора, который преподал девушкам несколько эффективных приемов самообороны. В подобных случаях, учил инструктор, надо расслабиться, обмануть насильника, а потом внезапно дать ему решительный и жесткий отпор.

Так Варя и сделала. Когда неизвестный мужчина поверил, что она полностью в его власти, Варя освободила руки и, что есть силы, вцепилась ему в горло, сдавив сонную артерию. Страх и отчаяние удесятерили ее силы. Мужчина дернулся, но она не отпускала его. Внезапно он захрипел и неловко свалился с нее. Варя оттолкнула его от себя и, пошатываясь, встала на ноги.

Она не знала, что ей делать, куда и к кому бежать в этом чужом, враждебном мире. Наконец она разыскала свой сотовый, включила его и поднесла светящийся дисплей к лицу неподвижно лежавшего насильника.

Это был отец Омара! И, похоже, он был мертв!..

Варю начала сотрясать нервная дрожь. Она быстро набрала номер Гены. По ее срывающемуся голосу он понял, что с ней произошло нечто ужасное.

– Слушай меня, Варенька… Успокойся… Ты закройся и жди меня… Никому не открывай! Я сейчас…

Ей показалось, что прошла целая вечность до того момента, когда в дверь тихонько постучали. Она открыла и увидела перед собой Гену и Омара.

– Я ни в чем не виновата, – сбивчиво заговорила Варя, – он хотел меня изнасиловать. Я даже не знала, кто это…

Слезы текли по ее лицу, она дрожала и не могла унять эту дрожь.

Она никогда не видела такого лица у Омара. Он весь стал острым и твердым, как кинжал.

– Сейчас вас отвезут к самолету, – отрывисто сказал Омар. – Вы должны немедленно покинуть Эмираты. Прощай, моя любовь…

В его лице что-то дрогнуло. Но он не дотронулся до Вари, не обнял ее, не поцеловал.

Просто посмотрел на нее и вышел из комнаты.

Глава 9

Варя не помнила, как они выбирались из Эмиратов. Она впала в какое-то тяжелое оцепенение. Казалось, что ей снится какой-то страшный сон и она никак не может проснуться.

В себя она пришла только в Питере, куда ее привез Гена.

– Так просто это дело не пройдет, – мрачно сообщил Гена, увидев, что она немного пришла в себя. – Омар человек злопамятный. Это он сгоряча вот так просто отпустил нас. Он еще опомнится и попытается отомстить. Да и замять убийство отца ему вряд ли удастся. Возможно, тебя даже будет разыскивать Интерпол. – Он помолчал, потом тяжело вздохнул: – Ладно, посмотрим… Я отвезу тебя на дачу своего друга. Поживешь пока там. Как ты себя чувствуешь?

– Я беременна, – сказала Варя. – Я даже Омару не успела сказать об этом. Он ничего не знает. И у меня совсем нет денег. Только вот это кольцо. И страх… – добавила она.

Гена покачал головой. Он явно не ожидал такого поворота событий. Видно, у него были насчет Вари какие-то свои планы.

– Ничего, разберемся… – неопределенно протянул он. – Сделаем тебе фальшивые документы. А ты помалкивай. Никому ни слова обо всем этом.

– Да кому я могу сказать, – безнадежно махнула рукой Варя, – у меня ведь никого нет. Я даже не знаю, как буду жить дальше. Мне обязательно надо показаться врачу, узнать, что со мной и ребенком.

– Я привезу тебе гинеколога на дачу. Это мой школьный друг, надежный человек и хороший врач.

– Мужчина, – испугалась Варя.

– Прежде всего, он врач, – отрезал Гена. – И потом – ты же современная женщина, откуда у тебя эти предрассудки?..

На счастье, Варя чувствовала себя хорошо. Она слышала, что очень часто беременность, особенно вначале, протекает тяжело. Женщин мучает токсикоз и всякие другие проблемы… Но Господь ее миловал. На нее только навалилась необоримая апатия и плаксивость. Слезы чуть ли не беспрерывно текли по ее лицу. На даче она ничего не делала, лежала на диване и бездумно смотрела телевизор, какие-то сериалы, мало что видя и понимая. В ее голове крутилось свое кино: их встреча с Омаром, первая ночь с ним, почти целый год их совместной жизни, их разговоры, их мечты… Все обрывалось при воспоминании о той ужасной ночи в Эмиратах. Экран ее памяти гас, и по нему бежала какая-то серая рябь. Ей очень хотелось позвонить Омару, услышать его голос, объяснить, что она ни в чем не виновата. Ведь это его отец сам пришел к ней в комнату и чуть не изнасиловал ее. Она только защищалась… Геннадий отобрал у нее телефон, а взамен дал ей другой, с новым номером. Но Омар, по словам Гены, ни разу не позвонил на старый номер.

– Значит, он мне не поверил, – тоскливо думала Варя. – Он считает меня убийцей…

День проходил за днем, и каждое новое утро не приносило Варе радости и облегчения.

– За что ты покарал меня, Господи? – беззвучно взывала она. – За то, что я хотела принять ислам, отступилась от родной веры? Но я сделала это во имя любви. Прости меня, Господи, пошли мне здорового ребеночка…

После жаркой и искренней молитвы она засыпала и просыпалась, исполненная надежды.

Она начала много гулять, как ей настоятельно рекомендовал Константин Павлович, доктор, которого привозил ей Геннадий.

У самого Геннадия дела шли неважно. Он очень рассчитывал на совместные проекты с Омаром. Но после случившегося Омар не звонил ему, а сам он боялся звонить мстительному арабу. Дела Гены пошли на спад, заработанные, пусть и немаленькие деньги постепенно таяли. Гена судорожно пытался наладить новые связи, но удавалось ему это плохо. Вдобавок ко всем этим несчастьям он сломал ногу и теперь безвылазно сидел дома. Он действительно хотел помочь Варе, но это становилось все труднее.

– Варенька, может, заложить твое кольцо? – осторожно спросил он во время их очередного телефонного разговора.

– Нет! – решительно отрезала Варя. – Это единственное, что осталось у меня от Омара.

– Я просто не знаю, что мы будем делать, когда закончатся деньги, – вздохнул Геннадий.

Во время одной из своих неспешных прогулок Варя добрела до очень красивого особняка. За ажурным сквозным забором высокий плечистый парень швырял мяч в баскетбольное кольцо. День выдался жаркий, и Варе хотелось пить.

– Здравствуй, молодец, – шутливо окликнула его Варя. – Не дашь ли бедной путнице водицы напиться?

Баскетболист, видно, маялся от скуки и обрадовался неожиданному развлечению.

– Проходите, красавица. – Он распахнул калитку и церемонно поклонился Варе.

Она помедлила, а потом решительно шагнула через порог.

Глава 10

Они прошли на террасу, и парень, достав бутылку из холодильника, налил в высокий стакан холодной воды.

– Меня зовут Володя, – представился он, улыбаясь. – А вас?

– Варвара. – Она почему-то обрадовалась, что живот у нее еще почти не заметен.

– Очень приятно. – Володя по-прежнему улыбался, общение с красивой девушкой явно доставляло ему удовольствие.

Он снова открыл дверцу холодильника, заполненного бутылками минеральной воды, сока, вина.

– Хотите сока? – предложил он. Внезапно лицо его просияло. – А может, вы останетесь пообедать? Наша кухарка очень вкусно готовит.

– С удовольствием, – неожиданно для самой себя ответила Варя. Этот приветливый молодой человек ей нравился, нравилась и спокойная, умиротворенная атмосфера дома. К тому же она проголодалась…

Или ее опять вела интуиция, не раз выручавшая Варю в самых сложных обстоятельствах?..

Они пообедали, легко и непринужденно болтая о всяких пустяках. После обеда Володя проводил Варю до ее дачи и взял с нее слово, что она непременно придет завтра к нему в гости. Варя охотно согласилась.

С этого дня они много времени стали проводить вместе – гуляли, обедали у Володи, много разговаривали. Варя узнала, что отец Володи – известный в Питере стоматолог, Вениамин Нирман, и что ему 53 года. Володя был поздним ребенком. Жили они на широкую ногу. На дачу отец приезжал очень редко. Во всяком случае, Варя его еще не видела. А мать, по словам Володи, постоянно пропадала на европейских курортах, пытаясь удержать ускользающую молодость. Володя был разумным, правильным сыном, поэтому его оставляли на даче одного, если не считать пожилой кухарки. Он тоже хотел стать врачом и в это лето готовился к поступлению в институт.

Варе с ним было легко, он помогал ей избавиться от мрачных мыслей. А вот Володя, которому недавно исполнилось восемнадцать лет, похоже, в нее не на шутку влюбился. Это была его первая настоящая любовь. Она захватила его, он всецело оказался в ее власти.

В один из жарких дней они пошли купаться на озеро. На берегу в этот будний день никого не было. Варя разделась, оставшись в открытом купальнике. Неожиданно Володя подошел к ней, обнял и прижался всем телом. Она почувствовала возбуждение… Ей вспомнились объятия Омара, его ласки, блаженство, которое она испытывала во время их близости…

Она повернулась, и их губы встретились. Володя блуждал руками по ее телу, что-то бессвязно бормотал. Дальше все произошло словно помимо их воли… Они в смятении лежали на берегу, переживая случившееся.

Интуиция опять подсказала Варе единственный возможный выход. Надо женить на себе Володю. Конечно, ей было неприятно быть такой расчетливой. Но ее вел какой-то древний, неподвластный разуму инстинкт. Ведь ей предстоит растить их с Омаром ребенка. И сейчас это главное… Хорошо, что ее беременность еще не очень заметна, хотя груди уже налились и все тело округлилось. Но неопытный в таких делах Володя не замечал этого. Что ж, тем лучше…

– Что мы наделали… – наконец вздохнула Варя.

Володя приподнялся и заглянул ей в глаза.

– Но ты же… уже… – Он замялся, подыскивая слова.

– Да, я уже не девушка. У меня есть жених…

– Теперь твоим женихом буду я, – серьезно сказал Володя.

– Жених-школьник… – усмехнулась Варя.

– Я буду работать и буду учиться, – заявил он.

– Пойдем домой, работник, – засмеялась Варя.

Они побрели вдоль берега.

Наверно, это единственный выход – напряженно думала Варя. Ведь совершенно неизвестно, как все сложится дальше. Гена пока помогает ей, но – увы! – это не может длиться вечно. А про Омара теперь придется забыть навсегда. К тому же она, вполне возможно, в розыске, а так у нее будет новая фамилия.

Вообще начнется новая жизнь!

Глава 11

В таких мучительных раздумьях прошло несколько дней. Варя понимала, что времени у нее совсем мало, что надо действовать. Еще совсем немного – и скрыть беременность будет уже невозможно. Геннадий звонил ей и жаловался, что дела у него идут из рук вон плохо. Деньги заканчиваются, и где их взять – неизвестно. Он опять заговорил о Варином перстне…

Почти все это время Варя проводила вместе с Володей. Парень, похоже, не верил своему счастью и ничего не замечал вокруг. Он видел одну свою ненаглядную Вареньку, и только ее. Ему, как когда-то Омару, не хотелось отпускать ее от себя ни на минуту.

– Сегодня на дачу приедет отец, – объявил ей Володя как-то утром. – Я тебя с ним познакомлю. Не бойся… Он у меня человек продвинутый… Он все поймет. Тебе он понравится.

Варя с содроганием передернула плечами. Ей вспомнился отец Омара.

– Ты что, боишься? – обеспокоенно спросил Володя.

– Да, боюсь, – честно ответила она.

– Да брось ты… Вот увидишь, ты ему понравишься и все будет хорошо.

Ближе к обеду ворота дачи автоматически открылись, и во двор въехала серебристая BMW.

– Папа, я так соскучился! – Володя по-детски бросился обнимать отца.

Перед Варей стоял высокий, стройный мужчина с проседью в густых еще волосах. Он внимательно посмотрел на нее.

– Это твоя подружка? – лукаво спросил он у Володи.

– Познакомьтесь, – спохватился Володя. – Это – Варя. А это мой папа. Его зовут Вениамин. Я тебе рассказывал про него…

– Да вы просто потрясающая красавица с подиума! – воскликнул Вениамин, церемонно пожимая Варе руку. Изумрудные глаза девушки словно околдовали его. Он не мог отвести от нее взгляда. – Мы вас, Варенька, сегодня никуда не отпустим, закатим пир на весь мир. Я устал и хочу как следует расслабиться. Не принимаю никаких возражений. Договорились?

Варя несмело кивнула.

Володя заметил, какими глазами отец смотрит на девушку.

– Папа, Варя – моя невеста… В общем, мы решили пожениться, – быстро сказал он.

Вениамин только удивленно покачал головой.

– Ладно, за обедом обо всем и поговорим. А пока пойду приму душ с дороги.

Вениамин был привлекательным мужчиной, и женщины не обходили его своим вниманием. У него и сейчас была любовница – молоденькая медсестра из его клиники.

Но красота Вари поразила его. Эта девушка – просто само совершенство.

Глава 12

Обед прошел напряженно.

Они пытались вести непринужденную беседу, но получалось это плохо, и в разговоре то и дело возникали неловкие паузы. О свадьбе не было сказано ни слова.

– А кто ваши родители, Варя? – после одной из таких томительных пауз спросил Вениамин.

– Мои родители погибли в море. Папа был моряком, капитаном, а мама – фельдшером. Меня воспитывала бабушка, но она совсем недавно умерла. – Варя вспомнила, что в связи со всеми этими ужасными передрягами так и не смогла пока побывать на могиле бабушки, и слезы выступили на ее глазах.

– Простите… Примите мои соболезнования. – Вениамин встал и отошел к окну.

– Спасибо за обед, – поблагодарила Варя, – у вас всегда так вкусно…

После обеда Володя и Варя пошли гулять, а Вениамин погрузился в раздумья.

Он внимательно наблюдал все это время за Варей и понял, что она хорошо знакома с правилами этикета. А этот роскошный перстень достался ей явно не от бабушки. Разумеется, Вовка влюбился в нее без памяти. Вот так-то он в институт готовится… Впрочем, немудрено – ведь она такая красавица. Как только ему удалось поймать этакую жар-птицу? Нет, эта девушка не для него. А может?..

Вениамин оборвал свои раздумья. Он, похоже, как мальчишка, теряет голову.

Весь этот день он не мог оторвать глаз от Вари, и действительно как мальчишка ревновал к ней Володю. Ему нестерпимо хотелось эту женщину. Он никак не мог совладать с собой. Просто какое-то наваждение! В его мозгу возникали самые смелые эротические картины.

Ужинали они поздно, и опять за столом царила напряженная атмосфера. Что-то назревало, неясное для них и пугающее своей неопределенностью.

После ужина Володя с Варей поднялись в комнату Володи. Вениамин остался сидеть в столовой, задумчиво потягивая золотистый французский коньяк. У него слегка кружилась голова. Через некоторое время он услышал шум льющейся воды. Не раздумывая, поднялся на второй этаж. Дверь в ванную оказалась не заперта. Вениамин тихо вошел и залюбовался совершенным телом девушки. Варя наслаждалась прохладными струями и не заметила его появления. Когда она вышла из душа, Вениамин развернул полотенце и бережно принял девушку в свои объятия. Варя даже не сразу сообразила, кто перед ней.

– Володенька, ты проснулся? – удивленно спросила она.

Вместо ответа Вениамин подхватил ее на руки и понес в свой кабинет. Володя крепко спал и ничего не слышал.

Вениамин бережно уложил ее на свою кровать, вернулся к двери и повернул ключ. За все это время они не произнесли с Варей ни слова, будто все между ними было уже давно обговорено.

Он вернулся к кровати и начал осыпать Варю поцелуями. Она не противилась. Варя тоже весь день думала над сложившейся ситуацией. Она видела, что очень нравится отцу Володи, и он, как ей показалось – просто потерял голову. Что ж, возможно, это судьба. Пожалуй, именно этот человек, а не юнец-школьник, ее спасение. Она снова испугалась собственной холодной расчетливости. Откуда у нее все это? Почему в ее жизни все идет не так, как надо? С какой-то подлой подноготной… И здесь опять отец ее молодого любовника… Опять она игрушка в руках злого рока. И что ей делать? Но ведь не о себе она заботится, ей надо, чтобы их с Омаром ребенок рос в спокойной обстановке и ни в чем не нуждался. Разве не это сейчас самое главное?..

Вениамин не замечал ее смятения. Его буквально ослепила жгучая страсть. Он ласкал горячее, прекрасное тело, наслаждался атласной шелковистой кожей, целовал пышную упругую грудь. Он забыл про все на свете…

Умело разогрев девушку, он страстно овладел ею.

Глава 13

Утром Вениамин сказал, что ему придется вернуться в город. У его пациентки, которой он поставил имплантат, началось воспаление. Варя видела, что он говорит неправду, но промолчала. Она даже была рада его отъезду. Ночью он велел ей возвратиться в спальню Володи.

Она ничего не понимала. Что с ней происходит? Ей хотелось разобраться в своих чувствах. Найти, наконец, достойный выход из этого отчаянного положения.

После завтрака она отправилась на свою дачу, не разрешив Володе проводить ее. По дороге ей позвонил Геннадий и сказал, что приедет к вечеру вместе с доктором.

Варя опять впала в апатию. Ей ничего не хотелось делать. Она легла на диван и бездумно смотрела, как по стеклу вяло ползает муха. Так же вяло текли и ее мысли. Ей надо изменить свою внешность и выйти за Вениамина замуж. Володя – это несерьезно. Он, конечно, расстроится. Но пусть лучше поплачет сейчас, чем совершит необдуманные поступки, которые потом будет трудно исправить. Она ничего не испытывала к Вениамину. Ладно, там видно будет… А он, похоже, просто сошел от нее с ума и готов на все. На все ли?.. Но нужно, чтобы он сначала развелся… Господи, разве можно так думать?.. Ребенок… Их с Омаром ребенок…

Незаметно она задремала. Очнулась от скрипа тормозов – это приехал Геннадий с Константином Павловичем. С ноги Гены уже сняли гипс – перелом, к счастью, был несложным, и теперь надо было «расхаживать» ногу. Они поболтали о том о сем. Потом неторопливо обедали. Доктор осмотрел Варю и сказал, что все идет нормально. К вечеру Гена и Константин Павлович уехали, а Варя вновь погрузилась в свои невеселые раздумья.

Через день Вениамин опять появился на даче. Володя заметно огорчился. Варя, сказав, что неважно себя чувствует, вскоре ушла к себе на дачу, чем окончательно расстроила Володю.

Уже поздно вечером она услышала стук в дверь. Ей даже не надо было спрашивать, кто там. На пороге стоял Вениамин. Он тут же накинулся на нее с поцелуями.

– Я еле дотерпел до выходных. И сейчас никак не мог дождаться, когда Володя уснет. Дорогая…

– Погоди… – Варя уперлась ладонями ему в грудь. – Нам надо серьезно поговорить.

– Хорошо, – вздохнул он, – я готов выслушать тебя и исполнить твои просьбы.

– Откуда ты знаешь, что я буду просить тебя о чем-то? – удивилась Варя. – Впрочем, ты прав. Я хочу изменить свою внешность. Сделать пластическую операцию. Ты сможешь помочь мне в этом?

– Да ты красавица, я не позволю тебе сделать это, – возмутился Вениамин. – Зачем тебе это нужно?

– Я не могу рассказать тебе всего… Но это вопрос моей жизни и смерти…

– А что, – вдруг неожиданно повеселел Вениамин, – хуже ты не станешь, а из жизни Володи можешь исчезнуть. У меня есть друг – отличный пластический хирург. Я как-нибудь поговорю с ним…

– Но у меня нет времени, – настаивала Варя, – я… Я беременна!

– О?! – Вениамин с вопросительным интересом посмотрел на нее.

– Нет, нет. Володя еще ребенок. Хотя мы с ним почти ровесники, но он, благодаря твоей заботе, какой-то «инкубаторский», а я уже всего хлебнула.

Вениамин задумчиво посмотрел на нее.

– Знаешь, а давай прямо сейчас поедем в Питер. Подальше от всего этого. Там и будем разбираться с нашими проблемами.

Он нарочно подчеркнул слово «нашими». Этим он хотел сказать, что они теперь вместе и проблемы у них общие. Он действительно хотел быть с ней и, кажется, не сомневался, что она согласна быть с ним. Она прямо-таки магнетически действовала на него. Любовь к ней – это его лебединая песня. Вениамин не ожидал, что в пятьдесят три года его охватит такая пылкая страсть. С женой у них давно уже не было никаких отношений. Сын уже вырос, у него начинается своя жизнь. И Вениамин вдруг отчетливо понял, что ради этой, почти незнакомой ему девушки он готов на самые неординарные поступки, на самое немыслимое безрассудство. На все что угодно. Он любой ценой хотел, чтобы она была рядом с ним.

Варю в этот момент заботило совсем иное.

Уезжая, Гена сказал ей, что через две недели дачу придется освободить.

– В городе тебе появляться нельзя. Тобой уже интересовались… Омар просто так этого не оставит… – Он замолчал, не желая пугать беременную женщину. Но все же не удержался и добавил:

– Возможно, Омар хочет убить тебя…

Что ж, проблемы действительно надо решать. В дом бабушки ей нельзя, к Гене тоже.

Она повернулась к Вениамину и сказала:

– Едем!

Глава 14

По дороге они почти не разговаривали, углубившись в свои мысли. Им было о чем подумать. Лишь когда они въехали в город, Вениамин прервал долгое молчание.

– Поехали ко мне, – предложил он.

Варя внутренне обрадовалась, так как боялась, что Вениамин не решится на такой шаг. Ведь ей некуда деваться. Разве только в бабушкину квартиру. Но она еще не была там, и ей мучительно не хотелось видеть свой родной дом без бабушки. К тому же Гена предупреждал, что это посещение может привести к очень опасным последствиям. Возможно, ее ищут.

Она вздохнула про себя и согласно кивнула.

Открыв дверь квартиры, Вениамин понял, что его жена дома. Он прошел в спальню. Действительно, Соня вернулась с курорта, даже не сочтя нужным предупредить его.

– Соня?

– Я вернулась… А ты чего так испугался?

– Ну, я… – Он замялся с ответом. Что он должен ей сказать? И как?

«Принесла же ее нелегкая именно в этот вечер, – зло подумал он, – впрочем, может, оно и к лучшему. Рубить так рубить! Одним ударом».

– Дома, как всегда, нечего есть, – зевнула Соня и отвернулась от Вениамина, укладываясь поудобнее.

«Зачем только я цеплялся за этот дурацкий брак», – все сильнее распалялся Вениамин.

Чувства между ними давным-давно испарились, едва в их дом пришел достаток. Раньше они были нужны друг другу, вместе боролись с жизненными невзгодами, помогали в трудную минуту, растили сына… А когда появились деньги – как-то постепенно исчезло все остальное. Они и не заметили того момента, когда между ними выросла стена отчуждения. У каждого появились свои интересы, которые никогда не пересекались.

В этот момент Варя, которую он оставил в прихожей, неожиданно чихнула. Она всегда чихала, когда волновалась. Один раз чуть не провалила дефиле – так неудержимо расчихалась, да вдобавок еще потекли слезы.

– Что это? – удивленно спросила Соня.

– Не что, а кто! Это моя будущая жена. Мы с тобой разводимся, – решившись, объявил Вениамин, глядя в изумленное лицо Сони.

Она вскочила, накинула пеньюар и босиком выскочила в прихожую.

– Ты с ума сошел? Это же валютная… – Она запнулась, оглянувшись на Вениамина. – Ладно… Ну, поигрался с девушкой – и хватит. Все вы одинаковы… Все в твоем возрасте делают это… Для самоутверждения. А вы, девушка, немедленно покиньте этот дом!

Варя повернулась к дверям, взявшись за свой чемодан на колесиках.

– Мы вместе покинем этот дом. И я покидаю его навсегда! – Вениамин обнял за плечи дрожащую Варю и повел ее к лифту.

– Поедем ко мне в клинику. У меня там есть предоперационная палата, в ней и остановимся. Пока…

Глава 15

На следующий же день Вениамин развил бешеную деятельность. Он подал заявление на развод. Созвонился со своим другом Дмитрием, пластическим хирургом, и устроил Варю в его клинику. Еще ему приходилось отбиваться от бесконечных звонков жены и Володи.

Соня требовала, чтобы он немедленно вернулся, грозила всяческими неприятностями, плакала, умоляла. Наконец, поняв, что его решение твердо, завела разговор о деньгах и имуществе.

– Ты меня оставляешь нищей, я в суд на тебя подам! – кричала она.

Хорошо, что у Вениамина были свои личные деньги. И не маленькие. На первое время им с Варей должно было хватить. Жить они будут в квартире, которую Вениамин купил для Володи. А тот пока поживет с матерью, места там много. Да и нельзя его сейчас оставлять без присмотра.

Володя тоже доставал его звонками. Сын буквально сходил с ума от внезапного исчезновения Вари.

– Папа, Варя исчезла, как раз когда ты неожиданно уехал. Это как-то связано?

– Нет, сынок. Не связано. Я ничего не знаю… Знаешь, у тебя был дачный роман. Обычный дачный роман. Ничего особенного. Бывает… Забудь!

Но сын по-прежнему звонил и упорно интересовался Варварой. Мать рассказала ему о той ночи, когда отец приехал в их городскую квартиру с какой-то «шалавой», как она выразилась. Володя догадался, что это была Варя. И вообще обезумел. Он даже попытался пить, но его молодой организм отторгал алкоголь. Тогда он просто лег и не хотел вставать.

– Прости, сынок, – как-то не выдержал Вениамин. – Ты еще будешь счастлив, а я без нее не могу… Хотя я тоже буду без нее… – тут же поправился он. Вениамин очень надеялся, что после операции Варя станет неузнаваемой.

Оперировал Варю Дмитрий Николаевич. Операцию он делал под местным наркозом, чтобы не навредить будущему ребенку. Варя согласилась на это. Она очень хотела, чтобы ее ребенок был здоровым. И красивым. Похожим на Омара.

– Ассистировать будет Веня, – решил Дмитрий Николаевич. – Чтоб меньше свидетелей.

Все прошло без осложнений. Правда, каждый раз, когда Варя вскрикивала после уколов, Вениамин бледнел и покрывался потом.

– Доктор, вам плохо? – шутил Дмитрий. – Тогда выпейте спирту! Может, станет легче.

После операции требовался довольно долгий реабилитационный период. Варя лежала в больнице, терпеливо выполняя все предписания Дмитрия Николаевича. Заживало на ней все быстро и без неприятностей. Вениамин все это время много работал. А еще улаживал всякие срочные дела. Готовил квартиру к приезду Вари, покупал все для будущего ребенка. Ему даже удалось договориться по своим каналам – а связи у него были обширные, – что Варе сделают новые документы. Это, правда, влетало в копеечку, но деньги у него были.

Наконец наступил день, когда Варю выписали из больницы. Вениамин с волнением всматривался в ее новое лицо и не мог налюбоваться.

Варя еще больше похорошела: раскосые зеленые глаза, приподнятые брови, полные сочные губы как бы приоткрытые в улыбке. Волосы она перекрасила в темно-каштановый цвет, а свою гордость – косу – отрезала. Теперь она выглядела озорной девчонкой.

– Тебе скоро сделают новые документы, – бодро сообщил ей Вениамин. Он вдруг неожиданно заулыбался. – Слушай, а давай мы назовем тебя Виолеттой? Мне кажется, что это имя очень подходит к твоей нынешней внешности. Оно мне нравится. Ну, как ты – согласна?

– Хорошо, – не колеблясь, кивнула Варя, – мне это имя тоже нравится.

– Теперь ты будешь Виолеттой Нирман, – снова улыбнулся Вениамин. – Виолетта, скоро мы с тобой распишемся. Я тебя люблю, Виолетта!

Так началась новая жизнь Варвары-Виолетты.

Глава 16

Вторая половина беременности протекала тяжело. В детстве Варя болела пиелонефритом. Бабушка лечила ее сама, давая пить настой «медвежьих ушек». От такого «лечения» заболевание перешло в хроническую стадию, что порой осложняло жизнь Варе. Сейчас под влиянием прогестерона и увеличения матки, как это бывает у беременных, Варвара чувствовала себя плохо.

Вениамину пришлось госпитализировать ее, чтобы сохранить ребенка. В какой-то степени это оказалось даже удобно. Он занимался ремонтом квартиры, покупал мебель. Виолетта с помощью посредников продала бабушкину квартиру и отдала деньги Вениамину. Все шло своим чередом. Вениамина очень напрягали непростые отношения, которые у него складывались со своей теперь уже бывшей женой Соней и сыном Володей.

Сын смирился с поступком отца и как-то заехал к ним. Вениамин познакомил его с Виолеттой. Похоже, Володя не узнал в ней Варю, хотя исподволь все время приглядывался к ней и мучительно сомневался. Глаза этой женщины манили его, в них было что-то до боли знакомое. Виолетта то и дело выходила из комнаты, где они сидели, почти не разговаривала с ним. У Володи создалось впечатление, что она ушла в свою беременность, слышит только своего ребенка. Отец сказал ему, что он уже давно встречается с этой женщиной, что она действительно чем-то похожа на Варю. Но о самой Варе он ничего не знает.

Володя почти поверил этому. Но его мучило желание проверить – правда ли это. У Вари на пояснице была крохотная родинка, похожая на мышонка. Она смеялась: «Бабушка меня из-за этой родинки называла мышонком. Даже когда я вымахала почти под метр восемьдесят». К его великому сожалению, посмотреть, есть ли у Виолетты такая родинка, Володя не мог.

Из-за задержки жидкости в организме Виолетта стала похожа на шар: ноги отекли, лицо расплылось. Но она держалась изо всех сил, не унывала. Ведь у нее будет сын! Все чаще она думала об отце ребенка – Омаре. Ей так хотелось, чтобы он узнал, что у них будет сын. Так, во всяком случае, при обследовании показало УЗИ. Она знала, что для арабского мужчины сын, наследник, – это великое счастье.

Она истово молилась, чтобы Господь послал ей прощение за все то, что приключилось с ней и в чем она вольно или невольно принимала участие.

– Господи, прости меня! – взывала она.

«А может, то, что у меня будет сын, это и есть знак Господний, может, я прощена?» – порой думала она.

Шли дни, и состояние Виолетты так ухудшилось и осложнилось, что врачи настоятельно рекомендовали ей сделать кесарево сечение.

– А для ребенка это не опасно? – волновалась она.

– Нет. А вот вам больше ждать нельзя. Если промедлим, все может обернуться очень плохо.

Перед операцией она взяла Вениамина за руку и спросила:

– Ты ведь любишь меня?

– Не сомневайся, дорогая, – ободряюще улыбнулся он. – Очень люблю и буду любить всегда. Что бы там ни было…

– Ты врач и отлично понимаешь, что это не твой ребенок и не Володин.

– Выброси все из головы, – поморщился Вениамин, – это мой сын. И поставим точку на этом.

– Послушай, если со мной что-нибудь случится, найди вот этого человека. – Она протянула ему номер журнала «Бурда», где ее фотография красовалась на обложке, перевернула страницу и показала портрет Омара. – Это знаменитый кутюрье, миллионер. У него несколько месяцев назад при странных обстоятельствах… умер отец… Омар – отец ребенка…

– Вот почему тебе пришлось изменить свою внешность, – догадался Вениамин. – О чем-то таком я догадывался… Ладно, забудь об этом. Все позади, любимая. Думай только о нашем ребенке.

– Вениамин, прошу тебя, если я умру, отдай ему сына.

– Ну, во-первых, ты не умрешь, а во-вторых, повторяю, это наш сын.

Сердце Вениамина болезненно сжалось, когда перед ним закрылась стеклянная дверь операционной.

Он сидел на скамейке у дверей клиники и курил одну сигарету за другой. Он не замечал, что по его лицу текут слезы. Вениамин неумело пытался молиться, просил у Господа милости и прощения. Мысли его лихорадочно перескакивали с одного на другое.

«Сколько боли я принес своим близким… И Соне, и Володе… Как там Варя… Какой-то миллионер… Но если бы мне снова пришлось выбирать, я сделал бы то же самое… Господи, прости меня…»

Время, казалось, остановилось.

Наконец на крыльцо выскочила медсестра.

– Поздравляю! Сын у вас – богатырь. Три шестьсот! Хорошо, что вовремя прооперировали. Идите, доктор ждет вас.

– А что с Вар… с Виолеттой?

– Доктор ждет вас, – уклончиво повторила сестра.

Глава 17

У Вениамина защемило сердце. Он шел по лестнице, словно поднимался на Голгофу. Вошел к врачу и молча посмотрел на него.

– Ну-ну… Не стоит так волноваться, – успокаивающе протянул хирург, – но должен сказать вам, что состояние роженицы критическое. Почечная недостаточность, знаете ли, батенька, это не шуточки…

– Она будет жить? Можете говорить мне прямо… Я врач.

– Сейчас трудно сказать…

– Может, что-то нужно?

– Только время. Организм молодой… Надеюсь, что справится. Идите, посмотрите на малыша.

Но Вениамин уже не слышал его, он набирал телефон Дмитрия, которому сбивчиво рассказал все.

– Я пошлю туда своего анестезиолога. Не волнуйся. Он и не таких выхаживал.

Приехавший вскоре анестезиолог предложил сделать гемодиализ.

– Почистим кровь, выведем все токсины… Ей сразу станет лучше.

И опять Вениамин нервно курил на скамейке, то и дело поглядывая на часы. Прошло три томительных часа, прежде чем его позвали.

– Все в порядке, – улыбнулся анестезиолог, – идите к ней, она ждет вас…

Вениамин летел к жене как на крыльях.

– Любимая, как ты?

– Спасибо тебе, дорогой, – слабо улыбнулась бледная, осунувшаяся Виолетта. – Теперь все будет хорошо. А сына ты видел?

– Еще нет, – виновато развел он руками, – ты была при смерти. Я безумно волновался. Вообще ни о чем не мог думать. Слава Богу, что теперь все позади.

– Навести, пожалуйста, Васеньку.

– Васеньку? – удивился Вениамин.

За всеми треволнениями они как-то не успели поговорить о том, как назовут мальчика.

– По-арабски Васим – красивый. Он должен быть красавцем. Васим, Васенька, – с нежностью сказала она. – Я хочу его видеть, – вдруг попросила она.

Вениамин вышел из реанимационной палаты и пошел договариваться с дежурным врачом.

– Как только роженицу переведут в палату, так сразу же и принесем ей малыша. А пока, извините, нет, – твердо отрезал дежурный, – слишком велика опасность заражения. И для ребенка, и для роженицы.

Пришлось Вениамину огорчить жену.

– Потерпи, родная. Главное, ты сама приходи в себя, поправляйся. И все наладится.

– Поезжай домой, отдохни. На тебе лица нет. А я посплю. Не беспокойся, я хорошо себя чувствую… – Она ласково улыбнулась. Самоотверженность Вениамина трогала ее, все-таки он такой замечательный. Хорошо, что она с ним встретилась. Это ее спасение. Господь послал его, чтобы спасти их с сыном…

Утром ее перевели в палату. Чувствовала она себя неплохо. Почки начали функционировать.

Ей, наконец, принесли малыша. Это была маленькая копия Омара. Возможно, ей это только казалось, но она так хотела, чтобы он был похож на своего отца. Ведь дни, проведенные с Омаром, были лучшими днями ее жизни.

Виолетта нянчилась с малышом, когда пришел Вениамин и буквально просиял от счастья, увидев их. Он так смотрел на мальчика, словно это был его собственный сын. Для него неважно было, что у ребенка другой отец. Он просто любил их – жену и сына. Вениамин даже не ожидал от себя такого.

«Вот что происходит, когда любишь по-настоящему…» – думал он и не мог насмотреться на них.

– Володя передает тебе поздравления, – наконец опомнился он.

– Мне? – удивилась Варя.

– Ну, Виолетте, моей жене, конечно.

– Спасибо. А доктор запретил мне кормить Васеньку грудью, – пожаловалась она.

– Ну, это и понятно, тебе влили столько лекарств, да и почки беречь надо. Ничего, сейчас есть прекрасные искусственные смеси. Наш Володя тоже был искусственником, а вон какой парень вымахал.

Он вспомнил, что Соня берегла фигуру и не хотела кормить ребенка грудью. Ребенок плакал, а она спала.

– У тебя совсем нет материнского инстинкта, – упрекал он ее.

– Главное, чтобы у тебя был отцовский, – отмахивалась она.

– Нам надо найти няню, – решительно заявил Вениамин. – Тебе после кесарева будет тяжело.

– Хорошо, – согласилась Виолетта, – но кроватку мы поставим к нам в спальню.

Он улыбнулся и решил, что купит две кроватки, ведь у Виолетты еще совсем не было опыта, и она не знает, что такое бессонные ночи.

Что ж, они, похоже, на пороге счастливой семейной жизни!

Глава 18

Вскоре Виолетту с малышом выписали из больницы, и они приехали домой.

К их приезду Вениамин приготовил все: купил пеленки-распашонки, кроватки, соски и прочие необходимые мелочи.

Виолетта быстро навела уют в доме. Она была еще слаба, похудела, волосы вылезали клочьями, но она быстро поправлялась и становилась прежней красавицей. С няней они подружились. Мария Петровна напоминала ей бабушку. И не только отчеством, а всем своим характером. Она долго проработала сестрой в клинике Вениамина, поэтому легко влилась в их семью. У сорокапятилетней Марии Петровны была своя тайна: несмотря на то что она была замужем и у нее были две взрослые дочери, она всю жизнь любила Вениамина. Она следила за собой и была ухоженной подтянутой женщиной. Ни Виолетта, ни Вениамин не замечали тайной любви Марии Петровны. Они были поглощены собой и ребенком и ничего не замечали вокруг. Вениамин любил Васю, как собственного сына. Неискушенная в таких делах Виолетта – ведь сама она росла без родителей – не понимала и не видела этого. Зато Мария Петровна видела и тихонько вздыхала по безответно любимому мужчине. Она стала незаменимым человеком в семье: растила Васеньку, стирала, убирала, готовила и как-то все успевала. Силы она черпала в любви, а этот источник неисчерпаем.

Володя учился в медицинском институте и изредка заглядывал к ним. Когда он приезжал, Виолетта старалась уходить из дома под самыми благовидными предлогами. Володя по-прежнему упорно рассматривал ее руки, ушные раковины, глаза. При нем она опасалась носить короткие кофточки, боялась, что он сможет увидеть ее родинку. Тем не менее порой он был почти уверен, что перед ним его Варя.

А Вениамин словно переживал вторую молодость. Он оперировал в своей клинике, работал консультантом в правительственной поликлинике, преподавал практическую стоматологию в мединституте – словом, вкалывал, как в молодости.

Жизнь потихоньку шла своим чередом. Васенька подрастал, он был здоровым очаровательным малышом и радовал всех окружающих. Все было хорошо, но в какой-то момент Виолетта вдруг почувствовала, что эта размеренная, благополучная, спокойная жизнь немного наскучила ей. Она томилась от безделья и тосковала по прежним насыщенным напряженной, но любимой работой дням.

Господь словно услышал ее и послал ей занятие по душе. Неожиданно позвонил Гена. Он что-то болел в последнее время, хандрил, и их и без того не частое общение свелось к редким телефонным звонкам.

– Привет, Варвара!

– С вами говорит Виолетта, – сухо поправила она.

– Извини, я совсем забыл, – засмеялся Гена. – Девочка моя, мне нужна твоя помощь.

– Я для тебя на все готова, – весело отозвалась она. Все-таки Гена здорово помог ей. Можно сказать, спас. И вообще, не забывает, хотя после того, как он сломал ногу, все у него шло наперекосяк. И дела не ладились. И нога беспокоила, ему приходилось все время лечиться.

– Мне нужны денежные вливания. Знаешь, я после операции на ноге никак не могу оклематься. – Он помолчал. – Возьми руководство агентством на себя. Мне сейчас даже летать нельзя, тромбофлебит замучил.

– Но моему малышу всего полгода, – заколебалась Виолетта. – Даже не знаю…

Но Гена принялся уговаривать ее, и она сдалась:

– Хорошо, вечером я поговорю с Вениамином и перезвоню тебе. Я боюсь, что не справлюсь…

Но про себя Виолетта твердо знала: что бы ни сказал муж – она вернется к работе. Как она соскучилась по показам, по дефиле, по блестящему миру высокой моды… Ей так хотелось снова пройти по подиуму перед богатой публикой, приковывать к себе взгляды восхищенных зрителей. Пусть это и не получится, она уже не годится в манекенщицы, но она снова будет дышать этим пьянящим воздухом, с головой уйдет в этот искрящийся, сверкающий мир.

Весь этот день она летала как на крыльях, возилась и щебетала с Васенькой:

– Вот, солнышко, мама вернется на работу, а ты будешь с тетей Машей.

Он улыбался в ответ, показывая молочные зубы, агукал и хлопал в ладоши. Малыш рос просто богатырем, все показатели были выше нормы.

Вечером она поговорила с Вениамином. После долгих споров он уступил ей. Он понимал, что Виолетте без ее любимой работы невыносимо.

Через несколько дней Виолетта появилась в агентстве.

Глава 19

С этого дня время для нее потекло стремительно: показы мод, кастинги, поиски тканей, новые, иногда очень непростые творческие проекты. Через некоторое время Виолетта почувствовала себя в этом сложном бизнесе как рыба в воде. Все у нее складывалось на редкость удачно. Дела агентства «Рокас» шли хорошо. Единственное, что огорчало ее, так это мучительная ревность Вениамина. Он звонил ей по нескольку раз в день, интересовался, с кем у нее сегодня встречи, обедала ли она, когда возвратится домой. Самым тяжелым испытанием для него были многочисленные командировки Виолетты. Вначале он пытался летать вместе с ней. Виолетта не возражала, она не хотела огорчать мужа, который столько сделал для нее. Но Вениамин сам много работал, и времени у него всегда было в обрез. Это мешало и ему, и Виолетте. Но постепенно он привык к ее частым отлучкам и относился к ним не столь болезненно, как раньше.

Время за этими трудными, но и радостными хлопотами летело быстро. Виолетта почти и не заметила, как Василию исполнилось одиннадцать лет. Он был рослым красивым мальчиком со жгуче-черной вьющейся шевелюрой, с огромными, как у мамы, изумрудными глазами. Виолетта безумно любила и гордилась сыном, баловала его, как только могла. Несмотря ни что, увлечения у Василия были самые мальчишеские – компьютер, футбол, шахматы. Она привлекала его к участию в показах детской и юношеской одежды, его лицо частенько мелькало в рекламе, и он уже сам зарабатывал кое-какие деньги. Вениамин был против того, чтобы сын делал карьеру модели. Виолетта не стала с ним спорить: «Подрастет и сам выберет, чем ему заниматься».

Однажды она взяла Василия в Венецию на показ мод. И совершенно случайно в аэропорту Марко Поло лицом к лицу столкнулась с Омаром. Они не виделись вот уже одиннадцать лет. Но она сразу узнала его. Омар не очень сильно изменился. Рядом с ним стояли три женщины и куча детишек – все девочки.

Омар внимательно смотрел на нее. Виолетта побледнела, узнать ее теперь было трудно, но на ее пальце был перстень, который он когда-то подарил ей.

Омар шагнул вперед.

– Мадам, мы не знакомы? – вежливо спросил он, еще пристальнее вглядываясь в нее.

– Нет, мистер, – неожиданно опередил Виолетту Василий, – мы живем в России, – сообщил он высокому, импозантному господину по-английски.

Виолетта спрятала руку с перстнем в карман и улыбнулась. Она старалась держаться свободно и непринужденно, хотя это стоило ей неимоверных усилий.

– Вы – известный кутюрье, а я тоже из этого мира. Возможно, мы и сталкивались на каких-нибудь показах, – уклончиво сказала она, с трудом выдерживая его изучающий пронзительный взгляд. Сердце у нее трепетало, как у подстреленной птицы. Только бы выдержать, ничем не выдать себя…

Она попыталась взять себя в руки, повернулась к сыну и сказала по-русски:

– Пойдем, Вася, мы опаздываем на регистрацию.

Она шла и спиной чувствовала долгий тяжелый взгляд Омара.

Глава 20

Омар никогда не упускал из вида русское модельное агентство «Рокас». Он внимательно изучал девушек-моделей, которых предлагало это агентство, старался попасть на показы, где дефилировали манекенщицы «Рокаса».

Как-то раз он позвонил Геннадию и сказал, что для очередного показа ему нужна Варвара.

– Что ты, мы таких старух не держим, – отшутился Геннадий, для которого звонок Омара был, по правде говоря, не очень приятной неожиданностью.

В аэропорту Марко Поло Омар сразу узнал Варвару. Во всяком случае, ему так казалось. Острый взгляд опытного модельера не подвел его. Ни у кого не было такой своеобразной грации, летящей походки, таких изумрудных глаз. Это была она. Повзрослевшая, изменившаяся, но она, Варя. Но она не захотела признаться ему в этом. И с ней был мальчик, наверно, ее сын. Омар плохо рассмотрел его. Увидел только, что в мальчишке явно течет арабская кровь, и мимолетно удивился этому…

С этого дня он потерял покой. Ему хотелось снова увидеть эту женщину, поговорить с ней. Она стала для него навязчивым видением. Он и сам не понимал, почему ему так хочется сделать это. Он уже давно стал женатым, степенным человеком. У него было три жены и много дочерей, но Аллах не подарил ему сына. Это несказанно огорчало Омара.

Наконец его осенило: он создаст новую коллекцию, в которой будут преобладать русские мотивы, и покажет ее в России. За время жизни с Варей он узнал вкус русских женщин: они любят сарафаны, юбки, платья… Коллекцию он назовет «Варвара». Для ее показа он возьмет русских манекенщиц. Даже если женщина, встреченная им в аэропорту, не Варвара, то настоящая Варя обязательно откликнется, придет на этот, как всегда грандиозный, показ, и он увидит ее.

Еще никогда Виолетта не возвращалась из поездки с таким тяжелым сердцем. В самолете она почти не разговаривала с сыном. Воспоминания нахлынули на нее с необоримой силой.

Впервые, подъезжая к дому, Виолетта ощутила, что совсем не рада встрече с Вениамином. Сейчас ей не хотелось никого видеть. Она не знала, стоит ли рассказывать Вениамину о встрече в аэропорту. Поразмыслив, решила, что не стоит. Прошлое принадлежит только ей и никому больше.

На ее счастье, дома была только Мария Петровна.

– А Вениамин задерживается на работе. Только что звонил. У него какая-то сложная операция. Он так скучал без вас.

– Пойду приму душ с дороги, – с облегчением сказала Виолетта, – есть что-то совсем не хочется. Давайте дождемся Вениамина.

Ей казалось, что вода смоет всю ее тревогу и… вновь всколыхнувшиеся чувства к Омару. Она вспоминала их первую ночь, роскошную спальню в отеле. Вспоминала его бурные ласки, ей тогда казалось, что она летит, и полет этот будет длиться вечно. Вспоминала слияние их тел и множественные оргазмы, сотрясавшие ее… Она снова нестерпимо хотела близости с Омаром… Она понимала, что сегодня ночью она не сможет радоваться ласкам Вениамина. Вновь и вновь Виолетта вспоминала Омара, его смуглую кожу, крепкие руки, белозубую улыбку…

На следующий день, придя на работу, она приняла решение переименовать свое модельное агентство. Геннадий не возражал.

Агентство «Рокас» исчезло.

Появилось агентство «Виолетта».

Глава 21

Виолетта и не подозревала, насколько вовремя она сменила название.

Буквально в эти дни Омар, просматривая списки модельных агентств, предлагающих свои услуги для демонстрации его одежды, заявил менеджеру, ведающему подбором манекенщиц:

– Для показа этой коллекции надо пригласить русских манекенщиц. Я хочу работать с «Рокасом».

– Но их что-то нет на рынке. Они куда-то исчезли, видно, не выдержали конкуренции.

– Совсем недавно они работали в Лондоне.

– Ну, месяц – это огромный срок. Могло всякое произойти.

– Проверь обязательно, здесь что-то странное… – задумчиво сказал Омар.

Мысли о Варе опять овладели им.

«Что все-таки случилось тогда между Варей и отцом? Она была так испугана, так дрожала… Отец всегда любил женщин. Варя как раз была в его вкусе. Учитывая его необузданный нрав, он вполне мог потерять голову. Она была не виновата… Вот почему я и отпустил ее тогда… Ее искали, но она куда-то бесследно исчезла. Да, как летит время… А может, мне взять четвертой женой русскую?»

Эта мысль ему понравилась. Его нынешние жены были бессловесными восточными рабынями. Они исправно рожали ему дочерей, ничего не смыслили в его делах, одевались вполне традиционно. А русская жена встряхнула бы его, подхлестнула бы амбиции, вдохновила на новые творческие планы, развеяла бы опостылевшую обыденность его жизни.

– Я повезу свою новую коллекцию в Россию, – решительно заявил он менеджеру.

Слухи о показе в России, да еще в Санкт-Петербурге, новой коллекции Омара быстро докатились до Виолетты. Надо же! – он назвал коллекцию «Варвара»! Разумеется, это сигнал именно ей. Но что в нем? Признание в любви? Угроза?

Она нервно расхаживала по своему просторному кабинету. Этот кабинет был ее гордостью. Она обставила его по своему вкусу. Мебель в нем была изготовлена по ее эскизам. Зеркала в затейливых рамах, итальянские люстры, письменный стол зеленой кожи, всюду резное дерево с позолотой. Ей даже удалось восстановить лепнину на потолке и узор старинного паркета, который она застелила шелковым ковром, чтобы не царапать. Кабинет по стилю неуловимо напоминал кабинет Омара.

Менеджер Омара вышел на их агентство и просит для показа манекенщиц. Она вздохнула: мир высокой моды так тесен, только неискушенные новички могли принять агентство «Виолетта» за совсем новое.

Что ж, у нее в агентстве как раз те девочки, которые могут с блеском показать его одежду. Высокие, с тонкой талией, и, главное, у них вполне земные, не отрешенные лица. Она знала, что это особенно нравилось Омару. Он не любил истощенных диетами анорексичных девиц с отсутствующим выражением лица.

Одна девушка из ее агентства особенно нравилась Виолетте. Ксения, Ксюша… Она была из интеллигентной семьи, и интересы ее не замыкались только на модельном бизнесе. У нее был младший брат – глухонемой. Может быть, поэтому она хотела поступить в институт имени Лесгафта, чтобы стать сурдопедагогом и помогать таким, как ее брат. А пока она зарабатывала для семьи деньги. Родители Ксюши, похоже, на все махнули рукой. Отец – неплохой инженер – не нашел себя после перестройки, он долго сидел без дела, а теперь работал сторожем в каком-то НИИ. Мама всю себя посвятила брату. Квартира их напоминала склад – всюду всякие ненужные вещи, клочки шерсти кошки Каси и книги. В свое время отец собрал прекрасную библиотеку, а сейчас книги стали никому не нужны…

Чем-то Ксюша напоминала Виолетте себя в молодости. И житейской неустроенностью, и стремлением вырваться из суровых жизненных обстоятельств, и неугасимым жизнелюбием и доверчивостью к окружающему ее миру. Как могла, она помогала этой жизнерадостной девушке. Она даже иногда приглашала ее к себе домой, чего никогда не удостаивались другие манекенщицы. Ксюша с удовольствием возилась с Василием, помогала ему делать уроки, играла с ним в компьютерные игры, рассказывала о своем брате.

Вениамин слегка волочился за Ксюшей, но Виолетта смотрела на этот флирт сквозь пальцы. Пусть потешится, немного взбодрится, а то он совсем замучился с этой своей работой, да и стареть потихоньку начал.

Да, надо будет обязательно взять Ксюшу для показа коллекции Омара.

Неужели они вновь увидятся с Омаром?

И что будет?

Глава 22

Разумеется, Омар выбрал дом моделей «Виолетта». Он явно разузнал, что это бывшее агентство «Рокас», столь памятное ему.

Его менеджер, ведший переговоры с Виолеттой, был в восторге:

– Это просто удивительная русская женщина. У нее столько интересных идей… Она словно угадала ваш вкус. Девушки ее агентства – все как на подбор. Статные, высокие и с совершенно живыми лицами. Ни капли кукольности, никакого манерничанья. Все так естественно, с такой грацией. У них отличная профессиональная выучка. Все просто замечательно. Вы не ошиблись с выбором.

Виолетта нервничала, словно это был первый показ в ее жизни. Она сняла для Ксюши, которой предназначалась главная роль в предстоящем показе, и еще для нескольких девушек номера в «Невском Паласе». Девушки не должны были отвлекаться ни на домашние хлопоты, ни на прочие дела.

В эти дни к ним почему-то зачастил Володя. Он уже работал, как и отец, врачом-стоматологом, и дела у него шли в гору. Только вот с семейной жизнью у него как-то не заладилось. Он женился, но неудачно. Они с женой совсем недолго пожили вместе и разошлись. К счастью, детей у них не было.

Однажды он приехал к ним, когда в доме была Ксюша. Она сразу пленила сердце Володи. Чем-то она напоминала ему Варю. Интерес сына к девушке, на которую он и сам имел кое-какие виды, не очень-то нравился Вениамину. Виолетта от души потешалась над их соперничеством. Все, как встарь, повторялось, только теперь в забавном варианте.

Володя узнал, что скоро состоится показ коллекции какого-то знаменитого кутюрье и что Ксюше там уготована главная роль. Глаза у него загорелись.

– Можно я приду на этот показ? – спросил он у Виолетты.

– Разумеется, приходи, – кивнула она. – Там будет на что посмотреть.

– Я обязательно пойду, – ревниво вмешался в их разговор Вениамин, – Виолетта мне про это действо все уши прожужжала. Надо посмотреть, что это такое. Все-таки я туда деньги вкладываю.

На самом деле Виолетта старалась не говорить с ним на эту тему. Ей не хотелось, чтобы муж пришел на показ и столкнулся с Омаром. Неизвестно, чем все это закончится. Лучше не рисковать. Вениамин чувствовал ее скрытое сопротивление, и это крайне интриговало и раззадоривало его.

«Интересно, что это за кутюрье такой, – думал он, – Виолетта почти ничего не говорит об этом показе. А ведь раньше по каждой мелочи советовалась со мной. Что-то скрывает моя женушка…»

Даже Василий проявил какой-то повышенный интерес к коллекции Омара.

– Мам, я в Интернете видел показы Омара. У него нестандартный подход…

– Это ты тоже прочитал в Интернете?

– Нет, я просто сам вижу, он не похож на других. А какой он красивый! Тебе нравится?

Виолетта попыталась перевести разговор на другое:

– Ты сделал уроки?

– Сделал, – отмахнулся он, – а почему ты не хочешь говорить об Омаре? Его работы не нравятся тебе? Или ты не любишь арабов?

– Во-первых, если мне и не нравится Омар, хотя это не так, не надо обобщать. Во-вторых, иди мой руки, мы сейчас будем ужинать.

«Неужели мальчик чувствует зов родной крови? – думала она, сервируя стол к ужину. – И зачем я только ввязалась во все это?»

На душе у Виолетты было неспокойно.

Какое-то тревожное предчувствие мучило ее.

Глава 23

В итоге на показ они собрались всей семьей: Виолетта, Вениамин, Василий, Володя. А если еще учесть, что на показе будет настоящий отец Васи, то семья собралась действительно почти в полном составе. Не хватало только Сони – матери Володи.

В зале, где происходила демонстрация коллекции, яблоку негде было упасть. Здесь суетились многочисленные корреспонденты газет, модных журналов, телевидения. Среди присутствующих Виолетта увидела многих политиков, актеров, богатейших людей России. Были тут и ее конкуренты по модельному бизнесу. Виолетта мысленно усмехнулась – сегодня в этом забеге она победитель. Соперничающие агентства вчистую проиграли эту партию.

Во время показа стало понятно, что Омар по-прежнему на высоте. В свои костюмы он привнес настоящее вдохновение, всю свою творческую фантазию. Цветовая гамма, ткани, различные аксессуары – все было выдержано в русском стиле и в то же время отличалось восточной изысканностью и утонченностью. В этих смелых и ярких костюмах при всей их жизнерадостной гамме все же чувствовался оттенок легкой грусти, словно их автор тосковал по безвозвратно утраченной любви. Словно он вспоминал о чем-то прекрасном, но ушедшем навсегда.

Виолетта остро ощутила эту ноту. И чем дальше шла демонстрация, тем заметнее ей становилось это скрытое послание. Неужели оно адресовано ей? Нет, она не выдержит этого…

Она решительно надела на палец перстень, подаренный Омаром. Будь что будет. Больше она не хочет прятаться от него.

Внимательный, профессиональный взгляд Омара сразу выделил Ксюшу среди остальных манекенщиц. Он искренне любовался девушкой, какая грация, какая стать! Любой наряд смотрелся на ней прекрасно, она умела подчеркнуть его красоту и оригинальность. Это настоящая жемчужина. И как она похожа на Варю!

Володя и Вениамин тоже не сводили с нее глаз. Впрочем, Вениамин понял, что ему только и остается любоваться Ксюшей на подиуме. А Володя был сильно увлечен этой девушкой, и намерения у него зрели самые серьезные.

Показ, как всегда у Омара, прошел на отличнейшем уровне. Шоу было высшего класса. Зрители аплодировали и восторженно кричали. Немалая заслуга в этом успехе принадлежала и Виолетте. Ведь это она подобрала именно таких манекенщиц, которые показали костюмы Омара в самом выигрышном свете, выстроила очередность их прохода по подиуму.

После демонстрации почти все перешли в зал, где был устроен грандиозный фуршет. Началась шумная толчея. Зрители обменивались впечатлениями, пили за талант Омара, делились последними светскими сплетнями. Зал гудел, как растревоженный улей. Словно яркие цветы среди гостей мелькали девушки-манекенщицы.

В суете произошло то, чего Виолетта и опасалась больше всего.

Омар и Вениамин оказались рядом.

Они вежливо поприветствовали друг друга. Гена, тоже пришедший на торжество, представил Омару Вениамина как одного из инвесторов показа и мужа владелицы модельного агентства «Виолетта».

– Выпьем? – Омар поднял бокал с шампанским.

– С удовольствием, – отозвался Вениамин и тут же желчно и насмешливо добавил: – А что, теперь арабам можно пить?

Омар вспыхнул.

– И пить, и любить европейских женщин, и брать их в жены. Я, например, выбрал здесь себе четвертую жену.

– И кто же эта счастливица? – по-прежнему насмешливо осведомился Вениамин.

– Манекенщица из вашего агентства, – с вызовом ответил Омар. – К-сю-ша… – с трудом выговорил он.

– Ну-ну… – Ошарашенный новостью Вениамин отошел, бросив злобный взгляд на Омара.

– Что случилось, отец? – К нему подошел встревоженный Володя. Он почувствовал что-то неладное.

– Да этот хлыщ говорит, что выбрал Ксюшу себе в очередные жены… – процедил Вениамин.

– Опоздал! – торжествующе воскликнул Володя. – Я вчера сделал ей предложение.

– И что она ответила?

– Сказала, что подумает.

Вениамин молча пожал плечами. Сын все никак не мог повзрослеть.

В другом конце зала Виолетта принимала поздравления. Рядом с ней стоял рослый сын. По случаю фуршета на нем был фрак с бабочкой. Выглядел смуглый, кудрявый Василий настоящим красавцем.

Рассекая толпу гостей, Омар решительно направился к Виолетте.

Все повторялось, как когда-то, много лет назад.

Глава 24

Люди, стоявшие вокруг Виолетты, почтительно отошли. Омар взглянул ей в глаза. Она ответила ему смелым, почти вызывающим взглядом.

– Поздравляю! – сдержанно сказал он.

Она протянула ему руку, на которой мерцал перстень старинной причудливой работы. Он нежно поцеловал ее.

– Здравствуй, моя первая любовь. Здравствуй, Ва-рень-ка!

– Виолетта, – улыбнувшись, поправила она.

– Это для них ты Виолетта! А для меня – Варя. Наверняка у тебя на спине есть маленькая родинка, похожая на мышонка. Я бы хотел взглянуть на нее.

– Ты все помнишь, – она опять улыбнулась, – но ты многого не знаешь. У меня есть для тебя сюрприз. Васенька, – обернувшись, позвала она. – Подойди ко мне.

Василий весело кивнул и отошел от Ксюши, с которой он оживленно беседовал.

– Познакомься. Мой сын Василий. По-арабски – Васим. Смотри, какой красавец.

Омар внимательно посмотрел на мальчика. Чем дольше он вглядывался в него, тем большее изумление проступало на его лице. От волнения он даже побледнел.

– Я не понимаю… – наконец пробормотал Омар. – Ты хочешь сказать, что он… Сын?

Виолетта перебила его:

– Вася, я хочу познакомить тебя с господином Омаром.

Вася восторженно пожал руку Омара. Он с восхищением смотрел на знаменитого кутюрье.

– Вы сегодня продемонстрировали классную коллекцию, – довольно свободно сказал он по-английски. – Я тоже хочу стать кутюрье. Таким, как вы. А папа с мамой хотят, чтобы я стал стоматологом.

Омар молчал, переводя взгляд с Виолетты на мальчика. Потом сдержанно поклонился:

– Рад был познакомиться.

Он отошел от них и за весь вечер больше ни разу не взглянул в сторону Виолетты.

Она попыталась не выдать своего волнения.

– Кто из девушек тебе понравился больше всего? – спросила она сына.

– Ну, конечно, Ксюша, – ответил он.

– Да, она – настоящая звезда, – подтвердил подошедший к ним Володя.

Виолетту окружили взволнованные девушки и стали делиться с ней своими впечатлениями.

И только когда публика начала расходиться, к ней подошел взволнованный Омар и сунул ей визитную карточку, на обороте которой был написан его номер, в котором он остановился в «Астории».

– Я жду тебя сегодня…

Когда они вернулись домой, Виолетта вошла в спальню, а вернувшись оттуда, встревоженно сказала Вениамину и сыну:

– Мне надо срочно вернуться… Мне позвонили… Куда-то подевалось платье, отороченное драгоценными камнями. Надо разобраться, что там произошло.

– Может, мне поехать с тобой? – обеспокоенно спросил Вениамин. – Куда ты одна поедешь ночью…

– Ничего страшного. Я быстро вернусь. А ты отдохни, уложи Васю, ему завтра в школу.

Виолетта быстро вышла из квартиры. Она боялась, что Вениамин передумает и поедет вместе с ней.

Омар нервно ходил по номеру:

«Приедет или не приедет… А если приедет, то хватит ли у меня сил совершить задуманное? Ведь она мать моего сына. Но она и убийца моего отца… Могу ли я простить ей это? Какая потрясающая женщина! Как я мог столько лет жить без нее? Для сына я сделаю все, что в моих силах. О, Аллах, вразуми и прости меня…»

Ведя спортивную BMW по вечерним улицам, Виолетта пыталась осознать, что происходит:

«Зачем Омар хочет меня видеть? Ведь прошло столько лет. Он почти не изменился, такой же притягательный, как раньше. Неужели он хочет отомстить мне? Ведь у них, по-моему, еще существует кровная месть. Сын обязан отомстить за отца. Но ведь я – мать его ребенка. Почему я еду к нему? Господи, прости меня…»

В вестибюле гостиницы к ней тут же подошел менеджер Омара.

– Я провожу вас, мадам.

Они молча поднялись в кабине лифта на нужный этаж. Менеджер постучал в дверь и тут же ушел, словно растворился в полумраке коридора.

Дверь номера открылась. На пороге стоял Омар.

Глава 25

Он закрыл дверь за вошедшей Виолеттой и страстно впился губами в ее шею, он помнил, как быстро она отзывалась на его чувственные поцелуи.

– Моя единственная! Любимая! Я никогда не забывал тебя. Мать моего наследника…

– Наследника? – удивилась Виолетта, не пытаясь освободиться из его объятий, – ты же ничего не знаешь ни обо мне, ни о моем сыне.

– Нашем сыне… Уже знаю. Ты такая же наивная, как и раньше. Мои люди узнали все. Василий Нирман! И только что от меня ушел нотариус. Я написал и заверил у него завещание, в котором своим наследником назначил моего сына. Моего Васима!

Глаза его сияли торжеством. У него есть сын! Наследник! Сын от любимой женщины.

Он увлек ее за собой.

– Ты сумасшедший!.. – шептала она, не в силах противиться ему. Она просто таяла в его руках, как тогда, как прежде…

Омар тоже хорошо помнил их первую встречу.

Над наполненным водой джакузи витал столь памятный им пряный аромат. И тогда в воде была растворена точно такая же ароматическая соль. Неужели Омар помнит про это?

У нее подкосились ноги. Происходящее казалось ей удивительным сном. Сном о дивном, чудесном и безвозвратно утраченном прошлом.

Омар помог ей раздеться. Пальцы не слушались его, взгляд был затуманен.

– Знаешь, Варенька, – он не хотел знать ее нынешнего имени, для него она оставалась той прежней Варей, его первой любовью. – Когда мы расстались, я потерял вкус к жизни. Мир поблек, стал черно-белым. Мне не хотелось жить. Время сделало свое дело. Боль утраты постепенно притупилась. Я женился, мои жены рожали мне детей… Но каждый раз, засыпая, я чувствовал ласковые прикосновения твоих пальцев. Тем безотраднее было пробуждение. Я лежал, глядя в темноту, и молил Аллаха вернуть мне мою возлюбленную. Я хотел провести еще одну ночь с тобой, прежде чем убью тебя…

Варя слушала и не слышала его. Его голос завораживал ее. Да, милый, она готова к смерти, но после ночи любви. Да… да…

Она погрузилась в воду, смывая с себя все прошедшие годы, прикосновения Вениамина, все ненужное, чужое, чуждое. В эту ночь она будет чиста, как прежде.

Они отдались друг другу со всей накопившейся за долгие годы разлуки страстью. Омар по-прежнему был сильным мужчиной. Он мгновенно восстанавливался и снова и снова неистово утолял свой любовный голод. Варя опять испытала ощущение головокружительного полета. Она летела высоко в небесах и хотела, чтобы полет этот длился и длился.

Они неистово праздновали свою встречу, торжество своей любви. Но в их объятиях была и боль, и горечь. Они прощались, готовили себя к разлуке. Теперь уже навсегда.

Уставшие, под утро они забылись кратким обморочным сном. Сквозь истому забытья Варя все же заметила, как Омар приподнялся и сунул руку под подушку. В его руке тускло блеснула сталь кинжала. Все-таки он не простил ее… Его сердце по-прежнему жаждет мщения.

Но ведь она ни в чем не виновата. Его отец грубо ворвался к ней, пытался овладеть ею. Она только защищалась. И разве она хотела расстаться с Омаром? Это все их восточные предрассудки, чудовищно преувеличенное и искаженное представление о мужской чести.

Нет, она не хочет погибать из-за какой-то несуществующей вины.

На тумбочке с ее стороны у изголовья стояла бронзовая фигурка женщины, держащей в руках часы. Стрелки показывали начало пятого утра.

– Господи, прости меня!.. – взмолилась Варя.

Она схватила статуэтку и ударила ею Омара в тот самый миг, когда сталь коснулась ее горла.

Глава 26

Вениамин беспокойно ходил по квартире. Уже светает, а Виолетты все нет. И ее телефон упорно не отвечает. Сбывались самые худшие его опасения.

Он едва удерживал себя от звонка в милицию. Не надо никого будоражить. Надо подождать еще немного. Почему молчит ее телефон? Неужели она все-таки встретилась с этим напыщенным индюком-кутюрье? Вениамина передернула дрожь ненависти. Пусть только этот самодовольный богач посмеет причинить зло его Виолетте. Вениамин пойдет на все и буквально сотрет с лица земли любых обидчиков, всех, кто посягнет на счастье их семьи. Не зря же он так круто изменил свою вполне благополучную жизнь ради этой женщины. Любимой женщины! Он, как и прежде, готов для нее на все. Она будет с ним всегда – любой ценой!

Он услышал скрежет ключа в замке и бросился к двери. На пороге стояла Виолетта. Бледная, с темными кругами под глазами. На воротнике ее плаща Вениамин увидел кровь.

– Что с тобой? Что произошло? – спрашивал он, в то время как его руки – руки опытного врача, обрабатывали рану на горле, накладывали повязку, проверяли пульс.

– Это я случайно поранилась, – невнятно бормотала она, – понимаешь, случайно…

– Слава Богу, артерия не задета! Тебе нужен покой. Прими снотворное. Не надо много говорить, иначе снова начнется кровотечение. Постарайся уснуть. Потом мы разберемся во всем. Я все знаю… Я знаю, ты была у него. Зачем? Арабы никогда ничего не прощают. Он слишком зависим от своих сословных предрассудков. Ладно, потом, потом…

– Откуда ты знаешь? – через силу спросила она.

– Мне Геннадий все про вас рассказал. Только ничего не говори. Лучше постарайся уснуть.

Но Виолетта хотела все рассказать ему. О страсти, о силе любви, которая увлекла их с Омаром в свой водоворот. О том, что произошло в «Астории». Вряд ли Вениамин поймет это, а огорчать мужа ей совсем не хотелось, он столько хорошего сделал для нее и Васеньки. Но все же он должен знать. Рассказать – и поскорее забыть весь этот жуткий кошмар.

Она плохо помнила, как вышла из номера Омара, как добралась до машины, как доехала до дома.

Неужели она убила его? Она вспомнила неподвижное тело на кровати, и слезы выступили на ее глазах. Ну почему все так ужасно складывается в ее жизни?

Снотворное подействовало: обессиленная, измученная Виолетта забылась сном.

Вениамин ожидал больших неприятностей. Виолетта во всем призналась и рассказала ему, что она, защищаясь, ударила этого кутюрье, возможно, убила его. Он лихорадочно искал выход из этой непростой ситуации. Что же делать?..

Но назавтра ничего не произошло. Пресса молчала, в новостных выпусках тоже ничего не сообщалось о трагедии в «Астории».

Вениамин позвонил Анатолию Максимовичу, директору гостиницы, тот когда-то протезировался в его клинике. В разговоре о том о сем он как бы невзначай поинтересовался остановившимся в «Астории» знаменитым кутюрье.

– Никуда не выходит и продлил свое пребывание на две недели, – сообщил ему директор.

«Значит, он жив, – понял Вениамин, – неужели он снова попытается добраться до Виолетты?»

Он договорился о встрече с Анатолием Максимовичем и с облегчением вздохнул. Виолетте он решил ничего не говорить.

Через несколько дней Виолетта почувствовала себя гораздо лучше. Она с ужасом вспоминала все, что произошло в гостинице, и готовилась к аресту.

В один из дней она оказалась дома одна. Вениамин в последнее время не говорил, куда он исчезает, а Вася ушел на шахматный кружок. Марию Петровну она на эти дни отпустила. Неожиданно в дверь позвонили. Предчувствуя самое плохое, Виолетта нехотя открыла дверь и обрадовалась – на пороге вместо милиции стоял Володя.

– Привет!

– Что это у тебя за повязка? – удивился Володя, увидев перевязанное горло Виолетты.

– Ничего особенного… Пустяки, – отмахнулась она, – а вот на тебе лица нет, какой-то ты не такой. Что-то случилось?

– Ксюша улетает с Омаром к нему в Эмираты. Он хочет взять ее четвертой женой.

Он жив – перевела дух Виолетта, она не убила его. А это значит, что еще ничего не закончено…

Володя прошел к столу, сел и неожиданно разрыдался.

Так их и застал вернувшийся Вениамин: размазывавшего по лицу пьяные слезы Володю (оказалось, что он изрядно пьян) и утешающую его Виолетту.

Они с трудом уложили Володю в кабинете Вениамина и вернулись в гостиную.

– Я все знаю… – глухо, без предисловий сказал Вениамин, – я был у директора «Астории» и за немаленькие деньги выкупил у него пленки, где вы с Омаром…

– О, ужас!.. – всхлипнула Виолетта. – Прости меня!

– Господь простит… Когда вернется Василий, никуда не выпускай его. – Желваки забегали по скулам Вениамина.

Он оделся и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

Виолетта села в кресло и закрыла глаза.

Слез у нее больше не было.

Глава 27

Вениамин не мог успокоиться. Этот заезжий самодовольный господинчик посягнул на самое дорогое, что у него есть, – на семью, ради которой Вениамин пожертвовал многим и ради спасения которой готов был на все. На его любимую женщину… Ну, нет, ничего у него не выйдет. Вениамин положит этому конец раз и навсегда.

Он подъехал к гостинице «Астория», набрал номер на мобильном и сказал:

– Здравствуйте, Арон Матвеевич. Ваш номер мне дал Анатолий Максимович. Я стою на углу…

Он объяснил, где находится.

Через некоторое время к нему в машину сел солидный седовласый мужчина средних лет, повар из ресторана «Астории». Они поздоровались, и Вениамин, не мешкая, сразу приступил к делу. Он положил на сиденье рядом с Ароном Матвеевичем плотный пакет.

– Здесь сто тысяч долларов.

– За что? – Арон Матвеевич отодвинулся. – Я в эти игры не играю. Вы что, перекупить меня хотите?

– Ничего подобного. Просто небольшая услуга. Мне надо добавить в завтрак господину Омару вот это. – Он показал пузырек с небольшим количеством порошка.

– Это что, яд?

– Ну что вы! Это просто снотворное. Мне надо, чтобы он не пришел завтра на одну встречу. Мне это очень важно. Добавьте это в яйцо. Я знаю, что каждое утро он ест яйцо вкрутую.

– Это действительно не яд? – спросил повар, искоса поглядывая на пакет с деньгами.

– Разумеется, – соврал Вениамин, – я бы никогда не решился на подобное. Я же вам объяснил, зачем мне это надо.

– Хорошо, – недовольно буркнул Арон Матвеевич, взял пакет и вышел из машины.

Все эти дни Вениамин провел словно в горячечном бреду. Он задыхался от ненависти к Омару. Этого надутого индюка надо убрать. Вениамин ни на секунду не сомневался в этом. Слепая ярость подчинила его волю, он стал всего лишь орудием мщения, а не человеком. Но как? Вениамин долго ломал голову над этим. Порой случается отравление ртутью от амальгамовых пломб. Но теперь такие пломбы уже не ставят. Что же придумать? Он прошел на кафедру химии, когда там никого не было, долго придирчиво перебирал химикаты.

А вот это годится! Сулема, или дихлорид ртути, – то, что нужно. Симптомы отравления развиваются крайне медленно: рези в желудке, головная боль, через пять-шесть дней некротический нефроз и летальный исход. Главное, что процесс этот идет очень медленно и следы препарата практически невозможно обнаружить. Как раз то, что нужно…

Утром официант вкатил в номер Омара сервированный для завтрака столик: апельсиновый сок, яйцо вкрутую, булочки, масло, черный кофе в термосе – все, что обычно заказывал высокопоставленный гость. Омар неторопливо завтракал. Сегодня в 14.00 он вылетал в Дубай.

«Как хорошо, что Ксюша приняла мое предложение. Четвертая жена, да еще русская красавица! – Омар самодовольно усмехнулся. – Что ж, я еще вернусь, дорогая Варвара, и уж на этот раз мы с тобой окончательно рассчитаемся».

Он поморщился и потер висок, на котором еще была заметна лилово-синяя гематома.

Чуть позже в отель приехала Ксения с маленьким чемоданом.

– Зачем тебе это? Ты теперь никогда не будешь ни в чем нуждаться, дорогая, – чуть раздраженно сказал Омар.

– Здесь все, что мне дорого, – альбомы с семейными фотографиям, платья с моего первого дефиле…

– Хорошо, – махнул он рукой, – бери, что хочешь, моя милая будущая жена. А теперь мы едем в аэропорт.

Ксения ехала в машине, смотрела на мелькающий мимо пейзаж, а на душе у нее скребли кошки. Она очень сомневалась в правильности своего решения: каково это – быть четвертой женой? Володя то и дело звонил ей, он умолял ее не уезжать, клялся в любви. Но на нее словно нашло какое-то затмение. Ей хотелось роскоши и богатства, беззаботной жизни, хотелось избавиться от тоски, забот о куске хлеба, материнских упреков, глухонемого брата… Ведь теперь она точно сможет помочь им. Этим доводом она заглушала угрызения совести.

Вениамин неотрывно следил за всеми передвижениями Омара. Когда самолет «Санкт-Петербург – Дубай» взлетел, он вздохнул с облегчением:

– Спасибо, Господи! Наконец-то он улетел!

Глава 28

Последнее время Виолетта жила, смутно осознавая, что происходит вокруг. Вениамин все время пропадал где-то, и чем он был занят, она не знала. Спрашивать о чем-либо мужа она просто боялась. Он стал необычно замкнутым и сосредоточенным. Глаза его горели каким-то яростным, темным огнем. Василий жил своими мальчишескими интересами. Из-за слабости она пока не могла ходить в агентство. Ее мучило ощущение, что она теперь никому не нужна. Тоска, словно осенний питерский дождь, накрыла ее. После той ночи с Омаром Вениамин не дотрагивался до нее. Но это беспокоило Виолетту меньше всего. Она не знала, как жить и что делать дальше.

Утром одного из этих тоскливых и бесконечных дней Вениамин вошел в столовую с каким-то странным выражением лица. Он молча протянул ей газету. «Загадочная смерть!» – бросился ей в глаза крупный заголовок. Виолетта быстро пробежала сообщение. «После поездки в Россию известный кутюрье-миллиардер… умер на шестые сутки после возвращения. По религиозным соображениям семья отказалась от вскрытия… До поездки в Россию он был совершенно здоров».

Виолетта еще раз, не веря собственным глазам, перечитала сообщение и только сейчас заметила, что газета была двухдневной давности.

– Что это значит? Ты что-нибудь знаешь об этом? – спросила Виолетта у мужа. Слезы текли по ее щекам. – Почему ты мне не сказал раньше?

– Успокойся. Я не хотел тебя волновать, решил немного подождать. Но вчера приходил адвокат и сказал, что большую часть своего состояния Омар завещал Василию.

– Как это? – воскликнула Виолетта. – Он же еще ребенок. И разве он сможет справиться с такими огромными деньгами?

– Опекуном назначили тебя. Но при условии, что ты останешься замужем за мной. – Вениамин пожал плечами и отсутствующим взглядом уставился в окно.

– Наверное, Омар чувствовал, что после нашей с ним встречи ты разведешься со мной, – вздохнула Виолетта, – тем более он был уверен, что убьет меня. Возможно, отводил от себя подозрения…

Она встала, собираясь выйти из столовой. Нехорошо, неправильно оплакивать любимого человека рядом с живым мужем.

– Постой, – задержал ее Вениамин, – я хочу сказать тебе… Только постарайся понять меня… Понимаешь, это я отравил Омара. Я сделал это ради тебя, ради нашей любви, ради Василия, ради Володи с Ксюшей… Разрубил этот узел, избавил нас от этого проклятия. Не знаю, как у меня хватило решимости и сил на это, но… А теперь все сложилось так, как сложилось… – Он устало махнул рукой. – Я тебя очень люблю, – после долгого молчания тихо добавил Вениамин.

Несколько секунд Виолетта смотрела на него, потом молча вышла из столовой.

Ксении казалось, что она попала в рай. По дороге к дому Омара она любовалась яркими южными цветами, пальмами, роскошными особняками и грандиозными небоскребами. А когда вдали мелькнула бирюзовая полоска моря, у нее просто захватило дух.

Но уже в доме Омара, настоящем сказочном замке, ее первоначальная восторженность быстро улетучилась. Ей отвели отдельную комнату, где она целыми днями сидела одна. Никто с ней не общался. Омар куда-то исчез. Молчаливая служанка приносила ей еду и категорически не хотела вступать в разговоры. Ксюша совершенно не понимала, что происходит. Куда делся Омар? И почему с ней никто не хочет разговаривать? Может, здесь так принято до свадьбы? Она что-то такое слышала о строгих восточных правилах.

Дурное предчувствие охватило девушку, когда через несколько дней служанка пришла в черном одеянии.

Ксения, наконец, осмелилась выйти из своей комнаты. Она потерянно бродила по огромному дому, по-прежнему не понимая, что происходит. Наконец она увидела девочку лет десяти, которая стояла в коридоре и горько плакала.

– Что случилось? – спросила у нее Ксюша по-английски.

– Папа умер, – всхлипнула девочка, исподлобья взглянув на незнакомую светловолосую женщину.

Ксюша похолодела. Что с ней теперь будет? И к кому ей обратиться за помощью?

Она прошла дальше по коридору и увидела человека в белом халате, шедшего ей навстречу. Врач – догадалась она.

– Доктор… – робко обратилась она к нему, но он перебил ее. Видимо, он понял, кто она.

– У меня для вас плохие новости. Ваш будущий муж, к несчастью, умер…

Доктор когда-то учился в Москве и неплохо говорил по-русски.

– У него отказали почки. Я ничего не могу понять. Какая-то совершенно необъяснимая смерть. До отъезда он был совершенно здоров…

– Что мне делать? – в отчаянии спросила Ксюша. Голова у нее шла кругом.

– Думаю, что тебе надо возвращаться домой, – переходя на доверительный тон, посоветовал он. – Здесь ты всем чужая, и они никогда не примут тебя. Я помогу тебе.

Доктор действительно оказался участливым, добрым человеком. Он помог Ксюше добраться до аэропорта и сесть в самолет, вылетающий в Россию. Никто в доме не обратил на это внимания. Все были потрясены смертью Омара.

Все произошедшее с ней казалось Ксюше страшным и тягостным сном.

Едва улеглись волнения, связанные с неожиданным возвращением Ксюши, и жизнь стала входить в свою привычную колею, как Виолетта испытала новое потрясение.

Как-то утром она чистила зубы, и неожиданно… ее вырвало. Она решила, что чем-то отравилась, начала одеваться и опустилась на кресло. У нее кружилась голова, на лице выступил пот, руки дрожали.

«Неужели я беременна? – Догадка буквально парализовала Виолетту. – Беременна от Омара…»

Кое-как собравшись, Виолетта поехала на работу. По дороге зашла в аптеку и купила тест на беременность. Она заперлась в своем кабинете и прошла в комнату отдыха, перед этим попросив секретаршу никого не впускать и ни с кем не соединять ее по телефону.

Сделав тест, она отрешенно смотрела на две проступившие полоски. Она действительно беременна! И кто у нее родится – мальчик или девочка? О том, чтобы сделать аборт, она даже не думала. Нет, надо жить дальше, растить детей, делать свое дело.

Надо просто положиться на судьбу.

– Господи, прости меня… – прошептала Виолетта.

Эпилог

Прошел год.

Четырехмесячная Дашенька (по-арабски – Дария) улыбалась пока беззубым ртом. Ее жгуче-черные глаза-маслины сияли, темные кудряшки обрамляли нежный овал румяного личика.

– Вениамин, ты уже готов? – нетерпеливо спрашивала Виолетта.

Она стояла у кроватки, в которой лежала дочка, и безотчетно улыбалась ей. Виолетта была в изысканном, элегантном платье.

– Еще минутку, дорогая, – отозвался Вениамин из соседней комнаты.

– Папа, поехали, – поторапливал отца Василий, тоже нарядно одетый. Он заметно вырос и повзрослел.

– Я готов! – Бодрый посвежевший Вениамин вошел в комнату.

Сегодня они ехали в роддом забирать Ксюшу с первенцем. Володина мечта сбылась. Он нашел девушку, похожую на его Варю, и был счастлив с ней. Правда, сначала они боялись мести со стороны родных Омара, но Вениамин успокоил их.

Мир и покой в семье благотворно повлияли на самого Вениамина. Он даже помолодел. Конечно, он понимал, что Даша – дочка Омара, но с Виолеттой они не сказали об этом ни слова.

Теперь у него была большая семья: два сына, дочь, любимая жена и невестка. А еще – внук!

Когда Ксюша с ребенком на руках показалась на крыльце роддома, они радостно окружили ее.

Кто-то щелкнул фотоаппаратом, и вспышка запечатлела их счастливые лица.

– Господи, спасибо за прощение… – прошептала Виолетта.

Примечания

1

Прощай, и если навсегда – то навсегда прощай!

Content

Доктор Нонна
Зойка моя! (сборник)

Зойка моя!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Суп из топора

Святослав

Марта

Стив. «Гарольд в Италии»

«Ты прекрасна, возлюбленная моя!»

Farewell…

Марта. Принцесса с новорожденным

Запретная сумка

Кальян в старом Яффо

Стив. Скелет музыки

Ольга?

«Семь нот»

«У меня нет никаких родственников!»

Изя. О морях и океанах

Если бы не борода

Берта. 99 % пота

Все впервые

Не ждали?

Марта. Тридцать сребреников

Девушка над озером

Холмистый остров

Стив. Пуговицы

Эмма

Платок

Медисон-сквер-гарден

Суп из топора

Господнее прощение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Примечания