Анна Ольховская

Давай не поженимся!

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

– Не-е-е, Игоряныч, не скажи! – Лоснящаяся от пота физиономия рыхлого лысоватого мужика чувствовала себя явно не комильфо, с трудом удерживая все время соскальзывающее из-за этого дурацкого пота осмысленное выражение. Хотя пот тут, если честно, был не при делах – пить надо меньше, а тем более в бане. – Нормальное у тебя имя, во всяком случае – ик! – запомни… запому… короче, не перпутать, о! Не то что мое.

– Ну ты кокетка, Степан Петрович! – погрозил пальцем собеседник, с изумлением наблюдая за траекторией движения непослушного перста, вместо четкого маятника вырисовывающего затейливые вензеля. – Ох, и ни фига себе бобслей!

– Где бабсклей? – оживился рыхлый. – Мы разве с девочками сегодня гудим?

– Не, без них. Надоели. Так о чем это я? – погнал по лбу складки названный Игорянычем. – Ага, вспомнил. Так вот насчет кокетки…

– Погоди! – нахмурился Степан Петрович. – Это ты меня чего, бабой сейчас назвал?

– Когда?

– Тока что! Кокетка – это ж баба!

– Ладно, пусть будет кокетун. Устраивает?

– Куриное что-то, если не петушиное.

– Ого, да ты не просто кокетун, ты капризный кокетун!

– Щас в морду дам!

– Не отвлекай, я опять мысль потерял!

– А потому что у тя не голова, а головка! Сыра! С дырками который, с большими! – искрометно пошутил рыхлый, икающим ржанием отсалютовав собственному утонченному чувству юмора.

– Ржунимагу, – проворчал Игоряныч. – Так вот, господин Кругликов Степан Петрович, вам, дорогой сэр, грех жаловаться на простое имя, которое знает, по-моему, каждый сознательный гражданин нашей необъятной родины.

– О, завернул-то как! – умилился господин Кругликов Степан Петрович. – Даже в бане красиво говорит, поганец! А на свое имя не гони, ниче смешного в нем нет, хорррошее сочетание – Мартин Пименов! Это же не какой-нибудь Нельсон Мандела, гы-ы-ы!

– Между прочим, полное имя Нельсона Манделы включает еще и Ролихлахлу.

– Чего? Какого еще лохлу?

– Полное имя известного южноафриканского политического деятеля – Мандела Нельсон Ролихлахла.

– О…ть! – восхищенно всплеснул руками Кругликов. – Я и трезвым-то это имя не выговорю, а ты о как шпаришь! И откуда ты это все знаешь, чертяка!

– В школе хорошо учился. А потом в институте.

– Не то что моя дура, – загрустил рыхлый. – И ладно бы красивая девка выросла, тогда замуж без проблем пристроил бы, так ведь и тупая, да еще и крокодилица!

– Ну что ты так о дочке! – Игоряныч допил бокал с пивом. – Никакая твоя Аля не крокодилица, нормальная девушка, даже миленькая.

– Так женись на ней! – В только что расфокусированных, абсолютно пьяных глазах мелькнул черный плавник трезвой мысли. Мелькнул и снова скрылся под гладью тотальной упитости. – А чего, нормальный вариант! Где ты еще найдешь такого тестя! Да мы с тобой, объединив капиталы, страной рулить станем! К тому же я спокойно отнесусь к маленьким мужским шалостям, поскольку реально смотрю на вещи – хранить верность моей Альбине может только импотент.

Увлекшись, Степан Петрович Кругликов, нефтяной олигарх, владелец заводов, дворцов, пароходов, совершенно забыл, что только что не справлялся с вязкой лыка, удачно изображая упившегося в сопли.

Но его собеседник ничего не заметил, поскольку он-то как раз накушался до изумления.

Хотя Мартин Игоревич Пименов, один из самых молодых обитателей рейтинга «Форбса», обычно выпивкой не увлекался. Нет, он вовсе не был трезвенником, как, впрочем, и хорошим мальчиком из состоятельной семьи.

Когда почти сорок лет назад Зоя Пименова, молодая работница обувной фабрики, выплевывавшей на прилавки Советского Союза уродливые косые чувяки, донашивала своего первенца, она еще увлекалась чтением. И как раз в тот момент – Джеком Лондоном. Особенно Зою впечатлил «Мартин Иден», и она твердо решила: если родится мальчик – назовет его или Джек, или Мартин.

Муж Зои, Игорь Пименов, шоферивший на той же фабрике, считал все это бабской блажью и давно уже подобрал для пацана имя Леонид (ну, чтоб как Брежнев, авось поможет в жизни), а для девки – Надежда.

Но пока он с друзьями находился в крутейшем пике обмыва появившегося на свет парня, Зоя быстренько сбегала в ЗАГС и записала сына Мартином. Спасибо, что не Джеком.

За что и была бита первый раз.

И потом уже пьянки, перемежающиеся побоями, не прекращались. Судя по регулярно появлявшимся на свет детям, Зоя с Игорем занимались не только мордобоем, но маленький Мартин запомнил только бесконечные скандалы, пьяные опухшие физиономии родителей и их собутыльников, грязь, вонь, полчища тараканов на кухне и постоянное чувство голода. Немного позже, когда он пошел в школу, к этому добавилось и унизительное осознание собственной нищеты. Пятеро детей Пименовых ходили в чужих обносках, в том, что приносили сердобольные соседи, понятие личной гигиены отсутствовало в их семье начисто. Вернее – нагрязно.

И если младших трех сестер и брата это совершенно не напрягало, наоборот – все по кайфу, никто мыться не заставляет, то Мартина собственная и чужая вонь раздражала неимоверно.

Он вообще был словно не из их семьи – и внешне, и внутренне. Что, между прочим, со временем стало одной из главных причин непрекращающихся скандалов.

– Сука… подзаборная! – ревел Игорь, вытаращив испещренные красными прожилками глаза. – Ты с кем его нагуляла, тварь! Ты ж глянь – ни в мать, ни в отца, а в заезжего молодца, да? С кем трахалась, курва! Небось с антилигентом каким, недаром дурацким именем назвала!

– Какой, на… антилигент! – не оставалась в долгу опухшая, расплывшаяся Зойка, в которой ничего больше не напоминало тоненькую голубоглазую девчушку, смущенно красневшую от прикосновения руки. – Сам ты антилигент! Забыл, че ли, што девкой меня взял! Это он в вашу породу, сам же говорил, что твой папашка был из политических, из бывших. Хоть ты его никогда и не видал, мамашка твоя из лагеря с брюхом вернулась!

– Ах ты…!

И по загаженной квартире снова начинал закручиваться торнадо скандала. Сестры Мартина, Надька, Любка и Верка, а также младший брат Ленька, постоянно слыша эти обвинения, сторонились старшего брата, считая его чужим. И не только потому, что так говорил отец, но ведь Марька и на самом деле не был похож ни на кого из Пименовых!

Все остальные дети были словно горошины из одного стручка – квадратненькие, на коротких крепких ногах, белобрысые, с низкими лбами, маленькими светло-голубыми глазками, носами картошкой и редкими светлыми волосами. Не красавцы, в общем, но и уродами не назовешь. Обычные.

И вдруг – высокий, тонкий, в детстве больше напоминавший девочку Мартин. Глаза тоже голубые, но яркие и широко распахнутые, точеный носик, красивый рисунок губ, изящные руки-ноги, вьющиеся пепельные волосы – словно невесть откуда занесенный ирис среди чертополоха.

И давно бы уже затоптали бедолагу, закидали колючками, если бы не стальной стержень внутри тонкого стебля.

Может, и на самом деле, как гласила семейная легенда, отцом Игоря и дедом Мартина был «дворянин недобитый»?

Бабушка мальчика, Ксения, получила пять лет сталинских лагерей за то, что во время войны она, тогда еще девушка, пластаясь в колхозе на уборке, собрала просыпавшееся из худого мешка зерно и принесла эту горсточку домой, чтобы накормить пухнувших от голода младших сестер. Мир не без «добрых людей», и на следующий день Ксению арестовали.

Мартин плохо помнил бабушку, она умерла, когда мальчику было пять лет, но рассказы ее о жизни в лагере, о дедушке остались в детской памяти навсегда. Может, потому, что бабушка Ксюня была единственным светлым воспоминанием детства, дарившим ощущение тепла и ласки.

Самый умный, самый добрый, самый сильный, честный и отважный – вот какой был его дедушка! Его уважали все в лагере, даже бандиты всякие и уголовники! Звали его Георгием, он закончил кадетский корпус, а в революцию встал на сторону красных, потому что думал, что они на самом деле за народ. Воевал хорошо, храбро, стал командиром, а перед войной с фашистами его арестовали. Просто потому, что был царским офицером когда-то. Дедушка был уже не очень молодой, но все равно сильный и, когда увидел, как двое бандитов тянут куда-то молодую девчушку, – вступился. Так бабушка с дедушкой и познакомились. А через три месяца после их знакомства дедушку придавило в тайге упавшим деревом, и он умер.

Случайно это вышло или кто из бандитов решил отомстить – бабушка Ксюня не знала. Она так и не смогла потом никого полюбить, родила сына, назвала его Георгием, но парню больше нравилось имя Игорь. Он вообще ничем не напоминал отца – ни внешне, ни поведением. Но потом появился на свет первый внучок, Мартин, и Ксения, когда увидела его впервые, – ахнула. Копия ее Георгия, просто копия!

Но никому ничего не говорила, а может, и говорила, вот только кто ее будет слушать! Сын и невестка не очень-то жаловали беспомощную бабку, толку от нее, вечно больной.

В общем, Мартин был для всех чужим – и в семье, и в школе, и во дворе. Слишком выделялся, пить не хотел, курить и нюхать клей – тоже, за партой сидел один, чтобы не мешали, и – учился. Голова у парня, в отличие от младших, оказалась светлой, учеба давалась ему легко, да к тому же он не бездельничал, прекрасно понимая, что знания – единственный капитал, который ему сейчас доступен.

В младших классах хрупкого голубоглазого пацанчика били все, кому не лень. И старшие, и ровесники, и младшие, кто посильнее. Но он ни разу не запросил пощады, лишь смотрел исподлобья, утирая кровь. И снова бросался в атаку, неумело размахивая слабыми руками. Уржаться можно было с этого хиляка!

А потом даже до их города докатилось модное увлечение – карате. И первым среди записавшихся в секцию был Мартин Пименов.

ГЛАВА 2

И теперь уже били не его, бил он. Но никогда не нападал первым, только защищался. Тренер поначалу присматривался к упертому неразговорчивому парнишке, надеясь вырастить из него чемпиона, но телосложение мальчика оказалось неподходящим для спортивных успехов – слишком высокий и тонкий.

А Мартин и не видел своего будущего в спорте, хотя для уроженца провинциального городишки это был наиболее вероятный шанс добиться успеха, уехать из провонявшей обувным клеем дыры, где после школы для большинства выпускников выбор был невелик: для парней – училище, армия, работа на фабрике; для девчат – училище и та же работа на той же фабрике. Или, если повезет, в магазине. Нагулянные по пьяни дети, брак по залету, унылая семейная жизнь с теми же скандалами и выпивкой – ничего этого Мартин не хотел.

Но у него не было состоятельных или хотя бы простых, но добрых и заботливых родителей, у него к окончанию школы вообще уже не было родителей.

Это случилось в его день рождения, седьмого января, как раз в конце запойного марафона, начавшегося в католическое Рождество. Мартину исполнилось пятнадцать, но никакого праздника, а тем более – подарков он не ждал. Последний раз его день рождения отмечали десять лет назад, когда еще была жива бабушка Ксюня. Она пекла вкуснющий пирог с яблоками и корицей, и запах этого пирога запомнился мальчику на всю жизнь как символ тепла и семейного уюта. И бесконечной преданной любви.

А потом бабули не стало, и некому было больше печь пироги и покупать щекочущий в носу лимонад в пузатеньких стеклянных бутылках. Ничего вкуснее того «Байкала» миллиардер Мартин Пименов больше не пил.

Какие, блин, праздники для детей, когда мелких пятеро по лавкам? Обойдутся без поздравлений, но папке с мамкой отметить, конечно, надо. Это ж они старались, гы-ы-ы!

Когда Мартин был помладше, он всем сердцем стремился сохранить хотя бы видимость семьи, традиций, праздников. Перед Новым годом мальчик помогал продавцам елочного базара увязывать елки, и в награду ему выделяли самое замухрышистое деревце из непроданных. Но для Мартина это было самое чудесное деревце, потому что оно ПАХЛО! Острый свежий аромат хвои на какое-то время перебивал вечную вонь в доме, елочку дети устанавливали в своей комнате и наряжали собственноручно сделанными игрушками. В основном, конечно, склеенными на уроках труда бумажными гирляндами и вырезанными из собранных на помойке фантиков снежинками. Никто никогда в их семье не делал этого, но какая-то глубинная память подсказывала Мартину, что под елочкой должны стоять красиво упакованные подарки. И лет до десяти он ставил их – и для младших, и для папы с мамой. Трогательные рисунки, выпиленные лобзиком поделки, купленные за сданные бутылки шоколадки для малышей…

И никто никогда не сказал ему спасибо, не поблагодарил, не обнял и не поцеловал в макушку, прижав к груди. Отец грубо высмеивал подарки, младшие с визгом отбирали друг у друга шоколадки, а мама – мама почему-то мрачнела и напивалась вдрызг.

И Мартин Пименов понял: распускать нюни, ждать ласки и тепла, открывать кому-либо душу, верить в дружбу, а уж тем более в любовь – глупо. Рассчитывать в этой жизни можно только на себя. А потому что больше ты никому не нужен.

И в день своего пятнадцатилетия Мартин до самого вечера проторчал в спортзале, оттачивая новый, очень сложный прием. И загоняя себя до изнеможения, чтобы дома сразу рухнуть в кровать и уснуть, никого не видя и не слыша.

Душ он принимал в раздевалке спортзала.

Еле передвигая ноги от усталости, Мартин подошел к двери квартиры и замер. Это… это было неправильно!

Но праздничный аромат яблок и корицы насмешливо щекотал ноздри – тебя забыли спросить, что правильно, а что нет.

Он лихорадочно зашарил в карманах, ища эти кретинские, вечно куда-то заваливающиеся ключи.

В этот момент дверь распахнулась, и Мартин окончательно утратил связь с реальностью – на пороге стояла ТРЕЗВАЯ, ласково улыбающаяся мама!

– Ну где же ты ходишь, сынок? – смущенно улыбнулась она, вытирая чистеньким фартуком припорошенные мукой руки. – Мы тебя заждались!

Мартин деревянно шагнул через порог, украдкой ущипнув себя за ногу. Мгновенно огрызнувшаяся боль подтвердила – он не спит. Все происходит взаправду.

И эта убранная, свеже пахнувшая чистыми полами квартира – не сон. И праздничный стол в зале, накрытый невесть откуда взявшейся скатертью, – не сон. И мама, протягивающая ему неумело запакованную коробочку, – тоже не сон.

– С днем рождения, Мартин! Я полгода тайком от папки деньги тете Зине относила, чтобы не потратить. Носи на здоровье!

– Это… – побледнел от волнения мальчик. – Это мне?

– Тебе, сынок. Командирские! – гордо улыбнулась Зоя.

Старые, кондовые, вызывавшие недоуменные взгляды окружающих советские «командирские» часы Мартин Пименов носил до сих пор.

А тогда он не смог сдержать слез. Последних слез в своей жизни.

Так и стояли они, обнявшись. Зоя, уткнувшись носом в плечо давно переросшего ее сына, горько плакала:

– Прости меня, сыночка, за все прости! Я ведь все вижу, все понимаю, только водка эта проклятущая со свету меня сживает! А сегодня вот проснулась, посмотрела кругом – и так тошно стало! Папка твой в блевотине лежит, вас никого нету – разбежались кто куда, грязища, вонища! А в углу – не поверишь! – тень какая-то жуткая, черная-пречерная. И холодом от нее веет, аж сердце замирает. Ну, я соседей позвала, и мы папку твоего к его дружкам спровадили. Велела ему больше домой в пьяном виде не приходить, а сама за уборку взялась. Девчонки потом с улицы прибежали, помогли мне, красавицы мои.

Красавицы десяти, одиннадцати и двенадцати лет от роду гордо качнули туго заплетенными светлыми косами. Бритый наголо тринадцатилетний Ленька угрюмо шваркнул носом и нетерпеливо пробубнил:

– Может, хватит сопли распускать, жрачка стынет! Наготовили вкусного и измываются!

– Ты бы хоть брата поздравил, Ленечка! – Мать вытерла слезы ладошкой. – Он ведь всегда о вас заботился, помогал.

– Ну, поздравляю.

– Ну, спасибо, – улыбнулся Мартин, цепляя на руку часы. – Мам, я люблю тебя.

– И я тебя, сыночка! Вот увидишь, теперь у нас все хорошо будет, обещаю! Я больше пить не стану и папке нашему не позволю! Слышите, мои хорошие! Теперь мы все-все праздники отмечать будем вместе, без водки! – повернулась она к детям.

Такой, с просветленным, пусть и опухшим вследствие многолетних пьянок лицом, с умытыми слезами, сияющими глазами, и запомнил мать Мартин.

Потом они, пожалуй, впервые в жизни сидели всей семьей за одним столом и праздновали: вкусно ели, пили «Байкал» и «Буратино», много шутили, смеялись, даже обычно нелюдимый и мрачный Ленька сверкал неожиданными ямочками на щеках.

Пока не явился отец семейства собственной снова ужравшейся персоной.

– Шо за праздник? – икнул он, распространяя миазмы немытого тела и гнусного перегара. – Новый год рази? Дак он вроде был уже.

– Совсем допился, бессовестный! – поднялась из-за стола Зоя. – Иди, откуда пришел! Я ведь тебе сказала – пьяным домой не возвращаться! Не мешай нам день рождения сына праздновать!

– Какого еще сына? – гадко ухмыльнулся Игорь. – Этого байстрюка, че ли? Дак сто раз говорил – не мой он сын! Вот Ленька – мой! И девки все мои, на меня похожие, а этот глист – не мой!

– Как же тебе не стыдно! Ведь мать твоя говорила, что Марик на деда похож, просто один в один!

– Мало ли че выжившая из ума старуха несла!

– Ей, между прочим, всего шестьдесят два было, когда умерла, никакая она не старуха была! И вообще – убирайся! Видеть тебя не хочу, всю жизнь мне испоганил!

– Ах ты, курва! – заревел Игорь, мгновенно наливаясь кровью, казалось, еще секунда – и его физиономия треснет, словно переспевший помидор. – Ты на кого рот раззявила, тварь?! Да я у ся дома, и никто меня отсель не выгонит!

– Ну почему же. – Мартин, сжимавший кулаки все сильнее, медленно встал из-за стола, чувствуя, как изнутри поднимается мутная волна ненависти к этому никчемному человечишке, действительно испоганившему жизнь не только семье, но и собственной матери. – Если понадобится – выгоню.

– Ты, что ли, глиста в обмороке? – насмешливо скривился отец, снизу вверх глядя на действительно тонкого парня.

Тонкого, гибкого и опасного, как змея. Худощавое тело Мартина было словно свито из тренированных мышц. Они, мышцы, не были рельефными, не бугрились, как у боксеров там или борцов, нет. Они стальными веревками оплетали тонкий костяк, делая парня почти неуязвимым.

Почти – потому что от ножа или пули защитить все же не могли.

А вот от неуклюжего пьяного замаха – сколько угодно.

Мартин легко уходил от прущего напролом отца, но ему быстро надоело играть в бирюльки, да и продолжить праздник он еще надеялся.

Поэтому неуловимым движением парень вырубил быстро ухекавшегося папашу и утащил его в соседнюю комнату отсыпаться.

Но, видимо, не рассчитал пьяного упорства окончательно пропившего разум отца.

Мартин, успокаивающе улыбаясь, уже почти дошел до стола, как вдруг увидел расширившиеся от ужаса глаза младшей сестренки, Любаши.

Потом к нему за спину с отчаянным криком метнулась мать, жуткий, какой-то хрустящий звук, хрип…

Мартин обернулся и захлебнулся от ужаса.

На полу лежала, странно подергиваясь, мама. Вместо лица – страшное месиво. А над ней, с окровавленным утюгом в руках – оскалившийся по-звериному отец.

Он поднял налитые мраком глаза и процедил:

– Теперь твоя очередь, вы…к. Эта сука сама виновата, нечего было соваться.

И Мартин впервые в жизни осознал, что способен убивать.

ГЛАВА 3

Но ему не дали. На крики и плач девочек сбежались соседи, беснующегося отца скрутили, отобрали у него утюг, насовали пару раз, а потом прибыл вызванный кем-то милицейский наряд.

За убийство жены Игорь Пименов получил двенадцать лет. Протрезвев в камере, он пускал сопли раскаяния, писал детям жалостливые письма, умоляя простить папку, не забывать и принести передачку с – далее по списку. Длинному списку, переполненный раскаянием бедняга не забывал ни одной мелочи, совершенно не заботясь о том, где осиротевшие дети будут все это брать. И на какие деньги. А не дождавшись посылок, забыл о детях навсегда.

Так, по крайней мере, казалось тогда Мартину.

Поскольку других родственников у ребят не было, их всех определили в детский дом, где шанс вырваться из мутной реальности вообще стремился к минус бесконечности.

Безусловно, в стране хватало нормальных детских домов с преданными своему делу воспитателями и педагогами, которые искренне переживали за вверенных их попечению детишек, не воровали, не унижали, следили за порядком, не позволяя обижать слабых.

Но детский дом, куда попали младшие Пименовы, оказался школой выживания. Он словно специально был создан для того, чтобы уничтожать в детях личность, ломать их, превращая в серую биомассу, жизненные приоритеты которой мало отличались от потребностей животного мира.

Отвратительная еда, да и той не хватало, серое застиранное постельное белье, издевательства над провинившимися, дедовщина, активно поощряемая персоналом, плохо отапливаемые спальни – лепота и благолепие, в общем.

Но у детей Пименовых был Мартин. Местные шакалята быстро поняли, с кем имеют дело, и изо всех сил стремились сделать опасного парня своим вожаком. А когда не получилось – вожаком стал Ленька, находившийся под защитой силового поля своего брата.

И роль эта парнишке понравилась, даже очень. А Любе, Наде и Вере очень нравилось быть сестрами негласного лидера и ТОГО САМОГО МАРТИНА.

А тот самый Мартин, и раньше-то не очень общительный, после трагедии окончательно замкнулся. У него не было друзей. Ни одного. Потому что все врут, верить никому нельзя.

Первая, трепетная и сладкая, юношеская любовь тоже обошла парня, сделав на всякий случай крюк побольше, чтобы не наткнуться на холодный, безразличный взгляд, похожий на взгляд горгоны Медузы. Только там, в легенде, каменели люди, а здесь – чувства.

Все продается и все покупается – это Мартин усвоил четко. И любовь с дружбой в том числе. Право сильного: если у тебя есть деньги, или власть, или сила – у тебя будет и любовь и дружба.

Не имей сто рублей, а имей сто друзей? Глупости. Будешь иметь сто рублей – будешь иметь сто друзей.

Родственные чувства, семья? Он сыт по горло этим бредом. Брату и сестрам он нужен, потому что дает привилегированное положение в их скудном обществе. Отец? Если эта тварь не сдохнет на зоне, он, Мартин, разберется с подонком лично.

Мама… Она попыталась вернуть в семью тепло, и что из этого получилось? На могилу к ней и к бабушке ходит только старший сын и внук.

Поскольку нравы в детском доме были более чем свободные, мужчиной Мартин стал тогда же, в пятнадцать лет. Впрочем, не мужчиной – самцом.

К окончанию школы он мало напоминал хрупкого и нежного Маленького Принца, каким был в детстве.

Высокий, поджарый, сильное гибкое тело, длинные стройные ноги, изящные кисти рук огрубели от постоянных тренировок – в комнате Мартина к стене была приколочена специальная доска, подвергавшаяся ежедневному избиению, – вьющиеся пепельные волосы подстрижены максимально коротко, подчеркивая высокий лоб. Когда-то распахнутые навстречу миру голубые глаза прячутся в холодном прищуре век, тонкий нос после нескольких переломов окончательно утратил прежнюю форму, но это вовсе не портило парня, наоборот – придавало его лицу мужественности.

Черты лица тоже огрубели, утратили нежность, никто уже не рискнул бы назвать Мартина девочкой.

С-ума-сойти-каким красавцем он не стал, в кино парня вряд ли позвали бы сниматься, но девушек, а потом и женщин притягивало к нему, словно магнитом. Каждой казалась, что именно она сможет растопить замерзшее сердце Кая, складывающего из льдинок слово «Вечность».

Но тогда они хотя бы интересовались просто Мартином, а когда просто Мартин заработал свой первый миллион долларов – на него началась настоящая матримониальная охота.

Случилось это к тридцати годам. Позади были школа (золотая медаль), армия, экономический факультет МГУ (красный диплом), оконченный в самый разгул лихих девяностых. Оказалось, что, помимо светлого ума и упертого трудолюбия, Мартин обладал еще и удивительной интуицией. Он тонко чувствовал колебания финансового рынка, правильно вкладывая деньги, заработанные поначалу не рэкетом, не бандитизмом, а более чем банально – челночным бизнесом.

Мартин одолжил у младшего брата, Леньки (обладателя красного пиджака и «голды» толщиной в палец – вот тут как раз рэкет) две тысячи долларов, сгонял в Турцию сам, потом гонял других, а когда на руках накопилась гигантская для него тогдашнего сумма – двадцать тысяч долларов, – Мартин впервые сыграл на бирже.

И больше уже не челночил. А дефолт девяносто восьмого, разоривший тысячи бизнесменов, и привел Мартина Пименова к первому миллиону долларов. Интуиция, господа, интуиция.

В начале двухтысячных он не просто играл на бирже, он удачно вкладывал капитал в наиболее прибыльный бизнес. Легальный бизнес, с откровенным криминалом Мартин Игоревич Пименов не связывался никогда.

Достаточно того, что его брат практически не вылазил с зоны. Леонид Пименов по кличке Краб стал одним из авторитетов криминального мира, пусть не очень влиятельным, но имиджу старшего вредил изрядно. Воровская романтика девяностых давно сменилась снобизмом двухтысячных, и иметь среди родственников бандита или проститутку было позором.

Да, сестрички Мартина тоже не очень радовали. И то, что им всем пришлось туго после того, как старший брат окончил школу и вышел из детского дома, вовсе не являлось оправданием распутного образа жизни.

Правда, Люба и Вера в итоге смогли завязать с прошлым, вышли замуж, нарожали Мартину кучу племянников и активно пытались наладить родственные отношения с братом-олигархом. Неужели не подбросит тысчонку-другую племяшам?

Но сажать себе на шею нахлебников Мартин Пименов не спешил. Он сам не пришел на все готовое и другим не позволит. Поэтому никаких отношений не получилось. Да, когда сынишке Любы понадобилась срочная и дорогостоящая операция, Мартин организовал госпитализацию в лучшую клинику Германии, оплатил все расходы и последующее лечение, но на этом – все. Никаких тысчонок без повода не было, крутитесь сами.

Сестры злобились, конечно, но особых хлопот не доставляли. А вот Надежда…

Проститутка превратилась в бандершу, отсидела, вышла на свободу и снова взялась за старое. Потому что ей нужны были наркотики, а эта сволочь Марька мало того, что ни копья не давал на дозу, так еще и норовил в клинику для наркоманов засунуть! На… ей та клиника, пусть и самая дорогая!

Надя сбежала раз, другой, а третьего раза не было – Мартин просто вычеркнул сестру из списка живущих. Нет, никого он не убивал, что вы, Надежда умерла для него ментально. Он забыл о ней, как забыл о Леониде, как забыл об отце…

Игорь Пименов не умер в лагере, он отсидел свой срок от звонка до звонка, вышел на свободу и вернулся в родной город. Там пристроился под бок какой-то пьянчужке и портил теперь жизнь ей.

А когда узнал от изредка навещавшего его сына Леньки об успехах старшенького, попытался наехать на Мартина, требуя выплаты алиментов престарелому отцу.

Он не знал, как рисковал тогда. Страстное желание Мартина отомстить убийце мамы давно прогорело и больше не пылало ярким пламенем, но угли-то тлели!

Да, почитай отца своего и мать свою, но не все отцы заслуживают почета. А эта мразь еще и деньги явилась требовать! Сунул кочергу в самую сердцевину углей, разворошил их, еле удалось справиться с полыхнувшим огнем ненависти.

Но ничего, справился. Главное, что удалось избежать личной встречи, отправив разбираться с папашкой начальника своей службы безопасности. Тот все очень доходчиво и объяснил. Причем Мартин специально предупредил, чтобы отца никто и пальцем не тронул, ограничившись убедительной речью.

Судя по всему, речь оказалась достаточно убедительной, во всяком случае, с горизонта папенька исчез и больше о себе не напоминал.

Ушлые папарацци, разумеется, разнюхали всю историю одного из самых молодых миллиардеров «Форбса» и активно полоскали его имя на страничках цвета утренней мочи, но Мартин избрал самую правильную в такой ситуации тактику – он не реагировал на брех прессы. Никак. Вообще.

А это скучно. И от него отстали. Ведь, в конце концов, это не он сам бандит и уголовник, правильно?

Сам Мартин Игоревич Пименов был желанным гостем на светских раутах, его общество ценили, его дружбы искали, на его любовь надеялись.

Но жизненные установки, выработанные в юности, остались прежними – верить можно только самому себе. Дружбы нет, преданности нет, любви нет.

Как это там было у Анны Лощининой?

Мартин однажды случайно попал на презентацию сборника стихов жены известного певца Алексея Майорова, его туда затащила очередная киса. Киса коллекционировала книги с автографами авторов, но сама эти книги читала редко. А вот Мартин пролистал из любопытства и увлекся. Никаких розовых соплей там не было, а многие мысли автора оказались созвучны его мыслям. И некоторые стихи Мартин запомнил наизусть. Потому что так оно и есть, верно?

Смог над крышами,

Смог над лицами,

Смог над душами,

Смог…

Только выжить бы,

Сердце выжато,

Человеком остаться

Не смог.

Потому что у человека есть душа, она болит и мешает.

ГЛАВА 4

Очень мешает, особенно по ночам.

Если днем эта пульсирующая точка была основательно завалена пластами срочных и необходимых дел, встречами, переговорами, светскими тусовками, развлечениями с очередной (а то и несколькими) претендентками на место в постели, то ночью…

Больше всего Мартин Пименов боялся бессонницы, довольно часто навещавшей его часа в два-три ночи. Он знал – если угораздило проснуться в это время – все, кирдык. Даже не надейся отключиться хотя бы на пять минут, выбравшаяся из груды хлама точка превращалась в пульсирующую болью вселенную.

Вселенную, в которой жили любовь и страсть, преданность и верность, где звонко смеялась незнакомая женщина, от голоса которой сердце сжимала бесконечная нежность, где пахло пирогом с яблоками и корицей…

Не случится. Никогда. Нет, он со временем подберет подходящую кандидатуру на роль его жены и матери его детей – состоянию нужны наследники. ЕГО наследники, кровные, а не племянники.

Кстати, дабы не вводить родню в искушение, Мартин составил завещание, по которому все его деньги в равных долях делились между несколькими благотворительными фондами, помогающими больным детям. И не только детям, но и молодым людям, нуждающимся в дорогостоящих операциях.

Фонды Мартин отобрал лично, проверив их надежность и репутацию, – отдавать деньги мошенникам он не собирался.

Содержание завещания было «случайно» передано в прессу, вызвав обильное разлитие желчи у родственников, и вопрос был временно решен – живой брат гораздо выгоднее мертвого, а вдруг все же перепишет завещание?

Оставалось только соорудить собственных детей, но к осуществлению этого пункта бизнес-плана Мартин Пименов решил приступить ближе к сорока пяти годам.

Выбирать жену среди длинноногих моделей и разнообразных мисс-чего-нибудь он не собирался, ведь интеллект дети наследуют от матери, а в силиконово-безцеллюлитных рядах упомянутого контингента с этим плоховато. Хитрость есть, цепкость присутствует, алчность – куда же без нее! – стервозности тоже в избытке, в постели опять же хороши, стараются. А вот интеллект чаще всего – увы.

Многие знакомые Мартина, женившиеся на красотках, теперь озадаченно чешут лысеющие затылки – что за фигня такая? Дети учатся в лучших школах, многие – за рубежом, нанимаются репетиторы из профессуры, а толку – ноль. Тупы как пробки, ничего в них вдолбить не удается. Кто будет бизнесом рулить, когда патриарх уйдет? Вон, старик Хилтон как мается – гламурные внучки известны вовсе не в качестве успешных бизнес-леди.

Поэтому никаких Барби, жену Мартин Пименов выберет из своего клана, наследницу какого-нибудь успешного бизнеса, пусть не очень красивую, но умненькую, выпускницу Гарварда, к примеру. И, кстати, уже пора присматриваться к подрастающим дочерям соседей по «Форбсу», надо будет Анатолию, помощнику своему, поручить. Пусть выберет подходящих по возрасту и – обязательно! – способных учениц. А он, Мартин, потом просмотрит кандидатуры, поговорит с отцом наиболее перспективной, можно будет даже подписать договор о намерениях (в конце концов, это ведь тоже бизнес) и курировать девушку дальше. Никаких бойфрендов и пьянок, строгий надзор, секонд-хенд ему не нужен. Только девственница, причем настоящая, без гименопластики, его дети должны быть похожи на него, а не на первого мужчину жены.

Ерунда не ерунда, а исследования такие есть. Владельцам собачьих питомников, к примеру, давно известно: если молодая породная сука по недосмотру владельца в первый раз загуляет с двортерьером – все. В племенное разведение ее пускать нельзя, чистота породы нарушена. Хвост и уши двортерьера будут нагло вылезать во всех последующих щенках, с каким бы чемпионом породы собаку ни вязали.

Почему так происходит, Мартин разбираться не хотел. И сравнение его будущей жены с породной сукой его вовсе не коробило. Рождение детей – процесс серьезный, и пускать его на самотек не стоит. Да, иногда получается очень даже неплохо, он сам тому пример, но чаще всего – Любки, Надьки, Леньки.

Днем все эти мысли и намерения казались единственно правильными и вполне нормальными, а вот ночью…

Ночью становилось тошно, вселенная грустно смотрела на него разноцветными глазами несбывшегося, сердце заходилось от боли, маета становилась невыносимой.

Чего он только не делал, стремясь прекратить ослабляющее, разъедающее монолит жизненных установок слюнтяйство! Пригоршнями пил снотворное, занимался сексом до изнеможения, срывался с кучей красоток в какой-нибудь Куршавель, закатывая там шокирующие благовоспитанных европейцев вечеринки.

Помогало, конечно. Но ненадолго. Бессонница могла выкинуть его из спасительного забытья в любой момент, особенно погано становилось, когда это происходило в момент дурных загулов. Смятые простыни, груда обнаженных тел, смрад перегара и похоти…

И – звонкий колокольчик детского смеха откуда-то издалека.

Мартин сходил даже к одному из самых лучших психотерапевтов, надеясь избавиться от мешающего жить наваждения.

Психотерапевт, участливо кивая, выслушал сбивчивую речь клиента, а потом начал докапываться, как рекомендует наука, до детских комплексов Мартина, стремясь вывернуть его наизнанку, простирнуть эту изнанку и, прополоскав в «Леноре», вернуть на место.

Такой расклад клиента почему-то не устроил, а когда эскулап заикнулся о гипнозе, клиент повел себя совсем уж грубо. До рукоприкладства, конечно, не дошло, но по матушке психотерапевта приложили изрядно. Правда, сеанс был оплачен полностью.

На этом Мартин с психологической помощью и покончил. Ничего, он сам справится, не пацан давно. Вот выберет подходящую девушку, и в его жизни снова появится цель. Девушку ведь надо будет воспитывать, растить, следить за ее учебой и за нею самой.

И вообще, меньше рефлексий, больше работы. У тебя, между прочим, ее, работы, хватает. Издательский холдинг, гостиничный бизнес, собственная авиакомпания – Мартин Пименов средства вкладывал очень удачно, все его приобретения приносили немалую прибыль. Но купаться в груде золота, как дядюшка Скрудж из старого американского мультика, он не собирался. Деньги к деньгам, господа.

А еще Мартин не ленился учиться. Он великолепно владел английским, немецким, испанским, французским, теперь осваивал китайский как наиболее перспективный сегодня.

Само собой, не забрасывал и регулярные тренировки, черный пояс по карате скромно висел в его шкафу. Лично махаться ему больше не надо было, секьюрити хватало, но не расплываться же теперь киселем по креслу!

Не так давно Мартин открыл для себя скачки и теперь довольно часто посещал ипподром, собираясь прикупить свою лошадь и выставить ее на бега.

Там он и познакомился со Степаном Петровичем Кругликовым. Вернее, не познакомился – знакомы они были довольно давно, мир большого бизнеса довольно тесен, – а сблизился на щедро унавоженной лошадками почве взаимного интереса к скачкам.

Чему Степан Петрович был несказанно рад. Он давно уже искал подходы к Пименову, стремясь войти в ближний круг соседа по «Форбсу», а когда узнал о матримониальных планах одного из самых завидных холостяков страны, серьезно активизировался.

Потому что у него была дочь Альбина, его постоянная головная боль. Нет, проблем с замужеством у наследницы «нефтяной трубы» не существовало, кандидаты на руку и сердце вились вокруг Альбины, словно мухи вокруг… чего-нибудь, в общем.

Правда, в итоге добивались они не руки и не сердца, а совсем другой части женского организма, причем слово «добивались» в данном случае не совсем уместно. Эта часть была гостеприимно распахнута в любое время дня и ночи, кумиром Али Кругликовой была Пэрис Хилтон, и Аля старательно копировала образ жизни своего кумира.

Вот только у Пэрис имелись хоть какие-то мозги, позволявшие ей зарабатывать на своем имидже дрянной девчонки нехилые бабки: съемки в кино, в телепроектах, рекламные кампании. На счету мисс Хилтон имелись уже собственные миллионы долларов.

А мисс Кругликова продолжала опустошать счет отца. Она вовсе не была такой уж уродиной, как ныл папенька, обычная деваха – довольно рослая, с широкой костью, с сороковым размером ноги, выкрашенные в платиновый блонд волосы, пластическая операция превратила длинный руль в аккуратный носик, узкие от природы губы накачаны силиконом, тот же состав в бюсте.

Но – дура дурой. Причем не прелесть, что за дурочка, а именно ужас, что за дура. Срочно нужен был муж, способный прекратить отток капитала со счетов Степана Петровича. Альфонсы, выстраивающиеся в очередь на звание «зять Кругликова», на эту роль явно не подходили, с их помощью отток ускорился бы в два раза.

А вот Мартин Пименов – то, что надо. Умный, хитрый, жесткий, четко знает, чего хочет, и всегда добивается своего. Вместе с таким мужиком горы свернуть можно, а не то что дочуру приструнить. И о внуках можно не беспокоиться – на улице не останутся.

Вот только Альбина Кругликова ни по одной позиции не проходила даже в запасной список возможных претенденток на роль жены и матери будущих детей Мартина Пименова.

Возраст – двадцать восемь уже; тупа – еле школу окончила; не учится, не работает, характер капризный; шалава первостатейная, о чем вся Москва знает.

В общем, нахрапом тут не возьмешь, хитрость нужна.

И Степан Петрович оказался на ипподроме рядом с Мартином. Разговорились, обнаружили много общего (не зря ведь Кругликов подробнейшее досье на будущего зятя собирал!), стали приятелями.

Правда, встречались чаще всего именно на ипподроме, иногда вместе парились в баньке, но именно там, на ипподроме, Степан Петрович обнаружил уязвимое место Мартина Пименова.

Даже два. Он:

а) всегда держал данное слово;

б) был азартен.

ГЛАВА 5

Сыграть нужную мелодию на дудочке всего лишь с двумя дырочками довольно сложно, тем более что дырочки эти чаще всего законопачены.

Потому что Мартин, пару раз расставшись из-за своей азартности с веселыми баксовыми толстушками, обладавшими округлостями в виде пяти нулей, больше в пьяном виде ни в казино, ни на ипподром, ни к букмекерам не ходил.

А трезвый, холодный и расчетливый разум являлся самой надежной затычкой для азарта.

В общем, пьяным в сопли Мартина Пименова никто никогда не видел. Трезвенником он, конечно, не был, но пить умел. Напитки выбирал грамотно, никогда их не смешивал и меру свою знал.

И даже в бане никогда не расслаблялся до состояния «гы-ы-ы», поскольку искренне не понимал – а зачем? Спиртное в парилке превращает оздоровительную процедуру в губительную, а за здоровьем своим Мартин следил, холил его и лелеял, собираясь прожить как можно дольше. И полноценнее.

Пивка хорошего, свеженького – это да, это можно, это приятственно. Но пару кружек, не больше.

И сегодня Мартин заказал банщику, как обычно. То есть четыре кружки свежего пива, причем светлого – неделя выдалась тяжелой, отменилось несколько чартеров из-за неисправности двигателя одного из самолетов его авиакомпании, пришлось срочно искать лайнер на замену.

Но ничего, справился. И теперь хороший пар, пахучий березовый веник, сильные руки массажиста, прогонявшие из сведенных мышц дикое напряжение, и то самое свежее вкусное пиво – вот что надо было Мартину для восстановления деловой, боевой и прочих готовностей.

Если честно, он вообще собирался сегодня париться один, роскошь человеческого общения вызывала у него изжогу, слишком уж много этого общения было в течение недели.

Еле-еле удалось избавиться от компании Лидки, нынешней пассии Мартина Пименова, очень уж хотелось красотке новый «БМВ кабриолет», причем непременно чтобы алый был, и она вся такая роскошная, с развевающимися волосами, за рулем кабриолета, а всякий там плебс корчится от зависти. То, что сама Лидка, ох, простите – Линда Стар, модная светская львица и, собственно, на этом все – родом была из небольшого белорусского городка Жабинки, она благополучно забыла. Нет больше Лидки Старченко, сразу после школы приехавшей десять лет назад покорять Москву в туфлях из кожзама, нелепой куртяпке и туго обтягивающих упругую попку турецких джинсах. Таких, с упругими попками, на вокзалах столицы высаживались ежедневно тысячи, а удерживались на поверхности единицы.

Вспоминать свой весьма извилистый и чаще всего дурно пахнувший путь к нынешнему статусу Линда Стар не любила. Не суть важно, сколько было в ее жизни коек, главное, что койки эти становились все дороже. И теперь она нежилась на шелковых простынях на широченном сексодроме, в прелестной квартирке, купленной для нее предпоследним папиком.

А потом львица удачно покрутила хвостом перед самим Пименовым, олигарх обратил на нее внимание и в тот же вечер пару раз соскальзывал с кретинских шелковых простыней. Уж очень старалась в их первую ночь Лидка, стремясь удержать добычу возле себя надолго.

И Мартин старания оценил. Вот уже больше месяца спал с новой любовницей, был щедр, не отказывал барышне в ее маленьких просьбах – колечко там бриллиантовое, новую шубку из шиншиллы, серьги с изумрудами – да мало ли милых штучек, которыми мужчина может наградить самку за сексуальное мастерство.

Но алый кабри Мартин покупать не спешил, хмыкал и насмешливо поднимал брови в ответ на просьбу:

– Лапа, а почему всего лишь «БМВ»? Может, сразу «Порше Кайен»? Чего уж там, гулять так гулять!

– Ну ко-о-отя! – обиженно надувала лицевой силикон Линда. – Ну что тебе стоит?

– Довольно много, между прочим, стоит. Хватит с тебя и цацек с шубой.

Но лапа не успокаивалась и именно в эту, и без того напряженную неделю активизировалась. Нет, не нытьем – в постели.

Контрольный выстрел девица собиралась сделать в бане, имелась у Лидуси специальная настоечка, после которой мужчины вообще «улетали». А как, по-вашему, ей досталась квартира в центре Москвы?

Выбери любовница более подходящий момент, у нее, скорее всего, появилась бы вожделенная машинка, но в этот раз Мартин слишком сильно устал. И от секса в том числе – даже от самого вкусного блюда, потребляемого в неумеренных количествах, начинает тошнить.

В общем, Линда Стар осталась дома, в своей прелестной квартирке – у Мартина любовницы никогда не жили. И расколотила от злости пару псевдокитайских ваз.

Мартин уже практически вышел из дома, когда в кармане забулькал мобильник – звонил Степан Петрович, дабы пригласить приятеля в… баню!

Порадовавшись такому совпадению намерений (а почему бы им не совпасть, зря, что ли, Кругликов секретарше Мартина платил?), мужчины решили париться вместе.

И как-то вдруг получилось, что упарились в зюзю. Вернее, Мартин упарился, поскольку Степан Петрович пил только то самое свежее пиво, чистое, без добавок в виде чистейшего медицинского спирта. Лить простую водку в пиво хитрец не рискнул, этого могло оказаться мало для двух бокалов на нос. А вот спирт с пивом – в самый раз, мегаерш.

После которого против новых бокалов Мартин больше не возражал.

Главной проблемой для Кругликова было не пропустить момент полной отключки будущего зятя, иначе весь план плавно отправился бы на плантации бамбука. Курительного.

Кажется, пора поднимать интересующую тему. Мартина интересующую. Не то чтобы он фанател по этому поводу, но любопытствовал, документальные фильмы собирал, книги покупал, в Интернете все на эту тему выискивал. Само собой, все известные блокбастеры интересующего профиля в фильмотеке имел.

Хобби такое было у Мартина Пименова, вынесенное из детства, – мистика. Приведения там всякие, души умерших, жизнь после смерти.

Скорее всего, маленькому Мартину просто очень не хватало заботливой ласки и душевного тепла, ушедших вместе с любимой бабулей, но после смерти бабы Ксюни мальчик очень часто, просыпаясь по ночам, видел склонившуюся над ним полупрозрачную фигуру, в которой без труда узнавал бабушку. Кажется, он даже разговаривал с ней о чем-то, но о чем – наутро не помнил.

В первый раз он, конечно же, рассказал обо всем родителям, но те отмахнулись, сосредоточенные лишь на оставшейся после поминок выпивке.

Бабушка навещала любимого внука очень часто, почти каждую ночь, а потом вдруг перестала. Мартин очень тосковал и даже плакал, не в силах понять – почему?

А потом убедил себя, что все это ему снилось, вот и все. Снилось-снилось и перестало, ну и что? Бывает.

Само собой, о религии в советское время знали мало, вера в бога, мягко говоря, не приветствовалась, и церковные обряды никто не соблюдал.

И только став постарше, Мартин узнал про девять и сорок дней души умершего. И понял, что бабушка приходила к внуку именно сорок дней.

Но вот было это наяву или все же во сне, он уже не помнил.

Как бы там ни было, но с тех пор Мартин Пименов собирал все, что мог найти, о жизни после смерти. Он не афишировал свое хобби, не был и ярым фанатом, всем и всюду доказывающим, что фильм «Привидение» основан на реальных событиях.

Ему просто было интересно все это, вот и все.

– Слышь, Мартин, – Кругликов икнул и глупо хихикнул, – я тут в аглицкой газетке объяву видел – продается особняк с привидениями. Может, купишь? Будешь с духами чай с молоком по утрам пить, гы-ы-ы!

– И ни-че-го смешного! – нахмурился Мартин, сосредоточившись на четком произношении. – В Англии действительно много домов с при-ви-де-ни-я-ми, фу-у-уф, еле сказал! В горле пересохло, плесни-ка пивка!

– Да брехня это все! – пренебрежительно ухмыльнулся Кругликов, выполняя просьбу. – «Каспера» кто-то насмотрелся, ага! Кто их видел, кто? Одни разговоры!

– И вовсе нет! – Кружка врезалась стеклянной задницей в стол и возмущенно дзынькнула – еще одна такая выходка, и расколюсь на фиг! – Между прочим, существуют фотографии призраков!

– Фотомонтаж!

– Нет! Некоторые сделаны в начале двадцатого века, когда про фотомон… фототаж… короче, когда про всякие там штучки-дрючки с фотками и слыхом не слыхали! – Мартин заводился все больше, все шло по плану. – Ты загляни в Интернет, загляни!

– Не буду я никуда заглядывать – все брехня.

– Тогда я сам тебе распечатаю!

– Не надо, там тебе что угодно намастырят.

– Тогда, тогда… Тогда я сам, лично, добуду тебе снимок призрака!

– Никогда в жизни! Ничего у тебя не выйдет! Потому что брехня! Нет никаких привидений!

– Есть!

– Нет!

– Спорим?

– Спорим!

Ну, вот и все. Добро пожаловать в семью Кругликовых, Мартин.

ГЛАВА 6

Вот почему утреннее похмелье часто сравнивают с кошачьим туалетом во рту? Можно подумать, кому-то в рот коты и на самом деле писали. Или чисто ассоциативно, по поганости ощущений? Так вы, господа, еще струю скунса не нюхали. И дуриан не кушали. Что такое дуриан? Обалденный на вкус, но совершенно невыносимый для обонятельных рецепторов фрукт. Дабы иметь хоть какое-то представление о своеобразном аромате этого деликатеса, возьмите грязные, минимум неделю ношенные носки грузчика Василича, хорошенечко натрите их чесноком и полной грудью вдохните!

Во-о-от, а вы – кошки, кошки!

А еще название этого славного фрукта тонко намекало на умственные способности человека, умудрившегося нажракаться в бане до полной отключки. И как это он так расслабился? Вот что значит – перенапряг.

Степан Петрович тоже хорош – мог бы придержать коней, как мудрый аксакал. Так ведь нет – подливал обеими руками, да еще и сам потом…

А вот кстати, что было потом?

Конец банных посиделок, как, впрочем, и путь домой, Мартин помнил плохо. Если честно, не помнил вообще.

Преле-э-стно!

Хорошо, хоть дома проснулся, и даже в своей спальне, и даже на кровати, а не на полу. Ну а то, что спал в одежде, – ерунда по сравнению с общим подвигом. Гораздо хуже было бы проснуться под забором или возле теплотрассы с бомжами. И понять, что ты – нищий, а все твое состояние сейчас корчится в чужих загребущих лапах, в которые ты лично передал право собственности, подписав соответствующие бумаги.

Господи, что за бред в голове тусуется?

Впрочем, немудрено. Там, в голове, сейчас свихнувшийся звонарь блямкает на самом большом колоколе «We will rock you», особенно стараясь на сильных долях. Откуда взяться позитивным или хотя бы адекватным мыслям?

Еще и дурианом воняет!

Хорошо все-таки, что сегодня воскресенье.

Мартин начал медленно и осторожно перемещать себя в вертикальное состояние, боясь спровоцировать разнузданного рок-звонаря на что-либо из репертуара группы «Рамштайн». Тогда – все, хана эксклюзивным льняным простыням с ручной вышивкой. И перед домработницей, Зинаидой Пафнутьевной, неудобно будет. Мало того, что хозяин постоянно путает ее заковыристое отчество, называя то Повсикахиевной, то Полуэктовной, так еще и с перечнем съеденного и выпитого накануне радостно знакомит!

Относиться к прислуге, как к предметам меблировки, находящимся в доме исключительно для удобства владельца, Мартин так и не научился. По дому в трусах в присутствии Зинаиды Пафнутьевны не разгуливал, грязное белье и носки аккуратно складывал в специальный плетеный короб, стоявший в ванной, а не расшвыривал по всему дому, и никогда не унижал домработницу нарочитыми придирками типа: «Зинка, почему чашка так плохо вымыта?» И когда кто-либо из его барышень пытался гнобить прислугу, быстро указывал не в меру обнаглевшей девице ее истинное место.

Потому что вовсе не испытывал мстительного удовольствия от осознания того, что у него, гопоты из провинции, домработницей служит дочка профессора филологии, историк по образованию. Что поделаешь, если в наше время женщина-историк не в состоянии заработать на нормальную жизнь, работая по специальности? Муж рано умер, дочка родила безотцовщину, внук часто простужается в садике, хилый совсем.

И пришлось Зинаиде Пафнутьевне Бурцевой уйти из исторического архива в прислуги. Поначалу было тяжковато, хозяевами оказались типичные «новые русские» со всеми распальцовками и барскими заморочками.

Платили очень даже неплохо, но за год работы в их доме бедная женщина едва не заработала экзему на нервной почве.

А потом ей повезло попасть к Мартину Пименову, хотя поначалу Зинаида очень боялась. Это ведь не какие-то там торгаши шубами и дубленками, это самый настоящий олигарх, о них ведь такое пишут!

На самом деле глупости пишут. О Мартине – точно. Хороший человек оказался, порядочный, внука ее в элитный садик санаторного типа устроил, дочке помог работу найти – билеты в принадлежавшей Пименову авиакомпании продает.

Повезло, в общем.

Но и Мартину с Зинаидой Пафнутьевной тоже повезло. Честная, очень порядочная, в доме всегда чистота и порядок, холодильник заполнен, еда вкусная и полезная. Но самое главное – ей можно доверять. Ничего из того, что происходило в доме Мартина Пименова, не становилось больше добычей папарацци, как это случалось пару раз с предыдущей прислугой. И деньги больше не пропадали, и золотые часы, и запонки с черными бриллиантами. И в постель к нему никто залезть не пытался, хотя возраст тут вовсе ни при чем – шалунья, возжелавшая когда-то хозяйского тела, была всего лишь на пару лет моложе Зинаиды Пафнутьевны.

В общем, консенсус был достигнут.

В дверь спальни негромко постучали:

– Мартин, я вам крепкого кофе сварила, вам сюда принести или в столовую выйдете?

– Зинаида Порфирьевна, – сплющенный колоколами голос был сиплым и тонким, – я пока не хочу, спасибо.

– Мартин, я ведь вас уже не единожды просила – зовите меня просто по имени, не мучайтесь с отчеством. – Дверь распахнулась, и невысокая, слегка полноватая женщина с аккуратным пепельно-седым каре вкатила в комнату сервировочную тележку. – Батюшка мой икать на том свете устал. Тем более что вас вы велели именовать без отчества.

– А что, опять перепутал? – мучительно поморщился Мартин. – Извините, пожалуйста, я немного не в форме.

– Это я заметила еще утром, когда пришла, – усмехнулась домработница, наливая удивительно ароматный кофе в чашку.

– Неужели следы жизнедеятельности в неположенных местах?! – смутился хозяин.

– Ну, не настолько все плохо, успокойтесь. Просто вы немножко не вписались в пространство и уронили все, что можно было уронить. Да и амбре в квартире витает схожее с утренней атмосферой винно-водочного отдела.

– М-да, накушался я вчера знатно. Если честно, не помню вообще, как домой добрался. Зинаида…

– Без отчества, пожалуйста.

– Ну хорошо. Зинаида, что-то мне кофе не очень хочется, даже такой ароматный, вы уж извините.

– Тогда вот. – Женщина налила в стакан чистой воды из кувшина и бросила туда белый кругляшок, немедленно укутавшийся пузырьками воздуха. – Выпейте. А как полегчает – жду вас в столовой. У меня специальное антипохмельное меню на завтрак.

– Что именно?

– Мясная солянка.

– И что бы я без вас делал, ангел вы мой хранитель!

– Возможно, женились бы пораньше.

– Очень сомневаюсь, что хоть одна из нынешних претенденток на роль моей жены принесла бы мне «Алказельцер» и сварила мясную солянку. В лучшем случае – приказала бы все это сделать вам, а сама упорхнула в СПА-салон.

– Ох, Мартин, Мартин, – покачала головой Зинаида, выкатывая тележку из спальни, – не там вы невесту ищете, не там.

– А где же мне искать, в провинции, что ли? Так я, между прочим, сам из провинции и прекрасно осведомлен о тамошних нравах. Еще дальше, в тайгу, к староверам каким-нибудь, в заповедник, где могли еще сохраниться целомудренные, чистые и светлые девушки? Извините, но снаряжать экспедицию у меня нет ни времени, ни желания. Я уж лучше сам воспитаю себе жену, по своему вкусу.

– Да при чем тут провинция или тайга! – рассердилась женщина. – И в провинции, и в Москве хватает хороших девушек, умных, честных и порядочных! Просто они по клубам вашим не шляются, дома по вечерам сидят, устав на работе или на учебе!

– И что вы предлагаете? – Шипучий напиток успешно справлялся с обязанностями, рок-концерт на колокольне постепенно затихал. – Ходить по домам как переписчик в поисках хорошей девушки? Или к свахе обратиться, устроить женитьбу Бальзаминова?

– Не утрируйте, Мартин! Никуда ходить не надо, надо просто верить в судьбу, в бога, просить его, чтобы позволил предназначенной вам половинке встретиться на вашем пути. Ведь может и не случиться.

– Может. А наследники нужны. Поэтому доверить это дело судьбе, сидеть и тупо ждать – когда же появится ОНА! – я не могу себе позволить. Разумный подход и трезвый расчет – эти ребятки меня еще ни разу не подвели в бизнесе.

– Так это же не бизнес!

– Не вижу разницы, – проворчал Мартин.

– Я очень надеюсь, – грустно улыбнулась Зинаида, закрывая за собой дверь, – что у вас получится. И выбранная вами девушка сможет подарить вам не только детей, но и душевное тепло.

Ну вот, опять раздраконила! Ничего, пусть, она ведь искренне желает ему добра, переживает, а это, что ни говори, приятно.

Забывшись, Мартин резко встал и тут же замер, судорожно вцепившись в спинку кровати. Вот сейчас его ка-ак поведет в сторону, ка-ак хряпнет об пол! Или об стену, что тоже неприятно.

Но никуда не повело и не хряпнуло. Голова слегка кружилась и подташнивало, но все в пределах переносимости.

Смелой переносимости своего тела в пространстве. Так, сначала – в душ, контрастный такой, бодрящий, потом – в столовую, за солянкой, которую Зинаида готовит преотменнейше.

Контрастный душ не подвел, кровь по венам разогналась, не плелась больше вялой струйкой, цепляясь за стенки сосудов, а с энтузиазмом строителей БАМа неслась к сердцу и дальше, в голову, вымывая из мозга похмельные гнусь и бред.

Но они, гнусь и бред, отступать явно не намеревались, перейдя из ментальности в реальность.

ГЛАВА 7

Ничем другим доносившиеся из-за двери в ванную вопли объяснить было нельзя. Они бормашиной ввинтились в мозг, стоило Мартину выключить воду. Разобрать, кто это блажит и по какому поводу, из ванной не удавалось, но не выскакивать же голым!

Пришлось вытереться наспех и, завернувшись в махровый халат, выбежать на разборки – какая… гм, невоспитанная особь женского пола посмела вести себя в ЕГО доме так нагло?!

То, что скандалит мадам, стало понятно еще в ванной. Хотя всегда оставался вариант с кастратом, но вроде ничего подобного среди знакомых Мартина не числилось. Или никого?

Неужели Лидка приперлась и посмела права качать? Ведь уже нарвалась однажды на грандиозную выволочку, едва не получив под круглый упругий зад коленом за попытку всучить Зинаиде свои грязные труселя и колготки на предмет постирать.

Не должна в принципе, она девица хваткая, сообразительная, настроение любовника улавливает чутко и особо не выпендривается. Знает, короче, свое место.

Это действительно была не Лидка. Совершенно обалдевший Мартин даже ущипнул себя за руку, пытаясь разбудить, – происходившее в его собственном доме не лезло ни в какие ворота: ни в хоккейные, ни даже в футбольные.

– А, вот и он! – рослая, обилием косметики и силикона похожая на трансвестита девица гневно повернулась к мужчине и грозно впечатала внушительные кулаки в бока. Хорошо, что свои, но Мартин невольно охнул. – Наплескался наконец! Так вот, эту наглую тетку, – кивок в сторону мертвенно-бледной Зинаиды, – я увольняю! Немедленно! Чтобы духу ее здесь не было! Она посмела сказать консьержу, что меня, МЕНЯ здесь никто не знает и не ждет! В моем собственном доме! Тварь наглая! Вон отсюда!

– Мартин, что это? – еле слышно проговорила Зинаида, растирая левую сторону груди.

– Что-о-о?! – От злости гренадер-девица стала похожа на обожравшегося кровью клопа. – Прислуга смеет называть тебя по имени?! Да как…

– Стоп! – заорал Мартин, зажмурившись и подняв вверх ладони. – Тихо!

– Но…

– Тихо, я сказал! Иначе выкину за дверь без разговоров!

Девица прошипела что-то невразумительное и, возмущенно тряхнув редкими, выбеленными до состояния старых портянок волосами, заткнулась.

– Вот так-то лучше. Альбина, позволь поинтересоваться, – он начал тихо, чуть ли не шепотом, но постепенно голос мужчины становился все громче, завершившись впечатляющим рявком, – какого дьявола тебе тут надо? Ты что, совсем обдолбалась в каком-нибудь клубе и адреса перепутала? Это не твой дом, детка, это моя квартира, МОЯ! И мне, кстати, очень интересно, откуда у тебя мой адрес? Мы, к счастью, не настолько близко знакомы, чтобы я захотел привести тебя сюда, ты не в моем вкусе. Ты – всего лишь дочь моего приятеля, Степана Петровича Кругликова, мы были представлены друг другу, но и только! При всем моем уважении к твоему отцу – с дочерью мужику не повезло. Причем это еще мягко сказано! Немедленно извинись перед Зинаидой Пафнутьевной и убирайся!

– А, так эту дуру зовут Зинкой! – ничуть не испугалась грозного рявка мадемуазель Кругликова.

– Нет, ну я знал, конечно, что у Степана Петровича дочь не семи пядей во лбу, но не предполагал, что случай настолько запущенный! – Мартин изумленно пригладил мокрые после душа волосы. – Эй, ку-ку, подруга, дверь там! Это не твой домик, это мой домик, сейчас ты сделаешь два шажочка, переступишь порожек и скроешься отсюда раз и навсегда! Я не настолько дорожу хорошими отношениями с твоим папенькой, чтобы терпеть выходки его укуренной кобылы!

– Так, старуха, – абсолютно проигнорировав пламенный спич хозяина квартиры, Альбина грозно надвинулась на казавшуюся совсем маленькой по сравнению с ней домработницу, – говорю последний раз – собирай свои манатки и дуй отсюда! Теперь я здесь хозяйка, просто кое-кто забыл обо всем на свете! Ничего, вспомнит! Ну, чего встала?

– ОК. – Весь этот театр абсурда окончательно надоел Мартину, уснувший было рок-звонарь добрался-таки до репертуара «Рамштайн», и больше всего мужчине хотелось сейчас придушить эту хабалку, но он сдерживался. Пока. – Кое-кто, я вижу, слегка подзабыл русский язык, придется объясняться на языке жестов.

– Чего? – наманикюренные ручищи снова уперлись в бока.

– Того.

И в следующее мгновение одна из ручищ оказалась пребольно вывернутой за спину, отчего внушительный корпус дамы невольно согнулся вперед. Джинсы на широком заду угрожающе затрещали, изящные ножки в туфельках сорокового размера мелко засеменили в нужном направлении, то есть к выходу.

А как не семенить, когда тебя поставили почти раком? Где вы видели широко шагающих раков?

Альбина взвыла, а потом высыпала на голову Мартина и всех, кто пожелал ее выслушать, коллекцию отборнейшего мата, причем некоторые перлы были поистине раритетными. И пока ее волокли до лифта, на лифте и мимо ошалевшего консьержа вон из дома, барышня умудрилась ни разу не повториться.

Много нового и познавательного узнал Мартин о себе и о своем происхождении. А также о ближайших перспективах.

– А теперь послушай меня внимательно, – холодно сообщил он, брезгливо разглядывая взъерошенную мадемуазель Кругликову, похожую из-за размазанной косметики на привокзальную шлюху после трудовой вахты, – если ты спьяну, обкурившись или еще по какой-либо невероятной причине явишься сюда, я натравлю на тебя свою службу безопасности. А они парни суровые, политесам обучены еще меньше, чем я.

– Да я…

– Вполне допускаю, – Мартин поморщился, словно от зубной боли, – что вчера, будучи в невменяемом состоянии, я мог натворить несусветных глупостей, и даже – не дай бог, конечно – переспать с тобой. Но это не дает ни тебе, ни твоему отцу каких-либо прав, поняла? Я со многими спал, дорогуша, но они вели себя правильно, за что и получали милые презенты. А ты повела себя неправильно – и получила по шее. Еще раз явишься – так легко не отделаешься.

– Ты дебил, Пименов, – проворчала Альбина, растирая руку. – Мое сегодняшнее унижение обойдется тебе… – Она подняла лицо и прикрыла глаза, словно подсчитывая что-то. – Ну, не знаю, надо с папой будет посоветоваться. Думала вначале сказать – дополнительного ребенка мне заделаешь, но нет, не хочу. Сама спиногрызов не люблю. Так что – либо домик на Сейшелах, либо яхта.

– Бред какой-то, – пожал плечами Мартин, направляясь к двери подъезда. – Надо будет Кругликову сказать, чтобы дочуру в закрытом отделении психушки держал, рядом с Мэрилин Монро и королевой Елизаветой.

– Придумала! – проорала ему в спину девица. – Ты на меня свою авиакомпанию перепишешь!

– Всенепременнейше! – буркнул Пименов, захлопывая монументальную дверь подъезда.

Столпившаяся у стеклянной стены холла кучка соседей, привлеченных виртуозным лексическим мастерством Альбины, при виде мрачного (да еще и полуголого, между прочим) олигарха мгновенно самоликвидировалась, рассыпавшись на отдельные составляющие. А отдельные составляющие, будучи людьми воспитанными, раскатились по своим элитным емкостям.

Консьерж, он же охранник, здоровенный парень в униформе, сейчас явно сожалел о своем почти двухметровом росте, мешавшем ему притвориться мешком с картошкой, забытым кем-то из жильцов. Вид ТОГО САМОГО ПИМЕНОВА, искрящего от злости, полуголого, с мокрыми растрепанными волосами, медленно приближавшегося сейчас к закутку охраны, радужных перспектив не сулил. Отнюдь.

Место бы сохранить!

– Максим. – Бли-и-ин, он, оказывается, знает его имя! – Попробуйте объяснить причину, по которой вы пропустили ко мне совершенно неадекватного человека?! Она чуть не разгромила мою квартиру, оскорбила Зинаиду Прасковьевну…

– Пафнутьевну, – робко вякнул консьерж.

– Похвально, но не поможет, – грозно навис над конторкой Пименов. – Ну-с, я жду.

– Ч-чего?

– Объяснений. Вам же, как я понял, моя домоправительница четко сказала: эту девицу никто не приглашал, верно?

– Н-ну да.

– Так какого… – Мартин шумно втянул воздух, приглушая рвущийся из груди ор, и свистящим шепотом продолжил: – Почему, позвольте полюбопытствовать, вы решили все же пропустить эту… гм, посетительницу?!

– Так это… Она ведь… Она сказала…

– Прекратите блеять, отвечайте четко и по существу! – Ор все-таки победил.

Охранник вскочил, уронив стул, вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал:

– Девушка сказала, что она – ваша невеста и если я не пропущу ее, меня завтра же уволят!

– И что?

– А мне нельзя, у меня мама болеет.

– Нет, это понятно, непонятно другое – с какого перепугу вы, Максим, решили, что эта кобы… что эта девушка говорит правду?! Неужели У МЕНЯ может быть такая невеста?!!

– Н-не знаю, – покраснел парень. – Она была очень убедительна.

– Ясно. – Голова болела все сильнее. – Ладно, на первый раз прощу. Но если эта дама попробует еще хоть раз…

– Обломится.

– Правильный ответ.

ГЛАВА 8

В квартире пахло обидой. Ну, если честно, пахло корвалолом или валокордином – Мартин не обладал настолько тонким чутьем, чтобы улавливать разницу в ароматах этих капель. Будь он котом, тогда – да, тогда, вероятнее всего, мог бы. По процентному содержанию валерьянки.

Хотя, если задуматься, котом Мартин все же был. Вернее, котярой, для которого кошки – существенная, но не главная составляющая его жизни.

Но задумываться было некогда, следовало посмотреть, как там его Пафнутьевна.

А неважнецки.

Зинаиду он нашел в кухне, женщина, ссутулившись, сидела на табуретке и безучастно смотрела в окно. Услышав шаги, она обернулась и дрожащим голосом произнесла:

– Мартин Игоревич, это правда?

– Во-первых, почему вдруг Игоревич, а во-вторых, что – это?

– То, что говорила эта девушка?

– Гм, девушка, – усмехнулся Мартин, устало опускаясь на высокий барный стул. – Девушкой эта особь женского пола перестала быть еще в шестом классе, если не в пятом. Что же касается ее болтовни – я, если честно, вообще ничего не понял. Похоже, Альбина перебрала с наркотиками на очередной тусовке, и у нее окончательно поехала крыша.

– То есть, – робко улыбнулась Зинаида, – вы на ней не женитесь?

– Господи, нет, конечно! – Мартина аж передернуло от отвращения. – Да на ней пол-Москвы перележало, от чего только Альбинушка не лечилась за свою не такую уж и короткую жизнь – и от сифилиса, и от гонореи, и от… В общем, от всех ЗППП. Не удивлюсь, если у нее обнаружится СПИД или гепатит В. И чтобы я выбрал матерью своих детей эту всероссийскую давалку?!

– Тогда почему она…

– Ну я же говорю – крыша поехала от передоза! Вы бы слышали, что эта помойка несла там, внизу!

– А кто она вообще такая? Откуда вы ее знаете?

– Да я и не знаю толком, так, виделись пару раз, мельком. Это Альбина Кругликова, дочка Степана Петровича. Вы его видели, он заходил ко мне на партию на бильярде.

– Помню, как же! – оживилась женщина. – Вежливый такой, приятный мужчина. И эта сумасшедшая – его дочь?!

– Увы.

– Вот беда-то! – покачала головой Зинаида.

– Да, в данном конкретном случае природа очень сильно отдохнула на потомстве. Совсем расслабилась. – Мартин сжал ладонями виски и поморщился: – Вот дрянь, а! Ведь совсем уже полегчало, а теперь голова просто раскалывается!

– А вы и не кушали ничего! – подхватилась домоправительница. – И солянка давно остыла, придется разогревать.

– Ох, не думаю, что смогу осилить хотя бы ложку, – простонал Пименов. – Тошнит очень.

– Так надо врача позвать, Якова Борисыча! Давайте-ка ложитесь, а я позвоню.

– Вот еще, ерунда какая! Зачем врач, это просто похмелье.

– Если даже и так, все равно помощь нужна. Сами ведь не справились, вон, бледный, под глазами круги черные. Краше в гроб кладут.

– Это точно, сейчас гримеры хорошо с покойниками работают, я в гробу просто Джорджем Клуни буду. Или Джонни Деппом. Как думаете, Зинаида, кого мне заказать гримеру при составлении плана организации моих похорон?

– Типун вам на язык! Нашли с чем шутить! Так, поднимайтесь, вот так, потихоньку. Да обопритесь мне на плечо, а то упадете сейчас!

– Тоже мне, надежная опора! Да я вас в два раза выше и тяжелее!

– Ну, насчет тяжелее не соглашусь, я вовсе не легконогая лань. Мартин, не пыжьтесь, вам надо прилечь поскорее.

Это точно. Голова все сильнее пульсировала дикой болью, тошнота нетерпеливо топталась в горле, подергивая желудок, малейшее движение провоцировало очередной приступ.

Ничего подобного с тщательно следившим за своим здоровьем Мартином Пименовым еще не происходило, и он, если честно, испугался. Он не привык болеть, он сильный, он здоровый, он ходит в тренажерный зал, у него есть личный врач, Яков Борисович Верник, ворчливый такой дядька, но отменный специалист. Раз в год Мартин проходил под надзором Якова Борисовича полную диспансеризацию, заканчивавшуюся всегда одним и тем же вердиктом – «практически здоров».

И вдруг – такая ерунда!

Поэтому Мартин, не сопротивляясь, позволил Зинаиде отвести себя в спальню и уложить на кровать. Потом он слышал, как Пафнутьевна звонила Вернику на мобильный, но что говорила – разобрать не удалось.

Он почти терял сознание от боли, когда в комнату вбежал запыхавшийся Яков Борисович. Взглянув на своего подопечного, доктор торопливо вытащил из потрепанного, явно старинного саквояжа ультрасовременный тонометр, измерил пациенту давление, шепотом матернулся и захрустел упаковкой одноразового шприца.

Потом в вену вогнали содержимое нескольких ампул, и постепенно тошнота и боль, угрюмо огрызаясь, отступили. Но совсем не исчезли, их уродливые морды маячили неподалеку.

– Что это было, Яков Борисыч? – запекшимися губами прошептал Мартин, как только смог говорить.

– Это, голубчик, называется гипертонический криз, – проворчал доктор, устанавливая портативный кардиограф. – Сейчас сердечко проверим, но в любом случае я бы настоятельно рекомендовал вам стационар. С этим не шутят.

– С чем – с этим?

– С инсультом, батенька, с инсультом. Или с инфарктом.

– Да какой, к черту, инсульт?! Я здоров как бык! Это так, перебрал вчера немного, вот и поплохело. Я обычно не пью в бане, но в этот раз…

– Ага, как бык, – продолжал бухтеть Верник. – Где вы видели быков с давлением двести на сто двадцать?

– А разве у быков…

– Мартин Игоревич, помолчите, пожалуйста, я вам кардиограмму делаю, а не клизму. Так, дышите ровнее. Ага, вот так, – приговаривал он, вглядываясь в выплевываемые кардиографом бумажные полоски, – очень хорошо. Просто замечательно, так, а здесь что? И здесь тоже цимес. Ну, слава богу! С сердцем и на самом деле все в порядке. В целом, конечно, все-таки криз есть криз. Так, давайте-ка давление перемеряем. Ну вот, совсем же другое дело! Не пионерское, конечно, но терпимо. А в больничку на пару дней я все же порекомендовал бы лечь, да. Прокапать витаминчики, обследоваться более углубленно да отдохнуть, в конце концов! Эдак вы себя совсем загоните!

– Но вы же сами сказали – с сердцем все в порядке! – улыбнулся Мартин, с радостью наблюдая за тающими харями тошноты и боли. – А давление прыгнуло – так это я понервничал слегка, да еще вчерашняя баня…

– Девочки… – в том же тоне продолжил врач.

– Нет, девочек не было, но одна девчушка сегодня визитом шандарахнула, вот я и поплыл.

– Поплыл он! Между прочим, Мартин Игоревич, вы… Вам сколько лет, я забыл?

– Сорок в этом году исполнилось.

– Ну вот, самый критический для мужского здоровья возраст начинается…

– В смысле потенции?

– Кто о чем, а вшивый о бане! – всплеснул руками Яков Борисович. – Кстати, с девами тоже надо бы поубавить пыл. Смертность от инсультов и инфарктов после сорока лет у мужчин резко возрастает, и поэтому за здоровьем следует следить особо тщательно. В санаторий не мешало бы съездить вместо Куршавеля.

– Ага, с дедуськами и бабуськами заниматься физкультурой на свежем воздухе. И водичку минеральную из специальных кружечек цедить, – хмыкнул Мартин. – Какой санаторий, Яков Борисыч! Я лучше на горных лыжах прокачусь, в океане поныряю! А давление прыгнуло – ну что же, куплю себе тонометр и буду следить. Вы мне лучше таблеточки какие выпишете, чтобы я сам мог принимать в случае чего.

– В случае чего! – проворчал эскулап, вытаскивая бланк рецепта. – Он вам нужен, этот случай чего?

– Нет, конечно.

– Тогда так. Зинаида Пафнутьевна! – позвал он домоправительницу.

– Бегу! – Дверь распахнулась. – Да, слушаю.

– Слушайте и запоминайте. Ближайшую неделю вам следует готовить только диетические блюда с минимальным содержанием соли. Ничего спиртного, даже пива. Хотелось бы порекомендовать полный покой, но это, как я понимаю, нереально? – Верник вопросительно посмотрел на пациента. Тот развел руками и кивнул. – Ну конечно, бизнес и все такое. Но сегодня! – Доктор повысил голос и поднял указательный палец. – Сегодня чтобы никаких звонков, встреч, переговоров, разборок и прочей чепухи. Постельный режим, диетические блюда, здоровый сон. Ничего острого и соленого, никаких триллеров по телевизору, лучше книжку почитайте, классику. И, разумеется, никакого секса! Зинаида Пафнутьевна, на сегодня вы – главная, а господин Пименов должен вас во всем слушаться. Заберите его телефоны, будут звонить – не зовите. А еще лучше – отключить, причем все. Если кто-то явится в гости, пусть даже нынешняя пассия – не пускать. Вам все ясно?

– Мне – да, – улыбнулась Зинаида. – Главное, чтобы Мартин слушался.

– А не будет слушаться – снова вызовите меня, и мы его к кровати привяжем. Правда, тогда придется в утку писать…

– Вот еще, птицу мучить, – буркнул Мартин. – Не надо утку, я все понял.

– Точно? Бузить не будете?

– Нет.

– Вот и замечательно. И запомните – никаких женщин!

– Тут, кстати, Линда звонила, – улыбнулась Пафнутьевна.

– Только ее не хватало! – простонал Мартин, откидываясь на подушку.

– Я так и поняла. Хотя девушка очень рассердилась и тоже пообещала меня уволить.

– Да пошла она!

– Правильное решение, – одобрительно кивнул Верник, закрывая саквояж. – Если что – звоните.

ГЛАВА 9

Мартин с удовольствием отдал своей домоправительнице все телефоны и погрузился в роль узника, словно в наполненную ароматной пеной ванну. Пусть всего на полдня, но – никаких проблем, забот, разговоров и разборок! В том, что Пафнутьевна безупречно сыграет роль цербера, он не сомневался ни секунды. Зинаида за несколько лет службы у Пименова стала, по сути, его семьей. Ближе у молодого олигарха никого не было – сестры и брат не в счет. В их отношении к старшему тепла не было никогда, родство ценилось только с точки зрения выгоды. А эта точка зрения никогда не была чистой и светлой. Как, впрочем, и устойчивой. Скользкая она и грязно-серая, как подмерзшая осенняя лужа.

Казалось бы – и домработница услужлива и внимательна только благодаря весьма вкусной зарплате, боится такое выгодное местечко потерять. Но Мартин чувствовал совершенно искреннюю привязанность Пафнутьевны, относившейся теперь к своему подопечному, словно к младшему, немного бестолковому, капризному, но все равно любимому брату.

И знал – ради его здоровья и покоя Зинаида выдержит любой натиск.

Переданные на попечение домоправительницы телефоны поначалу капризно голосили, желая вернуться к папе в ручки. Но вскоре трезвон прекратился, скорее всего, Пафнутьевна просто-напросто отключила скандалистов.

Мартин с удовольствием нежился в пене постельного режима. Вот так, без нервотрепки и бесконечных проблем, с детективом в обнимку, он не кайфовал уже… уже… М-да, если честно, он вообще никогда еще не позволял себе проваляться целый день в постели, забив на все и всех.

Единственным минусом была пропаренная, несоленая, абсолютно безвкусная еда, которую Зинаида приготовила по рекомендации врача.

– А как же обещанная соляночка? – жалобно занудил он, когда домоправительница вкатила в его комнату тележку с диетической, тошнотворно полезной пищей.

– В холодильнике, – невозмутимо произнесла Пафнутьевна, выставляя на специальный кроватный столик тарелки с подозрительным зеленым пюре и чем-то невнятно-серым. – Вам ведь нельзя пока ни жирного, ни соленого, кушайте вот это.

– А это что? – Мартин с сомнением принюхался к серо-зеленой пище. – Фрикассе из сои? Тушеная в молоке плесень с сыра?

– Считайте, что я поаплодировала вашему остроумию, – усмехнулась Зинаида. – Это – суфле из телятины, приготовленное на пару, и пюре из брокколи.

– Терпеть не могу брокколи, – проворчал Мартин, расковыривая вилкой суфле. – Фу, гадость какая! Телятина, говорите? Да это отварной картон!

– Можно подумать, что вы пробовали когда-либо отварной картон.

– Ну, колбасу, сделанную из чего-то подобного, в детстве я ел. И в студенческие годы тоже. Зинаидочка! – старательно захныкал Мартин. – Ну хоть маленькую баночку пива принесите! Иначе не справлюсь, не глотается!

– Никакого пива, только зеленый чай, как раз заварился.

– Ох, нет!

– Ох, да. Мартин, не капризничайте, доктор велел меня слушаться!

– Но без фанатизма!

Ответить домоправительница не успела: в дверь требовательно, можно сказать – нагло, позвонили.

– Это еще кто? – нахмурилась Зинаида. – Я же предупредила консьержа – никого не пускать, даже президента. Может, из соседей кто?

– С каких это пор соседи так трезвонят? Если только мы их не залили, конечно. Зинаида, мы никого не залили? Черт, что же они так кнопку звонка давят? – страдальчески поморщился Мартин.

– Ну, я сейчас кому-то мозги вправлю! – разозлилась домоправительница. – Никак человека в покое оставить не могут!

Она выбежала из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Через мгновение гвалт звонка прекратился, родив гвалт голосов в холле. Разобрать, что там происходит, не получалось, звукоизоляция в квартире была отличной, Мартин лично проследил за этим – зависеть от ритма жизни соседей он не желал.

Ладно, Пафнутьевна справится с любой напастью, а ему бы справиться с этой, с серо-зеленой.

В который раз он пожалел, что так и не завел собаку, все времени не было. А сейчас скормил бы лохматому другу эту гадость, и все путем.

С трудом проглотив очередную порцию здоровой и невкусной пищи, Мартин с грустью констатировал – в данном случае и собака не помогла бы. Нет на свете такого существа, которое по доброй воле и без принуждения в состоянии употребить сей кулинарный изыск в пищу.

Вот в качестве отделочного материала – вполне. Отличная шпаклевка получится из брокколиного пюре. Или броккольего?

Из дебрей лингвистики его выдернула вернувшаяся домоправительница. Судя по раскрасневшемуся лицу и сверкающим глазам, битва была нелегкой. В том, что она, битва, выиграна именно Пафнутьевной, сомнений не было – в квартире снова стало тихо, в спальню никто не ломился.

– Вот молодец! – просияла Зинаида, увидев почти пустые тарелки. – Все и съели под шумок. Сейчас чаю принесу.

– Ничего себе шумок! – хмыкнул Мартин. – У меня тут стены подрагивали, как во время извержения вулкана. Кто там скандалил?

– А опять эта приходила, невеста ваша.

– Что?!! – рассвирепел Пименов. – Да как она… А консьерж куда смотрел?! Все, добьюсь его увольнения!

– Да погодите огнем пыхать, – успокаивающе улыбнулась женщина. – Парень тут ни при чем, я, когда их выпроводила, первым делом вниз позвонила, отчитать хотела. Так оказалось, что через парадный вход они не проходили. Скорее всего, через подземный паркинг пробрались.

– Вот крыса! Так, минуточку, – сообразил наконец Мартин, – а почему вы все время повторяете – они? Альбина что, не одна явилась?

– Не одна, – кивнула домоправительница, – с папенькой своим.

– Степан Петрович? Извиняться за дочь явился?

– Какое там! Нет, он, конечно, своей дочурке рот периодически затыкал, уж больно она материлась, но был очень сердит, очень. Тоже, кстати, сказал, чтобы я подыскивала себе новое место работы. Возмутился, что я их в квартиру не пустила, к вам. И ведь говорю: Мартин Игоревич болен, врач рекомендовал ему полный покой, никаких волнений – как об стенку горох! Все какой-то бумагой тряс, грозился!

– Ничего не понимаю. – Чувство опасности, до сих пор дрыхнувшее после вчерашнего, вдруг открыло глаза и глухо зарычало. – Если и сам Кругликов притащился, да еще, говорите, бумагой тряс, значит… Неужели я вчера по пьяни что-то напортачил? И ведь не помню ничего, вот что самое отвратное! И как вам только удалось удержать папашу с дочкой? – покачал головой Мартин. – Они ведь запросто могли вас с ног сбить! Хотя нет, на Степана Петровича это не похоже, он никогда не прибегает к грубой физической силе. Вот Альбина, та – да, та ломит напролом, словно дикий кабан сквозь заросли.

– А она и ломанулась! – сверкнула глазами Пафнутьевна. – И папаша не удержал бы, хотя пытался от двери оттянуть кобылу свою. Ох, простите, я не должна…

– Да ладно! – махнул рукой Пименов. – Это еще мягко сказано.

– Все же я человек не вашего круга.

– Вы-то как раз человек моего круга, чего не скажешь о Кругликовых, несмотря на их фамилию. Так что сдержало крошку Алечку?

– Дверь.

– В смысле? Вы что, им не открыли? А мне показалось, что ор в квартире слышался.

– И в квартире, и в общем холле. То-то соседи сегодня развлеклись!

– Как это?

– Да очень просто. Я, поскольку консьерж ни о ком не предупреждал, первым делом в глазок дверной посмотрела. А как увидела злобную… гм, злобное лицо девушки и сердитое – ее папеньки, сразу цепочку накинула и только потом приоткрыла. Ну и началось! Представляете, она даже пыталась порвать цепочку, наваливаясь всем телом! Жуткая женщина!

– Так, надо срочно звонить моему адвокату. Похоже, я вчера совершил что-то совершенно кретинское. Принесите мне телефон, пожалуйста.

– Нет, – упрямо поджала губы Зинаида. – Доктор запретил.

– Какой теперь покой! – раздраженно отмахнулся Пименов.

– Обычный. Яков Борисович предполагал, что вас могут достать, поэтому оставил пару капсул хорошего снотворного. Это на ночь, а сейчас выпьете другой препарат, который поможет вам успокоиться. И никаких возражений!

– Но адвокат…

– Я сама позвоню Анатолию, вашему помощнику, скажу, чтобы он пригласил Георгия Вартановича сюда, часикам так к десяти, да?

– Нет. В мой офис и к восьми.

ГЛАВА 10

Оставленные Яковом Борисовичем лекарства с поручением, данным им доктором, справились преотлично – Мартин великолепно выспался, а утром чувствовал себя бодрым и здоровым, словно накануне провел день на берегу лесного озера, кубометрами поглощая настоянный на хвойных ароматах воздух.

Хотя вполне возможно, что кровь будоражил кипевший там адреналин. ЕМУ, Мартину Пименову, посмели устроить пакость, и кто – человек, которого он считал если не другом, то хорошим приятелем! Неужели господин Кругликов рискнул нажить себе врага, причем довольно опасного – Мартин при необходимости умел быть жестким и безжалостным, – лишь бы пристроить свою основательно подержанную дщерь в хорошие руки?

А в том, что Степан Петрович всерьез вознамерился сделать Альбину мадам Пименовой, Мартин уже не сомневался. Он умел складывать очевидные два и два, получая в итоге – кто бы мог подумать? – четыре. А не пять. И не восемь.

Одним «два» была сама девица на выданье, другим – ее папаша. А в качестве плюсика, знаменующего сложение, выступала неведомая бумага, которой размахивал Кругликов.

Теперь Мартин понял, почему он так опьянел в обычной, казалось, ситуации. Его самым банальным образом напоили, вернее – напоил. Миляга Степан Петрович. Интересно, а что он потом сделал? Подсунул Пименову свою дочу и сфотографировал парочку в процессе, так сказать? Глупо, репутация Альбины всем известна, обесчестить ее не получится никак ввиду полного отсутствия оной. Чести, в смысле.

Он, Мартин, явно что-то подписал, но вот что? Ладно, хватит гадать, скоро все прояснится. Ну, господин Кругликов, вы попали. Напрасно вы все это затеяли, ох напрасно!

А с другой стороны – бодрит. Даже интересно стало, разнообразие в жизни появилось. В уже сложившийся, продуманный, даже немного скучный уклад ввинтилась искрящая нить накала.

Ровно в восемь Мартин вошел в просторную приемную своего кабинета. Сексапильная секретарша Люся, выполнявшая исключительно представительские функции – мелодичным голоском щебетать в трубку, готовить чай и кофе, отвлекать бюстом посетителей и так далее (настоящим помощником, доверенным, так сказать, человеком, был Анатолий Кипиани, очень способный выпускник Плехановского), похоже, явилась буквально за минуту до шефа. Хотя должна приходить минимум на пятнадцать минут раньше.

Но – мало ли кто кому чего должен? Глупости какие – припереться в несусветную рань, чтобы отвечать на звонки разных дятлов! Нечего барабанить до начала рабочего дня! И вообще…

Выгонять Люсю Пименов не собирался, она хоть и глуповата, но зато печатает быстро и без ошибок, по телефону общаться умеет, кофе опять же готовит неплохой, а главное – не стервозна и никаких планов в отношении босса не строит.

В отличие от его предыдущих секретарш, которых он выбирал среди обладательниц красных дипломов престижных столичных вузов. Не-е-ет, хватит с него умненьких сексуальных щучек, нацеленных не на работу, а на штамп в паспорте, желание видеть в приемной толковую помощницу и одновременно мисс Секси ни к чему хорошему не привело.

И Мартин разделил одну помощницу на две ипостаси: секси и ум.

Сейчас в его приемной присутствовали обе. Или оба, все же Анатолий по всем параметрам относился к мужскому роду (что в современной Москве становилось все более редким явлением). Тем более что Кипиани, сын горячего грузинского парня и аппетитной светловолосой хохотушки из Рязани, получился очень даже ничего. Внешность – папина, а вот масть – мамина. Высокий, голубоглазый, блондинистый грузин.

Очень умный, сообразительный и, самое главное, порядочный парень, незаменимый и верный помощник олигарха Пименова. С соответствующим окладом, между прочим, хотя это не являлось для Анатолия основополагающим.

Ему было интересно работать на Пименова, учиться у него, помогать ему. И искренне восхищаться боссом.

Больше всего на свете Анатолий Кипиани хотел бы стать другом Мартина Пименова, но это, увы, по вероятности стояло в одном ряду с катанием на санках в обществе снежного человека.

Потому что у Мартина друзей не было. Ни одного.

Увидев босса, Анатолий попытался резво вскочить, но низкое кожаное кресло, нежно обнявшее костистую корму парня, намерений седока не разделяло. Оно, понимаете ли, только приняло нужную форму, только расслабилось и – на тебе! Отпускай добычу!

Пименову даже послышалось отчетливое «чпок!», когда помощник выпростал себя из удушливых объятий кресла.

– Доброе утро, Мартин Игоревич! – заторопился Анатолий. – Сейчас Миносян подъедет, он звонил, предупредил, что немного опоздает, в пробку попал.

– Понедельник, утро, – пожал плечами Мартин, отпирая дверь в свой кабинет. – Люся, сделай нам кофе. И запомни: если будет звонить Кругликов – меня еще нет. Поняла?

– Коне-е-ечно, Мартин Игоревич! – пропела красотка, призывно глядя на Кипиани. – Анатолий, а вам какой кофе?

– По-турецки, на песке, – усмехнулся парень.

– А у нас нет песка, – растерялась Люся. – У нас только кофе-машина.

– Тогда то же, что и боссу.

Адвокат появился через двадцать минут, когда кофе уже был выпит, текущие вопросы обозначены, и от нетерпения у Кипиани началась нервная почесуха. Он видел, чувствовал – босс напряжен, так и искрит веселой злостью, нетерпеливо поглядывая на часы. К тому же это нежелание общаться со Степаном Петровичем! Еще в пятницу, накануне уик-энда, Кругликов забегал сюда в обед, о чем-то пошушукался с секретаршей, заглянул к Пименову – все, как обычно. И вдруг – не соединять!

И несколько звонков по мобильному босс сбросил, едва взглянув на номер звонившего. И адвоката вчера через свою домработницу попросил вызвать.

А вот интересно, почему через Зинаиду, а не сам? Пафнутьевна говорила, что хозяин болен, но что-то он мало похож на больного. Скорее – на тигра перед прыжком.

– Доброе утро! – В кабинет торопливо вошел невысокий лысоватый мужчина, меньше всего похожий на сына армянского народа.

Круглое широкое лицо, нос картошкой, небольшие глазки прячутся под кустистыми бровями. И вовсе не жгуче-черными, а самыми обычными, невразумительного оттенка. В общем, Георгия Вартановича Миносяна хотелось назвать Кондратом Сидоровичем Пупковым.

Несмотря на простоватую, совсем не лощеную внешность, это был один из лучших адвокатов России – грамотный, цепкий, жесткий, не упускающий из виду ни одной, пусть самой незначительной детали.

– Здравствуйте, Георгий Вартанович! – улыбнулся Мартин и нажал кнопку внутренней связи: – Люся, еще кофе! Двойной!

– Боюсь, нам с вами сейчас не до кофе. – Миносян устало опустился на стоявший возле стены дизайнерский диван. – Как же вы так лопухнулись, господин Пименов? Не ожидал! Ведь не мальчик уже, чтобы на «слабо» повестись!

– Не понимаю, о чем вы?

– Что значит – о чем? А разве вы меня не по этому поводу пригласили? И учтите, для опровержения нужны серьезные аргументы, поскольку у Кругликова, как я понял из статьи, на руках имеется подписанное вами соглашение.

– У Кругликова? Статья? – Мозг, похоже, ренегатски решил впасть в анабиоз, отказавшись помогать хозяину – разбирайся сам, без меня. Без него не получалось, в голове сквозило. И тупило. – Какая статья?

– У Кругликова – соглашение, подписанное вами, а статья – вот она, – адвокат вытащил из портфеля газету. – Довольно солидное издание, между прочим, без серьезных доказательств материал размещать не станет, будь он хоть трижды сенсационным. Хотя этот, надо признать, – четырежды сенсационный. Прямо вот так, с ходу, и не знаю, что предпринять, надо думать.

– Откуда это у вас? – Мартин тупо рассматривал цветной газетный разворот, с которого на него скалилась голливудской (по ее версии) улыбкой Альбина Кругликова.

А вот и сам Степан Петрович. И он сам, господин Пименов, собственной ничего не соображающей персоной. Нет, на фото он орел удалой, снимок сделан на какой-то светской тусовке, он там под ручку с Линдой Стар, на фоне Алечки, казавшейся вдвое красивее, чем была.

– Что значит – откуда? Из киоска, разумеется.

– Я имею в виду – почему вы купили эту газету, я ведь вас не просил?

– А мне сам герой публикации, господин Кругликов, на мобильный позвонил. И тихим таким, ядовитым голосочком предложил остановиться у газетного киоска и купить свежую прессу. Пообещал массу интересного. И, следует отметить, не обманул. Угораздило ж вас, Мартин Игоревич!

Действительно, угораздило. Как пацана развели, ей-богу!

Похоже, миляга Кругликов очень тщательно готовил ловушку, изучая все нюансы личной жизни и характера своей жертвы. Вернее, будущего зятя – по-другому Степан Петрович теперь Мартина не называл.

И ведь глупость несусветная, пьяный базар, но – записанный на диктофон, а главное – подтвержденный потом юридически грамотно составленным соглашением, заверенным в присутствии нотариуса.

И по этому соглашению выходило, что если Мартин Игоревич Пименов в течение одного года с момента подписания договора не сможет представить настоящей фотографии – внимание! – призрака, то он обязан будет жениться на дочери Степана Петровича Кругликова Альбине и прожить с ней в браке как минимум до рождения общего ребенка. Который станет ЕДИНСТВЕННЫМ наследником всего состояния Пименова. Потом господин Пименов может развестись, если ему будет угодно.

А если господин Пименов сможет предоставить снимок привидения, который после прохождения всевозможных экспертиз будет признан подлинным, Степан Петрович Кругликов передаст господину Пименову свой нефтяной бизнес. Полностью.

Всего-то и делов.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 11

Как вы лодку назовете, так она и поплывет.

Ага, конечно. «Адмирал Нахимов», к примеру, или «Курск». Хорошие названия, гордые, обещавшие счастливую судьбу плавсредствам. И что?

Но моя мама упорно продолжала верить в счастливую судьбу дочери, названной в честь сказочной героини. Нет, не Белоснежка. И не Золушка. И даже не Рапунцель. Маменька, хоть и увлекалась чрезмерно сказками, но все же была и остается вполне адекватным человеком. Поэтому дала мне имя, которое гарантировало семейное счастье рядом с трудолюбивым, добрым и порядочным пареньком. Андрейкой там или Иванушкой.

Зато со мной по утрам (да и по вечерам тоже) здороваются некоторые собирающиеся в дорогу автомобили. Нет, не чванливые заморские красавцы, после тычка ключа зажигания начинающие довольно мурлыкать. Нет, меня приветствуют в основном наши. «Жигули» чаще всего, но и дряхлые иномарки иногда выдают натужное «вар-вар-вар-вар».

Здрасте и вам.

В общем, Варвара я. Варвара Ярцева, двадцати семи лет от роду. Образование высшее педагогическое, не замужем, не состояла, не привлекалась, на оккупированной немцами территории не жила. Родилась и живу в Москве.

Мама моя в детстве очень любила творчество режиссера-сказочника Александра Роу. И я до сих пор удивляюсь, почему меня не назвали Настенькой, ведь их, Настенек, в фильмах Роу – батальон. Писклявых таких, скромных.

А может, потому и не назвала, что не хотела видеть дочь такой вот бесхребетной писклей. Зато дочь водяного Варвара (которая краса – длинная коса) – совсем другое дело. Хотя, по мне, тоже тетеха. Ну да ладно.

Вот только эта дурацкая краса. Ну, коса которая. Я другой прически так и не освоила, привыкла каждое утро плести русую веревку и никак не отвыкну. А все инертность мышления, да и вообще – удобно. Не надо заморачиваться укладкой, бигудями всякими, пенками с гелями. Может, поэтому мои совсем реденькие в детстве волосики (и чем меня только не мучили, даже лук втирали в кожу головы, надеясь укрепить хилое несчастье) со временем превратились в густую гриву. Правда, цвет немного подкачал – невнятно-русый, но красить волосы я не собиралась. Во-первых, жаль, во-вторых, лень, а в-третьих…

В-третьих, меня устраивала именно такая, на первый взгляд бесцветная внешность. Серые волосы, светло-серые глаза, черты лица – самые заурядные, ресницы и брови – тоже светлые, в общем, не девушка – моль серая. И фигура под стать – средний рост, сорок шестой размер одежды, ноги – самые обычные, растут не от ушей, а откуда положено, грудь – не Семенович, конечно, но кое-что за пазухой имеем. И это вовсе не камень.

Короче, заурядная среднестатистическая единица. Мимо которой пройдешь и не заметишь, если она, единица, не шевельнется. Если стоишь в очереди – лучше не отходить, иначе тебя не запомнят и обратно не пустят.

В детстве это меня совершенно не напрягало, в подростковом возрасте, когда подружки активно заинтересовались противоположным полом, а противоположный пол – еще более активно – моими подружками, напряжение появилось. И по мере взросления начало усиливаться, да так, что в выпускном классе я решила пилить себе вены, оставив предварительно – нет, не записку – развернутое эссе на двадцать страниц, адресованное моему однокласснику Олегу Свистунову – первому красавцу околотка. Этот омерзительно смазливый лось не только не обращал на меня внимания, но и посмел высмеять мою попытку пригласить скотину на белый танец!

– Ты чего, Ярцева? – заржал он, когда я, уже не серая, а пунцовая, притопала к кабаняке через весь зал и предложила забацать медлячок. – Я? Танцевать с тобой?!

– А что такого? – еще нашла в себе силы независимо пискнуть я.

– Так у меня же свитер из чистой шерсти. – Он ласково погладил рукав пижонского свитера.

– Не вижу связи. – Это что, я еще стою? И даже говорю? И не в обмороке?

– Ну здрасте, связи она не видит! – подмигнул приготовившимся ржать товарищам Олег. – Я, значит, пойду танцевать с молью, а она мне во время танца личинки в свитер отложит! И звездец одежке!

Ржали все, кто был рядом, потом волна хохота покатилась по залу, по мере того как очередной классный прикол красавца Олежки, весельчака и балагура, расползался от эпицентра.

В котором обтекала я.

И больнее всего было то, что надо мной смеялись даже те, кого я на протяжении своей школьной жизни считала подругами. Я никогда не была изгоем, над которым все издеваются из-за его уродливой внешности или бедной одежды.

Одевалась я неплохо, как все, училась очень хорошо, всегда помогала и давала списывать, вместе с одноклассниками сбегала с уроков, никогда никого не закладывала, считала, что у меня много друзей, на мой день рождения приходили все, кого я звала.

И никто, ни один человек не вступился сейчас за меня, не надавал по наглой морде красавчику Свистунову, все дружно ржали, добавляя собственные варианты порчи молью имущества.

Потому что Олег Свистунов – самый популярный парень в школе? Красавчик, спортсмен, на гитаре играет, поет классно. А два года назад в кино снялся, между прочим, в одной из главных ролей. И кино вовсе не детское, боевик. Олежка там сына мегамачо сыграл. И суперски сыграл, теперь собирается во ВГИК поступать.

С учебой, правда, у Свистунова не ладилось, но преподаватели, в основном женщины, перетаскивали очаровашку из класса в класс. Ну зачем талантливому юноше физика с математикой, он ведь все равно артистом станет!

А кто я? Так, одна из, нормальная девчонка, но и только. И нечего было с такой бесцветной внешностью к САМОМУ Олегу приставать, сама виновата. Нет, ну как классно он отбрил, а? Личинки отложишь! Уржаться просто!

Наверное, если бы у нас была обычная, лояльная школа, где ученицам разрешают пользоваться косметикой – а у нас даже помада была строго запрещена, за тушь или тени налагалась епитимья в виде замечания в дневник и общешкольного столба позора, – ничего такого не произошло бы. Потому что, как оказалось…

Впрочем, я забегаю вперед. Надо схватить Варьку за косу и оттащить обратно, в тот день, когда ее прежнюю растоптали и унизили.

Было больно. Так больно, что, казалось, сердце сейчас разорвется на мелкие кровавые клочья, и я умру. Меня даже затошнило, но стать еще большим посмешищем я не хотела. Лучше действительно умереть. Вот тогда они все…

Что они все, я додумать не успела, тошнота подобралась уже к миндалинам и бултыхалась у выхода. Зажав рот рукой, я пулей вылетела из зала.

Хотя нет, все же сорок шестой размер, с пулей я погорячилась. Скажем, гранатой из подствольника. Но вылетела, потому что совершенно не слышала топота своих ног. Да и где было услышать среди насмешливого общешкольного ржача?

До туалета я все же успела добежать, и уже там меня вывернуло наизнанку. И с тех пор красавчик Свистунов у меня ассоциируется с омерзительным привкусом рвоты. Поэтому фильмы с его участием я не смотрю.

Да, наш Олежка таки стал актером, причем довольно успешным. В многобюджетных блокбастерах он пока не снялся, но из сериала в сериал кочует.

Впрочем, сериалы я вообще редко смотрю, если только что-то необычное снимут. Мистику там, ужасы всякие, детективы иногда, но гораздо реже, уж больно они все похожи друг на друга – честные, неподкупные следователи и опера всегда побеждают гадких бандитов. «Знатоки» в современных реалиях. Горячее сердце, чистые руки, холодная голова. Кажется, так. Или холодные руки и чистая голова?

Если оперу суют деньги, он брезгливо морщится, словно ему предложили дохлую жабу. Он выматывается на службе за очень смешные деньги, иногда пьет с устатку, но всегда безупречно честен и порядочен. Ни тени сомнения в светлом взоре, все строго в рамках УК. Не люди, а биороботы, в общем.

Вот только в жизни все по-другому.

И мне гораздо ближе сериал «Глухарь», который я начала смотреть случайно, а потом не пропустила ни одной серии. И один из главных отрицательных персонажей поначалу, начальник оперов Карпов, лично для меня гораздо симпатичнее калечных положительных героев других сериалов. Да, собственно, все персонажи в сериале симпатичны своей реалистичностью, а такого, как Карпов, я вдруг захотела видеть рядом. Жестокого с врагами, но за своих – способного горло перегрызть. Спокойно с ним рядом, больше чем уверена – соседи такого человека ведут себя тихо и достойно, на лестничной клетке и в подъезде чисто, подростки в его дворе не хулиганят, а маргинальная пьянь – не гадит в детских домиках. И собачки там выгуливаются где положено, а не в песочнице.

Так, Варька, тебя опять унесло куда-то в сторону!

В общем, выйдя тогда из школьного туалета, я твердо решила – жить после такого нельзя. Меня унизили, оказалось, что друзей настоящих у меня нет, и вообще – я уродина.

Ну и ладно, и все. И умру.

Но сегодня уже не получится, мама и отчим дома, не дадут. А вот, кстати, как бы самоубиться понадежнее? Лекарств накушаться? А каких? Снотворного у нас нет, а с остальными я не уверена. Выброситься из окна десятого этажа? Фу, потом от асфальта дворникам всякую гадость отскребать, материться будут, а я не хочу, чтобы обо мне после смерти плохо вспоминали. Хочу, чтобы все ужасно переживали и плакали, вот.

Повеситься? Больно это и долго, пока задохнешься – намаешься. Да и с высунутым языком лежать в гробу не хочу.

О, вспомнила – вены резать очень стильно. Красивая и бледная, в кровавой ванне, и не больно, говорят.

Врут. Больно. Очень больно. Именно поэтому я и забила на всю эту дурацкую затею с самоубийством.

Но прежде было разоблачительно-обвинительное эссе в школьной тетради. Все равно времени было навалом, в связи с субботой мама и отчим долго и со вкусом отсыпались, потом мама жарила сырники, потом мы эти сырники ели, и только потом старшие уехали вместе с моим сводным братом Олежкой выбирать обои для намечающегося ремонта. Звали и меня, все же дело общесемейное, но я отказалась. Какие обои, когда девушка из жизни уйти готовится!

И ведь ни минуты не задумывалась, дрянь эгоистичная, что было бы с моей мамулей, доведи я свое идиотство до конца! Ближе и роднее человека у меня не было и нет до сих пор, и я знаю – мама не пережила бы самоубийство дочери.

Но тогда – тогда я старательно исписала тетрадь в клеточку мелким убористым почерком, положила ее на видное место и отправилась в ванную.

Напустила теплой воды, влезла туда прямо в одежде – не голой ведь лежать, отчим и Олежка увидят! – и полоснула бритвой по запястью.

А в следующее мгновение с воем вылетела из ванны, заливая весь пол водой.

Да ну его на фиг, это самоубийство, больно.

ГЛАВА 12

Потом я, шипя от боли, бинтовала рану на запястье, потом переодевалась – мокрая одежда противно липла к телу и вообще – неприятно, когда из тебя, вернее, с тебя, все время капает. Я и так весь санузел ухлюпала, коридору тоже досталось, мокрый след вел и в кухню, где у нас хранилась аптечка с бинтами и зеленкой.

В общем, к моменту возвращения семьи я, злая и употевшая, домывала пол в коридоре.

– Умница ты моя! – растрогалась мама. – А мы сейчас как раз шли обратно, до ушей навьюченные рулонами с обоями, и обсуждали – какая причина наиболее приемлема для переноса уборки на завтра. Вымотались – ужас! Зато нашли очень славные обойки, посмотри, вот эти – в твою комнату. Видишь, какие нежные!

– Ага, – шмыгнула я носом, раздраженно откидывая за спину растрепанную косу. – Вижу. Но можно я потом восторг выражу, устала очень.

– Конечно, доченька, конечно. Солнышко ты мое. – Мама ласково провела ладонью по щеке, и у меня вдруг невыносимо защипало в носу. Да так сильно, что из глаз немедленно брызнули слезы. – Что с тобой, родная? Что случилось?

– Да так, руку поранила. – Вот ведь балда, нашла на что внимание родных обращать! – Больно очень.

– А где ты так умудрилась, Варюха? – поднял брови папа Коля. – Странное место для случайной раны. Дай-ка посмотрю, да и перебинтовать надо, повязка сейчас свалится.

– Нет! – испуганно взвизгнула я, отдернув руку. – Не надо! Я сама!

– Та-а-ак, – нахмурился отчим. – А ну-ка, дочка, признавайся, что тут произошло, пока нас не было? Приходил кто, обидел тебя?

– Обидел-обидел. – В дверях гостиной появился ухмыляющийся Олежка. – Сволочь и негодяй Олег Свистунов вчера на дискотеке…

– Заткнись! – заорала я, бросаясь к гаду, державшему в руках мое предсмертное эссе. Вот же дура, а! Замоталась с уборкой и совсем забыла об этой кретинской тетрадке! – Отдай немедленно, это не тебе!

– Ой, простите, – дурашливо испугался Олег. – Да-да, конечно, тут в начале обращение к мамочке и папочке. Обидно, слушай, да? В предсмертный час ты совсем забыла о любимом братике, пусть и сводном!

– Минуточку! – Брови папы Коли окончательно слились в одну грозную лохматую линию. – Какой еще предсмертный час?

– А эта дурында решила жизнь самоубийством покончить, да, видно, духу не хватило… Ауч! Папа! Ты что?! – Олежка ошарашенно вытер кровь с разбитой губы – отец еще никогда не бил его.

– Пойдем-ка я тебе кое-что объясню, сынок, – странным, каким-то сдавленным голосом проговорил отчим, цепко ухватив рослого парня за шиворот. – Думал, что к двадцати годам у тебя в голове хоть зачатки разума нормального мужика сформировались, но, вижу, ошибся. Митрофанушка хренов!

А мама…

Мама смертельно побледнела, голубые глаза стали огромными и черными от мгновенно расширившихся зрачков, она медленно приблизилась и размотала бинт на моей руке. А потом подняла на меня переполненные болью глазищи и тихо произнесла:

– За что?

Ох и наревелись мы с ней тогда! Папа Коля и Олежка тенями скользили по дому, не рискуя заглядывать в мою комнату, дабы не утонуть в цунами слез.

Я и раньше не особо скрытничала, просто не думала, что с мамой можно делиться наболевшим, как с лучшей подругой. Она ведь – мама! Взрослая женщина, другое поколение и все такое.

А оказалось, что моя мамуся – самая лучшая в мире подружка. Потому что старше, потому что многое пережила, потому что любит меня больше жизни и главное – никогда не предаст.

А еще оказалось, что старше – это вовсе не значит другое поколение. Может, потому, что я родилась у совсем молодой мамы.

История моего появления на свет банальна и никаких мелодраматических тайн не скрывает. Жила-была нормальная советская семья, Дмитрий и Мария Вяльские, он – из хорошей московской семьи, она – осиротевшая в войну детдомовка. Жили – не тужили, мама Дмитрия приняла невестку хорошо, а когда у молодых родилась дочь Лариса, счастью, казалось, не будет конца. А он был.

До обидного бессмысленный. Мои дедушка и бабушка поехали отдыхать в крымский санаторий, Марии захотелось порезвиться в штормовом прибое – когда волны так весело валяют тебя по берегу. Шторм был не очень сильный, волны вроде бы пологие и нестрашные, поэтому Дмитрий, которому быстро надоело кувыркание в прибое, отлучился попить пива. А когда через десять минут вернулся – обнаружил, что жену затащило на глубину. На это никто особого внимания не обратил, купающихся, несмотря на предупреждение спасателей, хватало, а Мария почему-то не кричала. Наверное, от страха. Дмитрий бросился жене на помощь, и доплыл, и потащил к берегу, но море не захотело отпускать свою добычу и злобно швырнуло пару на прибрежные камни, которых в Крыму больше чем достаточно.

Вот так и получилось, что в десять лет Лариса осталась вдвоем с бабушкой. Жили, в общем-то, неплохо, бабушка Клава преподавала в институте математику, подрабатывала репетитором, так что в доме хватало и еды, и одежды, и в театры они ходили, и в кино.

Но Лариса очень тосковала о родителях. Особенно ей не хватало отца, потому что бабушка могла частично заменить только мать.

И, видимо, поэтому первокурсница мединститута влюбилась в своего преподавателя, Изяслава Исидоровича Можейко, сорокапятилетнего доцента с благородной сединой, двумя разводами и пятью детьми за широкими мужественными плечами.

Такой умный, такой благородный, по-отечески заботливый, всегда шарфик на шее поправит, чтобы не дуло, самое удобное место в автобусе найдет и усадит свою девочку, а как красиво ухаживал!

Лариса не желала слышать никого – ни подруг, ни знакомых самого Изяслава Исидоровича, жалевших юную глупышку, ни бабушку. Они все ничего не понимают, это настоящая любовь, Славочка сказал, что он наконец встретил свою милую половинку.

К концу первого курса Лариса забеременела. Изяслав Исидорович изобразил бурную радость, даже купил для Ларисочки и ее бабушки путевки в хороший подмосковный санаторий на целых двадцать четыре дня и пообещал, что после возвращения его любимой девочки они сразу же понесут заявление в ЗАГС.

И понес. Но не с любимой девочкой Ларисочкой, а с шестидесятилетней гражданкой Германии Бригиттой Шнипке.

И к моменту возвращения Ларисы с бабушкой из санатория мой биологический папашка благополучно убыл по месту прописки супруги. Навсегда.

Вся эта грязь окончательно утопила и без того не очень крепкое здоровье бабушки Клавы, и буквально за месяц до моего появления на свет она умерла. Инфаркт.

А теперь представьте – Новый год, все вокруг веселятся, салюты, петарды, фейерверки, во всех квартирах нарядные елки, вкусная еда, гости или просто семья за столом. А ты – одна. Совсем одна. Тебе восемнадцать, никого у тебя нет, кроме маленького буяна внутри, со всей дури пинающего мать ножками.

И вы с этим буяном никому, по большому счету, не нужны. И все проблемы, которые до сих пор решала бабушка Клава, теперь придется решать тебе.

А самая главная из них – на что жить.

Мама призналась мне в наш вечер откровений, что в ту новогоднюю ночь ей вдруг стало абсолютно безразлично, что будет с ней и с малышом. Жить не хотелось. Умирать, впрочем, тоже.

Не хотелось ничего.

Веселые крики празднующих за стеной и сверху мешали расползающейся, словно плесень, апатии, и она погнала себя вон, на улицу, подальше от раздражающего веселья.

Но и на улице было не лучше, веселье сверкало фейерверками и там. Какие-то люди тормошили Ларису, предлагали выпить с ними шампанского, прыгали, орали, размахивали бенгальскими огнями, намотали на девушку несколько гирлянд.

И Лариса торопливо зашагала в сторону Битцевского парка, надеясь хоть там избавиться от навязчивого веселья.

И ей это почти удалось. Она шла все дальше и дальше, шум новогодней ночи постепенно затих за спиной, вокруг не было никого и ничего, кроме укутанных в снег деревьев и кустов. А эти ребята молчаливы по определению, могут только на ветер шуршливо ругаться. Но ветра не было.

Ноги постепенно начали подмерзать, мороз пробрался и под разлетаистую бабулину каракулевую шубейку. Конечно, новенькая, всего год отношенная дубленка грела бы Ларису гораздо лучше, но дубленка, увы, не сходилась на огромном животе.

Почувствовав, что начинает замерзать, девушка решила вернуться домой. И вдруг обнаружилось, что сделать это будет довольно сложно: она заблудилась. Вокруг безразлично сопел под снежным покрывалом лес.

«Ну и ладно, ну и пусть, так даже лучше».

Мама мне призналась, что ей до сих пор стыдно за эти мысли. Сдаваться нельзя, никогда, нужно бороться до последнего.

Но тогда… тогда она просто смела с пенька снег, села, закрыла глаза, стало тепло и уютно, холод отступил, и только я внутри мешала ей уснуть, возмущенно пинаясь.

Но постепенно и я смирилась. Стало тихо. Спокойно. Безразлично. Только появившаяся непонятно откуда бабушка Клава что-то беззвучно кричала, пытаясь прорваться к внучке сквозь невидимую преграду.

А потом вдруг чьи-то сильные руки схватили Ларису за плечи, встряхнули раз, другой, затем мужской голос охнул и заорал:

– Ты что, соплячка, совсем с ума сошла! О себе не думаешь – о ребенке подумала бы! Ты что творишь, а?! Ты зачем сюда приперлась?!

– Отстаньте, – вяло отбивалась Лариса. – Отпустите меня!

– Нет уж, дурища, никуда я тебя не отпущу!

И ведь не отпустил. Вот уже больше двадцати семи лет не отпускает.

Николай Павлович Ярцев, уволенный в запас по ранению офицер, которому на момент встречи исполнилось тридцать лет, в тот год овдовел, его жена, Наташа, умерла от рака, оставив трехлетнего сынишку Олежку.

Малыш очень скучал без мамы, плакал, тем более что его приходилось оставлять на пятидневке в детском саду – ни бабушек, ни дедушек не было. И Николай решил купить сыну собаку. Так в доме появился голенастый щенок боксера, названный Эриком. Добрый, но ужасно бестолковый.

В ту новогоднюю ночь Эрик испугался грохота петард, вырвал поводок из рук и убежал в Битцевский парк. Ярцев пошел его искать и нашел почти замерзшую девушку. А потом на ругань хозяина подтянулся и пес.

Мобильных тогда не было, вызвать «Скорую» не получалось, и Николай, подхватив неожиданную находку на руки, бегом помчался к выходу из парка. Потом с трудом уговорил какого-то мужичка на «Жигулях» отвезти их в больницу. Их – это еще и замерзший Эрик в придачу.

ГЛАВА 13

Лариса подхватила сильнейшее воспаление легких, три дня подряд прометалась в бреду, сгорая от жара, и врачи всерьез опасались за жизнь ребенка. Не будь состояние пациентки столь тяжелым, они рискнули бы сделать кесарево сечение. А так…

Посоветоваться с кем-то из родственников больной не было возможности, поскольку даже имени поступившей в новогоднюю ночь девушки узнать поначалу не удалось.

Привезший ее мужчина тоже ничем помочь не мог – нашел бедняжку в Битцевском парке, почти замерзшую, пока вез в больницу, она потеряла сознание, испугался, думал, вообще не довезет.

Поэтому записали пациентку на его фамилию – Ярцева.

И тем самым, наверное, предопределили нашу с мамой судьбу.

Николай приходил в больницу каждый день, искренне переживая за свою находку. Он даже толком не рассмотрел девушку, запомнил только, что она совсем молоденькая, почти девчонка. И вряд ли она забралась в новогоднюю ночь в самую глушь Битцевского парка на радостях.

Прогнозы врачей поначалу были весьма пессимистичными – в лучшем случае удастся выходить мать, ребенок обречен.

Но я с этим категорически не соглашалась, зря, что ли, мамуля таскала меня целых девять месяцев, ласково разговаривала со мной, рассказывала, как нам будет хорошо вместе, как она меня ждет – и вдруг умереть, не родившись?!

Дудки. И тромбоны. И весь духовой оркестр вам в ухо.

В общем, как только врачам удалось сбить мамину температуру до приемлемой и она пришла в себя, я решила, что уже можно. Очень надоело питаться антибиотиками, знаете ли, невкусные они и плесенью пахнут.

И вечером шестого января я запросилась на волю. Да так настойчиво, что ослабевший мамин организм не смог оказать достойного сопротивления и покорно сдался на волю победителя. Вернее, победительницы.

Громогласно обругавшей акушеров в полпервого ночи седьмого января.

К этому моменту Лариса уже находилась в больнице под своим настоящим именем. И все врачи, медсестры и нянечки знали, что юную маму с малышкой никто не ждет и встречать ее после выписки некому.

Само собой, об этом сразу рассказали и Николаю, продолжавшему ходить в больницу каждый день.

Он приносил Ларисе соки, фрукты, творожки, зефир – шоколад кормящим мамам нельзя. Но и только, ни писем, ни попыток встретиться – обычная вежливость ответственного человека.

Девушка была до слез растрогана и этим, ведь никто больше ее не навещал.

К выписке Ларису Вяльскую и маленькую Варвару (да, я уже была Варварой, с первой минуты, как мама увидела меня) готовили всем отделением. Врачи, медсестры, санитарки – все сбросились и купили для новорожденной самое необходимое на первое время: пеленки, распашонки, ползунки, теплый меховой комбинезон.

В общем, я готова была к встрече с морозным январем.

А вот мама…

Ларисе было страшно. Страшно выходить в холодный, пустой, одинокий мир, где придется не жить, а выживать. Одной. С малышкой на руках.

Здесь, в больнице, ей не приходилось думать о еде, о платежах за квартиру, о том, где взять денег на завтра, – ее кормили, поили, лечили, оздоравливали, чистенькую запеленутую дочку приносили и уносили.

Но – их и так продержали в больнице почти месяц, максимально оттягивая выписку по порой надуманным причинам. Нельзя же злоупотреблять добрым отношением к себе вечно!

В общем, тридцать первого января Лариса тепло распрощалась со ставшими родными врачами, сестричками и нянечками, подхватила на руки мирно сопящего медвежонка в меховом комбинезончике и растерянно посмотрела на огромную сумку с приданым для дочки.

– М-да, – почесал затылок лечащий врач Ларисы Петр Сергеевич, – я ведь чувствовал – что-то мы упустили! Как же ты все это потащишь, деточка?

– Ничего, – смущенно улыбнулась Лариса, – справлюсь как-нибудь.

– А как-нибудь не надо, – проворчал Петр Сергеевич, – на улице, между прочим, скользко. Я сейчас такси вызову.

– Ой, не надо! – испугалась девушка.

– Не волнуйся, я расплачусь с водителем заранее. Он тебе и сумку поможет до квартиры донести.

– Но…

– Ларисочка, – баба Даша, нянечка из их отделения, подергала Ларису за рукав шубы, – ты глянь. Это, кажется, к тебе.

– Ко мне? Кто?

– А вон, смотри. Он сюда каждый день приходил, передачки приносил. Спаситель твой. А ничего мужичок, славный. И парнишка с ним симпатичный какой!

Лариса медленно повернулась – через холл больницы к ним торопливо шли невысокий крепкий мужчина, лицо которого показалось девушке смутно знакомым, и маленький мальчик лет трех-четырех в смешной шубке, подпоясанной солдатским ремнем.

Мальчик крепко сжимал в руках букет цветов.

Когда осталось пройти не больше пяти метров, малыш вдруг остановился, с минуту исподлобья внимательно всматривался в лицо Ларисы, потом сорвался с места и, смешно топая крохотными валенками, подбежал к ней вплотную и протянул букет:

– Вот. Это тебе.

– Мне? Но за что?

– За сестричку.

– За кого?! – почему-то вдруг стало плохо видно, словно сквозь пелену.

– Ну, у тебя на руках которая. Папа сказал, что тебя так долго с нами не было потому, что ты сестричку рожала. Мамочка! – Подбородок малыша задрожал, из широко распахнутых карих глаз горохом посыпались слезы. – Ты больше не уходи так надолго, ладно?! Я буду послушным, буду есть манную кашу даже с комочками, вот хоть целую кастру… каструю съем, только не уходи!

Он прижался лицом к шубе Ларисы и горько заплакал.

– Что… – Девушка беспомощно подняла глаза на приблизившегося мужчину. – Что все это значит?

– То и значит, Лариса Дмитриевна, – твердо произнес он. – Ты – наша мама. Дай-ка мне дочку, хоть познакомлюсь с красавицей. А ты пока Олежку успокой.

Мама мне потом говорила, что в этот момент полюбила Николая раз и навсегда. Этот, пусть не очень красивый, но такой надежный, такой сильный и, как потом оказалось, очень добрый, нежный и заботливый мужчина в одно мгновение вернул ей семью, прогнал прочь безысходность, подарил счастье.

А еще – стал настоящим отцом ее дочери. Ну а Лариса, конечно же, всем сердцем полюбила маленького Олежку, заменив ему маму.

Вот так мы с мамой и стали Ярцевыми.

Жили мы в просторной трехкомнатной квартире моей прабабушки Клавы, где когда-то родилась и выросла мама. Двушку папы Коли сдавали, со временем туда должен был переехать Олег.

Скрывать от нас с братом, что мы не родные, родители не стали – все равно нашлись бы «доброжелатели» среди маминых соседей или папиных знакомых, поспешившие сообщить мне или Олежке правду. И переезд ничего не дал бы – гарантии, что не встретишь кого-то из прошлой жизни, нет.

Да, мы все знали, но это вовсе не мешало мне искренне и горячо любить моего самого лучшего в мире папу Колю. А Олежке – маму Лару.

Папа ходил на все родительские собрания в мою школу, а мама – на Олежкины. Мы же с братом относились друг к другу как и положено брату с сестрой: склоки, драки, скандалы, но если вдруг что – Олег за меня любого готов был придушить собственными руками. А потом опять дразниться и ехидничать.

Я же в случае необходимости поддерживала брата во всем. И порой разделяла с ним его наказание, а иногда и брала вину на себя, зная, что меня, девочку, накажут мягче.

Вот так мы и жили. Тепло и уютно, с пирожками по воскресеньям и семейными походами на лыжах зимой. Летом – на дачу, конечно же. Папа Коля купил в свое время полуразвалившийся дом в деревне и вместе с друзьями сделал из него настоящий терем-теремок. Мы все тоже помогали по мере сил. И теперь у нас есть не банальные шесть соток с огурцами и редиской, а большой участок с яблоневым садом и подсолнухами у калитки.

Я знаю, что мама очень хотела родить общего ребенка, но ничего не получилось. Сидение на пне в зимнем лесу аукнулось.

Олежка окончил школу без медалей, но и без справки – нормально, в общем. Средненько. Военным, как папа Коля когда-то, он быть не захотел, поэтому поступил в технический университет, на факультет с минимальным конкурсом. Главное, что там была военная кафедра.

Учился кое-как, но с курса на курс переходил.

И на момент моей кретинской выходки учился уже на третьем курсе.

ГЛАВА 14

– Мамуль, – тяжело вздохнула я, прижавшись к теплому маминому боку, – ну почему так получилось – ты у нас такая красавица, высокая, стройная, на тебя все мужчины оглядываются, с завистью на папу Колю смотрят, а я…

– А что ты, котенок? – Мама убрала с моего лица непослушную прядь волос и ласково чмокнула в кончик носа. – Ты у меня еще лучше получилась, разлитие желчи особ женского пола при виде тебя гарантирую.

– Издеваешься, да? – Я даже обиделась – она что, меня совсем уж дурочкой считает? Или слепой? – Понимаю, ты меня так успокаиваешь, но тогда надо было зеркала из дома убрать, в которых отражается толстая бесцветная моль.

– Кто? – нахмурилась мама.

– Моль. Так меня Олег Свистунов назвал, когда я его на белый танец пригласила. И издевался еще, а они все смеялись…

Недавняя обида, уже подзабытая и заброшенная в угол, приободрилась и засуетилась в носу, провоцируя слезные железы. Но я сдержалась, всхлипнув только один раз. Ну, может, и два. Но не больше.

– Это я виновата, – немедленно расстроилась мама.

– В чем, интересно? В том, что влюбилась в свое время в толстенького самца моли?

– В твоем утверждении соответствует действительности только одно слово – самец. Самцом господин, в то время – товарищ, Можейко был знатным. Обольщал юных глупышек легко и непринужденно. Но ни толстым, ни молью бесцветной он не был, наоборот – обладал тонкой, одухотворенной внешностью поэта.

– Тогда почему я получилась такая? Вся серая, словно пыльная. И, кстати, в чем тогда ты виновата?

– В том, что упустила момент твоего взросления и не научила пользоваться косметикой. Просто у вас в школе это запрещено, а ты не интересовалась. Мне же и в голову не могло прийти, что ты считаешь себя некрасивой. Поверь мне, Варенька, у тебя самая выигрышная внешность, какую только можно придумать, просто мечта режиссера!

– В смысле? – вопросительно шмыгнула носом я.

– Ты – словно чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать все, что пожелаешь.

– Как это?

– Сейчас покажу, подожди меня здесь.

Мама поднялась с дивана, на котором мы с ней сумерничали, и торопливо вышла из моей комнаты.

Раньше это была наша общая с Олежкой детская, но теперь брат перебрался жить в зал, а после окончания института папа Коля обещал отдать ему ключи от их двухкомнатной квартиры. Хотя Олежка, еще тот ходок, давно уже пытался заполучить долгожданную свободу прямо сейчас.

Но отец прекрасно понимал, чем грозит полная свобода его бестолковому сынишке, вымахавшему под метр девяносто, стройному кареглазому симпатяге, обладавшему роскошной гривой смоляных волос. С институтом можно будет распрощаться однозначно.

В общем, я теперь роскошествовала в отдельной комнате, а у Витальки все смотрели допоздна телевизор.

Мама вернулась через пару минут, в руках у нее была большущая косметичка с ее стратегическим запасом косметики. В детстве я обожала копошиться в ней, превращая себя в клоуна. А потом как-то переросла, что ли.

Или недоросла?

– Ну вот, Варчик, – оживленно улыбнулась мама, – сейчас ты поймешь, как была не права.

Она усадила меня лицом к свету и минут двадцать что-то делала с моими глазами и губами. Было немного щекотно, непривычно, но приятно.

Вот мама провела несколько раз пушистой кистью по моим скулам, оценивающе посмотрела на дело рук своих и удовлетворенно улыбнулась:

– Вот как-то так. И учти, это один из вариантов, повседневный и самый простейший. Парики и цветные линзы помогут тебе меняться так, как тебе захочется.

И она подвела меня к большому зеркалу, висевшему на стене.

– Аргх! – Понимаю, смысла в этом возгласе мало, но откуда ему взяться, смыслу-то, когда вся привычная картина мироздания в одночасье рухнула, превратившись в груду невразумительных обломков.

Потому что из зеркала на меня смотрела не бесцветная моль с невыразительной внешностью, а большеглазая красотка с чувственным ртом, большими, таинственно мерцающими глазами и высокими скулами. Мамуся еще и распустила мою косу, и тонкое изящное лицо незнакомой красавицы обрамлял водопад густых русых волос.

– Ну и где мы тут видим моль? – ехидно поинтересовалась мама.

– Это что? – наконец смогла квакнуть я.

– Это не что, а кто. Это ты, бельчонок.

– Я?!

– Ну не я же. Я вот она, рядом стою.

– Что там у вас происходит? – заскребся под дверью папа Коля. – То шушукались полдня, теперь странные звуки издаете.

– А это наша Варвара впервые в жизни с косметикой познакомилась.

– Ух ты! – заблажил Олежка, дергая ручку двери. – А можно посмотреть, что получилось из колобка с косичкой?

– Сам ты колобок! – насмешливо фыркнула я, поворачиваясь к открывающейся двери.

– А и ни фига ж себе! – судя по вытаращенным глазам брата, такого и он не ожидал.

– Да-а-а, Варюха, – покачал головой папа Коля, – теперь придется бейсбольную биту покупать.

– Это еще зачем?

– Кавалеров от тебя отгонять.

– Вот еще! – Ой, а приятно-то как! – Не волнуйся, не придется.

– Ага, конечно, – скептически сморщил нос Олежка. – Наша Варька превратилась в Барби, и ей нужны Кены. Причем чем больше, тем лучше.

– Не говори ерунды, – дернула я плечом. – Я пока краситься по-прежнему не собираюсь.

– Почему? – озадачился брат.

– А зачем?

– Ну, хотя бы для того, чтобы доказать всем дебилам, и Свистунову в первую очередь, что…

– Никому ничего я доказывать не собираюсь. Не хочу, чтобы меня ценили исключительно из-за внешности. Я теперь знаю, что на самом деле красива, и этого мне достаточно.

– Не понимаю, – пожал плечами Олежка. – Вы, женщины, и на самом деле словно с другой планеты. Во всяком случае, ты, Варька. Да любая из моих знакомых девушек из такой боевой раскраски уже не вылазила бы.

– Вот потому тебе и не стать партайгеноссе Штирлицем, – усмехнулась я, с удовольствием рассматривая себя со всех сторон.

– Почему? – немедленно купился брат.

– Потому что у тебя до фига порочащих тебя связей, ты, дружище, в них, связях, неразборчив. Папа Коля, ты ему все рассказал о венерических заболеваниях?

– Ой-ой-ой, скажите пожалуйста! – всплеснул руками Олежка. – Стоило пигалице накраситься, и в ней моментально проступила стервозность. А Свистунову твоему я в пятак все же настучу.

И настучал. Мой брат если что-то пообещает – свое слово обязательно сдержит.

В понедельник я пришла в школу в своем обычном виде, и не только из-за запрета на косметику. Мне не нужна была дешевая популярность, и настроения «всем показать» тоже не было. Мои школьные приятели проверку на вшивость уже не прошли, и их мнение меня больше не интересовало.

Олег с прихлебателями еще пытался продлить недавнее удовольствие, муссируя тему моли, но, поскольку ожидался диктант по русскому, который обычно списывался у меня, на этот раз одноклассники его не поддержали.

А во вторник Свистунов пришел в школу с огромным лиловым фуфелом под глазом, на расспросы приятелей угрюмо отмалчивался, косясь в мою сторону, и больше проблем мне не создавал.

А мне он разонравился. Совсем. И теперь красавчиков я терпеть не могу.

Олежки это не касается, брат ведь.

С тех пор комплекс по поводу бесцветной внешности исчез из моей жизни навсегда, отправившись познавать себя на Тибет.

А я с медалью окончила школу, поступила в педагогический университет на психолога, получила красный диплом и вот уже пять лет тружусь менеджером по работе с клиентами в крупной полиграфической фирме.

Живу отдельно от родителей, они перебрались в двушку папы Коли, а нашу трехкомнатную мы разменяли на две однокомнатные – мне и брату. Олежка, конечно, до сих пор бухтит, что его чудовищно обманули, но так, чисто из любви к искусству.

Кстати, об искусстве. Совершенно неожиданно для нас мой брат стал всемирно известным фотографом, его персональные выставки с огромным успехом проходят во многих странах, имя Олега Ярцева является брендом. По специальности он практически не работал, полностью посвятив себя любимому делу. Это же какой кайф – получать деньги за свое увлечение!

Авантюрист по натуре, мой брат умудрялся снять то, что другим казалось невозможным. Куда Олежка только не забирался – и в жерло вулкана, и на дно океана, и в непроходимые тропические джунгли, где водится редкий вид какой-то уникальной рептилии, и за обрядами Вуду умудрился подсмотреть – в общем, рисковый у меня братишка оказался.

Но зато и платили ему соответственно.

Между прочим, давно уже мог поменять свою однушку на роскошные апартаменты с видом на храм Христа Спасителя, но опасения папы Коли в отношении сына подтвердились полностью – Олег Ярцев был феноменальным разгильдяем, обожавшим красивую жизнь и красивых женщин. Он в буквальном смысле сорил деньгами, и неудивительно, что они, деньги, заканчивались очень быстро.

И к тридцати годам у брата все еще не было ни жены, ни детей.

Собственно, и я тоже не спешила порадовать родителей внуками. И вовсе не потому, что не пользовалась успехом у мужчин. И успеха, и мужчин хватало, вот только…

Ни один из них не затронул душу, не заставил задохнуться сердце.

ГЛАВА 15

Мобильник кретински радостным голосом сообщил мне, что он мой телефончик и ему нравится звонить. И еще посмел требовать себе красивенький чехольчик, он, видите ли, там жить собирается! Где ты будешь жить, дорогуша, после того как разбудил меня в шесть – в ШЕСТЬ! – утра, у меня несколько вариантов. И все не самые приятные, поверь.

Да, знаю, сама поставила время на час раньше обычного, сама же выбрала эту дурацкую песенку в качестве утренней побудки, но когда это мы себя виноватыми признаем?

Я попробовала оторвать голову от подушки. Но они, голова с подушкой, похоже, за эту ночь срослись накрепко, разъединить их не получилось. И не то чтобы подушка поднималась вслед за головой, нет, это тыква моя пушечным ядром придавила несчастное изделие из пуха и освобождать его не собиралась. Чугунная такая, тяжелая.

А может, это не смытая вчера косметика к наволочке прилипла?

Да, вчера я впервые за пять лет работы в фирме оскоромилась. В смысле – накрасилась. Новогодний корпоратив все-таки, не хухры-мухры!

Вру. Причем нагло и неумело. Корпоративов – и новогодних, и на День печати, и в честь 8 Марта – за пять лет работы я пережила немало, но никогда не выходила из образа серой незаметной мышки.

Нет, одевалась я хорошо, со вкусом, обувь, сумка и парфюм тоже были не из дешевых, но – ни грамма косметики. Впрочем, полграмма все же имелось – помада натуральных оттенков. Волосы всегда гладко зачесаны и заплетены в косу, очки в изящной оправе, ухоженные руки – вот, собственно, и все. Деловая женщина, занятая исключительно работой. Руководство и заказчики считали меня опытным и надежным менеджером, на которого всегда можно положиться. Что, между прочим, соответствовало действительности – за пять лет я не запорола ни одного заказа, продукция была готова в оговоренные сроки, нужным тиражом и требуемого качества.

Только деловые отношения, никаких приглашений отужинать в ресторане, многозначительного шевеления бровями и потных ладней на моих коленях.

Чего, собственно, я и добивалась.

Потому что это только в Америке сексуальные домогательства преследуются по закону, а у нас… Да, конечно, правовое государство и все такое, но правовое включает и право сильного. Я начальник, ты – дурак. Или дура. А если еще и симпатичная дура, то это воспринимается руководством как дополнительный бонус.

И даже в случае редкой удачи – босс адекватен и при виде красотки не начинает немедленно расстегивать портки – твои заслуги будут воспринимать остальным коллективом однозначно: давалка, что с нее возьмешь. Потому что красивые умными не бывают.

Понимаю, что утрирую ситуацию, и не все так печально, но – лучше перестраховаться. Поскольку в студенческие годы, увлекшись экспериментами со своей внешностью, нарвалась на похотливого профессора.

И если мой биологический отец хотя бы изображал влюбленность, к тому же был, как утверждает мама, очень даже ничего, то толстый, одышливый, с облепленной мерзкими бородавками физиономией Иннокентий Викентьевич сексуальной привлекательностью мог посоревноваться со слизнем.

И прекрасно понимал это. Но, как часто бывает с подобными типами, похотливость у Кеши-Викеши зашкаливала. И сдать экзамен по его предмету – философии – можно было только в двух случаях: либо вызубрить все лекции назубок и шпарить цитатами из нетленок гуру от философии, либо «цигель-цигель ай-лю-лю». А если студентка была еще и хороша собой, то зубрить не имело смысла – все равно завалит. Только тошнотворный «цигель». Девчонки, прошедшие через это, советовали очередной жертве хорошенечко напиться перед «экзаменом». Тогда кое-как вытерпеть можно.

Я же, став студенткой, увлеченно экспериментировала с косметикой, меняя образы, имела толпы поклонников, наслаждалась властью, данной красивым женщинам. В общем, слова старой песни «Красавицы могут все, красавиц счастливей нет» казались мне вовсе даже не выдуманными.

Но я совершенно упустила из виду одну ма-а-аленькую деталь: красавицы могут все, если они научились виртуозно использовать секс в качестве главного аргумента. Причем независимо от внешности объекта. В общем, цель оправдывает средства.

А вот это было для меня неприемлемо. Совсем. Потому что…

Я не знаю, почему так сложилось. Откуда у меня появился и вырос до невероятных размеров пунктик в отношении секса. Но банальный, простите, трах – ну че, пойдем, перепихнемся, че ли? – меня не устраивал. Хотелось, чтобы сердце замирало при одном лишь взгляде на своего мужчину, чтобы от прикосновения било током, чтобы от страсти отшибало разум. А неопрятная возня в углу или на заднем сиденье машины, да хоть и в самой лучшей спальне, когда партнер не вызывает никаких эмоций, – пошло. И противно.

Только так. И не иначе. Глупо? Наверное. Я даже пыталась поначалу, когда у красивой меня появились пылкие ухажеры, избавиться от несовременных принципов, но, увы, – не получилось. Хотя парней и мужчин я выбирала самых лучших (на мой вкус) – эдаких мачо с немного неправильными, но по-мужски привлекательными лицами, с мускулистыми торсами, воспитанных, умеющих красиво ухаживать.

И все было поначалу замечательно – цветы, рестораны, походы в закрытые клубы, страстные поцелуи… И, собственно, все.

Потому что разум не отшибало. Совсем. Он, разум, механически фиксировал – этот целуется очень даже неплохо, лучше, чем предыдущий. И сердце не собиралось замирать при виде очередного ухажера, и током не било, когда он за руку брал.

Говорю же, дура. Мне еще повезло, что мужчины попадались нормальные, адекватные и силой своего не пытались добиться. Хотя на этот случай я постоянно таскала с собой электрошокер.

А потом на моем пути появился Кеша-Викеша. И немедленно закапал гнилой слюной. Не краситься и ходить на лекции бесцветной молью? Бесполезно, бородавчатая жаба меня уже запомнила. И зубрить не имело смысла. Так, во всяком случае, сказали мне старшекурсницы, уже прошедшие через потные лапы профессора.

Я до сих пор не могу понять инертности мышления большинства наших людей: сказано нельзя – значит, нельзя. А кем сказано? Кто за меня решить посмел?

В общем, я вызубрила лекции наизусть. Я прочитала все труды известных философов, указанные в списке. Я даже разобралась в них! И смело пошла сдавать экзамен. И, само собой, не сдала. Потому что преподаватель, если захочет завалить студента, он его завалит. Тем более когда принимает экзамен один на один.

Не спорю, так было. Раньше. Но сейчас, в век цифровых технологий?!

Симпатичная брошка на моей блузке работала безупречно, я проверила перед экзаменом – и звук, и изображение были на уровне.

Поэтому я совершенно спокойно отреагировала на очередной, не имеющий никакого отношения к экзаменационному материалу вопрос самодовольно ухмыляющейся жабы:

– Иннокентий Викентьевич, но ведь вы нам на лекциях этого не давали!

– Самостоятельно надо работать с материалом, душечка, – прогнусавил он, перелистывая дрожащими от похоти пальцами мою зачетку. – Тем более что вы, как я вижу, сдаете все предметы на отлично, а значит, умеете работать с материалом. Или язычком?

– Простите? – сухо хрустнула голосом я.

– Да ладно вам, деточка. – Поганец откинулся на спинку стула и принялся расстегивать пояс на брюках. – Становитесь-ка лучше на коленочки и начинайте. А потом еще и ко мне на дачу поедем, если хотите получить высшую оценку. Потому что минетик – это всего лишь троечка. Удовлетворите на удовлетворительно! – Ишь ты, каламбурит, веселится. Ну-ну. – А вы ведь, как я понимаю, на красный диплом идете?

– Но я ведь ответила на все вопросы по лекционному материалу! – Я старалась не смотреть на появившуюся из недр штанов гадость, не хватало еще спровоцировать обратную перистальтику. Но села так, чтобы брошка все видела.

– Не на все, киса, не на все. Ну, чего тянешь, начинай! – Жирная лапа полностью вывалила хозяйство наружу.

– Да пошел ты! – Все, хватит, сейчас точно вырвет. – Убери свою пипетку и не позорься!

– Ах ты, сучка! – И без того маленькие глазки бородавочника злобно сузились, он ловко цапнул мою зачетку прежде, чем я успела ее забрать, и, пачкая мастикой, нашкрябал там жирный «неуд» возле своего предмета. – Ты у меня из университета теперь на раз-два вылетишь, побл…шка наглая!

– Смотри, как бы ты не вылетел! Я вот всем расскажу, как ты экзамен принимаешь!

– А можно подумать, ты первая такая умная! – глумливо захихикал профессор, застегивая брючата. – Ходили уже, жаловались, но ректор этим жалобщицам быстро объяснил, что к чему.

– Ректор?

– А что, ты думаешь, он не знает о моих маленьких шалостях? Знает, конечно, но ничего поделать не может. Потому что мой брат, киса, депутат Государственной Думы и может устроить нашей богадельне веселую жизнь, если что не так. Поняла, поганка? Так что готовься к вылету.

– Сам шасси проверь, – буркнула я, двумя пальцами забирая зачетку, он ведь ее лапал после того, как свой огрызок теребил! Фу, гадость!

– Что-о-о? Мерзавка, чтобы духу твоего здесь не было!

– И вам не болеть.

Группа меня встретила ошарашенным молчанием и вытаращенными глазами.

– Ну, Ярцева, ты даешь! – выдохнул наконец наш староста, Димочка. – Он так орал! Ты что ему сказала?

– Правду. – Я засунула опороченную зачетку в сумку.

– И зачем? Как мы теперь экзамен сдавать будем? Он же злой как черт!

– Не волнуйтесь, Кеша-Викеша здесь ненадолго. Можете вообще не сдавать, дождемся другого преподавателя.

– Ага, конечно. Думаешь, ты, Ярцева, самая умная?

– Вроде того.

Дома я проверила запись – получилось отлично, все вошло в кадр.

А потом эта запись была продемонстрирована ректору. Он пытался спустить дело на тормозах, пообещав мне «отлично» по философии и даже личные извинения Иннокентия Викентьевича, но я уперлась – только увольнение жирной твари. А иначе отнесу запись на телевидение. На НТВ, к примеру, в программу «Максимум». Оно вам надо?

Оно им было не надо.

Иннокентий Викентьевич Пузырянин вылетел из университета через неделю.

А я поняла, что красота в моем случае может стать источником проблем. И, получив свой красный диплом, решила не рисковать.

ГЛАВА 16

Устроиться на работу по специальности, психологом, в Москве, в общем-то, несложно, сейчас модно иметь в штате душеведа. Вот только солидные фирмы недавних выпускниц брать не хотели, всем требовался опыт работы, а его, опыт, еще надо было насобирать. Обычное дело, в общем-то. И даже красный диплом не поможет.

Чтобы стать модным специалистом, к которому клиенты записываются чуть ли не за месяц, необходимы солидный офис и связи. Если копнуть еще глубже – деньги. Причем достаточно крупная сумма – рекламу еще никто не отменял.

А на момент моего выпуска такой суммы не было. Ни у кого – ни у родителей, ни у меня, ни у брата. Тогда Олег еще только пробовал себя в фотографии. Мама работала медсестрой в больнице, папа Коля – там же охранником.

В деньгах мы особо не нуждались, потому что сдавали ту самую «двушку». Но необходимой для открытия своего бизнеса суммы, разумеется, не наскреблось. Потому что мои родители предпочитали жить, а не вечно копить. Мы все вместе ездили на море, покупали вкусности, ходили в кино и театры. Да, на «черный» день ничего не было, ну а мы с Олежкой на что? Выросли, выучились, пора и самим по жизни топать, не забывая помогать маме с папой.

Нужны деньги на свой бизнес? Заработай. Специальность психолога – штука гибкая, полученные знания и навыки можно применять где угодно. И в первую очередь в самой распространенной вакансии – менеджер по продажам. Или по работе с клиентами, если так солиднее.

Существовал, конечно, еще один вариант – писать модные книжки-советы, главное, назвать позаковыристее, что-нибудь с остро модным сейчас НЛП. По-моему, от одного словосочетания – нейро-лингвистическое программирование – люди впадают в транс.

Но это не мое. Потому что я по собственному опыту знаю, как легко навредить доверчивому человеку такими вот пособиями. Ему, может быть, квалифицированная помощь нужна, а он купит книжонку и будет старательно заниматься ерундой, пока ситуация не обострится окончательно. Я, к примеру, после сеанса психологической помощи выматываюсь так, словно не с человеком беседовала, а мешки с цементом таскала. Трудно это, если по-настоящему, без дураков.

В общем, я пошла в менеджеры. Торговля и распространение меня не привлекали однозначно, я искала что-то более серьезное, выпускающее собственную продукцию.

И когда увидела в списке вакансий предложение от полиграфического производства, отправила свое резюме не задумываясь.

Меня пригласили на собеседование, куда я пришла в том образе, которого потом и придерживалась, – гладко причесанные волосы, коса, деловой костюм, очки в изящной оправе (для создания имиджа, зрение у меня не настолько плохое). Эдакая умница с красным дипломом. Но не рохля, соображаю быстро, инициативна, собранна, хороший организатор, умею держать удар.

Все это я написала в резюме, меня взяли с испытательным сроком на очень небольшой оклад.

Теперь, спустя пять лет, и оклад весьма впечатляющий, и проценты с тиражей душу греют. У меня есть своя квартира (спасибо родителям), машина (спасибо мне), и даже на счету в банке кое-что имеется. Пусть совсем немного, всего семь тысяч долларов, но перспективы самые радужные.

Да, сегодня я могла бы занять денег у брата, уловив момент получения им очередного гонорара. Но я хочу добиться всего сама! Тем более у меня получается.

В общем, все складывалось замечательно, пока в наш дружный коллектив менеджеров не бухнулась ложка дегтя по имени Виолетта.

Ее взяли, чтобы немного разгрузить остальных менеджеров, вынужденных тянуть заказы ушедшей в декретный отпуск Маринки Сердюк. Маринка и так работала практически до самых родов, понимая, как нам будет тяжело.

Тяжело – не то слово. Типография наша печатала в основном этикеточную продукцию, а это, как вы понимаете, постоянные многотысячные тиражи, производство ведь не стоит. А заказчики у Маринки были не самые мелкие – два водочных завода, один, выпускающий косметику, и три мясокомбината.

В общем, мы зашивались, и руководство приняло решение взять на работу помощницу. Для не требующей особой квалификации, но отнимающей уйму времени бумажной рутины.

И нас осчастливила своим появлением Виолетта Куделько, гламурная киса с огромными накладными ногтями, умело наложенным макияжем и обманчиво глупым видом.

Высокая, длинноногая шатенка с искусно накрашенными светло-карими глазами и впечатляющим бюстом, который красотуля всячески подчеркивала. А еще Виолетта предпочитала носить плотно обтягивающие упругую попку джинсы, кофточки выше пупа и высоченные каблуки. Гламур, короче.

Показавшаяся нам поначалу непроходимо тупой Виолетта не могла справиться с элементарными заданиями, и вместо помощи мы получили еще одну головную боль. А особенно раздражало то, как умело эта девица манипулировала всеми без исключения представителями мужского пола у нас на фирме. Жаловаться на мадемуазель Куделько не имело смысла – она тут же начинала рыдать, экспрессивно сотрясая бюстом, и загипнотизированный этим дивным зрелищем босс моментально прекращал гневаться и нудил что-то насчет того, что Виолочка еще совсем неопытна, ей помочь надо, а не бегать к начальству с жалобами.

И Виолочка наглела все больше. Конкуренции этой красотке на фирме не было, все остальные дамы обладали самой обычной внешностью, к тому же молодых было совсем немного.

Терпение мое лопнуло, когда эта грудастая кобылка начала хамить Наталье Константиновне, одной из самых опытных менеджеров, интеллигентной и приятной во всех отношениях даме.

Куделько в очередной раз напортачила в оформлении документов, перепутав все на свете, а когда Наталья Константиновна, чьи документы дива испортила, попросила все переделать, Виолетта сунула в рот очередную пластинку жвачки, откинулась на спинку стула и, нагло ухмыляясь, прочавкала:

– Сама переделай.

– Что?! – Наталья Константиновна, рассматривавшая в этот момент оригинал-макеты, подняла голову и озадаченно посмотрела на Виолетту. – Это вы мне?!

– Тебе, кому же еще.

– Во-первых, с какой стати вы мне тыкаете? Мы с вами на брудершафт не пили!

– Ой, какие мы умные! – выдула пузырь из жвачки красотуля. – Ну хорошо, пусть будет по-вашему – сами переделайте свою х…ню. Мне надоело возиться с вашими бумажками, я своих заказчиков хочу! И Сережа, между прочим, мне пообещал, что с нового года он отдаст мне всех клиентов Маринки. А вы должны будете мне помогать первое время. Что, съела? Ох, простите – съели?

– Бред какой-то! – брезгливо сморщилась Наталья Константиновна. – Какой еще Сережа?

– Здрасте-приехали! – хмыкнула нахалка. – Вижу, климакс совсем мозги отшиб! Забыли, как вашего директора зовут? Так я напомню – Сергей Евгеньевич.

– Какой он тебе Сережа, дрянь!

– О, а как же брудершафт? – рассмеялась Виолетта. – Мы опять на ты? С Сережей, между прочим, с недавних пор тоже. А за дрянь ты мне ответишь.

И мадемуазель Куделько, крутанувшись на стуле, безмятежно погрузилась в очередной сайт знакомств.

А Наталья Константиновна, бледная до синевы, молча вылетела из комнаты.

– Ябедничать побежала, – усмехнулась Виолетта. – Ну-ну.

– Ты что, действительно считаешь, – не выдержала я, – что шеф позволит какой-то проститутке унижать ценного работника? Да Наталья Константиновна ежемесячно приносит фирме пятизначный доход! А у тебя всего лишь рабочий ротик и большие сиськи, таких на базаре – три рубля пучок!

– А ты вообще молчи, крыса убогая, – фыркнула девица. – У тебя ни опыта той старой кошелки, ни моей внешности.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался пунцовый от гнева шеф. Он у нас парнишка крупный, под два метра ростом и центнера полтора живого веса. А когда в гневе – прячьтесь по углам.

– Ты что себе позволяешь?! – заорал он, нависнув над столом мгновенно съежившейся Виолетты.

– Но, Сереженька…

– Какой я тебе Сереженька! Для тебя я – Сергей Евгеньевич, забыла?!

– Но ведь мы…

– Никакого «мы» не было, поняла?! А если еще раз рот откроешь – вылетишь с фирмы без выходного пособия! Немедленно оторвала задницу от стула и сделала все, что от тебя требуется! Но для начала – извинись!

– Еще чего! – окрысилась девица.

– Тогда – пошла вон немедленно! Собрала свои манатки и усвистала отсюда! От тебя все равно никакой пользы, одна головная боль и жалобы сотрудников!

– Не надо, пожалуйста! – Огромные глаза немедленно переполнились слезами, пухлые губки жалобно задрожали, злобная крысиная морда превратилась в умоляющее ангельское личико. – Не увольняйте меня! У меня мама болеет, мне нельзя работу потерять! Простите меня, Наталья Константиновна, миленькая! Я больше так не буду! Честное слово! Умоляю, простите!

И она громко, навзрыд, заплакала.

Меня, да и остальных женщин, от этой комедии затошнило, поскольку мы знали, что мадам Куделько чувствует себя прекрасно, но Сергей Евгеньевич дрогнул.

– Ну ладно, – буркнул он, направляясь к двери, – работай пока. Но запомни – еще одна подобная выходка…

– Я все поняла! – молитвенно сложила когтистые лапки на груди Виолетта. – Спасибо!

Она действительно притихла, работу свою старалась выполнять без замечаний и, похоже, вернула себе расположение босса.

Но нас всех откровенно презирала, хоть и молча. Мы ведь – убогие серые мышки, созданные лишь для работы.

И меня это в конце концов заело. Очень захотелось сбросить самопровозглашенную «Мисс Офис» с пьедестала.

Бабство взыграло, в общем.

ГЛАВА 17

Новогодний корпоратив наша фирма всегда отмечала в ресторане, каждый год в новом. В лучшие времена руководство расщедривалось даже на приглашение «Бони М» тридцать восьмого состава. И пусть там не было ни одного человека из реальной группы, но пели негры хорошо, вживую, зажигали классно.

Потом треснул по лбу кризис, в самый тяжелый год вообще никаких корпоративов не было – выжить бы, но постепенно все наладилось, и праздники за счет фирмы вернулись. Правда, без приглашенных «звезд».

Ресторан для нынешней новогодней гулянки был забронирован на двадцать третье декабря. Почему так рано? А потому что дешевле, к тому же пятница, останется два дня на восстановление души и тела. Следующая пятница была уже тридцатым декабря, и эта дата, несмотря на высокую цену, была забронирована во всех ресторанах и кафе Москвы за месяц до события.

Новогодний корпоратив – один из самых любимых, как и сам праздник, поэтому мы все с нетерпением ждали двадцать третьего числа. Нетерпение вообще не давало спокойно работать, зудело и подпрыгивало, отвлекая самым свинским образом.

А конец года для типографии – самое горячее время, мы ведь не только этикетки печатаем, но всю возможную полиграфию, в том числе и календари. И в этом году один из самых солидных заказчиков нашей фирмы (мой клиент, между прочим), крупный коммерческий банк, окончательно оправившись от последствий кризиса, решил отметить это дело роскошными календарями всех видов: от крохотных карманных до больших настенных, на двенадцать листов. Самая лучшая бумага, максимальная цветность, эксклюзивный дизайн – в свою представительскую продукцию банк вбухал приличные деньги, но и требовал соответствующего качества.

Вот я и бегала, как таракан от тапка. Бумагу везли из Финляндии, дизайн разрабатывал самый именитый специалист, оригинал-макеты переделывались сорок шесть раз, корректор наш едва не окосела от вычитки, к тому же мой заказ – не единственный в нашей типографии, всем надо срочно и качественно. Печатные машины работали практически без остановки, днем и ночью, без выходных. И малейший сбой грозил катастрофой.

Но я все успела, все сделала, все согласовала, мой заказ стоял в плане как раз на эти выходные, двадцать четвертое и двадцать пятое декабря.

Поэтому двадцать третьего я смогла наконец выдохнуть и расслабиться. И, глядя на замотанных сотрудниц и на цветущую, по-прежнему особо не утруждавшую себя Куделько, снова была атакована позабытым в суете желанием показать грудастой, кто здесь царь. Вернее, царица.

А потому что не фиг! Долой сисястых бездельниц! Ура профессионализму и трудолюбию! Да здравствует Первое мая!

Ой, что-то меня занесло куда-то не туда.

На все прошлые корпоративы я приходила одетой без особого шика, предпочитая брюки и нарядные блузки. Мама пыталась бороться с моей нарочитой безликостью, вытаскивая из шкафа изысканные вечерние платья:

– Варя, для чего ты все это покупала? Для моли?

– Мамусь, ну должен ведь быть и у насекомых праздник! Тем более что мы с молью так близки, – хихикала я, влезая в привычные шелковые брюки.

– А косметика? Ты же в студенческие годы такой красоткой ходила, а теперь что? Доча, ты в своем желании всем доказать – мне, правда, до сих пор непонятно, что именно, – постепенно превращаешься в синий чулок.

– В серый, мама, в серый.

– Она еще и смеется! Коля, ты слышишь? – призывала мама на помощь тяжелую артиллерию. – Чувствую, не дождемся мы с тобой внуков! Один – шалопай, разгильдяй и вдохновенный бабник, другая – трудоголик без женских амбиций. Вас перемешать и разделить – получились бы два адекватных человека!

– Получились бы два гермафродита, мам.

– Варька!

– Ларочка, не шуми, – добродушно усмехался папа Коля. – Варюха у нас и без краски симпатичная девушка. Пусть в душу ей смотрят.

– Ага, в душу, – ворчала мама. – Если судить по вашим мужским взглядам, женская душа обитает либо в бюсте, либо в совсем уж неприятном месте.

Они шутливо пререкались, я впрыгивала в брючата и блузку, подкрашивала губы и убегала.

Потом мы разъехались, и мама уже не видела, в чем я хожу. Но догадывалась. И с каждым годом расстраивалась все сильнее.

И все чаще с завистью оглядывалась на бабушек, гуляющих с внуками. Хотя внешне моя мамуся меньше всего походила на бабушку – ее до сих пор в магазинах и на улице называли девушкой. Невысокая, приятной полноты, с веселыми ямочками на щеках и сияющими глазами – в свои сорок пять она была не ягодка опять, а роскошный пион, полный жизни.

Так что рано ей становиться бабушкой, вот.

В этот же раз поводов для маминого огорчения не было бы. Но она, смирившись, видимо, с моим упорным желанием ассоциироваться с крылатой обитательницей стенных шкафов, именно сегодня и не звонила. Хотя вполне возможно, что дежурство выдалось тяжелым, предновогодье – горячая пора не только для типографий, но и для больниц тоже.

Для свержения с пьедестала мисс Куделько я выбрала дымчато-серое длинное платье из тонкой струящейся ткани с серебристым отливом. Грудь, плечи, ноги – все было вроде и прикрыто, но в то же время акцентировано: длинный разрез, полупрозрачные вставки в нужных местах.

Высоченные шпильки сделали мои ноги длинными, а стройными они (ноги, а не шпильки) были всегда. Вместо косы – водопад роскошных, слегка вьющихся волос, агрессивно-сексуальный макияж, чувственный аромат от Шисейдо.

Я уж-ж-жасно понравилась себе, когда, завершив подготовку, подошла к висевшему в прихожей зеркалу, дабы оценить дело рук своих целиком.

Отражение в зеркале так сильно отличалось от ставшего уже привычным за пять лет образа, что я недоверчиво прикоснулась к холодному стеклу и озадаченно проговорила:

– М-да, Варвара, а не кажется ли тебе, что ты немного заигралась с ролью трудолюбивой серой мыши? Да, у тебя все здорово получается, карьера, счет в банке и все такое, но ты почти срослась с бесцветной шкуркой. И теперь вот обалдело пялишься на незнакомую красотку в зеркале. Может, пора забить на серость, ты ведь уже заняла определенное место в фирме, доказала свою, так сказать, профпригодность, никто тебя домогаться не будет, так давай с этого дня будем всегда так ходить?

Отражение с минуту подумало, разглядывая меня в упор, а потом победно улыбнулось и кивнуло.

И мы с ним отправились потрясать устои мироздания.

Не знаю, как там отражение в своем зазеркалье справилось, но я таки потрясла, да еще как!

Для начала я намеренно опоздала – если уж готовишься взорвать бомбу, следует дождаться, пока соберется побольше народа. К тому же парковочные места у ресторана были почти все заняты, а мне не хотелось ковылять по снегу на шпильках из мунькиной… издалека, в общем. Я намеревалась плавно вынести себя из автомобиля практически у входа, чтобы гордо пройти всего несколько шагов в накинутой на плечи норковой шубке (подарок брата после очередной фотоудачи).

Я несколько раз проехалась вдоль парковки, пока не увидела выруливающее с нужного места авто. Туда, правда, нацелился здоровенный джипяра, но куда ему против моей верткой машинки!

В общем, первая часть плана по захвату престола удалась, а это значило, что все и дальше пойдет так, как я задумала.

Два пробных выстрела глазами в ресторанных секьюрити – наповал.

Так, а это чьи вытаращенные глазки и прилипшая к губе сигарета? Ба, да это же Андрей, водитель нашей фирмы! Не узнал, сто пудов не узнал!

Ну что же, теперь – вперед. На амбразуру.

В ресторанный зал вела широкая винтовая лестница, и я понесла себя к ней. Ходьба на шпильках – то же самое, что езда на велосипеде: если умеешь, то вспомнишь, как это делается, даже после перерыва в пять лет. И нога будет ступать правильно, от бедра, и осанка соответствующая появится, и колени дрожать не будут.

Нет, вру, колени все же подрагивали, но не из-за шпилек, а от волнения. А ну угомонись сейчас же! Ты ведь не Золушка, и в полночь в тыкву не превратишься. Или это не Золушка превращалась? А, неважно.

Вот и пришла, осталось только найти наши столы – зал большой, одновременно здесь празднуют несколько фирм, все как раз уже собрались, звенит посуда, музыка пока играет вползвука, настроение самое праздничное.

Я остановилась на последней ступеньке лестницы, разыскивая наших. Рядом материализовался администратор, заставив меня вздрогнуть от неожиданности и оглянуться в поисках емкости, в которой он сидел. Ну, лампы там или бутылки – где еще джинны обитают обычно?

Довольно упитанный джинн с аккуратной черной бородкой сверкнул неплохо сделанной металлокерамикой и вкрадчиво поинтересовался:

– Вы на корпоратив?

Обожаю подобные вопросы, что-то типа «ты спишь?».

– А что, – удивленно приподняла брови я, – здесь еще и конференция по энергосбережению проходит?

– Колоссально! – восторженно кудахтнул администратор. – Впервые вижу сногсшибательную красавицу с чувством юмора! И какой же фирме повезло иметь в своем штате такое сокровище?

– ФСБ, – мило улыбнулась я. – Лейтенант Медведева. Луиза Анатольевна. Вам ВСЕ понятно, объяснять не надо?

– А… – Глаза собеседника на мгновение остекленели – сочетание фамилии, отчества и места службы вогнали мужчинку в искусственную кому. – А ваших сослуживцев здесь нет.

– Я по службе, а не на гулянку пришла. Где тут типография веселится?

– В-вон там, – кивок в сторону спрятавшихся за колоннами двух длинных столов.

– Спасибо. – И я поплыла в указанном направлении.

Где до этого момента явно царила втиснутая в мегамини Виолетта. Платье нашей дивы казалось севшим после стирки – сверху вываливалась грудь, снизу периодически мелькали кружевные трусики. Длинные волосы начесаны и напоминают прическу Надежды Кадышевой последних лет. Что не очень гармонирует с макияжем в стиле куклы Барби и, само собой, с носовым платком, заменившим красотке платье. Тут и платье тогда надо, как у певицы, в стиле «королевишна».

Мадемуазель Куделько восседала между Сергеем Евгеньевичем и его заместителем, коммерческим директором Петром Олеговичем. Да и остальные наши самцы скучковались поблизости, предоставив дамам ухаживать друг за дружкой.

Вот так, значит?

ГЛАВА 18

Между Натальей Константиновной и веселой хохотушкой Олей, нашим юристом, одиноко горбился пустой стул. Я внимательно осмотрелась – весь коллектив согласно списочному составу присутствовал, следовательно, место оставлено для меня.

Ну, понеслась!

Не в прямом смысле, разумеется, не хватало еще с топотом плохо подкованной кобылы подлететь к столу, плюхнуться на стул и, громко чавкая и сыто отрыгиваясь, пожирать все, до чего дотянусь.

Нет уж, мы тут сегодня царить собрались, вот и будем вести себя по-королевски.

Не знаю, как это связано (надеюсь, не с раздвоением личности), но мое поведение и мышление всегда строго соответствовали нарисованному образу. Даже тембр голоса менялся. Сейчас он стал на тон ниже и бархатистее. А место в рубке управления полетом заняла легкая стервозность и нереализованная до сих пор чувственность.

Чем ближе я подходила к нашим столам, тем главнее становилась походка, загадочней полу-улыбка, бровь слегка приподнять, так, взгляд – манящий и одновременно дразнящий. Судя по прекратившимся за столом разговорам и развернутым в мою сторону головам – получается неплохо. Давай, Варька, дави обнаглевшую гадину! Вон, физиономия вытянулась, глаза сузились и враждебно разглядывают незнакомую нахалку, явно перепутавшую столы.

– Всем добрый вечер! – мурлыкнула я, отодвигая свободный стул. – Я не очень опоздала?

– Прости… – фальцетом начал босс, затем откашлялся и продолжил: – Извините, но вы, кажется, ошиблись столом. Здесь корпоратив полиграфического предприятия…

– Перевожу на более понятный вам язык, – надменно процедила Куделько. – За этим столом собрались умные и хорошо образованные люди, а не эскортное агентство.

– Виолетта! – нахмурился Сергей Евгеньевич. – Что ты себе позволяешь! Извините, ради бога, – смущенно улыбнулся он мне, – но вы действительно ошиблись. Вам, собственно, куда?

– Мне, собственно, сюда, – взгляд «тигрица перед прыжком № 2» боссу, брезгливо-надменный – Куделько. – Мне, кстати, очень любопытно, Виолетта, с каких это пор три класса церковно-приходской школы в твоем случае считаются хорошим образованием?

– Да ты кто такая! – А любопытно она краснеет, когда злится, целиком. Во всяком случае, обозримые телеса мадемуазель Куделько полыхнули алым.

– Следующим вопросом будет «закурить не найдется?» или «ты меня уважаешь?». Что там еще в скудном словарном запасе имеется? – Я протянула свою тарелку боссу. – Сергей Евгеньевич, положите, пожалуйста, во-о-он того салатика. Он как, вкусный?

– Офигеть! – завизжала наша красавица, вцепившись обеими лапками в пошатнувшийся пьедестал. – Мало того, что она вперлась на чужой корпоратив, так она еще и нахально жрет! Ты что, вместо Варьки пришла? Так она нас не предупреждала, вали отсюда, халявщица!

– Ну почему же вместо, – усмехнулась я. – Я сама за себя.

– Варька?!

– Варвара?!

Па-пам! Литавры – бумс! Барабанная дробь и снова – бумс!

Это уже не литавры, это челюсти наших мужчин. Впрочем, женские тоже постукивали.

Да-а-а, ради этого момента стоило пять лет шуршать незаметной штатной единицей! Могем, знаете ли, когда захотим!

В общем, вечер удался. Для начала мужская часть отхлынула от Виолетты и попыталась сконцентрироваться вокруг меня, но я рассадила всех равномерно, обеспечив нашим дамам более комфортную жизнь. А когда зазвучала танцевальная музыка, к нашим столам начали слетаться самцы с других фирм. И ведь нельзя сказать, что я была в этот вечер самая красивая, вовсе нет. Но пять лет упорной работы, работы и только работы сублимировали такой мощный выброс накопленной сексуальной энергии, что воздух вокруг меня искрил.

И я совсем забыла об осторожности. Нет, вовсе не в смысле «перепихнуться по-быстрому в туалете», об этом и речи не шло. Хотя нет – шло, но с немедленным рукоприкладством в область наглой морды. Руки – мои, морда – обнаглевшего самца.

Я забыла о том, с кем можно флиртовать без каких-либо последствий, а от кого следует держаться подальше. Не стоит доводить до раскаленного состояния руководство, если не собираешься продолжать.

А я, разумеется, не собиралась. Но после нескольких бокалов шампанского искренне считала, что моя профессиональная ценность перевесит нечуткое отношение к сексуальным потребностям босса. И зама босса.

Потому что оба – и Сергей Евгеньевич, и Петр Олегович – попали под ударную волну эротической бомбы «Варвара Ярцева». А я, отправив мозги в анабиоз, вовсю наслаждалась своей властью над ними. Весело мне было, потешно, ага.

Раздраконив мужчин до предельно допустимого состояния, я вызвала по мобильному такси и около часа ночи незаметно сбежала с праздника, чувствуя себя владычицей морскою.

Забыла, тупость, чем закончилась эпопея старухи в сказке А.С. Пушкина. Вернее, не забыла, но с собой не ассоциировала. Я ж ведь, в конце концов, не старуха, к тому же работаю пять лет с невиданным энтузиазмом, волоку на себе тяжелейших заказчиков, приношу родной фирме ощутимую прибыль – отчего не пошалить немного?

Оттого.

И босс, и его зам – прежде всего мужчины, а потом уже начальство.

Впрочем, достаточно адекватные мужчины. Во всяком случае, казались такими все пять лет, поэтому никаких тяжелых последствий для себя я не ожидала. До появления в офисе и встречи с продинамленными боссами еще целых два дня, они протрезвеют, успокоятся, и все будет тип-топ. Я и краситься на работу не стану, хотя еще накануне собиралась. Нет уж, эффект превзошел все ожидания раз в пять.

Да и цель была достигнута – Виолетте Куделько пришлось довольствоваться объедками с моего стола. Боссы вообще забыли о ее существовании, вспомнили только те представители мужского пола, у которых не было ни единого шанса пообщаться со мной. Дамы наши в другой ситуации, возможно, и покапали бы желчью, но уж больно всех достала наглая девица, поэтому ее посрамление примирило всех с моим триумфом, и мы очень весело общались. А уж натанцевались!

Так натанцевались, что дома я смогла лишь скинуть туфли, стянуть платье, из последних сил – чулки и бумкнулась на кровать в оставшемся.

А оставшееся, хоть и красивое, и кружевное, однако уютную теплую пижамку заменить не могло. Отопление в моем доме работало неплохо, но часа через два я все равно подмерзла и заползла под одеяло. Кажется, вместе с покрывалом.

И вот – будильник!

В шесть утра!!

В СУББОТУ!!!

Так, дорогуша, и зачем ты его включила? Не помнишь? Вспоминай, причем в темпе, ведь был же в этом вчера какой-то глубинный смысл, верно?

Был. Я собиралась съездить в типографию, проконтролировать запуск в печать моего заказа. А то еще влезет кто-нибудь без очереди.

И кто же это, интересно, влезет? Все те, кто мог это сделать, еще оставались на пьянке – ох, простите, на корпоративе – когда я уехала, так что очень сильно сомневаюсь, что они в состоянии куда-то лезть. Кроме собственной (или чужой) постели.

Все, решено – никуда не поеду. Мне, чтобы привести себя в порядок, не меньше часа понадобится, и вообще – сплю я. Но позвонить, раз уж будильник-мобильник сделал свое черное дело, надо.

Я подтянула к себе телефон, включила торшер и, морщась от слишком яркого (ну и что, что лампа всего в сорок ватт, мне сейчас лучина в самый раз) света, набрала номер производства.

– Че надо? – возмущенно гавкнула трубка голосом нашего главного печатника Петровича, в дни проведения корпоративов искренне презирающего офисный планктон – веселятся, понимаешь, а рабочему люду – паши сутками! И хотя руководство в качестве компенсации всегда выдавало цеху премии, презрения к бездельникам (обеспечивающим, между прочим, загрузку и зарплату) это не умаляло.

– Это Ярцева.

– Слышу, не глухой.

– Как там мой заказ, ничего не сместилось?

– С чего вдруг он будет смещаться? Пошел уже в печать, со всеми доработками, что ты намедни ввести велела.

– Какими еще доработками? А, ну да, вспомнила, – действительно, вчера утром заказчик попросил кое-что убрать.

– Еще бы не вспомнила, – проворчал мастер. – Не совсем же мозги пропила, верно?

– Не бухти, Петрович, – сонно улыбнулась я. – Лучше проконтролируй там все.

– Не учи отца…

– Все, пока. – Я торопливо нажала кнопку отбоя, не желая слушать матерный фольклор.

Наш Петрович без мата не общается, грубоват, иногда – хамоват, но специалист отменный.

Ну все, теперь отключить звонки – и баиньки.

ГЛАВА 19

Нет, все-таки здорово, что веселье случилось в пятницу! И именно то веселье, на которое я решила нанести боевую раскраску индейцев племени сиу, вставших на тропу войны. Раскопай я свой томагавк в какой-нибудь из прошлых разов, когда приходилось выходить на работу на следующий день после вечеринки, контраст внешности смело можно было помещать на рекламные фото «до» и «после». В данном конкретном случае реклама предполагалась социальная, о влиянии нездорового образа жизни на человеческих особей женского пола детородного возраста.

И вообще, дамы, не забывайте смывать перед сном косметику, как бы сильно вы ни устали! Не всякая психика выдержит тот сюр, который вы утром увидите в зеркале.

Моя-то выдержала, к тому же я дипломированный психолог, если кто забыл, поэтому смогла убедить мысленно визжавшую от ужаса себя, что вон те объедки пиццы, прилипшие к мятой подушке с непонятыми щелочками посередине – человеческое лицо. И даже, судя по некоторым признакам, женское, щетины, во всяком случае, не видно.

Остатки недоеденной пиццы – ох, простите, косметики – смыл утренний душ. Но подушка со щелочками осталась. И продержалась до вечера, обмявшись лишь следующей ночью.

В воскресенье я съездила к родителям (не то чтобы лень готовить было, просто очень хотелось поделиться с мамой событиями корпоратива), просидела у них до вечера, совершенно забыв про выключенный мобильник. Как, впрочем, и про то, что, проснувшись вчера от звонка будильника, я обнаружила в телефоне толпу непринятых вызовов. Они суетились, наступали друг другу на ноги, толкались локтями, торопясь обратить мое внимание именно на себя.

Но внимания хватило только на звонок Петровичу, а потом мы с ним (с вниманием, конечно, не Петровичем) бухнулись досыпать дальше.

И вообще, на эти два дня лучше всего было уйти в подполье и не вылезать оттуда до понедельника, что я и сделала.

Если честно, в понедельник мне впервые за пять лет работы на фирме было страшно идти на работу. Эйфория праздника давно уже истлела, включенный утром мобильник злорадно показал мне уплотнившуюся толпу непринятых вызовов, среди которых угрюмо сопел и совсем незнакомый номер.

Который почему-то заставил сердце дернуться от нехороших предчувствий.

Неужели что-то с моими случилось? Я торопливо набрала мамин номер и облегченно выдохнула, услышав ласковое:

– Доброе утро, солнышко! Неужели успела соскучиться за ночь?

– Привет, ма! У вас все в порядке?

– В смысле? – немедленно заволновалась мама.

– В прямом. Ты, папа – все нормально, ничего плохого не произошло? Не заболел никто?

– Мы здоровы, все нормально, с чего вдруг? Варенька, ты меня пугаешь!

– Да сама не знаю, как-то тревожно на душе. Включила утром свой мобильный телефон, увидела там незнакомый номер, и сердце сжалось.

– Фу ты, глупая какая! – облегченно рассмеялась мама. – Ну подумаешь – номер незнакомый! Выходные, к тому же католическое Рождество, народ празднует вовсю, вот кто-то и ошибся номером.

– Да, но этот кто-то перезванивал несколько раз!

– Все правильно, ты же не ответила, и кто-то не знал, что ошибся. И вообще, волнуешься – перезвони по этому номеру.

– Я сначала Олежке позвоню.

– Хорошо, потом меня набери, а то разбередила душу. Совсем ты заработалась, доча, в отпуск тебе пора. Ты же каждый год только неделю берешь, остальное – компенсацией. Так нельзя…

– Мамуля, все-все, я уже опаздываю, потом поговорим!

Я перезвонила брату, устроив ему мелкую пакость – Олег не встает раньше двенадцати, он у нас птица ночная. Сов. Или как там зовется самец совы?

Поэтому звонок в полвосьмого утра, да еще после воскресенья был воспринят братом как изощренное издевательство. О чем он и поторопился мне сообщить, причем не все выражения были литературными.

Ага, в порядке, значит. Вот и хорошо.

Звонить сама по незнакомому номеру я не стала. Зачем? Терпеть не могу подобные ситуации – «Вы мне звонили?».

Накинув шубку, я на мгновение задержалась перед зеркалом в прихожей – ну что же, там опять была прежняя Варвара Ярцева: невыразительное лицо, слегка подкрашенные губы, очки, тщательно заплетенная коса, деловой костюм…

Стало вдруг тоскливо, но заверещавший в сумочке мобильник загнал непродуктивное чувство в аннал. Сама не знаю, что это и где, но там обычно хранится весь исторический хлам. Пусть и моя тоска полежит пока.

На дисплее высветился тот самый незнакомый номер. Вот и отлично, сейчас все выясню.

– Да, слушаю, – очень неудобно разговаривать, прижимая крохотный мобильник плечом к уху, но необходимая гарнитура валяется в машине, а входную дверь запереть надо.

– Варвара Николаевна? – Женский голос, причем знакомый, но вот чей – с ходу не пойму.

– Да.

– Ну наконец-то! Почему до вас нельзя дозвониться, вы же обещали быть постоянно на связи!

– Извините, а кто это?

– Ираида Исааковна, начальник отдела маркетинга…

– Ох, ради бога, простите! – это же моя главная заказчица из того самого банка. Но с ней лично мы практически не общаемся, все вопросы я решаю с ее подчиненной, Лидией. Сердце снова болезненно дернулось, замерло и затем понеслось вскачь, ускоряя темп все больше и больше. – Просто у меня ваш номер не занесен в телефонную книжку, поэтому я и не узнала вас. Вы ведь мне никогда раньше не звонили. А где Лидия?

– Лидия уже у вас на производстве, пытается оценить размеры катастрофы.

– Что?! Какой еще катастрофы?

– Не ожидала я от вас, Ярцева, никак не ожидала! Вы что, с ума сошли?! О чем вы вообще думали, мы ведь все согласовали! Что за идиотская самодеятельность!!

– Я… – кажется, с заказом банка случилась полная… Нет, не полная – глубокая. Проктологи там еще обычно шарят. – Ираида Исааковна, я пока не понимаю, о чем вы говорите, я не была на производстве, но в субботу утром, когда календари ставили в печать, все было в порядке!

– Вы это лично проверили?

– Я звонила, и мне сказали…

– Ах, звонили! – прошипела банковская начальница. – Но мы же договаривались, что вы будете лично контролировать весь процесс! И, насколько я помню, все эти годы так и делали! Почему же, позвольте поинтересоваться, на этот раз вы решили перейти на мобильную связь, а?! Почему вы самостоятельно внесли эти чудовищные изменения? Почему даже ваши печатники, увидев, что получилось, засомневались? Они пытались дозвониться до вас, чтобы уточнить, но вы соизволили отключить телефон, и когда! В момент печати заказа на пятнадцать тысяч долларов! Катастрофа! Президент нашего банка требует наличия всей оговоренной представительской продукции к двадцать девятому декабря, то есть через три дня, а типография запорола наши фирменные календари! Учтите, Ярцева, у вашей фирмы на исправление ситуации есть не три, а два дня, и все, разумеется, за ваш счет.

– За мой? – я в который раз тщетно пыталась попасть ключом зажигания в узкую прорезь замка, но руки тряслись так, что впору было порвать провода, как это делают угонщики, и соединить их в нужном месте. Вот только я не знаю, какие провода надо рвать и где их соединять.

– А вот это меня уже не интересует – за ваш лично или за счет фирмы. Разбирайтесь сами. Но чтобы через два дня весь тираж был готов!

Трубка, похоже, была полностью согласна с владелицей и злобно обматерила меня короткими гудками.

Я нажала кнопку отбоя и отшвырнула ни в чем не повинный аппаратик на соседнее сиденье. Он обиделся и немедленно разорался. Кто на этот раз?

Ну кто – руководство собственной персоной.

– Да, Сергей Евгеньевич, я уже в курсе, – выслушивать очередную порцию ора не хотелось, буду работать на опережение, – пока ничего сказать не могу – сама не понимаю, что произошло. Сейчас еду в цех, разберусь на месте.

– Ну-ну, – неожиданно миролюбиво хмыкнул шеф, – разбирайся. Как приедешь в офис – сразу ко мне в кабинет.

Почему-то мне от его добродушия стало совсем хреново.

Кажется, Варька, ты влипла. В то самое, причем по уши.

Как выбираться будем?

ГЛАВА 20

Понедельник, утро, конец декабря. Москва.

Думаю, не надо объяснять ситуацию на дорогах?

Особенно это тонизирует, когда очень куда-то торопишься. Очень-преочень. А стадо металлических баранов тупо стало на твоем пути и оголтело мемекает. Хотя нет, мемекают козлы, но и этих красавцев тоже хватало.

Еще и телефон присоединил свой трескучий голосок к всеобщему хору парнокопытных. Поросенок розовый.

Ну да, розовый у меня аппаратик, есть такое дело. Диссонанс в целостном образе офисной мыши, понимаю. Зато он без стразиков, вот.

Да прекрати же ты верещать, сил моих больше нет! Хватит меня доставать, я ни-че-го не знаю. Пока.

Всего каких-то пятьдесят восемь минут – и я на месте! Хотя обычно дорога от моего дома до производства занимала минут пятнадцать-двадцать.

Первым, кого я увидела в цеху, был мрачный Петрович. Он стоял, отвернувшись к окну, а вокруг него суетливо барражировала Лидия. Обычно спокойная, деловая и собранная, сейчас она напоминала тетку, у которой в аэропорту потеряли багаж, – волосы всклокочены, пуговицы на строгом офисном пиджачке застегнуты неправильно, лицо совершенно перевернутое.

Лидия подбегала к штабелю упакованных в плотную бумагу пачек, тыкала в них пальцем, что-то возмущенно кричала, потом возвращалась к Петровичу и размахивала у него перед носом кулачками. Мужик лишь морщился и терпеливо уклонялся, когда украшенная довольно острыми коготками ладошка оказывалась в опасной близости от его лица.

Разобрать, что кричит Лидия, было невозможно – грохот печатных машин заглушал все звуки.

Но он совсем не мешал видеть каждого входящего. Увидели и меня.

Петрович хищно оскалился и, обогнув беснующуюся дамочку, быстрым шагом направился ко мне. Больше всего мне сейчас захотелось стать настоящей мышью, скользнуть в ближайшую дыру и там затаиться, пережидая беду.

Но увы – размерчик не тот. Иначе я бы наплевала на отсутствие длинного хвоста и усов, очень уж не понравилось мне выражение лица Петровича. И фразеологические обороты печатника, по мере приближения начавшие пробиваться сквозь грохот машин, мне тоже не понравились. Много лишних, не несущих информативной нагрузки, слов. И вовсе я не о…ела, с чего он взял? Ведь, если рассуждать логически, о…еть – это значит обзавестись упомянутым органом, то есть произвести операцию по смене пола. А меня вполне устраивает женский.

И вообще, сколько можно повторяться, надо как-то разнообразить лексикон, сделать его более изысканным, что ли. Смысл можно оставить, но выразить его чуточку иначе. К примеру, сказать не «одно…ственно», а «монопенисуально». Так гораздо изящнее, по-моему.

Окончательно погрузиться в лингвистические размышлизмы не удалось, меня совершенно не по-джентльменски схватили за локоть и буквально выволокли из цеха в предбанник.

– Поосторожнее! – вякнула я, тщетно пытаясь вырваться из сдавивших руку лап Петровича. – Больно ведь, вы что, с ума сошли? Синяк останется!

– Я бы тебе на другом месте синяк поставил! – заорал мужик, цветом лица напоминавший сейчас винегрет. – Позаливают глаза на пьянке, а мне потом отдувайся! Какого… ты мне звонила, требовала другой цвет в машину заправить, а?

– Кто звонил, какой цвет? – трудно, знаете ли, соображать, когда тебя трясут и орут в самое ухо.

– Ты звонила, ты, ночью. А утром еще и подтвердила изменения! Чем ты думала, а?…? Ужралась в сопли, так иди домой и спи, а не командуй!

– Да что вы себе позволяете, в конце концов! – психанула я. – Как вы смеете так со мной разговаривать! Что бы ни случилось, прежде надо разобраться, а потом рот раскрывать! Я вот сейчас прямо отсюда поеду в травмпункт, зафиксирую синяк на руке – а он там стопудово появился – и подам на вас заявление в милицию!

– Что-о-о?!

– То. Вы, Андрей Петрович, специалист, профессионал и все такое, но и я себя не на помойке нашла! Я, между прочим, обеспечиваю немалый кусок работы нашей фирме!

– Сейчас ты, поганка, обеспечила немалый геморрой своей фирме! – процедил мужик, презрительно сощурившись.

– Еще и за оскорбление ответите!

– Действительно, Андрей Петрович, – возмущенно проговорила появившаяся из дверей цеха Лидия, – ведите себя цивилизованно! Все же перед вами женщины, к тому же ситуация и в самом деле странная. Ничего подобного Варвара себе до сих пор не позволяла.

– Говорю же – напилась до…

– Довольно! – рявкнула Лидия и повернулась ко мне: – Варя, как вы можете все это объяснить?

– Господи, да что это? Что?

– Вот.

Только сейчас я заметила, что она сжимает в руках календарь, самый большой из всей заказанной банком линейки, самый лучший и, разумеется, самый дорогой. Именно над ним трудился лучший дизайнер, именно его мы вылизывали и согласовывали чуть ли не до последней запятой. Все краски, все оттенки, все мельчайшие нюансы вплоть до завитушек на шрифте были перепроверены и утверждены сто раз. И, надо отметить, результат получился весьма впечатляющим – это было настоящее произведение искусства, а не настенный календарь на двенадцать листов. Особенно мне нравилось цветовое решение – ничего кричащего, очень благородная гамма, дорого и со вкусом.

Но то, что мне протягивала Лидия…

Нет, дизайн, текст, шрифт – все осталось прежним, изменился только цвет. И даже не цвет – краски. Печатную машину загрузили совсем другими красками, не теми, что были оговорены изначально. И в результате – вместо изящного платья «от кутюр» получилась нелепая китайская копия кислотных оттенков. Убогая дешевка, которой только в пивном баре дыры на обоях закрывать.

– Но… – Руки дрожали все сильнее, я торопливо перебирала листы еще не сшитого календаря, надеясь увидеть хоть один нормальный, такой, каким он должен быть. – Откуда… Зачем… Господи, Петрович, какого черта вы сменили краски?!

– Снова здорово! – окрысился тот. – На меня решила стрелки перевести? Нет уж, поганка, не выйдет! Я за твой ляп отвечать не собираюсь!

– Но при чем тут я?!

– А при том! Кто позвонил мне в пятницу, в полдвенадцатого вечера и попросил срочно заменить краски, а? Кто утром подтвердил изменения, я, что ли?

– Утром звонила я, не спорю, но ни в коем случае не вечером! А подтвердила я изменения, согласованные накануне, в пятницу утром!

– Не финти, дорогуша, у меня ночью на мобильном твой номер высветился! И говорила ты, только голос немного странный, я бы сказал – пьяноватый. Вот я и засомневался, решил до утра подождать, пока протрезвеешь. А утром ты сказала – да, Петрович, меняй. Ну, я и сменил. Потом увидел, какая… получается, решил тебе перезвонить – телефон отключен. Ну, я и вышел напрямую на заказчика, раз не получилось до менеджера дозвониться. Небось трахалась до звона в ушах, пока мы тут корячились?

– Не твое дело! – Я все-таки сорвалась. Да, знаю, не стоит опускаться до уровня дурно воспитанного маргинала, будь он хоть трижды профи, но сколько можно меня дерьмом мазать! – Ты заколебал уже своей спесью по отношению к менеджерам! Работяга, блин! Да если бы не мы, тебе зарплату платить было бы не с чего! Позвонили ему! Бред какой-то! Кто же вносит такие изменения по звонку? Ты же не первый день на производстве и прекрасно знаешь – только подписанное техзадание является основным документом для выполнения заказа!

– Ах ты, сучка пакостливая! – взревел Петрович, угрожающе надвинувшись на меня. – Ты ведь сама плакала-умоляла, голосила, что заказчик только что позвонил, что времени на согласование нет, что надо срочно, в режиме «вчера»! Я пожалел ее, дурак старый, а эта девка теперь меня крайним делает!

– Да не звонила я!

– Покажи телефон!

– Еще чего, не хватало еще всем свой мобильный давать! – запальчиво выкрикнула я чисто из вредности – я ведь совершенно точно знала, что никуда в полдвенадцатого не звонила, в полдвенадцатого я танцевала.

– Нет, правда, Варя. – Голос Лидии похолодел. – Покажите телефон, там ведь все звонки есть. И недоразумение разъяснится.

– Да пожалуйста! – фыркнула я, вытаскивая из сумки розового поросенка. – Только давайте уж вы, Лидия, я этому типу не доверяю. Еще залезет, куда не надо.

– Нужна ты мне больно, мышь убогая, – презрительно сплюнул Петрович.

– Я же просила – ведите себя цивилизованно! – раздраженно прикрикнула Лидия, просматривая журнал звонков моего телефона.

Вот она остановилась, нахмурилась и нажала кнопку вызова. В кармане спецовки печатника голос Водяного из фильма-сказки завопил: «Вар-вар-вар-варвара!» И мне вдруг стало неловко за свой недавний срыв. Надо же, грубиян Петрович, оказывается, поставил на мой номер озвучку той самой сказки Александра Роу, благодаря которой я и получила свое имя.

Минуточку! На МОЙ номер?! Так значит…

– Варя, – в глазах Лидии появилось чуточку брезгливое выражение, – вы действительно звонили Андрею Петровичу в двадцать три тридцать в пятницу. И разговаривали с ним восемь минут.

– Да не звонила я! – Театр абсурда какой-то! – Я в это время танцевала, а телефон в сумочке был! Наверное, его кто-то взял!

– Кто? Зачем? Кому могло понадобиться запороть наш заказ? – недоверчиво подняла брови Лидия.

– И ты это была, ты! – мстительно добил Петрович. – Твои слова и исключительно по теме, никто другой так хорошо в твоем заказе не мог соображать.

– Целых восемь минут – это должен был хоть кто-то заметить! Я ни на мгновение не оставалась одна!

– Ага, и в туалет ходила в компании! – хмыкнул мужик. – Короче, так мы правды не добьемся! Едем в офис, пусть начальство разбирается!

– И разберется! Тем более что Сергей Евгеньевич весь вечер был возле меня! – запальчиво выкрикнула я. – И Петр Олегович тоже! Они бы услышали!

– Подстилка шефская! – презрительно скривился Петрович. – Теперь ясно, почему ты так нагличаешь!

– Да как вы смеете! – От обиды глаза защипало от слез.

Но самым ужасным было то, что, судя по выражению лица Лидии, она тоже смела.

ГЛАВА 21

В общем, к Новому году из моих жизненных достижений у меня осталась только квартира, да и ту я не могла отнести к лично заработанной – подарок родителей.

А так – словно и не было пяти лет систематической пахоты практически без выходных, без отпусков, частенько с ненормированным рабочим днем. Карьера, счет в банке, машина – все отправилось туда же. В анналы.

Спасибо, хоть запись в трудовой книжке осталась нормальная – «уволена по соглашению сторон», хотя мне грозили кое-чем похуже.

И все из-за всплеска до сих пор тщательно контролируемого женского тщеславия. Серой мышью кое-кому надоело шуршать, видите ли! На престол захотела! При этом наивно веря, что там, на престоле, ею будут восхищаться на расстоянии. Ага, как же.

Противно до озноба. Никогда не была наивной дурочкой, думала, что разбираюсь в людях, психолог все-таки, не чабан отарный.

А оказалось, что даже и не чабан – овца отарная.

Нет, у меня был, разумеется, выбор. Я могла даже остаться на троне, за испорченный тираж дорогущих календарей меня всего лишь пожурили бы, к моим постоянным добавились еще и денежные заказчики других менеджеров, но – только при одном условии.

Для меня, увы, невыполнимом.

Потому что я не торгую собой.

И не надо крутить пальцем у виска и говорить о моей дремучести. Все аргументы я слышала, и не единожды – какая же это торговля собой, это приятный для обеих сторон взаимовыгодный союз, а как, по-твоему, делают карьеру большинство красивых женщин, от тебя не убудет и т. д. и т. п.

НУ НЕ МОГУ Я!!!!!

И все.

Ах, не можешь? Тогда, госпожа Ярцева, будьте любезны возместить фирме убыток, причиненный вашей пьяной выходкой. Пятнадцать тысяч долларов, причем срочно! Потом, так и быть, можете работать дальше. Но банк, разумеется, придется отдать другому менеджеру. Кому? Да хотя бы Виолетте Куделько, надо же сговорчивой и умелой девушке с чего-то начинать.

И плевать, что именно Виолетта устроила всю эту пакость. Прямых улик, разумеется, не было, но Оля, наш юрист, видела, как Куделько крутилась возле моего стула, на котором лежала сумочка. А Наталья Константиновна, посещая дамскую комнату, заметила раздражающую ее нахалку, беседующую с кем-то по розовому мобильному телефону.

Они обе даже рвались рассказать об этом руководству, но я остановила их. Зачем? Это самое руководство в довольно пьяном тогда лице Сергея Евгеньевича как раз во время злополучного звонка душило меня в медленном танце. И Петр Олегович топотал неподалеку, так что и тот и другой прекрасно знали, что с одиннадцати и до самого ухода я была на виду и никуда не звонила.

Но – вот он мобильный, вот в нем зафиксирован звонок в цех, вот испорченный тираж. И ничего больше.

И ведь ничего этого не случилось бы, явись я на корпоратив в привычном для всех виде.

В общем, желание потрясти основы мироздания вытрясло из меня всю накопленную заначку – семь тысяч долларов – и машину, которую пришлось срочно продавать. Конечно, желанию помогли и мои дурацкие принципы, вместе они устроили жизнетрясение силой в девять баллов.

А мадемуазель Куделько, надо отдать ей должное, оказалась вовсе не такой глупышкой, какой старательно прикидывалась. Вроде ленивая, вроде никчемная, вроде бестолковая, эта девица на самом деле внимательно слушала, старательно вникала, быстро усваивала. А еще – хорошо соображала и не брезговала ничем.

Вот это – именно то, что нужно для карьерного даже не роста – скачка.

Там, на корпоративе, она не стала сидеть и злобиться по поводу моего триумфа, нет. Наша Виолетта мгновенно разработала и осуществила план по уничтожению неожиданной конкурентки. Оказалось, что она неплохо владела ситуацией в отношении банковского заказа и смогла ввести в заблуждение Петровича.

И вот – тридцать первое декабря, толпы радостных людей вокруг, предвкушение праздника. Меня тоже ждут родители, но идти не хочется. Потому что веселиться нет желания, и мама сразу это поймет. И начнет приставать с расспросами, а я не хочу ее расстраивать. Зачем ей знать, что ее дочь – неудачница? Без работы, без денег, без перспектив…

Разумеется, сразу после новогодних праздников я начну искать работу, но их еще надо пережить, эти длинные запойные праздники, когда вся страна ест и пьет. И телевизор смотрит.

А мне что делать? Раньше я особо не заморачивалась, мы с родителями уезжали на дачу и там активно оздоравливались, очищая легкие от выхлопных газов мегаполиса. Там и мой день рождения обычно отмечали, с шашлыками и катанием на санках.

Но в этот раз я не хочу ехать. Как не хочу и праздновать Новый год.

Больше всего хочется запереться дома, отключить все телефоны и нареветься всласть. Все эти дни я старательно «держала лицо», сохраняя невозмутимость и спокойствие, но как же тошно, как же обидно! Да, большая часть нашего коллектива мне искренне сопереживала и сочувствовала, но были и остальные…

И злорадная победная улыбка Виолетты тоже была.

Правда, торжественная постановка меня раком у девушки сорвалась, что основательно подпортило ей триумф. Куделько не думала, что я смогу рассчитаться с фирмой так быстро, она ждала слез, истерик, унизительных выпрашиваний отсрочки.

Обломилось ей.

Но мне гораздо сильнее.

Как-то так у нас с мамой складывается, что падение в бездну отчаяния у нас происходит накануне одного из самых веселых, самых любимых праздников – Нового года.

А у меня еще и день рождения через неделю. И исполнится мне – бли-и-ин! – двадцать восемь лет. И что я имею к своим двадцати восьми годам? Браво, Варька, молодец – безработная, нищая, но очень принципиальная старая дева. Ни семьи, ни детей, ни друзей настоящих. Нет, приятелей у меня полно, а вот сблизиться, подружиться, довериться кому-нибудь до конца после той школьной истории я так и не смогла. Мне вполне хватало одной задушевной подруги – мамы.

Раньше хватало, потому что проблем особых в жизни не было. Но сейчас – сейчас к маме с бедой не пойдешь. Хотя я знаю – она поддержит, поможет, будет на моей стороне. А по ночам станет украдкой пить успокоительное. И смотреть на меня больными глазами, жалеть…

Господи, что же мне делать?!

Больше всего хотелось, чтобы прямо тут, прямо сейчас с неба свалился огроменный том с подробнейшей инструкцией на все случаи жизни Варвары Ярцевой. Я даже вверх посмотрела с надеждой.

Ничего. Только темно-серое, набрякшее снеговыми тучами декабрьское небо. Такое же депрессивное, как и я.

Фу ты, ерунда какая! Сама себя не узнаю – разнылась, скуксилась. Подумаешь – потеряла работу, все деньги и машину! Как говорил товарищ Карлсон: «Пустяки, дело житейское».

Ща быстренько найдем новую работу, начнем опять с нуля, каких-то пять лет фанатичного впахивания, и к тридцати трем годам у меня, возможно, снова появится машина и счет в банке.

И пустота вокруг.

Депрессия шумно высморкалась и устроилась поудобнее на моих плечах, явно собираясь ездить на мне как можно дольше.

Ой, не надо, не хочу! Надо срочно что-то придумать отвлекающее.

Я огляделась по сторонам и обнаружила, что стою прямо напротив входа в небольшой книжный магазинчик. А что, вполне подходящее место для борьбы с захребетником. Вернее, захребетницей – депрессия ведь баба.

Прошлась по рядам, пролистывая книги. Внимание привлек небольшой томик стихов. Чем привлек? Да уж не именем конечно – Анна Лощинина, совершенно незнакомым. Я, собственно, поэзией не очень увлекаюсь, современных авторов вообще не знаю. Книга привлекла меня оформлением, очень похожим на загубленный календарь – та же изысканная палитра.

Ну, и что пишет неизвестная мне лично Анна?

Радостный солнечный ветер

В неба полотнище рвется.

Захочешь увидеть звезды —

Только со дна колодца.

Ласковый знойный полдень

Негой до края нальется.

Захочешь увидеть звезды —

Только со дна колодца.

Правда, в гламурных журналах

О звездах других поется,

Стразики от Сваровски

Меркнут на дне колодца.

Серость сейчас в фаворе,

Слякоть в лицо смеется,

Думая, что унизила,

Сбросив на дно колодца.

В клочья душа разорвана,

Но ничего, срастется.

Яркие, теплые звезды

Смотрят на дно колодца.

Спасибо тебе, Анна.

За то, что напомнила – там, за тяжелой серостью несущих холод туч, по-прежнему сияют звезды.

И это неизменно.

ГЛАВА 22

Конечно же, я купила книгу. А когда укладывала томик в сумку, расхныкался мобильник.

– Привет, мамуль, – улыбнулась я, услышав родной голос.

– Варенька, ну где же ты? Мы с отцом тебя заждались, вернее – я заждалась…

– Ничего подобного, я тоже! – послышался приглушенный выкрик папы Коли. – Но я просто соскучился, а матери твоя помощь на кухне нужна!

– Вот бессовестный! – рассмеялась мама. – Не слушай его, я давно уже все приготовила, теперь пойду чепуриться перед праздником. А ты как, готова?

Они и мысли не допускали, что я не приду. Новый год для нас – исключительно семейный праздник, надо мной сокурсники постоянно хихикали, когда я отказывалась встречать Новый год в студенческой компании.

Но – разве может сравниться пусть и самая развеселая молодежная пьянка с уютом домашнего праздника? Когда в углу горделиво пыжится сверкающая шарами и гирляндами пушистая елка, в квартире остро и свежо пахнет хвоей, а тридцать первого декабря – еще и мамиными пирогами. Когда задолго до самого праздника начинаешь искать подарки, красиво их упаковываешь, а потом украдкой прячешь под елкой. К бою курантов места под елкой уже нет, все заставлено яркими пакетами, свертками, открытками, и как только пробьет двенадцать раз и мы всласть накричимся «Ура!», начинается самый волнующий момент – разбор подарков. Где чьи, от кого, предвкушение радости.

Хотя не, если честно, всегда гораздо приятнее дарить. Нет, получать подарки я тоже люблю, и даже очень, но какое же это счастье – увидеть блеск в глазах родного человека, его улыбку, а порой – и слезы умиления (это у нас мамуся любит)!

Ну разве это можно сравнить с грохотом музыки, пьяным хохотом, разборками и возней по углам!

– Варя! Варя! Ты почему молчишь? Что случилось?

Ну вот, утонула в сладких воспоминаниях, оставив на поверхности неоконченный разговор с матерью.

И теперь успокоить мгновенно почувствовавшую неладное Ларису Дмитриевну можно только одним способом – прийти на праздник и постараться вести себя как обычно. Вот только боюсь, что мое натужное веселье мама очень быстро разоблачит, и тогда допроса с пристрастием избежать не удастся. Потому что в двухкомнатной квартире родителей не очень-то и побегаешь.

– Да, мам, извини, я просто задумалась.

– И о чем же так задумалась моя дочура, что забыла о родной матери! – притворно всхлипнула мама. – И ладно бы о мужчине, так ведь, скорее всего, о работе, будь она неладна!

Это точно. Будь она неладна. И гори она синим-пресиним пламенем.

– Ничего подобного! – бодро завопила я (даже слишком бодро, кажется, во всяком случае, застиранный мужичонка в объедках моли на голове испуганно шарахнулся от меня в сторону). – У меня тут с подарками засада, их слишком много, боюсь, не унесу.

– С чего вдруг? У тебя же машина, а в ней довольно вместительный багажник, насколько я помню.

– Сломалась машина.

– Сломалась? – встревожилась мама. – Немедленно признавайся – ты попала в аварию? Ты не ранена?

– Да с чего ты взяла?

– С того! Ты всю эту неделю нам не звонила, на мои звонки отвечала коротко, все время куда-то спешила. У меня на душе неспокойно, я уже хотела к тебе нагрянуть.

– Еле отговорил! – опять вмешался отец. – Но она, между прочим, без снотворного эти дни не засыпает!

Ну а я что говорила? Мама еще ничего толком не знает, но тонко настроенная на детей душа уже болит.

– Ябеда! – шутливо проворчала мамуля. – Так что у тебя с машиной?

– Проблемы с двигателем, не волнуйся.

– Не обманывай, все равно ведь узнаю!

– Что, устроишь медосмотр, когда я приду? – улыбнулась я. – На предмет синяков, ссадин и прочих переломов?

– Ты, главное, приходи поскорее, поможешь мне мужиков наших от холодильника отгонять, а то они, словно коты шкодливые, все время норовят что-нибудь стянуть.

– Они? К нам что, звезда мировой фотографии изволила с небес свалиться?

– Да, Олежек в этот раз будет встречать Новый год вместе с нами.

– А раньше сказать не могли? – всполошилась я. – У меня же для него подарков нет, а сейчас в магазинах такая суета!

– Так уж и нет, быть такого не может! А то я тебя не знаю, – рассмеялась мама. – Твое нет небось означает, что в наличии имеется пара-тройка коробочек, а не десяток, как обычно.

– Допустим, – засопела я.

– Ну и хватит. Не вздумай сейчас по магазинам помчаться, слышишь?! Чтобы была у нас не позже семи!

– Ма-а-ам! Это же через полтора часа, а мне еще надо домой заскочить, переодеться, потом попробовать такси найти в предновогодний вечер…

– Так, погоди, – прервала мать мое нытье. Затем послышался ее отдаленный голос: – Олежек, иди сюда! Ты еще с папой не выпил за праздник?

– Нет, конечно! – старательно возмутился брат. – Мы же Варюху ждем.

– Честно?

– Честнее некуда!

– А ну, дыхни! Вроде не пил.

– А когда я врал матери!

– Частенько.

– Минуточку! Я не врал, я просто не говорил всей правды, а это разные вещи…

– Все, прекрати болтать. Ты же на машине к нам приехал, верно?

– Само собой, а что? – расслабился Олег, слышу, не почуял подвоха.

– Тогда собирайся и дуй за Варей.

– Зачем?! У нее же своя машина есть!

– Сломалась ее машина, а такси сейчас найти довольно сложно. Учти, мы все равно за стол не сядем, пока твоя сестра не приедет.

– Сатрапы! А если бы я не приехал, кого бы ты тогда за нашей принцессой снарядила?

– Отца, разумеется. У нас, если ты забыл, тоже машина имеется, не джип, конечно, как у тебя, но бегает не хуже. Хочешь, поезжай на ней.

– Нет уж, я на вашем корыте три часа плюхать буду. Передай брехухе, чтобы готова была, сидела на своей куче и ждала.

– Какой еще куче? – завопила я в трубку. У мамы хороший динамик, свин должен был услышать.

Услышал.

– Подарков, конечно, – хмыкнул он. – А есть варианты? Хотя нет, Варька, не садись на подарки, зачем нам расплющенные блинчики в упаковке.

Говорю же, свин кабанский.

Я нажала кнопку отбоя и только сейчас заметила, что на моем лице прочно поселилась улыбка, а на плечах не ощущается свинцовой тяжести раскормленной депрессии. Разговор с мамой и радость от предстоящей встречи с братом отправили сопливую толстуху в… А, не знаю, куда отправили, и знать не хочу. В анналах и без нее тесно.

Впервые за последние годы мы будем встречать Новый год совсем как раньше – вчетвером. Брателло давненько не баловал нас своим обществом, ограничиваясь редкими телефонными звонками. То гонял по миру за каким-нибудь редким кадром, то прогуливал гонорар с очередной красоткой, которые менялись у него так же часто, как машины.

Потому что Олег Ярцев любит все новое, а получив это новое, через полгода начинает скучать и искать очередную цацку. Нет, он вовсе не был бездушной сволочью, растаптывающей девичьи судьбы, со всеми своими пассиями брат расставался мирно – покупал кольцо или серьги с брюликами и – пока, кисуля!

А кисуля и рада – на момент прощания у Олежки, как правило, заканчивался очередной гонорар, и выдоить из любовника больше ничего не удавалось.

Не знаю, случайно или намеренно, но брат всегда выбирал себе один женский типаж – светские львицы, охотницы за кошельками. Эти дамочки постоянно толкутся на всех гламурных тусовках в поисках очередного папика. А если еще вместо папика удается охмурить очень даже симпатичного парня, к тому же веселого раздолбая с тугим кошельком, то надо просто радоваться удаче. Замуж за Олежку никто из этих дам не спешил, потому что прекрасно видели – бесперспективный товарищ. К тому же обитающий в скромной однушке в Марьине.

В общем, Олег Ярцев вел весьма активный образ жизни, и у него постоянно не хватало места для семейных праздников.

И вдруг – он празднует с нами Новый год!

От любопытства я даже на время забыла о своих проблемах.

И помчалась домой, чтобы успеть к приезду брата привести себя в порядок.

Тем более что краситься и пудриться я не собиралась – душ, высушить и уложить волосы в тяжелый узел, любимые широкие шелковые брюки, нарядная блузка, скромные золотые украшения – и я готова.

Глянув на себя в зеркало, я тяжело вздохнула – вот так и надо было идти на тот злосчастный корпортив, а не фонтанировать гормонами.

Хотя – кто его знает, может, так должно было случиться?

И в следующем году меня ждет что-то фантастическое, невероятное, безумно-счастливое?

Вряд ли.

Расстроиться в очередной раз не успела – задолдонил дверной звонок.

ГЛАВА 23

Я распахнула дверь и невольно присвистнула – передо мной стоял супермегамачо. Стыдно сказать, но, живя с братом в одном городе, я в реале с ним не встречалась уже года три. Только по телефону или через Интернет. К родителям мы, конечно, приезжали гораздо чаще, но друг с другом не пересекались. Даже на день рождения.

И за то время, пока мы не виделись, Олежка умудрился превратиться в настоящего метросексуала. Нет, с ориентацией, насколько я помню, у него все в порядке, но эта холеная трехдневная щетина, эта ухоженная, нарочито небрежная грива густых черных волос, этот загар посреди зимы! Джемпер с маленьким крокодильчиком на груди, дорогущие итальянские туфли, кашемировое полупальто, завязанный венецианским узлом роскошный шарф! Маникюр! Тонкий аромат дорогого парфюма!

– Олежка-а-а, – восхищенно протянула я, отступив на шаг и разглядывая брата с головы до ног, – ты что, педиком стал?

– Щас как тресну в лоб! – возмутился тот. – Что за необоснованные инсинуации?!

– Как это необоснованные, очень даже обоснованные! До безобразия самодовольная и ухоженная морда, маникюр, моднючая стрижка, изысканный парфюм – ты или педик, или модель. Что в принципе почти всегда одно и то же.

– Грустно, – тяжело вздохнул Олег, вдвигаясь в прихожую. – Грустно и обидно, что моя собственная сестра не избавилась от лапотной дремучести, для которой настоящий мужик должен быть могуч, вонюч и волосат. А если мужчина следит за своей внешностью, хочет пахнуть не собой, а хорошим парфюмом, считает, что ухоженные мужские руки гораздо приятней для нежной женской кожи, чем корявые заскорузлые лапы с обгрызенными ногтями, это означает только одно – он гей. Мне что, пукнуть или рыгнуть, чтобы тебе комфортнее стало?

– Ты не забыл, милый братик, – недобро прищурилась я, – что я особь опасная и злопамятная? И драться умею не хуже некоторых модников, все свое свободное время проводящих в солярии или в салоне красоты.

– Ну почему же, – брат на всякий случай отодвинулся, – не только там, я еще и в бассейн хожу, и железо таскаю.

– Когда же ты успеваешь свои суперфотки щелкать?

– В промежутках между солярием и бассейном. – Олежка улыбнулся, неожиданно обнял меня и закружил по прихожей. – Варюха, как же я рад тебя видеть! Я так по вам всем соскучился, и по отцу, и по маме, и по тебе! И по елке домашней! Сегодня должен был Новый год встречать на открытии нового торгово-развлекательного комплекса, но утром представил себе всю эту однообразную мутотень и решил забить на нее. Тошнит уже от этих фальшивых улыбок и сисек!

– Интересное перечисление, – рассмеялась я, заразившись его восторгом.

Хотела было продолжить шутливо пререкаться, но радость от встречи с братом вдруг сломала истончившуюся до прозрачной хрупкости льда стенку самообладания. Я так устала держать всю боль в себе, не имея возможности поделиться ею с близким человеком!

В носу защекотало, губы подло задрожали, я попыталась их прикусить, но ничего не вышло – непослушные пакостницы вывернулись и мгновенно распухли варениками. У меня всегда так при плаче – словно нос в улей сунула.

Из горла вырвался всхлип, потом другой, третий, и вот я уже стою, уткнувшись носом в крокодильчика на груди брата, и старательно топлю рептилию в слезах. А Олег, перепугавшись до икоты, гладит меня по плечам дрожащими руками и бормочет что-то успокаивающее.

Вот ведь гадство, а! Теперь физиономия моя как минимум часа три-четыре будет напоминать рыхлый кусок теста с двумя щелочками и тремя бесформенными нашлепками, причем отличить, где нос, а где губы можно исключительно по расположению нашлепок.

И что я маме скажу?!

Брат отвел меня в комнату и усадил на диван, потом сбегал на кухню, притащил стакан воды, попытался меня напоить, ухлюпал мою блузку, руки у него затряслись еще сильнее, и Олежка, допив оставшуюся в стакане воду, сел рядом и молча прижал меня к груди, дожидаясь, пока я успокоюсь сама.

И правильно, между прочим, сделал. Расспрашивать икающее, задыхающееся, залитое соплями и слезами существо – дело дохлое. Существо при всем желании не в состоянии произнести хотя бы одну вразумительную фразу ввиду полной разрегулировки речевого аппарата.

Дождавшись, пока сотрясавшее меня рыдательное цунами схлынет окончательно, Олежка приподнял мою опухшую физиомордию за подбородок, подул на вспотевший лоб и тихо произнес:

– Ну, теперь ты скажешь, что произошло? Я впервые вижу всегда собранную, спокойную, деловую Варвару, мой постоянный образец для подражания, в таком раздрае. Неужели дела сердечные появились? Говори имя негодяя, посмевшего обидеть мою сестру, и я вызову его на дуэль. Хотя нет, просто вдумчиво откорректирую ему морду. Смазливый небось, да?

– Смазливая. – Я судорожно вздохнула и вытерла ладошкой мокрые от слез щеки.

– Что-о-о? – Густые черные брови брата прыгнули на середину лба. – Так ты что, того?

– Что – того?

– Лесбиянка, что ли?

– Фу, Олежка, как ты мыслишь однонаправленно! – невольно улыбнулась я. – Почему ты считаешь, что девушка может плакать только из-за несчастной любви?

– Так горько и самозабвенно? – почесал затылок Виталий. – Да, только из-за нее.

– А если в одночасье остался без работы, без машины и без денег – надо кричать «ура!» и в воздух чепчики бросать?

– Погоди-погоди. – Брат резко развернулся и недоверчиво посмотрел мне в глаза. – Ты что, шутишь, что ли?

– Если бы! – грустно усмехнулась я.

– Но… Как это может быть?! Ты же пять лет пахала на свою чертову фирму, насколько я в курсе, у тебя были отличные перспективы, счет в банке, руководство тебя ценило! Или ваша контора не перенесла кризиса? И при чем тут некая смазливая особа?

Я рассказала. Все. И сразу стало легче. Ведь разделенная беда – полбеды. А разделенная радость – двойная радость.

Но сейчас было полбеды. А еще – теплый шарик в груди, разрастающийся по мере того, как брат, рассвирепев от всего услышанного, разъяренным тигром метался по моей квартирке, строя разнообразнейшие планы мести. И, между прочим, это вовсе не было напрасное сотрясание воздуха ввиду выброса лишнего пара, Олег Ярцев имел много влиятельных знакомых, способных основательно подпортить жизнь моей бывшей фирме. Но мне и в голову не приходило обдумывать планы страшной мести, там ведь работали и хорошие люди.

О чем я и напомнила разбушевавшемуся брату, наслаждаясь его сопереживанием, его желанием порвать за меня любого, его гневом.

И вот что еще интересно – даже сейчас, когда мы с Олежкой давно уже стали взрослыми, зная, что мы друг другу ни с какой стороны не являемся родными по крови, ни у него, ни у меня и на долю секунды не возникло никакого сексуального влечения. Вообще. Будь он хоть сто раз мачо и красавчиком, а я – секси, когда захочу, мы были, есть и останемся родными братом и сестрой.

И сейчас брат строил планы мести лично мадемуазель Куделько и моим бывшим боссам.

– Угомонись уже. – Я ласково дернула его за ухо. – Пусть себе живут и радуются, не стоит опускаться до их уровня.

– Но как же! – взъерошил волосы Олег. – Они тебя подставили, обобрали, выкинули вон, хорошо еще, если твой разлюбезный бывший босс не позвонит в другие типографии и не наговорит о тебе гадостей, чтобы тебя никуда не взяли.

– Не-е-ет, – решительно замотала головой я. – Не настолько же он мелочен, брось!

– Надеюсь, – проворчал брат, поднимаясь. – Слушай, а давай после праздников в автомобильный салон заедем, я как раз аванс получил под новый заказ. Купим тебе машину, чтобы легче было по Москве мотаться в поисках работы. Я бы и с работой помог, но уезжаю.

– Далеко?

– Пока не знаю, заказчик еще не определился. Но бабок отвалил кучу, и все расходы оплатит, любые, представляешь? Полный карт-бланш! Но самое главное – размер гонорара в случае успеха!

– И какой же?

– Триста тысяч зеленых!

– Не свисти, таких денег за фото никто не даст!

– Это смотря кто и за какое фото, – гордо напыжился Олег.

– И кто же твой заказчик, если не секрет?

– Вот как раз секрет.

– Я так и знала, свистулькин ты.

– Варька, я честно не могу тебе сказать! – жалобно заныл брат. – Это условие контракта! Но зато теперь я смогу тебе помочь открыть собственное дело! Так что особо не напрягайся в поисках работы, не найдешь ничего подходящего – и не надо. Присматривай лучше место для своего будущего кабинета модного психолога. А уже клиентуру я тебе подгоню, не сомневайся.

– Ты сначала фото нужное сделай, за ерунду такие деньги платить не станут.

– Это точно, – тяжело вздохнул Олежка. – Придется по свету погонять. Я, если честно, не знаю, получится ли вообще, слишком уж кретинское задание. Но – триста тысяч и карт-бланш! – Он мечтательно зажмурился. – Так что будет у тебя машина и новый счет в банке, Варька! Я из шкуры наизнанку вывернусь, а сфотографирую то, что требует заказчик.

А потом заголосил телефон.

ГЛАВА 24

Разумеется, это была возмущенная до средней степени свирепости мама. Уже половина восьмого, а детки неизвестно где застряли!

Предоставив брату убалтывать мать, я помчалась в ванную прятать следы образцово-показательной истерики. Но слишком уж я натоптала на своей физиономии, выровнять и загладить все не получилось. Даже ледяной компресс не помог. Вернее, помог, но не до конца, глаза по-прежнему угрюмо прятались за веками. Но зато губы и нос приняли нормальную форму.

Пришлось срочно украшать бантиками правдоподобия версию об аллергической реакции. У меня действительно имеется в запасниках аллергия на головоногих. Нет, не на великих ученых и мыслителей, в этом плане меня тошнит от членистоногих, а аллергия у меня на всяких там осьминогов и каракатиц.

И хорошо, что только на эту резиновую невкусность, а если бы у меня случилась непереносимость шоколада, к примеру?! Ужас!

Зачем я сожрала каракатицу? А в салате она была, неосторожно мною употребленном в кафешке.

Версия так себе, поскольку мама прекрасно знает, с какой педантичностью я выспрашиваю у официантов состав незнакомых блюд. Но – новогодний вечер, наше опоздание, а главное – радость от того, что впервые за несколько лет мы празднуем вместе – все это сплоченными рядами выступило на моей стороне, не позволив Ларисе Дмитриевне произвести более тщательный допрос.

И Новый год, встреча которого еще днем казалась мне испытанием выносливости и стойкости, пришел так, как приходил только в детстве: волшебно, укутавшись в сверкающую фейерверками шубу, с санками, полными подарков. А еще – в уютном коконе домашнего тепла.

И утром первого января жизнь уже не казалась такой серой и промозглой, как накануне. Вся безысходность осталась на этом самом кануне, а здесь, сейчас – только ясный морозный день, скрип снега, предвкушение дачного веселья.

Потому что Олежка наслаждался атмосферой семейного тепла так же, как и я. Он отключил все свои телефоны и вместе с отцом мотался на рынок за мясом и другими продуктами. Потом мужчины сгоняли на дачу, протопили дом, расчистили двор, мама обзвонила всех наших знакомых, и мой двадцать восьмой день рождения прошел неожиданно весело, без унылых реплик в стиле ослика Иа.

С вкуснющими, пахнущими дымком шашлыками, с фейерверками и римскими свечами во дворе, с катанием на санках, с валянием в снегу, с елкой на улице, с рождественскими гаданиями. У меня, между прочим, все время выходило, что в этом году я встречу свою судьбу. Ерунда, конечно, но сердце замирало от волнения. А когда во время гадания с зеркалами там, в стеклянной глубине, вдруг появился мужской силуэт и начал медленно приближаться, я позорно завизжала и, опрокинув стул, отступила на заранее заготовленные позиции – во двор, где курили мужчины. Злыдень Олежка потом еще долго хихикал и обзывал меня трусихой.

– Это же надо! – укоризненно качал головой кривляка. – Нашей дурынде повезло подключиться к астралу и наткнуться там на трансляцию будущего, а она, вместо того чтобы сфоткать суженого-ряженого на мобильник, с дурномявом выкатилась вон!

– Ага, – проворчала я, зябко поежившись (до сих пор мурашки по спине суетились, стоило вспомнить зеркальный коридор), – а вдруг выполз бы суженый в чешую ряженный? Мне гадов и так в жизни хватает, новых не надо.

В общем, все было замечательно. И в Москву я вернулась отдохнувшей, а главное – сильной, спокойной и абсолютно уверенной – все будет хорошо.

Потому что не может быть плохо, когда тебя так любят.

Затянувшиеся зимние каникулы наконец закончились, и опухшие от веселья соотечественники вышли на работу. А я принялась за поиски места, куда тоже могла бы выходить после праздников.

Олег подкинул, несмотря на мое ожесточенное сопротивление, тысячу долларов на первое время и велел вместо просмотра вакансий заняться выбором нового автомобиля, пока он разберется с накопившимися за праздники проблемами.

Под которыми, как я понимаю, подразумевалось выяснение отношений с очередной кисой, подло брошенной любовником на все праздники!

Я абсолютно не сомневалась, что кисуня вовсе не сидела унылой Аленушкой на берегу, дожидаясь своего загулявшего Иванушку-Олегушку. Типаж, предпочитаемый моим братом, такой бесполезной тратой времени не заморачивался. Там уже давно другой спонсор в койке.

Поэтому порхать по автосалонам, присматривая себе сверкающую лаком самобеглую коляску, я не стала. Отношения Олежки с деньгами строились на тех же принципах, что и у Винни-Пуха с медом.

«Мед, если есть, то его сразу нет».

Ну а если брат все же соберется купить мне машину, то какую именно – мне все равно. Дареному коню в карбюратор не смотрят.

Поскольку опыт работы у меня имелся в области полиграфии, то и вакансии менеджеров по продажам я смотрела именно в этой области.

Предложений было вполне достаточно, имелся даже некоторый выбор, и будущее стало еще симпатичнее. Я написала тщательно продуманное резюме и разослала его по наиболее солидным фирмам. А сама стала составлять список критериев, по которому я выберу место работы. Да, именно я выберу, потому что специалисты моего уровня на дороге не валяются. Они, то есть мы, вообще нигде не валяемся, мы держим себя гордо и с достоинством.

Так, что мне надо? Ну, во-первых, чтобы фирма была солидная, надежная, способная выстоять перед любыми кризисными монстрами. Во-вторых, чтобы оклад хороший и перспективы, в-третьих – чтобы добираться удобно, независимо на чем – на машине или на общественном транспорте. Предпочтение отдам той, что возле метро, но не в центре, в центре с парковкой плохо.

Раскатала, в общем, губу на полметра.

Но прошло два дня, три, пять, неделя – ни звонка, ни отклика по электронной почте. Ни-че-го. Словно и не отправляла я резюме.

Пришлось снять с головы корону, пристроив ее рядом, на столе, и самой обзвонить выбранные мною фирмы, вежливо интересуясь – получали ли они мое резюме?

Получили. Все. И везде одно и то же – вежливый, но категорический отказ. «Вы нам не подходите».

В первый раз я ничего выяснять не стала, легкомысленно решив, что не эта контора – так другая. Но когда ситуация начала повторяться с постоянством шизофреника, я решила все же поинтересоваться – почему? Как может оказаться невостребованным специалист с таким опытом, когда в менеджеры по продажам чаще всего берут вообще без какого-либо стажа работы в этой области! Практически с улицы.

И дама, кадровик одной крупной типографии, сообщила мне, что им поступила информация о моей ненадежности и аморальном поведении. Откуда? Да какая вам разница, милочка, откуда. Мир полиграфии не так уж и велик, все друг друга знают.

Вот так. Олег оказался прав – мой бывший босс плюнул мне вслед. Да еще как!

Пришлось окончательно убрать корону на антресоли и разослать резюме во все фирмы, где требовался менеджер по продажам. Откликнулись только самые левые, из тех, что берут всех, не глядя, якобы на испытательный срок, грузят самой черной и неквалифицированной работой, а потом объявляют – не справились – и контракт не заключают. Хорошо, если деньги заплатят, а то можно и просто так поработать на чужого дядю.

К концу января ситуация выглядела преотвратно, сузившись до глобального ануса. Деньги, оставленные братом, таяли, словно снег в марте, и пришлось перейти на режим жесткой экономии.

Да еще и сам Олежка куда-то запропастился. Вот уже больше двух недель он не звонил ни мне, ни родителям, и мама постепенно начинала сходить с ума. Потому что телефон Олега Ярцева был отключен, дома никого не было – во всяком случае, домашний телефон ныл длинными гудками, а на звонок в дверь реагировала лишь тишина. Папа Коля, поехавший к сыну, давил кнопку дверного звонка так долго, что из соседней квартиры выглянула возмущенная соседка и сообщила настырному типу, что Олега нет и не было уже с неделю.

Уехать на свою фотоохоту, не предупредив родителей, он не мог. Во всяком случае, прежде никогда такого не случалось.

И мама с папой принялись обзванивать больницы и морги. Безрезультатно.

Трудоустройство мое, депрессивно ворча, вынуждено было на время уступить место лидера беспокойству за брата.

И я, не доверяя заморенным теткам, работающим на справке в больнице, решила объехать их (больницы, а не теток) сама. А вдруг Олег попал туда без документов, к тому же, не дай бог, находится сейчас без сознания? Или память потерял, как бы сериально это не выглядело? Он же носится на своем джипе, словно пилот «Формулы-1» на болиде, а дороги наши, мягко говоря, отличаются от гоночной трассы, особенно зимой.

Для начала я через знакомых сделала запрос в ГИБДД – не попадал ли автомобиль брата в аварию? Нет, не попадал.

Ну что же, поедем по больницам. И прежде всего, разумеется, в Склиф.

За три дня я объехала около двух десятков больниц, хорошо, что папа Коля разрешил мне взять свой автомобиль. Он бы поездил со мной, но маме он был нужен гораздо больше – мамуся совсем расклеилась.

Конечно, было бы проще обзванивать больницы на предмет наличия безымянных пациентов, но – те же задолбанные тетки в справке, не верю я им.

Глупо, наверное, понимаю, но только личный визит, во время которого я ставила на уши дежурный персонал посещаемой мной клиники, добиваясь личного осмотра всех безымянных мужчин, находившихся в данный момент среди пациентов.

В двадцать девятой по счету мне сказали, что похожий по приметам молодой мужчина действительно был у них, доставлен «Скорой» с улицы, жестоко избитым, без документов. Находился в реанимации, в тяжелом состоянии, а сегодня утром его забрали.

– Кто? – выдохнула я. – Зачем?

– Кто – не знаю, – пожала могучими плечами тетенька в тесном ей белом халате. – Перевели его в дорогущую частную клинику, там, говорят, лучшие врачи и оборудование, не то что наша больничка.

– Послушайте, но ведь если кто-то озаботился судьбой пациента, значит, его личность каким-то образом удалось установить?!

– Ну да, – зевнула тетя. – Он вчера в сознание пришел, назвал свое имя, а у нас запрос лежал на… – она наклонилась над какой-то бумагой, – о, Олега Ярцева, вот главврач и позвонил по указанному в запросе номеру.

– Но почему не позвонили родным?

– А я откуда знаю? – По флегматичности и габаритам мадам смело могла бы посоревноваться с бегемотом. – Мне начальство не докладывает!

– Немедленно отвечайте, где мой брат, – процедила я, еле сдерживаясь, – иначе я на вас прессу натравлю – похищение людей и все такое!

– А вот прессу не надо, – прозвучал за спиной вкрадчивый голос.

ГЛАВА 25

Возможно, говоривший ожидал кенгуриного прыжка и заполошного визга, приблизившись так тихо, но моя нервная система – штука закаленная, я подпрыгну, если только внезапный пендель получу.

Я медленно повернулась и, слегка приподняв бровь (левую, правая у меня не поднимается в одиночку, только вместе с напарницей), холодно осведомилась:

– А вы, собственно, кто такой? Кроме того, что вы любитель ходить на… – Я взглянула на ноги мужчины. – Странно, но это туфли.

– Что же тут странного? – слегка офонарел молодой, лет тридцати, мужчина, чьи голубые глаза и светлые, почти белые волосы абсолютно не гармонировали с типично кавказским типом внешности. – То, что туфли, а не сапоги – так я на машине, мне снегоходы ни к чему.

– Странно, что вы не на пуантах, как можно было ожидать.

– Пуанты?! – глаза подошедшего слегка разъехались.

– А на чем еще можно подойти так бесшумно? Если только не сделать это намеренно, чтобы услышать как можно больше из чужого разговора. Вы не из тайной канцелярии, любезный? И что вам за дело до моих разборок с данным лечебным учреждением?

– На какой из вопросов ответить сначала? – усмехнулся мужчина.

– На самый первый.

– Насчет пуантов?

– Насчет вашей идентификации.

– Позвольте представиться… – церемонно кивнул он, но тут заметил заткнувшую собой справочное окошко тетю-бегемотю, подхватил меня под локоть и вежливо отвел в сторону. – Здесь мы сможем беседовать свободно. Так вот, меня зовут Анатолий Вахтангович Кипиани, а вас, милая леди?

– Варвара Николаевна Ярцева. – И-эх, сейчас бы пенсне сюда, дабы высокомерно и чуточку презрительно осмотреть сквозь него блондинистого грузина с головы до ног.

– Ярцева? – почему-то обрадовался тип. – Да еще и Николаевна? Так вы сестра Олега?

– Допустим, – насторожилась я. – А что вы знаете о его исчезновении из больницы?

– Не было никакого исчезновения, просто мой босс распорядился перевести вашего брата в клинику своего друга, там и уход получше, и аппаратура посовременнее. Да и с лекарствами проблем нет. Нам надо, чтобы Олег как можно скорее поправился.

– И вовсе не из-за человеколюбия, как я понимаю, так? Скорее всего, ваш босс – тот самый неведомый заказчик, пообещавший моему брату фантастическое вознаграждение всего лишь за фотографию.

– Неведомый – это хорошо, – улыбнулся Анатолий Вахтангович Кипиани. – Это правильно. Значит, условия контракта ваш брат соблюдать умеет. А в чем именно состоит его задание, он тоже не рассказал?

– Тоже, – буркнула я, не разделяя радости собеседника. – Он только сумму гонорара озвучил, и все.

– Ну, это не запрещено. Цены бы вашему брату не было, – досадливо поморщился блондин, – не будь он таким разгильдяем по жизни.

– А что с ним произошло? Мы все больницы и морги обзвонили, мать там с ума сходит, а местные деятели, вместо того чтобы сообщить родным, спешат поставить в известность посторонних людей!

– Потому что посторонние люди разослали по всем больницам запрос. И пообещали вознаграждение за информацию. Что же касается звонка вам – к сожалению, Олег еще слишком слаб, он смог назвать только свое имя. Но ничего, в нашей клинике его поставят на ноги гораздо быстрее. Думаю, к концу февраля ваш брат будет совершенно здоров.

– Но что с ним произошло? И почему вы искали его?

– Я пока знаю не больше вашего: Олега нашли в одном из переулков в районе Тверской, избитого, без документов, без верхней одежды. Он едва не замерз там, но, на его счастье, домой поздно возвращался один из жильцов ближайшего дома, этот парень и нашел Олега.

– Я хочу его видеть. – Больше всего я хотела сейчас, если честно, плакать, но это потом, дома, когда отпустит, а сейчас я нужна брату. Я чувствую это, знаю. – Немедленно.

– Не смотрите на меня так угрожающе, – поднял ладони Анатолий, – я вовсе не собираюсь вам препятствовать. Я даже рад, что встретил вас здесь, вернулся-то я случайно, вещи Олега мы забыли забрать, он очень о каких-то часах переживал.

– Не о каких-то, а о «Командирских», – тихо произнесла я. – Это отцовские, папа Коля их Олегу на день рождения подарил, когда брату восемнадцать исполнилось.

– Надо же, – как-то странно взглянул на меня Кипиани, – какое совпадение.

– Совпадение?

– А, неважно. Ну что, едем?

– Вы дорогу объясните, я сама доберусь, я на машине.

– Придется вам машину здесь оставить, без меня вы потеряетесь. За автомобиль не волнуйтесь, мы потом пригоним его, куда скажете.

Ну и ладно, путешествовать в роскошном, пахнувшем новой кожей салоне «Порше» гораздо приятнее, чем в воняющей бензином любимице папы Коли, в которой еще и печка еле фурычит.

По дороге я позвонила домой, вернув к жизни родителей. Да, пусть Олежка избит, пусть он в больнице, но главное – он нашелся, он жив!

Неведомый босс Анатолия оказался настолько любезен, что выслал за мамой и папой машину, так что к братишке мы пришли все вместе.

Увидев мумию из бинтов, мало похожую на веселого, здорового, сильного Олега, каким он был с нами на даче, мама, разумеется, не смогла удержаться от слез. Мне, если честно, тоже хотелось плакать, очень хотелось, до зуда в переносице хотелось, но – нельзя. Здесь нельзя, надо было поддержать маму, успокоить ее, отвлечь, а если получится – и развеселить. Тем более что Олежка был в сознании, хоть и слаб. Но он старательно поддерживал меня, даже шутить пытался, лишь бы мама не плакала, а отец не бледнел так страшно, до синевы.

Расспрашивать Олега, кто сотворил с ним такое, мы не стали. Видно было, что эта тема ему неприятна, а сил у нашего парня и так было с нос колибри.

Я смеялась, несла всякую чушь (а чуши очень нравится, когда ее носят), отвлекая маму, а перед глазами все время дрожала одна и та же картина – темный двор, переполненные мусорные контейнеры, насыпанный дворниками снежный сугроб, серый от грязи, он тает от потеков густой горячей крови, вытекающей из искореженного тела. Олежкиного тела.

В горле вдруг вспух комок, стало трудно дышать, сил сдерживать рвущийся наружу поток слез практически не осталось, и я, скорчив смешную гримаску, шепнула, что хочу в туалет.

И, не видя перед собой никого и ничего из-за прорвавшейся соленой пелены, выбежала вон. Надеюсь, они не заметят, что я не пошла в санузел, находившийся в палате брата.

Кажется, я едва не сбила с ног какого-то высокого мужчину, извинилась и, зажимая рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос, буквально скатилась вниз по лестнице. Дальше, дальше, на выход, туда, где никого нет, где можно наплакаться вволю и даже избить снег. И руками, и ногами. А потом умыться в этом снегу и вернуться обратно, уже улыбаясь.

И плевать, что опухла опять от рева, маме с отцом сейчас не до моей внешности.

Клиника и на самом деле оказалась очень хорошей, здесь трудились не рвачи, как можно было бы ожидать от коммерческой медицины, а врачи. Хорошие врачи. Можно сказать – лучшие.

Так что Олежка наш встал с кровати уже через неделю, через две – бегал покурить на улицу, прячась от врачей, а к концу февраля был, как и обещал Кипиани, абсолютно здоров.

Кем был тот неведомый благодетель, мы так и не узнали, весь медицинский персонал клиники держался стойко, выведать имя босса Анатолия не удалось никому.

Брат, разумеется, знал, но молчал. Лишь загадочно улыбался и шевелил бровями.

Сейчас он меньше всего был похож на того мегамачо, каким был в новогоднюю ночь: роскошную шевелюру пришлось сбрить, когда накладывали швы на раны, загар сошел, уступив место больничной бледности. Причем бледность – это уже хорошо, первое время физиономия Олега была фиолетово-желтой от синяков.

Кстати, он так и не сказал, кто его убивал. Уверял, что ничего не помнит, но по глазам я видела – все помнит. И ему больно от этих воспоминаний.

Уголовное дело по факту избиения Олега Ярцева было переведено в разряд висяков, но, как оказалось, не для всех.

В день выписки брата из больницы мне позвонил Анатолий. Впервые, кстати, за все время, с той нашей встречи в больнице мы больше ни разу не пересекались. И вдруг – на тебе, звонит.

– Варвара Николаевна, здравствуйте, это Анатолий.

– Здравствуйте, Вахтангович.

– Намек понял. Варвара, не могли бы вы приехать сегодня в квартиру брата?

– Могла бы, – хмыкнула я, – и, собственно, собиралась, Олег ведь сегодня выписывается, мы с отцом его встречать…

– Не надо, – не очень вежливо прервал меня Кипиани. – Олега домой привезу я, вашему отцу уже позвонили, он в курсе. А вы, будьте добры, постарайтесь быть на квартире брата в три часа дня.

– Не буду! – возмутилась я.

– Чего не будете?

– Доброй не буду! С какой это стати вы мне приказываете?

– Я вам не приказываю, я вам рекомендую, – спокойно поправил Анатолий. – Это в ваших интересах, поверьте. И в интересах вашего брата тоже. Вы ведь еще не нашли работу, верно? Черная метка, брошенная вашим бывшим шефом, по-прежнему мешает вам жить?

– Вам-то что за дело?

– Правильный ответ. Вот если бы вы спросили: «А откуда вы знаете?» – мой босс мог бы усомниться в своем решении.

– Каком?

– Он хочет предложить вам работу.

ГЛАВА 26

Гордо вопить, что мне не нужны подачки, я не стала. Нужны. Вернее, нужна – работа. Хорошо оплачиваемая, желательно. Потому что денег не осталось совсем, приходилось одалживать у родителей. А для этого – признаться, что я уволилась.

Правда, настоящей причины своего поступка я озвучивать не стала, объяснив увольнение несчастьем с братом. Невозможно ведь совмещать жесткий график работы и постоянные отлучки в больницу, вот.

Продажу машины пока удавалось скрывать – ремонт оказался сложным, затянулся на неопределенное время.

В общем, ситуация выглядела (и не только выглядела, но и была) препаршивой. Деньги Олежки давно закончились, хотя, если бы я с самого начала могла предположить очередную подлость от своего бывшего руководства, с ходу ввела бы режим жесткой экономии. И тогда тысячу долларов можно было бы растянуть на гораздо больший срок.

Но увы – сослагательное наклонение в нашей жизни не приветствуется.

Поэтому к концу зимы я не просто наблюдала приближение ануса, я давно уже сидела в нем. Денег не было. Вообще. Работы – тоже. Потому что мой опыт в полиграфии совершенно не нужен был в других видах деятельности, где я была на уровне девочки с улицы.

Но – кушать надо, за квартиру платить надо (хотя мама предлагала поселиться пока у них, а мою однушку сдавать, но этот вариант был самым крайним), поэтому я решила снова начать с нуля. И буквально за день до звонка Анатолия сходила на собеседование в небольшую фирмочку, торгующую всякой галантереей: нитки, иголки, фурнитура и прочая нужная мелочовка. Меня, разумеется, готовы были принять, но оклад предложили такой, что его едва хватало на оплату коммуналки и на хлеб с кефиром.

Ну и ладно, зато не буду клянчить у родителей. А от кефира стану очень стройной и со своего привычного сорок шестого размера перейду на сорок второй. И солидный автомобиль мне уже не понадобится, вполне сойдет и велосипед «Орленок».

В общем, с понедельника я могла выходить на работу. Но парить в пузырящихся облаках эйфории почему-то не хотелось. Совсем.

И вдруг – это предложение. От загадочного олигарха (а кто еще может предложить треть миллиона долларов за какую-то фотографию, будь она хоть трижды редкой?), который до сих пор был для меня мистером Инкогнито.

Вот из одного любопытства пойду на встречу! Потому что насчет работы я очень сомневаюсь – зачем богатею менеджер по продажам? Или ему понадобился психолог? Судя по словам Анатолия, обо мне собирали информацию, наводили справки.

Оживившееся воображение немедленно показало наведенный ствол автомата вместо справки. Что, мандражируем? С подсознанием скорешились, которое упорно не желает связываться с олигархом, поскольку большие деньги тащат за собой, как правило, и большие проблемы.

Ну и пусть. Я ведь умудрилась спровоцировать лавину проблем и не имея больших денег, мне ли бояться?

Но все-таки – зачем я ему понадобилась?

Уж точно не из-за красивых глаз, я с того злосчастного корпоратива больше ни разу не красилась, а запасть на блеклую, опухшую от слез девицу может только слепой.

Ладно, разберемся. А пока – испеку пирог для Олежки, наш, семейный, фирменный. С яблоками и корицей. Брат его просто обожает, когда он за столом – от пирога остаются только крошки. И запах.

Вот и побалую нашего бестолковкина, в клинике, конечно, кормили гораздо лучше, чем в муниципальных больницах, но тоже исключительно диетическим. И строго следили, чтобы родственники не приносили ничего запрещенного: колбасы, чипсов, выпечки.

Так что Олежа наш совсем заскучал без домашней пищи.

Я все успела – и пирог испечь, и подготовиться к встрече с мистером Инкогнито. Брючный костюм, очки, чуть тронутые помадой губы – все, как обычно. Строго, собранно, деловито. Вот только волосы сегодня вели себя совершенно негодяйским образом – пушились и категорически отказывались утягиваться в гладкую прическу. А нечего было шампунь менять.

Сопя и непотребно для приличной барышни выражаясь, я сражалась с непокорными прядями, нервно поглядывая на часы – уже начало третьего, а мне еще добираться своим ходом с пирогом в обнимку.

И тут заблямкал мобильник – снова Анатолий. Неужели отбой?

– Алло, Варвара? Вы еще дома?

– Да. А что, все отменяется?

– Ну почему же, нет, конечно. Просто за вами отправили машину, водитель отзвонился – он уже у вашего подъезда.

– Даже так?

– Мой босс заботится о своих сотрудниках.

– Но я ведь еще не согласилась!

– Да куда вы денетесь, – хмыкнул Кипиани.

– Куда угодно! – разозлилась я. – И вообще…

– Не горячитесь, спускайтесь лучше вниз, серебристая «Тойота Камри», водителя зовут Сергей.

И он отключился. А я старательно подбрасывала дрова злости в вялый костерок возмущения – ай-ай-ай, мною посмели командовать!

Но дрова гореть не собирались, потому что было, если честно, очень даже приятно. И неожиданно – мой прежний шеф никогда не заморачивался такой ерундой, как удобство и комфорт персонала.

Подхватив аккуратно упакованный в пергаментную бумагу и пуховый платок (чтобы не остыл) пирог, я выбежала из квартиры и только потом обнаружила, что рванула без шубы и в домашних тапочках. Ишь, разволновалась, о прическе забыла, заплела кое-как пушистую косу и помчалась, пылая щеками!

Пришлось возвращаться, одеваться-обуваться, смотреть на себя в зеркало, показывать язык – глупости не глупости, а не помешает, и только потом нести себя и пирог к машине.

Серебристый автомобиль действительно гордо сверкал отполированными боками у самого подъезда. А вот интересно, как он умудрился остаться чистым в февральскую слякоть? С вертикальным взлетом, что ли?

Судя по плавности хода – на воздушной подушке.

К дому Олега меня доставили в четырнадцать пятьдесят семь, но к самому подъезду не подвезли, место там занял вальяжный «Бентли» золотисто-шоколадного цвета. Возле автомобиля и у подъезда топтались – нет, не любопытствующие старушки, двор вообще словно вымер – несколько подтянутых мужчин в костюмах и черных кожаных куртках. Грамотный подбор секьюрити, ничего не скажешь, не привычные медлительные качки с широкими складчатыми затылками, а гибкие, опасные, явно очень профессиональные спецы.

Один из которых, заметив в моих руках непонятный, а значит – подозрительный сверток, ртутью перекатился в мою сторону и вежливо поинтересовался:

– Вы не могли бы показать, что у вас там?

– Где именно? – В ход опять пошла все та же левая бровь. – Да вы охальник, милейший! Какое вам дело, что у меня ТАМ?

– Я имел в виду сверток, – невозмутимо уточнил секьюрити, шуганув мелькнувшую в глубине глаз смешинку.

– Все равно не покажу.

– Почему?

– Права человека и все такое. Еще и характер ни к черту.

– Но тогда я не могу пропустить вас.

– И не надо. – Я пожала плечами и повернулась, чтобы уходить.

В этот момент из подъезда вышел Анатолий и направился к нам:

– Максим, что у вас тут происходит?

– Меня не пускают, – наябедничала я, – и я ухожу.

– Почему не пускают?

– Потому что она отказывается показать, что в свертке, – спокойно пояснил охранник. – А по инструкции я не имею права…

– Молодец, садись, пять, – усмехнулся Кипиани. – Инструкцию выучил. Идемте, Варвара.

– А он не укусит? – Я опасливо прижала пирог к груди и боком обошла Максима, который уже с трудом сдерживал улыбку. – Вон, какие глаза голодные.

– У вас есть что кусать?

– Может быть, – ах, я вся такая загадочная, противоречивая вся!

Борьба за пирог совершенно расслабила и успокоила меня, и в квартиру брата я буквально влетела, радостно вопя:

– Олежка, посмотри, что я тебе принесла! На него охрана твоего босса покушалась, он их не кормит, похоже! Чуть отбилась!

– Чего шумишь, чумичка! – рассмеялся появившийся в прихожей брат. – Тут, знаешь ли, приличные люди собрались…

– Которые очень даже неплохо кормят своих подчиненных, – низкий, бархатный голос с легкой хрипотцой, от которого сердце вдруг бухнуло и замерло.

Но я ведь девушка собранная, психолог опять же, и вообще – мне не шестнадцать, чтобы в обморок падать от одного голоса. Надо еще поглядеть на владельца этого голоса, небось лысый обрюзглый тип с мешками под глазами, акульей улыбкой и волосатой тушей.

А вот и не угадала.

Прислонившись плечом к дверному косяку, на меня с вовсе даже не акульей, а вполне человеческой улыбкой смотрел… смотрел…

Приплыли, Варвара Николаевна.

Он не был красавцем, этот мужчина лет сорока, вовсе нет. Высокий, худощавый, но под тонким кашемиром джемпера угадывались тренированные мышцы, пепельные волосы очень коротко подстрижены, открывая высокий лоб. Черты лица совсем неправильные, резкие, он очень похож на актера Александра Дедюшко, погибшего в автокатастрофе, – тот же типаж. Голубые холодные глаза, замерзшие, судя по всему, очень давно, еле заметный шрам над правой бровью, рукава джемпера подтянуты вверх, открывая сильные руки великолепной лепки.

Ничего особенного, мужик как мужик. Но почему так хочется ощутить на своей коже прикосновение этих рук? И чтобы глаза, льдинками застывшие за длиннющими ресницами, оттаяли, осветившись нежностью? А твердые губы прошептали что-то ласковое…

Очнись, дура! И проверь, не затекла ли слюной!

К счастью, того, что Варвара Ярцева на мгновение превратилась в желе, никто не заметил. Надеюсь. Олежка уже шуршал пергаментом, разворачивая пирог, и спустя несколько секунд тесную прихожую заполнил аромат яблок и корицы.

– Варька! – восхищенно завопил брат. – Ты чудо! Мартин, посмотрите, что моя сеструха принесла! Это же наш семейный пирог! Яблочный, с корицей!

ГЛАВА 27

Мужчина внезапно странно дернулся, словно от небольшого удара током, лед в глазах на мгновение треснул, выпустив на волю растерянность. Но лишь на мгновение. А потом трещина затянулась, и все с той вежливой улыбкой он произнес:

– Понимаю, ты после болезни, Олег, но все же вспомни обязанности хозяина дома и представь нас.

– А чего вас представлять, вы уже оба здесь, ничего придумывать не надо, – хмыкнул Олежка, с удовольствием втягивая ноздрями аромат выпечки. – Это вот – моя сестра, Варя…

– Варвара Николаевна, – буркнула я, проклиная себя за ненакрашенность.

Вот была бы в образе, тогда этот тип не разглядывал бы меня с интересом покупателя мебели, словно табуретку какую! Да он бы… А я бы…

Все, Варька, угомонись сейчас же! Что за бунт гормонов!

И немедленно прекрати пялиться на надключичную ямочку мужика, которую так хочется поцеловать, провести губами по сильной шее…

Да что ж такое-то!

– А это, – продолжил тем временем Олег, – Мартин Игоревич Пименов, мой заказчик. И спаситель. И вообще, нормальный мужик.

– Таких характеристик мне давно не давали, – усмехнулся Пименов. – Порадовал. Ну что же, Варвара Николаевна, рад встрече. Хотя она не первая, между прочим.

– Что-то не припомню, когда я последний раз была в Давосе, – пожала плечами я, снимая шубу. – Да и вы вряд ли захаживаете на оптушку в Люблине.

Молодец, Варька, голос спокойный, не дрожит, глаза за очками удачно прячутся, фиг он что прочитает за бликующими стеклами. А почитать там есть что.

Господи, Пименов! Один из самых молодых олигархов России! И ничего удивительного в том, что я его не узнала, нет. Мартин Пименов не любит внимания к своей персоне, и порой довольно жестко реагирует на настырность папарацци. Вернее, не он сам, а его охрана. Поэтому фотографиями олигарха газеты и журналы вовсе не утыканы, публичность и Пименов – чаще всего взаимоисключающие понятия.

Да и я совершенно не интересуюсь обитателями другой планеты. Зачем? Все равно наши пути никогда не пересекутся, мы существуем в разных плоскостях, а желание подглядывать в щелочку за известными людьми чисто позырить у меня полностью атрофировалось за ненадобностью.

И о Пименове я наслышана исключительно благодаря недавнему скандалу, связанному с каким-то кретинским пари. Где-то в начале декабря пресса буквально взорвалась публикациями на эту тему, телевизионные каналы тоже не отставали, без конца муссируя пьяную выходку олигарха.

Ну точно, вспомнила! Там как раз речь шла о фотографии, которую должен представить Пименов! Фотографии призрака! Это показалось мне тогда особенно дурацким – детский сад какой-то, честное слово! Взрослый вроде мужик, сделавший огромное состояние практически с нуля, – и так вляпаться.

А не будет фото – придется одному из самых завидных женихов страны жениться на проституточного вида девице, на которой, если верить тем же папарацци, перебывало почти все мужское население столицы.

Теперь понятно, откуда взялась цифра триста тысяч долларов.

Я скинула сапожки и босиком прошлепала следом за братом на кухню, Пименов с помощником направились следом.

И на девяти квадратных метрах сразу стало очень тесно.

– А виделись мы с вами, Варвара Николаевна, – продолжил олигарх, – в клинике, где лежал ваш брат. В тот день, когда вы пришли к нему в первый раз. Вы едва меня с ног не сбили, так спешили куда-то.

Точно, было. Когда я в слезах и соплях выскочила из палаты. М-да, совсем грустно. Я ведь, когда плачу, еще плоше становлюсь. Как, впрочем, и все люди.

– Возможно, – кивнула я, забирая у брата пирог, – не припоминаю. Олежка, дай сюда, бессовестный! Кто же кусает весь пирог!

– Я, – расплылся в довольной улыбке поросенок. – Вкусно очень.

– Воду поставь греться для чая, разгильдяй. Или вы кофе будете? – невыносимо светским тоном поинтересовалась я, в этот раз сожалея не о пенсне, а о парандже.

Гораздо комфортнее, знаете ли, себя чувствуешь, когда твоя бесцветная физиономия спрятана от глаз самого лучшего в мире мужчины. Того самого, которого ждала все эти годы.

И дождалась. С таким же успехом можно было влюбиться в Джонни Деппа, к примеру. Где он, а где я.

Влюбиться?! Ты что сейчас сказала?

Увы. Варвара Ярцева, не очень юная девица двадцати восьми лет от роду, с первого взгляда, с первого слова незнакомого мужчины пропала. А раньше искренне хихикала над подобными историями.

Ничего, мы, психологи, народ ученый, справимся. Препарируем это чувство по всем правилам науки, разделим на составляющие, потом все эти составляющие оценим трезво и непредвзято, рассмотрим под микроскопом, и – вуаля! Никакой любви.

– Я буду пить чай, – улыбнулся Пименов, усаживаясь на табуретку. – С пирогом.

Показалось или он действительно зажмурился от предвкушения? Не-е-ет, все же показалось, тоже мне, удовольствие для олигарха, привыкшего к изысканнейшей кухне, – яблочный пирог с корицей.

– А пока Олег по праву хозяина будет заниматься чаем, мы с вами поговорим о деле, ради которого я вас сюда пригласил. – Мартин кивком указал на табуретку рядом с собой. – Анатолий, а ты помоги с чаем.

– А можно с кофе?

– Чего ты меня спрашиваешь, ты хозяина спрашивай.

– Разумеется, можно, – фыркнул Олег. – Если вы, конечно, пьете «Лаваццу».

– Мы все пьем, даже ячменный, когда ничего другого нет, – подмигнул ему Анатолий.

Я ж совсем не грациозно, споткнувшись о ногу Пименова, плюхнулась на указанное место, едва не опрокинув его (место) на пол. Но Мартин поддержал меня под локоть, возвращая равновесие.

И теперь дернулась я, ощутив разряд тока, мгновенно распространившийся от локтя по всему телу. Дыхание перехватило, сердце снова пустилось вскачь.

И я разозлилась. На себя, на него, на весь мир.

А разозлившись – успокоилась.

– И зачем я вам понадобилась? – Я сложила ладони ковшиком, водрузила в ковшик подбородок, оперлась локтями о стол и выжидающе взглянула на мужчину. – Сыграть роль призрака на фотографии? Не получится – и габариты не те, и не прозрачная я вовсе. Бесцветная – да, но не прозрачная.

– Эк вы себя, – покачал головой Пименов, – не щадите совсем.

– Я реалистка.

– Да кокетка она, – встрял Олег. – Вы бы, Мартин, видели, как…

– Олежка! – брякнула металлом я. – Не мешай, будь так любезен. Так вот, Мартин Игоревич…

– Лучше просто Мартин. – По льду глаз со свистом пронеслось что-то похожее на интерес. – А я, если позволите, буду звать вас Варей. Можно?

– Понимаю, – кивнула я, придушив оживившуюся надежду, – так короче. Можно.

– Спасибо. Что же касается моего предложения… – Пименов на секунду прервался, принимая из рук Олега тарелочку с куском пирога. – М-м-м, вкусно как пахнет! Это вы сами пекли?

– Да.

– Супер. Но вернемся к делу. Судя по вашим репликам, вы в курсе моей проблемы и догадались, чего я хочу от вашего брата и за что плачу такие деньги.

– Это как раз несложно, но я по-прежнему не понимаю, при чем тут я?

– А при том. Ваш брат, безусловно, гениальнейший фотограф, один из лучших в мире…

– Да, я такой! – скромно подтвердил Олег, расставляя перед нами чашки с чаем.

– Но он, увы, редкостный шалопай и безответственный человек.

– И такой тоже, – почесал затылок шалопай, забавно сморщившись.

– А как вы это поняли? – заинтересовалась я. – Мы-то его всю жизнь знаем, а вы?

– А я имел неосторожность выдать господину Ярцеву крупный аванс, из-за которого господин Ярцев едва не отъехал на тот свет. Вернее, не только из-за денег, они просто послужили приманкой для одной жадной до баксов щучки. А саму щучку науськал… впрочем, это не суть важно.

– Вот с этого момента поподробнее, пожалуйста. Мы ведь до сих пор не знаем, что произошло.

– Все очень банально. Ваш брат, как и положено разгильдяю, поперся с набитыми деньгами карманами в ночной клуб. Ему, видите ли, срочно понадобилось снять девушку вместо подло бросившей его предательницы.

– Не совсем так, – буркнул Олег, отхлебнув чай. – Просто Милка…

– Милка у нас кто?

– Моя бывшая.

– Понятно. И что Милка?

– Она, пока я был с семьей, завела себе престарелого папика, но зато с большим кошельком. Я ведь ей не сказал ничего о новом заказе, и она думала, что у меня деньги кончились. Вот и поспешила сменить любовника. Да еще и передо мной своей добычей похвастаться. Позвонила и ехидно сообщила, в какой клубешник они с папиком придут. Пригласила, метелка крашеная, с ними посидеть, за счет ее хахаля! Ну, я и нагрянул туда с деньгами. Видели бы вы, как Милку перекосило, когда я баксы из кармана пачками доставал!

– А вы спрашиваете – откуда я знаю, что ваш брат шалопай, – усмехнулся Мартин. – Его самым примитивным образом спровоцировали, выманили из дома с деньгами, а потом натравили местный криминал. Дружище, Милку мы не видели, а вот твое полумертвое тело, на котором не было живого места, имели сомнительное удовольствие наблюдать. Сначала ты пил с друзьями почти неделю, возмущенный неспортивным поведением подруги, потом пошел доказывать ей, как она не права, а в итоге едва не сорвал наш контракт! Кстати, тех, кто тебя бил, мои парни нашли. И знаешь, кто их науськал?

– Знаю, – помрачнел Олег. – Я их видел там, в переулке. Они прошли мимо, когда меня били. И Милка смеялась…

– Кто – они? – прошептала я.

– Та самая Милка, она же Людмила Паничкина, и ее новый партнер по койке, – желваки на лице Мартина дернулись, а глаза из голубых превратились в стальные, – Степан Петрович Кругликов.

– Но почему вы говорите об этом так спокойно! – возмутилась я. – Надо в милицию сообщить! Или этот Кругликов настолько крут, что милиция его не пугает?

– И это тоже. Да и доказательств никаких нет. Слова отморозков против слов весьма уважаемого человека. Но я-то знаю, что господин Кругликов сблизился с Паничкиной не просто так. Он узнал, кого я нанял для того, чтобы выиграть пари, и решил вывести вашего брата из игры.

– Значит, этот самый Кругликов и есть ваш будущий тесть?

– Этого не будет никогда. – Шрам на лице Пименова побагровел. – Теперь я знаю, на что способен Степан Петрович, и буду готов.

– А почему вы просто не сменили фотографа, почему вытаскивали моего брата? Ведь упущено драгоценное время!

– Во-первых, ваш брат действительно лучший, а во-вторых – в том, что с ним произошло, есть немалая доля моей вины. Олега ведь не просто ограбили, его хотели убить. Или, в крайнем случае, искалечить. Теперь по существу, Варя.

– По существу чего? – ненависть к неизвестному мне типу, готовому ради выгодного брака своей б…ой дочушки убивать, вытеснила все остальные чувства. А заодно – и память.

– Итак, есть очень талантливый фотограф, но при этом совершенно безалаберный и неорганизованный человек Олег Ярцев. У меня с господином Ярцевым контракт на внушительную сумму, но гарантий, что упомянутый господин не вляпается в очередную глупость, у меня нет. А гарантии мне нужны. И я предлагаю вам, Варя, стать личным секретарем, компаньоном вашего брата, сопровождая его во всех поездках и не позволяя ему отвлекаться на ерунду. Гонорар – сто тысяч долларов. Причем в вашем случае – независимо от результата.

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 28

Бли-и-ин, хреново-то как! И фига она вчера так нажралась? Хотя нет, от обычного ужора так не выворачивает, а значит, еще и косячок употребила. Если папанька узнает, вони будет!

Альбину аж перекосило от такой перспективы. От чего ее физиономия, и в лучшее время не являвшаяся эталоном красоты, окончательно утратила человеческие черты. Больше всего это опухшее нечто напоминало сейчас чан со свинскими помоями. Остатки боевой раскраски придавали особую пикантность месиву.

Ну а смрад, старательно укутавший прелестницу со всех сторон, придавал образу «Алюша Кругликова после пробуждения» завершенность.

Весьма впечатляющую завершенность, похоже. Во всяком случае, рядом вдруг послышался испуганный всхлип, а потом – характерные звуки, знаменующие срабатывание обратной перистальтики.

– Что за?.. – простонала Альбина, с трудом поворачивая чугунный нарост на шее, у нормальных людей именуемый головой. – Ты кто?

– М-мери, – проикала абсолютно голая взлохмаченная блондинка, чей цвет волос не был натуральным.

– И какого… Мери, ты блюешь в моей постели? Че вообще ты тут делаешь?

– Я… – продолжить у девицы не получилось, очередной спазм вывернул ее практически наизнанку.

– Эй, ты че…ла?! – Куча простыней, на которую пришелся последний залп, вдруг зашевелилась, и оттуда появилась опухшая физиономия длинноволосого парня. Тоже совершенно незнакомого. – Какого… ты меня облевала, сука?! Я тя щас… Ой, ё!

Это он Алюшу разглядел. И выражение лица, на котором испуг и отвращение с визгом отнимали друг у друга пальму первенства, мадемуазель Кругликовой не понравилось. Совсем.

А когда Альбине Кругликовой что-то не нравится, она сообщает об этом сразу. Причем доступным народу языком, которым девица (ха!) владела в совершенстве.

А если слова оказываются недостаточно убедительными, в качестве дополнительных аргументов Алюша применяет пинки, пендели, затрещины и зуботычины. Что, учитывая отнюдь не хрупкое телосложение, сороковой размер ноги и внушительные ладошки с пальчиками двадцать второго размера, окончательно убеждает собеседника, насколько он (она) был не прав.

И даже способное вогнать неподготовленного человека в транс зрелище здоровенной голой фурии, чьи силиконовые груди во время разборки напоминают свихнувшихся медуз, не мешает мадемуазель Кругликовой учить всяких недопырков жизни.

Что? Она только что всю ночь протрахалась с этими недопырками? И что с того? Это еще не повод терпеть их наглые выходки и особенно – реакцию на нее, Альбину! Вот если бы они попытались доставить гостеприимной хозяйке утреннее удовольствие, чтобы хоть немного облегчить отходняк, тогда все было бы чики-пуки. Может, даже денежку какую получили за старание. И завтраком накормили бы их.

Так нет же, одна блюет при виде недавней партнерши по траху, а второй рожу кривит!

В общем, через десять минут исцарапанные и избитые любовники были выброшены за дверь в том же виде, в каком проснулись. А еще через пять минут к ним прибыли их шмотки, подвергшиеся не меньшему надругательству. Мало того, что их порвали и искромсали ножницами, так еще ими и блевоту вытирали, похоже!

Понятно, что и парень, и девица попытались оказать сопротивление, но куда этим хилым завсегдатаям ночных клубов против здоровенной разъяренной бабищи из тех, что во времена Некрасова коней на скаку останавливали.

Когда Альбина только заселилась в купленный заботливым папенькой пентхауз в элитном жилом комплексе, от соседей начали поступать жалобы, почти каждую ночь вызывался наряд милиции, все это Степану Петровичу в конце концов надоело, и он в темпе провел ремонт, обеспечив квартире дочери звукоизоляцию ночного клуба. И не только самой квартире, но и тамбуру, ведущему на лестничную клетку и к лифтам.

Так что теперь визги, крики, отборный мат, грохот и стук – обычное, между прочим, завершение очередной оргии – соседей больше не беспокоили. Как и звуки самой оргии, что бы ни вытворяла Альбина со товарищи.

Вышвырнутая парочка еще какое-то время колготилась под дверью, выкрикивая угрозы и оскорбления. Но негостеприимная хозяйка их не слышала, она отмокала в ванной.

Однако ни ванна с ароматной морской солью, ни «Алказельцер» не помогли, состояние по-прежнему было хреновым. Голова раскалывалась, мутило и штормило на девять баллов.

«А говорят, что при беременности так девять месяцев продолжается. Да ну ее на…, эту беременность! Я спиногрызов терпеть не могу, при одном виде этих вечно срущихся уродцев тошнить начинает. Но это бы ладно, нанять кучу нянек, и проблема решена. Но как быть с девятью месяцами вынашивания? А папаньке на все плевать, ему, видите ли, нужен внук, в крайнем случае – внучка. Наследник, продолжатель рода Кругликовых! Тоже мне, род! Все предки, что со стороны матери, что со стороны папаньки, всю жизнь в земле проковырялись, деревня лапотная. Папанька первый из всей своей родни из навоза вырвался, в Институт нефти и газа поступил, причем сам. Голова у Степана Петровича варит, что есть то есть».

И женился грамотно, на засидевшейся в девках дочке председателя далекого сибирского колхоза, на землях которого геологи нашли нехилое нефтяное месторождение. Да, мамашка у нас не красавица, именно в нее у дочки носяра занимал пол-лица, за что Алю в школе дразнили Руль-бабой. И телосложением, и широкой костью Альбина тоже пошла в мать. А еще, к папанькиному огромному сожалению, полным отсутствием каких-либо способностей. Мамашка школу вообще со справкой окончила, и че? Зато слушается мужа беспрекословно, скандалов не закатывает, на всех папанькиных баб внимания не обращает. И ей, Альбине, мозги не… в отличие от папули.

Чего только он не делал, чтобы хоть как-то впихнуть в дочкину голову минимальный объем знаний! Менял школы, нанимал репетиторов, орал, топал ногами, пытался применить и кнут и пряник. А когда обнаружилось, что Алюша еще и похотлива, словно мартовская кошка, с пятого класса спит с любым, кто согласится, Степан Петрович отправил наследницу в частный закрытый пансион для девочек в Швейцарию. Тоже выбрал местечко, ага.

Правда, определенный багаж знаний Альбина там приобрела. Причем не только научных. Но и тех нахваталась по ходу, даже немного немецкий с французским освоила.

Сначала папаша думал продолжить образование дочери за границей, но после некоторых, мягко говоря, не подлежащих широкой огласке событий в срочном порядке забрал Альбину домой, в Москву.

Здесь проще было разгребать кучи дерьма, с завидным постоянством организовываемые единственной наследницей.

Альбина знала, что отец давно уже махнул на нее рукой, сделав ставку на будущего внука, которого собирался растить сам. Раз уж так получилось, что других детей, кроме Альбины, не родилось (а байстрюков на стороне Кругликов плодить не собирался).

Но просто внука Степану Петровичу было мало, как и просто зятя. Ему нужен был мегазять, с хорошим набором генов, дабы улучшить породу Кругликовых, и с правильно заточенными мозгами, способными приносить миллионы на банковский счет.

Альбина поначалу смотрела на затею папаши с ухмылкой, особенно когда он объявил, КОГО выбрал в мужья своей непутевой дочуре. Офигеть, Мартин Пименов! Да за ним вон какие красули охотятся!

И не то чтобы мадемуазель Кругликова считала себя совсем уж уродиной, нет. С помощью пластики сейчас можно любой недостаток внешности исправить, так что в зеркало Алюша смотрела с удовольствием. Но ведь все знали, насколько Мартин повернут на чистоте и невинности своей будущей жены! И какой бы дурой Альбина ни была, даже ее куриных мозгов хватало на то, чтобы понять – она в списке возможных претенденток на роль мадам Пименовой даже на скамейку запасных не попадает.

И вдруг – у папаньки получилось! Он разработал поэтапный план затягивания молодого олигарха в паутину своих замыслов и четко следовал этому плану. Это же надо – фото призрака! Уржаться можно, а САМ Пименов повелся на эту туфту, как пацан.

Теперь трепыхается вот, фотографа самого лучшего нанял, пытается с крючка сорваться. Да куда ему! Ничего все равно не выйдет, можно спокойно готовиться к свадьбе.

Правда, папаня решил на всякий случай принять кое-какие меры, чтобы вывести фотографа из игры, но ей, Альбине, это казалось лишним. Тем более что фотограф оказался обалденным красавчиком, лучше бы его в койку затянуть, а не убивать. Но – отцу виднее.

Убить не получилось, однако из строя вывели надолго. Папаня уже приготовил своего фотографа, чтобы подсунуть его Пименову, когда тот начнет искать замену избитому красавчику. А в том, что Мартин обязательно будет искать такую замену, Кругликов не сомневался ни секунды. Время-то идет, часики тикают, кто же будет ждать, пока оклемается этот хваленый суперпрофи!

Но будущий зять повел себя неправильно. Он не просто не стал искать замену, он еще и устроил фотографа в лучшую клинику, где его в темпе поставили на ноги.

Так что теперь папаня занят разработкой нового плана, проигрывать пари он не собирался. Фигней мается, оставил бы красавчика в покое, не сфоткает парень никакого призрака, потому что призраков не бывает!

ГЛАВА 29

Под умиротворяющее бульканье джакузи измотанный ночными гульбищами и утренними разборками разум (вернее, его остатки) как-то незаметно отключился, и Альбина заснула. Наверное, будь у нее обычная ванна, мадемуазель Кругликова уже давно утонула бы по пьяни, но предусмотрительный отец, лично курировавший ремонт в квартире баловницы, установил в огромной ванной комнате джакузи со специальным держателем для головы. Удобная подпорка не позволяла лежавшему в суперсовременной, но все равно лоханке сползти в воду в случае отключки.

И теперь папина доча частенько придремывала во время утреннего или вечернего омовения. Обычно сладкий сон продолжался до полного остывания воды, когда погруженные в нее телеса покрывались пупырышками, делая обладательницу не очень роскошных форм похожей на тушу ощипанного страуса. Алюша просыпалась, незатейливо материлась сквозь клацанье зубов, включала горячую воду и смывала с себя пупырышки. Если в этот момент в квартире еще находилась домработница, ей обычно влетало за недосмотр: «Почему не разбудила…?!»

Но домработницы, менявшиеся в квартире мадемуазель Кругликовой лишь чуть реже, чем почетный караул у Мавзолея, обычно старались закончить все свои дела к тому моменту, когда хозяйка отбывала в ванную.

Правда, не всегда получалось, слишком уж много накапливалось этих дел. Альбина, с детства привыкшая к тому, что ее обслуживают – сначала мама, а потом домработницы, – считала это само собой разумеющимся, а потому соблюдением хоть элементарного порядка не озадачивалась в принципе. Грязное белье, колготки, джинсы, прочее тряпье она кидала там, где снимала, а после сексуальных игрищ перепачканные вещи можно было найти где угодно: начиная с люстры и заканчивая микроволновкой.

Само собой, к этому следовало добавить изгаженное постельное белье, уделанный пол, разбитую посуду, унитаз, в который попадали один раз из пяти, – в общем, за приведение квартиры в порядок после оргий единственного чада Степан Петрович обычно доплачивал.

Но и в обычные дни работы прислуге хватало, ведь Альбина, будучи вдохновенной зас…кой, в то же время требовала идеальной чистоты в квартире. И при этом вела себя совершенно по-хамски, искренне считая себя хозяйкой жизни, а тех, кто имел несчастье устроиться к ней на работу, – бесправными скотами.

Понятно, что домработницы у мадемуазель Кругликовой надолго не задерживались, даже несмотря на более чем внушительную зарплату, предлагаемую Степаном Петровичем. Чаще всего они увольнялись сами, но и хозяйка могла выгнать не слишком расторопную, на ее взгляд, тетеху.

Сейчас у Альбины маялась в прислугах очередная жертва, хохлушка Наташа. Дома, в Житомире, маму ждали трое детей, причем у младшей, трехлетней Оксаны, был ДЦП. Папа, как это довольно часто бывает, не захотел тянуть инвалида и растаял в туманной дали, а Оксане требовался специальный уход, дорогостоящие препараты, а в перспективе – операция, после которой девочка смогла бы ходить.

Вот и пришлось Наташе ехать в Москву на заработки. В агентстве по найму, куда она обратилась, как раз ломали голову – кого же еще послать в дом Альбины Кругликовой? Желающих больше не было, слух об этой милой девушке облаком смрада расползся по соответствующим агентствам столицы, и опытные домработницы не хотели идти к ней ни за какие деньги.

Оставалось надеяться только на свеженьких, неопытных, только что прибывших на заработки претенденток.

И Наташа так радовалась поначалу, встретив в агентстве самый радушный прием. А еще говорят, что москвичи наглые, гастарбайтеров за людей не считают! Как же не считают, когда вон какие вежливые, приятные люди: за стол усадили, чаем напоили, вкусными конфетами угостили и ко всему этому еще и работу с ходу предложили!

Да какую! Всего и делов-то – убирать и готовить у богатенькой капризули, а деньжищ пообещали немерено! И на жизнь своим в Житомире хватит, и на операцию за пару лет насобирать получится, ведь на еду и жилье тратиться не придется. Почему? Да потому, что работа предоставляется с жильем, в огромной квартире хозяйки есть специальная небольшая комнатка для прислуги, там даже телевизор имеется, пусть небольшой, но зато свой, смотри что хочешь.

И отец будущей хозяйки, который вел с Наташей все переговоры, очень ей понравился. Солидный такой дядечка, сразу видно – большой начальник. И вежливый при этом, да.

А когда Наташа увидела квартиру, где ей придется жить и работать, то даже слегка обалдела – словно в сериал бразильский попала! Красотища! И техники всякой суперсовременной сколько! Тут тебе и посудомоечная машина, и пылесос навороченный, и всякие там тостеры-блендеры! И стиралка-автомат!

Чего же не работать-то!

А того.

Наташа очень быстро разобралась, что к чему. И почему ее так обхаживали в агентстве, и почему отец хозяйки был так вежлив и добр…

Но деньги он платил исправно, а за уборку после оргий – в двойном размере.

А дома ждала исковерканная параличом Оксанка. Сил не было смотреть, как она тянется к игрушке сведенной ручкой и не может достать. А ведь умничка какая, все понимает, разговаривает так хорошо и хорошенькая – глаз не оторвать!

И Наташа терпела. Терпела все – грязь, оскорбления, а порой и пощечины. Первый раз хозяйка ударила прислугу по пьяни, такое уже бывало, и после этого, как правило, домработница увольнялась.

Но эта не уволилась. Вернее, собралась было, но отец снова все уладил, открыв кошелек. И Алюша поняла, что теперь можно не сдерживаться…

Она и не сдерживалась. Но особо рукоприкладством не злоупотребляла, прекрасно понимая, насколько ей повезло с этой хохлухой. Молча убирает блевотину, моет полы и посуду, меняет постельное белье, наводит идеальную чистоту, да еще и готовит классно. И не высовывается из своей конуры, когда к хозяйке приходят гости. И рот на замке держит.

Впрочем, особой нужды в молчании прислуги не было, никаких тайн, интересующих папарацци, она все равно открыть не смогла бы, поскольку тайн у Альбины не было.

Почти не было. Во всяком случае, здесь, в Москве. Девушка жила открыто, своих увлечений и развлечений не прятала, о ее разгульной жизни кто только не писал. Потом интерес к светской шлюшке поутих, пока папанька не затеял всю эту историю с Мартином.

И теперь за каждым шагом, за каждой выходкой Альбины Кругликовой снова следили, а домработнице предлагали внушительные суммы за установку, к примеру, крохотных видеокамер в спальне хозяйки.

Но Наташа держалась стойко. И вовсе не потому, что была предана мадемуазель Кругликовой, нет. Денег, предложенных ей папарацци, вполне хватило бы на операцию Оксане, но…

Наташа имела сомнительное удовольствие узнать, что Степан Петрович вовсе не такой милый и вежливый, каким показался в начале их знакомства.

Когда началась вся эта свистопляска с пари, отец хозяйки пришел к ним как-то утром и положил перед Наташей, возившейся на кухне, конверт:

– Вот, держи.

– Что это?

– Деньги, разумеется, что же еще. Кофе свари мне.

– Но за что деньги? Зарплату вы мне на прошлой неделе выплатили, а гостей Альбина Степановна пока не приводила.

– Это за молчание деньги. Вернее, за преданность хозяевам.

– Так я…

– Да, конечно, – криво усмехнулся Кругликов, развалившись на стуле, – ты и так очень предана хозяйке, которая тебя за человека не считает и периодически по морде бьет.

– Но… – Наташа отвернулась, пряча вспыхнувшие от унижения щеки.

– Да ладно тебе, я ведь все прекрасно понимаю. И знаю твою семейную ситуацию.

– Откуда? Я ведь ничего не рассказывала!

– Неужели ты думала, что я пущу человека в дом, не наведя о нем предварительно справки? Не могу сказать, что я рад болезни твоей дочери, но именно благодаря этому ты задержалась в квартире Альбины, что меня вполне устраивает. Но теперь ситуация изменилась, и тебе могут предложить очень большие деньги за определенные услуги.

– Какие еще услуги? – встревожилась Наташа. – Я не по этой части!

– Тьфу ты, дура! Какой еще части, кому ты нужна, тридцатилетняя тетка с тремя детьми! А вот впустить в дом посторонних либо сама принести какую-нибудь записывающую гадость ты вполне можешь.

– Да никогда…

– Не говори глупостей, – отмахнулся Кругликов, – я не первый день на свете живу. В общем, так. В конверте небольшой бонус…

– Что?

– Небольшие премиальные за твое молчание. Которое все равно гарантировано твоей материнской любовью. У тебя ведь сколько детишек-то? Трое?

– Д-да.

– И ты не хочешь, чтобы с ними произошел несчастный случай или они вообще пропали куда-нибудь? Не дай бог, на органы похитили, к примеру?

– Что вы говорите такое?! – Сердце в груди мучительно сжалось, Наташа вдруг поняла, что чувствует загипнотизированная удавом жертва.

– То, что всякое может случиться с детишками, оставленными на попечение пожилых родителей. В общем, я сказал, а ты меня, думаю, поняла. Поняла, спрашиваю?

– Поняла, – еле слышно прошептала женщина.

– Не слышу.

– Да! Поняла!

– Вот и отлично. А теперь давай кофе, он у тебя отменный получается.

ГЛАВА 30

Наташа действительно все поняла. В том числе и о личности Степана Петровича. Этот милый воспитанный дядечка на самом деле гораздо хуже своей тупой распущенной дочери. Альбина, во всяком случае, не способна на коварство, она развращенная хамка, наглая дура, но и только. Никакой пакости вслед ждать от нее не стоит.

А от ее папеньки – очень даже.

И Наташа решила не рисковать, хотя ей однажды действительно предложили очень хорошие деньги. Нет уж, пусть хозяйка благополучно выйдет замуж за этого придурка, так глупо попавшегося в ловушку Кругликова, съедет к нему и больше не будет нуждаться в услугах своей домработницы. Небось у жениха-миллионщика и без нее, Наташи, прислуги хватает.

И тогда можно будет наконец спокойно вернуться из этого ада домой, не опасаясь за жизнь и здоровье детей. До нужной на операцию суммы осталось не так уж много, еще с десяток таких мерзостей, как сегодня, и все.

Пока хозяйка дремала под бульканье воды в джакузи, Наташа, натянув длинные, до локтя, резиновые перчатки, убирала изгаженную спальню. На полу как раз выросла куча перепачканного постельного белья вперемешку с нижним бельем Альбины, и домработнице предстояло сомнительное удовольствие отсортировать одно от другого для стирки (не дай бог загрузить в стиральную машину пенное французское кружево, которое следовало стирать отдельно, причем вручную).

Втянув побольше воздуха, чтобы как можно дольше не дышать, женщина склонилась над дурно пахнувшей грудой, и в этот момент в дверь позвонили.

Кого еще нелегкая принесла? Отец хозяйки вроде не собирался сегодня с визитом, а больше с утра (ну как с утра – в двенадцать дня) никто Альбину Степановну обычно не беспокоил.

Наташа стянула перчатки и направилась к двери. На экране видеофона топтались двое в милицейской форме. Один из них протянул руку к кнопке звонка, и очередная трель раскатилась по квартире.

– Вам кого? – дрожащим голосом спросила Наташа. Еще бы не дрожать, с милицией ей еще дела иметь не приходилось.

– Нам нужна Кругликова Альбина Степановна.

– А хозяйка не может подойти, она в ванной.

– Так позовите ее, мы подождем.

– Тогда там подождите, я без разрешения хозяйки впустить вас не могу.

– Только побыстрее, пожалуйста.

– Хорошо, конечно. Альбина Степановна! – нарочито громко завопила Наташа, заметавшись по квартире в поисках телефонной трубки.

Вечно она куда-то девается после таких вот «посиделок», а когда надо срочно – вообще не найти!

Ничего, справилась. Нужда заставит – проявишь чудеса сообразительности, куда там Шерлоку Холмсу! Тем более что трубка уже не один раз оказывалась в холодильнике, где пряталась, стуча клавишами от холода, и на этот раз.

Так, теперь надо набрать всего три цифры. Это называется «Быстрый набор», Степан Петрович заставил домработницу выучить их, как «Отче наш». И, между прочим, уже не один раз пригодилось, всякое случалось. Всякое, кроме милиции.

Наташа, спрятавшись в самую дальнюю от входной двери комнату, ткнула три заветные кнопки и напряженно вслушивалась в длинные гудки. Хоть бы Кругликов-старший ответил, хоть бы не бросил свой телефон где-нибудь! Иначе все пропало.

Что именно пропало, бедная женщина не знала, но инстинкт самосохранения ей подсказывал – ничего хорошего ей встреча хозяйки с милицией не сулит. Что бы ни случилось, она, Наташа, в любом случае окажется крайней.

Монотонные гудки трудолюбивыми шмелями ввинчивались в кипевший от страха мозг. Казалось, что там, в голове, этих шмелей уже целая толпа, и они возмущенно бьются изнутри в черепную коробку, создавая резонанс с гудками. А тут еще и в дверь снова зазвонили!

Наташа была на грани истерики, когда вызываемый абонент изволил наконец ответить:

– Да, слушаю, Кругликов.

– Але, Степан Петрович, это Наташа, – непонятно зачем зашептала вдруг женщина.

– Что случилось? – мгновенно насторожился отец хозяйки. – Почему ты шепчешь? Что там за трезвон?

– Это в дверь звонят, милиция! Альбину Степановну требуют!

– А она сама где?

– В джакузи, спит.

– Понятно. Опять, значит, гудела накануне.

– Да.

– И что там произошло?

– Я не знаю. Я ведь всегда в своей комнате запираюсь, когда к хозяйке гости приходят. Но вроде ничего особенного не было. Утром кричали, ругались, но это тоже обычное дело.

– Ясно. Иди, попробуй разбудить Альбину, а я улажу дело с милицией.

– Так мне их пускать или нет?

– Ни в коем случае!

– А они дверь ломать не начнут? Этот, ОМОН, не вызовут?

– Не говори ерунды! – рявкнул Кругликов. – Они прекрасно знают, чья это квартира, и беспредельничать не станут.

В ухо снова полезли жужжащие гудки, но на этот раз короткие, не шмели, а мухи. Отбой дал, значит. Ну что же, пойдем будить хозяйку, тем более что непрекращающиеся звонки и добавившиеся к этому удары в дверь весьма побудке способствуют.

Но только не в случае с Альбиной Кругликовой. Нервная система у хрупкой козочки была не хуже, чем у солдата спецназа, храп – тоже, причем никакие там звонки и грохот ударов перекрыть этот храп не могли.

Тем более что звонки и грохот очень скоро прекратились, Степан Петрович слов на ветер не бросает.

И остались лишь старания одной Наташи: сначала деликатный стук в дверь кончиками пальцев, потом – кулаком, потом – ногой. Бесполезно. Словесные призывы тоже не возымели должного воздействия, храп не прервался ни на мгновение.

Оставалась призрачная надежда, что к моменту появления в квартире Степана Петровича (а в том, что он появится, сомневаться не приходилось) вода в ультрасовременной лоханке остынет до пупырчатой температуры и замерзшая дева проснется сама.

Так, в общем-то, и получилось. Возможно, потому, что Кругликов-старший появился через полтора часа, хотя раньше в случае форс-мажора он укладывался в сорокаминутный норматив.

Когда мрачный, искрящий от злости отец вошел в квартиру (разумеется, у него были свои ключи), Альбина как раз употребляла третью чашку крепчайшего кофе, мучительно морщась от непривычного ей мозгового штурма. Бедняжка пыталась понять, за каким… она могла понадобиться ментам?

В клубешнике вроде ничего такого не было. Ну пили, ну курили, ну экстази глотали, и что? Там все так кайфовали.

И не подралась ни с кем. Кажется. Нет, точно – не дралась. И зеркал не била. Но ведь без причины менты на дом бы не посмели явиться к дочке самого Кругликова?

Допрошенная с пристрастием (щека, кажется, даже вспухла от этого пристрастия) Наташа хозяйскую память освежить не смогла и теперь как раз аканчивала прерванную сортировку белья, задыхаясь от вони.

Эту вонь и почувствовал первым делом Степан Петрович, когда вошел в девичью келью. И слившиеся в единое гнусное целое запахи блевоты, спермы, пота и прочих сопутствующих оргии ароматов наотмашь ударили по и без того натянутым нервам папеньки.

Он молча ворвался в столовую, где оплывшей грудой высилась на стуле его дочура, и, размахнувшись, врезал Альбине по физиономии.

Не ожидавшая столь экспрессивного приветствия дева с грохотом свалилась со стула, поперхнулась, закашлялась и возмущенно просипела с пола:

– Ты что, совсем о…ел?

ГЛАВА 31

– Ты как с отцом разговариваешь, тварь?! – прошипел Кругликов, пнув дитятко в мощное бедро.

– А какого… отец руки распускает?! – огрызнулась Альбина, с трудом поднимаясь на четвереньки.

Она бы с удовольствием упруго вскочила и врезала папаше в ответ, но, во-первых, сейчас она папаше врезать пока не может, своих денег ни копья, а во-вторых, последний раз Алюша упруго прыгала из положения лежа в первом классе на уроке физкультуры. Сейчас же похмельный шторм вовсе не способствовал нормальной координации движений, и нежная лань, сопя и опираясь на стул, еле-еле смогла перетащить себя с четырех на две конечности. Нижние.

Степан Петрович, тяжело опустившись на ближайший стул, с отвращением наблюдал за возней своей дочери. Не поворачивая головы, гаркнул:

– Наташа! Свежего кофе свари!

Домработница, затаившаяся в коридоре, молча проскользнула в кухню и на мгновение остановилась, не решаясь идти мимо как раз закончившей нелегкое упражнение хозяйки.

– Ну, чего застыла? – поторопил ее Кругликов. – Шевели конечностями!

Наташа вздрогнула, вжала голову в плечи и почти бегом направилась к плите. Но пройти туда без последствий, как она и предполагала, не удалось. Женщина давно уже успела изучить характер своей хозяйки, которую сейчас переполняла дикая злоба, искавшая выхода. Мало того, что жутко погано с перепою, так еще и папаня впервые за последние годы по морде врезал! Такого уже пять… нет, семь лет не происходило! Да, тогда, семь лет назад, отец избил дочуру практически до бессознательного состояния вполне заслуженно, но сейчас-то за что?!

И вообще, как он тут оказался, а? Сука эта настучала, не иначе! Ишь, крадется, глазки прячет! Н-на, тварь, получи!

Наташа вскрикнула и, не в силах удержать брызнувшие от невыносимой боли слезы, опустилась на пол, дрожащими руками ощупывая рану. Именно рану, потому что на пальцах была кровь.

– Ты что творишь, дрянь? – Кругликов ошарашенно переводил взгляд с дочери на ее домработницу. – Совсем рехнулась, что ли?

А Альбина, положив на стол деревянную скалку, которой она только что врезала этой дуре по тупой башке, удовлетворенно усмехнулась:

– А будет знать, б… подзаборная, как на хозяйку стучать. Это ведь она тебя сюда вызвала, да?

– Она! И скажи спасибо, что позвонила, а не сдала тебя ментам! Хотя теперь она лично сможет это сделать!

– Ниче она не сделает! Забашляешь ей, она хайло-то и закроет!

– Забашляешь? – Степан Петрович вскочил с места, подбежал к дочери и, вцепившись в ее могучие плечи, затряс тонкую ивушку так, что у той зубы заклацали (если, конечно, бывают ивушки с зубами). – Забашляешь?! Да я только и делаю, что башляю, прикрывая твои выходки! Знаешь, во сколько мне обошлась твоя утренняя?!

– Какая еще утренняя? – проклацала Альбина.

– Какая?! Совсем мозги пропила, шлюха?! Наташа, прекрати заливать пол кровью, – бросил он через плечо домработнице, – зажми рану полотенцем и иди в ванную, промой там, зеленкой залей, что ли. Разберешься, в общем. Потом можешь идти к себе, я позже загляну, и мы все уладим.

– А потом приберешь за собой, понятно? – Похоже, встряска не возымела на Алюшу никакого вразумляющего воздействия, так, зубами покоцала, и все.

Впрочем, для того чтобы вразумляться, его, разум, необходимо иметь. Хоть чуть-чуть. Хоть в зачаточном состоянии.

Чего, как в очередной раз убедился господин Кругликов, у его дочери не было. Вот же наказание, а! Быстрей бы пристроить эту кретинку за Пименова, получить перспективного ребеночка и вырастить достойного наследника, который сможет грамотно распорядиться двойным капиталом Кругликовых – Пименовых. Главное, чтобы эта шлюха не потеряла детородную способность. Он, конечно, раз в год гонял дщерь на полное гинекологическое обследование, особенно после тех, швейцарских, событий, пока все было в относительной норме (если не считать периодически выявляемых ЗППП, не самых серьезных, нет, ни СПИДа, ни гепатита барышня пока не подхватила). Но ведь дурное дело не хитрое, эта хабалка может в любой момент все испортить. Правда, всегда остается вариант с суррогатной матерью, но это в крайнем случае. Пименову такой вариант вряд ли понравится.

Собственно, ему вообще вариант с Альбиной не нравится, дурные бабки вкидывает, лишь бы с крючка соскочить, но у него, Степана Петровича Кругликова, еще ни одна добыча из ловушки не уходила.

Но с Алькой надо что-то делать. До окончания срока пари осталось семь месяцев, и за эти семь месяцев доченька может натворить такого, что все предпринимаемые отцом меры окажутся напрасными. Миносяну, адвокату Пименова, только дай повод прицепиться хоть к чему-то, и он вытащит Мартина из ловушки.

Да, в условиях пари ничего не говорилось о моральных и поведенческих запретах для обеих сторон, но если будущая мадам Пименова вляпается в откровенный криминал, проблемы будут.

Он, Степан Петрович, криминалом, разумеется, и сам не брезгует, во всяком случае, по отношению к этому долбаному стрингеру, которого нанял Мартин. Фотограф, конечно, ничего снять не сможет, призраков и привидений не бывает, но рисковать Кругликов не хотел. Мало ли! Не зря ведь этот Олег Ярцев считается одним из лучших стрингеров, способным сфотографировать пьяного в сопли Джорджа Клуни, выписывающего на снегу свои желтенькие инициалы. Хороший индеец – мертвый индеец. То же самое можно сказать и об этом фотографе. Устранить его физически не получилось – попробуем устранить с помощью Уголовного кодекса. Наркотики в багаж подбросить, к примеру…

В общем, с этим он разберется, а вот с дурищей своей что делать? И ведь запирать ее бесполезно, пробовал уже – убегает. Мамаша, кретинка тупая, жалеет детоньку и отпускает на волю. А детонька после домашнего ареста еще распущенней становится, вообще кошмар начинается.

И он махнул рукой на загулы Альбины, ограничившись материальной помощью и контролем за здоровьем.

Но так было раньше, когда на горизонте не маячил брачный контракт с Мартином Пименовым. Теперь же выходки Альбины совершенно неуместны, он, Степан Петрович, не допустит срыва столь долго планируемой и тщательно продуманной акции, нет.

Тем более после того, как дочурой уже заинтересовались органы правопорядка. Пусть пока и по мелочи (хотя и эта «мелочь» обошлась в кругленькую сумму), но такими темпами мелочь может стать неразрешимой проблемой. Еще и домработнице платить снова придется! Конечно, он основательно запугал эту хохлуху, пригрозив устроить бяку с детьми, но в отношениях с людьми Кругликов придерживался метода кнута и пряника. Одним кнутом человека удержать в нужных рамках сложно, страх и ненависть – не самые лучшие союзники, всегда следует ожидать удара в спину.

– В общем, так, Альбина, – процедил Степан Петрович, отпустив плечи дочери, – собирай свои манатки, ты отсюда уезжаешь.

– С какого перепугу? – недовольно скривилась мадемуазель Кругликова.

– С такого. До свадьбы с Пименовым будешь жить в моем доме, под охраной.

– И не подумаю! – фыркнула дочь.

– И не надо, думать ты все равно не умеешь. Собирайся!

– Все равно сбегу, ты же знаешь.

– Не сбежишь, я твою мать на полгода отправил в Испанию, на нашу виллу.

– Так и меня туда отправь! – оживилась Альбина, у которой сладко заныло в низу живота лишь при одной мысли о страстных испанских мачо.

– Отправлю, – ласково кивнул отец. – На Колыму, лес валить! Правда, ты сама туда всеми силами стремишься, кобыла тупая!

– Ты о чем ваще?

– О том! На тебя сегодня заявление в милицию поступило!

– Какое еще заявление?

– Об избиении. И побои у потерпевших зафиксированы, и показания соседей, которых ты уже достала своими гульбищами, имеются!

– Че ты гонишь! Ай! – Альбина прижала ладонь к мгновенно вспухшим после шлепка губам и с ненавистью посмотрела на отца.

– По-другому ты, милочка, все равно не понимаешь. Рано я прекратил тебя пороть, ох рано! Еще раз посмеешь разговаривать со мной в таком тоне – посажу на хлеб и воду в подвале, поняла?

Дочь угрюмо кивнула и пробубнила:

– И все равно я не знаю, о чем ты говоришь. Я никого не била. Ну да, была в клубе, потом мы с друзьями сюда приехали, продолжили. А утром они повели себя неправильно, ну я их и прогнала.

– Прогнала, говоришь? Да ты их избила, исцарапала, одежду всю изрезала и перепачкала! Ваши вопли уже никакая звукоизоляция выдержать не смогла, соседи все слышали и с удовольствием подтвердили показания потерпевших, лишь бы избавиться от тебя, наконец!

– Так че, эти суки заявление на меня накатали?!

– Сообразила, браво! Эти, как ты говоришь, суки, оказались довольно ушлой парочкой. У меня вообще сложилось впечатление, что они специально напросились к тебе в гости, чтобы подзаработать. И подзаработали очень даже неплохо, стоит отметить. Как, впрочем, и менты.

– Ты еще скажи – и соседи.

– Нет, соседям пришлось клятвенно пообещать, что ты отсюда уедешь. Квартиру я выставлю на продажу.

– Так мне че, навсегда к тебе перебираться?

– Не навсегда, а до свадьбы. Потом переберешься к мужу, а когда родишь ребенка, я куплю тебе дом. Но если ты, дрянь такая, попробуешь выкинуть какой-нибудь фортель – сбежать там или еще что, – посажу на цепь. Я не шучу, учти. Слишком много на кон поставлено, чтобы позволить тебе резвиться. Не забыла еще, что в случае, если я проиграю пари, ВСЕ наши деньги уйдут к Пименову?

– Ой, да не говори ерунды! Не сфоткает он призрак! А если и сфоткает, ты его грохнешь, вот и все дела!

– Заткнись, дура! Забыла, что мы не одни в доме?

– Ты че, Наташки боишься? Так она сама тебя боится. Кстати, а Наташку мне с собой брать?

– Зачем, у меня в доме своей прислуги хватает. Пусть катится на все четыре стороны, она и так неплохо заработала.

ГЛАВА 32

Ненависть. Густая, черная, кипящая, словно чан смолы. Со дна чана периодически поднимаются пузыри, наполненные смрадом злобы, отчаяния, жестокости. Они лопаются на поверхности, делая атмосферу вокруг еще более отвратительной.

Очень хотелось кого-нибудь убить. Хорошо бы папашу, но это потом, позже, а сейчас сойдет любой фигурант.

Но, увы, бессловесных жертв, которых можно мучить и убивать безнаказанно, в поместье господина Кругликова не было.

И Альбина маялась, Альбина томилась. Ненависть ко всем и вся душила ее, отравляла кровь, выносила мозг. Больше всего это было похоже на ломку наркомана, но самой ломкой не являлось. Мадемуазель Кругликова хоть и употребляла наркотики, но на иглу пока не подсела, стойкой зависимости не приобрела.

А вот зависимость от секса, от загулов, от вседозволенности как раз приобрела. За окном бушевал белоснежной пеной цветущих садов май, в прошлые годы весной Альбина вообще шла вразнос, пугая случайных партнеров по койке своей ненасытностью. А сейчас что?!

Она вынуждена торчать в папашином доме под замком, гулять ее выпускают только во двор, да и то под бдительной охраной. За спиной постоянно маячат два здоровенных лба, не отходящие от хозяйской дочки дальше чем на метр. Орать и прогонять их бесполезно, соблазнять – тоже. Альбина попробовала совместить приятное с полезным, прямым текстом предложив перепихнуться по-быстрому в кустах.

С таким же успехом она могла предложить незатейливый секс одной из мраморных статуй, распиханных папашей на участке. Эти долбо… лобы сделали вид, что не слышат. Оглохли, суки накачанные, ага. Или брезгуют?

Не-е-ет, такой вариант Альбина даже не рассматривала. Да все они просто мечтают трахнуть хозяйскую дочку, чтобы запустить лапу в кругликовские миллионы, но папаша явно провел разъяснительную работу, пообещав вместо миллионов оторванные без наркоза яйца. Вот они и воротят нос.

А тут еще и эти сволочи пернатые, соловьи, булькать по ночам стали! Совсем пипец! Заснуть без снотворного не получалось, мастурбация не помогала, нужен был нормальный самец.

После того как Альбина садистски замучила до смерти кошку с котятами, жившую на участке, отец заволновался и отвез прелестное создание к психиатру.

Особых отклонений эскулап не обнаружил, диагностировав лишь бешенство матки. Ну а жестокость на грани садизма – воспитывать надо было дитятко тогда, когда оно поперек кровати лежало, а не вдоль с кем попало.

Контроль за Альбиной был усилен, теперь ее не просто запирали на ключ в комнате на третьем этаже без балкона и пожарной лестницы поблизости, теперь у двери в ее спальню и под окнами несли круглосуточный дозор секьюрити.

И месяц, проведенный под домашним арестом, показался мадемуазель Кругликовой годом. Потому что оказалось, что когда не тусишь каждую ночь, не дрыхнешь потом полдня, чтобы снова отправиться на гульбище, то делать совсем нечего! Читать Альбина не любила, даже сладкий женский сироп типа «Страсть под секвойей» осилить не смогла, после трех подряд прочитанных страниц у нее начинала жутко болеть голова. Листать журналы быстро надоедало, смотреть бесконечные сериалы – тоже. А впереди были еще целых шесть, ШЕСТЬ таких жутких месяцев!

И убить некого…

Только одно слегка отвлекало от болезненно нудного существования – планы мести папаше.

Он, пень старый, думает, что все и дальше будет так, как он запланировал? Ага, счаз!

Значит, использует ее, Альбину, как инкубатор для вынашивания правильного наследника, а потом выкинет за ненадобностью на помойку, как мамашку? Купит виллу где-нибудь на побережье Средиземного моря, а то и подальше, в Бразилии, предположим, чтобы не видеть и не слышать ничего больше о ссыльной дочери, и выпроводит вон, назначив определенное содержание.

Причем содержание это будет ничтожно малым по сравнению с доходами папаши.

Каким же дебилом надо быть, чтобы искренне верить в беспрекословное послушание дочери!

Да, она сейчас вынуждена быть послушной, но именно вынуждена. Потому что папаша так составил завещание, что его смерть оставит жену и дочь вообще без копейки денег.

Но когда она, Альбина, из мадемуазель Кругликовой станет мадам Пименовой, послушание отправится в задницу!

Не собирается она разводиться с Мартином, как только родится ребенок! Во-первых, она постарается как можно дальше оттянуть момент зачатия, уж больно не хочется вынашивать спиногрыза. А во-вторых, постарается привязать к себе мужа покрепче.

Потому что Мартин Пименов ей очень, ОЧЕНЬ, до дрожи нравился. Конечно, не настолько, чтобы стать единственным мужчиной в ее жизни, но главным самцом он будет!

И Альбина сделает все, чтобы Мартин не смог без нее жить. Она сможет, будьте уверены, она ведь виртуоз секса, мегапрофи. Стоит ей только применить все свои навыки, и ни один мужчина не устоит!

А потом, когда Мартин будет есть у нее с руки, можно и ребенка завести. И вместе с мужем придумать, как избавиться от папаньки, прибрав к рукам все его капиталы.

Альбина не сомневалась, что Пименов согласится на это. Кто ж откажется от такой возможности – удвоить свое и без того немаленькое состояние!

И то, с каким упорством отец претворяет в жизнь собственный замысел, забавляло Альбину все больше и больше. Ишь, старается, пыхтит, козни против фотографа строит, старая сволочь!

Правда, пока Степан Петрович отвлекался на нейтрализацию дочери, Олег Ярцев успел смотаться вместе со своей белесой то ли помощницей, то ли сестрой в Англию, на экскурсию по старинным замкам, где, как всем известно, постоянно ошиваются привидения.

Месяц там проторчали, объездили практически все «призрачные» замки – ничего. Этого и следовало ожидать.

Сейчас вот вернулись, отдыхают и разрабатывают вместе с Мартином новый маршрут. Люська, секретарша Мартина, которая давно уже состоит на довольствии у Кругликова, доносит о каждом шаге своего шефа.

В этот раз вроде решили не кидаться наобум, по принципу «где-нибудь, да найдем», а сначала тщательно прошерстить Интернет на предмет чего-то более, если это можно применить к призракам, свеженького. То есть найти место, где загадочные происшествия начались относительно недавно и продолжаются до сих пор.

А папаша тем временем не менее тщательно готовит провокацию против красавчика фотографа. Вроде что-то там с наркотиками связано, Альбина не вникала.

О, машина просигналила за воротами. Папаня, кажется, явился. И чего это он в такое время? Пять часов – обедать уже поздно, ужинать рано, да и вообще раньше восьми вечера отец никогда в будние дни не возвращается.

Странно.

Альбина лениво поднялась с дивана в гостиной, оставив на эксклюзивной обивке порножурнал и рассыпанный пакет с чипсами, и, зевая и потягиваясь, двинулась навстречу отцу. Охранники не шелохнулись, по-прежнему изображая гипсовых собак у входа.

– Ты че так рано? – провыла Альбина сквозь смачный зевок. – Случилось че?

Степан Петрович, не проронив ни слова, обошел неопрятную, пованивающую потом груду плоти, по какому-то дикому недоразумению являвшуюся его дочерью, хотел было сесть на диван, но, заметив устроенный барышней срач, брезгливо поморщился и устало опустился в кресло.

Откинув голову на мягкую спинку, он какое-то время молча рассматривал висящую под потолком многоэтажную хрустальную люстру, не обращая внимания на плюхнувшуюся обратно на замусоренное ложе Альбину.

Та пару минут понаблюдала за отцом, потом пожала плечами и вернулась к прерванному занятию – листать порножурнал и жрать чипсы, роняя крошки на силиконовую грудь.

– Как мне все надоело, – еле слышно проговорил Кругликов, не отрывая глаз от третьего ряда переливающихся всеми цветами радуги висюлек. – За что меня господь покарал, а? Ведь когда женился, еще не успел особо нагрешить! Да и позже, если что и делал неправильно, так только ради семьи, ради того, чтобы мои жена и дочь ни в чем не нуждались!

– Хрен ты ради семьи чего делал, – ухмыльнулась Альбина, с удовольствием разглядывая голого негра, обладателя весьма выдающегося достоинства. – Для себя бабки заколачивал, для любимого. А нам с матерью крохи с барского стола доставались.

– И ведь родилось же такое у…бище! – Степан Петрович выпрямился в кресле и с омерзением посмотрел на дочь. – Ни толку, ни ладу, ни единого повода для радости и гордости, один сплошной геморрой.

– Ну так и родил бы кого другого, получше, – моментально окрысилось у…бище. – Чего ж с мамашкой не развелся, а? Или выб…ков настрогал бы, выбрал кого получше и радовался!

– Байстрюков плодить глупо, они потом за наследство передерутся, все состояние по кускам растащат. А деньги должны быть в одних руках, тогда они приносят новые деньги. Да кому я это говорю! – презрительно махнул рукой Кругликов. – Ты же тупая, не смыслишь ни хрена! И ведь сразу было ясно, еще в младшей школе, что ты умом не блещешь, но ведь думал – дочка не сын, пристрою замуж за ушлого парня, и все будет в порядке!

– Так ведь и пристроил уже почти, в чем проблема, не понимаю!

– А в том! – заорал Степан Петрович, изо всех сил грохнув кулаком по подлокотнику. – В том, что ты постоянно оказываешься на пути всех моих замыслов! В том, что ты все портишь, все и всегда!

– Да что я порчу-то? Месяц уже торчу тут безвылазно, что еще я не так сделала?!

– То, что вообще родилась на свет!

– Я не просила!

– Но родилась! И гадишь мне даже из прошлого!

– В смысле?

– Знаешь, куда Мартин решил отправить Ярцева?

– Куда?

– В Швейцарию, в один заброшенный пансион, расположенный неподалеку от Глиона.

– Что?!

ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 33

– Тоже мне, выбрали местечко! – проворчал Олег, разглядывая авиабилеты до Женевы. – Захолустье какое-то! Да местным аборигенам туман над озером призраком покажется, особенно после употребления пары литров горячительного.

– Маленькое уточнение – швейцарское захолустье, – усмехнулся Мартин. – Это не деревня Красный Лапоть, закиснувшая на просторах российского Нечерноземья, это, на минуточку, Глион. Пусть и небольшой, но город, к тому же в Швейцарской Ривьере находится, на берегу Женевского озера. Чистенький, ухоженный, горячительное там пьют отнюдь не литрами, состояние «в слюни» если и знакомо кому-то из местных жителей, то этих особей можно по пальцам пересчитать. И вряд ли воспитанницы дорогой частной школы-пансиона для девочек входят в число этих пальцев.

– Все равно дыра, – не сдавался мой братец. – И ехать туда не имеет смысла, я чувствую! Подумаешь, экзальтированным барышням что-то примстилось, ай-ай-ай!

– Из-за «ай-ай-ай» школы не закрывают. – Мартин поднялся из-за своего рабочего стола, подошел к огромному, вполстены, окну и, заложив руки за голову, гибко потянулся.

Я немедленно почувствовала себя той самой экзальтированной барышней, готовой упасть в обморок от любого волнения. И желательно упасть так, чтобы Мартин успел подхватить. И обнять. И взволнованно спросить: «Ты как, родная?» И… Завязывай, Варька! Хватит отвлекаться! Слушай лучше, что там босс говорит.

А босс, повернувшись к нам, продолжил:

– К тому же местная пресса до сих пор пишет о загадочных явлениях, звуках и видениях, случающихся в необитаемом теперь здании. И вообще, Олег, хватит ныть! Мы же все вместе выбирали место очередной охоты на призрака, все решили…

– Ага, мы тут посовещались, и я решил, – никак не мог угомониться братец. – Между прочим, если кто не помнит, я предлагал Хеллтаун, заброшенный городишко рядом с Бостоном. Вот это да, это местечко! Тут тебе и кладбищенская жуть, и пропадающие периодически люди, и сбежавший псих, и тупичок под милым названием «Конец света», и…

– Бостон с его ночной жизнью, – закончил за него Мартин. – А в Глионе никаких развлечений, да? Олег, ты явно забываешь о конечной цели ваших путешествий. Я трачу деньги вовсе не для того, чтобы вы с сестрой посмотрели мир, мне нужна фотография призрака, ясно?

– Чего ты завелся? – почти искренне удивился Олежка. – Какие еще развлечения, брось! Рядом с Варькой фиг развлечешься, она меня ровно в десять вечера в койку отправляла, причем одного. И я, прошу заметить, послушно шел! И ни одного паба Великобритании толком не посетил, вот! Мотались, как проклятые, по этим дурацким замкам, днем я аппаратуру устанавливал, а ночью мы дежурили, ждали появления широко разрекламированных привидений старых замков. И я сидел в засаде, как дурак, хотя моя аппаратура и без меня вполне справилась бы! Но Варьку же не переспоришь! А я так надеялся дать моим вкусовым сосочкам почувствовать разницу между ирландским и шотландским пивом!

– Варя – главный гарант того, что мой выбор фотографа был верным. – Голубые льдинки одобрительно посмотрели на меня. – И твоего, Олег, обеспеченного будущего, ведь второй раз вытаскивать тебя из последствий твоей безалаберности я не стану.

Какой изысканный комплимент, однако! «Главный гарант»! Так эротично и нежно меня еще ни один мужчина не называл!

И не смотрел на меня, как на безупречно работающий ксерокс…

Фиговый я все-таки психолог. Вот уже без малого два месяца прошло с тех пор, как я влипла в эту дурацкую, кретинскую, абсолютно бесперспективную любовь к Мартину Пименову. И чего я только не делала, чтобы вытащить себя из этой янтарной смолы! Но чем больше я трепыхалась, тем сильнее увязала. И никакие психологические приемы, никакие методики не могли мне помочь. Я честно пыталась проанализировать свои чувства, препарировать их, влезть в самую серединку, докопаться до сути и растоптать, уничтожить эту суть.

Ну посмотри же, Варька, это ведь не человек, это холодная, расчетливая, бездушная машина по зарабатыванию денег. Господин Пименов четко распланировал свою будущую жизнь, он знает, чего хочет и чего не хочет. В данный момент он не хочет допустить, чтобы его личные планы были нагло попраны господином Кругликовым и его свихнувшейся на почве секса дочурой. В планах у Мартина выращивание будущей жены по своему вкусу, он как раз был занят выбором подходящего ростка, который собирался привить сначала к хорошему университету, а потом – к собственно стволу генеалогического древа Пименовых. И вдруг вместо чистенького, свеженького, никем не окученного росточка ему пытаются подсунуть подгнившее дерево, на коре которого не осталось живого места от надписей типа «Киса и Ося были тут» или «Вован, май 2009 года».

И понятно, что господин Пименов сделает все возможное и невозможное, чтобы не допустить подобного мезальянса.

Он и делает. И тратит немыслимые, на мой взгляд, средства, и нанимает лучшего стрингера, а заодно – няньку для стрингера, и безупречно вежлив с наемными работниками, и выполняет все условия контракта, и не устроил нам выволочку, когда мы вернулись из Англии ни с чем.

Ну а то, что он не бросил Олега после того случая с избиением, так Мартин нам все доходчиво объяснил. У него свои понятия о чести, и хорошо, что они, эти понятия, в принципе есть. Несмотря на жесткое ведение бизнеса, в котором нет места слабости и сантиментам, господин Пименов никогда не был замешан в криминале. И его миллионы выросли не на крови.

И когда кровь проливают из-за него, Мартин не может остаться в стороне.

Он и не остался.

Мне даже казалось иногда, что в отношении нас с Олегом Мартин немного сократил дистанцию, обычную для его отношений с подчиненными. О дружбе и речи не шло, у господина Пименова друзей нет и не было никогда. Приятели? Насколько я понимаю, он впервые попробовал приятельствовать с Кругликовым, а в результате замкнулся еще больше.

Ближе всех Мартин подпустил к себе свою домработницу, Зинаиду Пафнутьевну, и Анатолия, помощника. Их дистанция до босса была минимальной. Метров сто, не больше. Мы с Олегом вроде приблизились до пятисот, остальные остались за километровым радиусом, откуда фиг докричишься.

И вот меня угораздило влюбиться в этого истукана. Кай, ага. А я – Герда. Только там достаточно было поцеловать бедолагу, чтобы растопить козни Снежной королевы. А в моем случае Снежным королем был сам Мартин. И целовать его можно до посинения. До посинения собственных губ. И замерзания собственного сердца.

Разумом я все это понимала. И убеждала себя. И ругала. И моральных пенделей навешала гроздь – бесполезно.

Пусть посинею, пусть замерзну, но – дайте хоть прикоснуться к этим твердым губам!

Кто ж тебе даст, место у снежного престола пусто не бывает. Сейчас там пристроила упругую попку модельная дива, именующая себя Линдой Стар, по документам – Лидия Старченко. И таких красуль там перебывало достаточно.

И им было наплевать, какое сердце у Мартина. Пусть хоть трижды ледяное, главное – чтобы кошелек не пустел.

А мне не наплевать…

И барахтаюсь теперь, как дура, в янтарной смоле безнадежной любви. И больше всего хочу сейчас поскорее уехать, потому что видеть Мартина, быть с ним рядом и ощущать себя при этом ксероксом с гарантией…

Ну и пусть. Поначалу у меня еще были шальные мысли насчет показать некоторым с помощью косметики, что собой представляет Варвара Ярцева, но я очень быстро разогнала непотребщину мухобойкой. Не буду я прыгать перед этой глыбой льда с криком: «Ну посмотри же, я не ксерокс, я женщина! Красивая женщина!» У него красоток и так хватает, и что?

Да ничего.

Уехать, и побыстрее. И, даст бог, на этот раз Олегу удастся сфотографировать привидение, мы отдадим снимок Пименову, получим свой гонорар и исчезнем из его жизни.

А с глаз долой – из сердца вон. Наверное.

Должно получиться, должно! Я имею в виду фото призрака. Ведь, судя по информации из Интернета, там, в Глионе, точно что-то есть.

Собственно, не в самом Глионе, а в окрестностях этого городка. Где-то там, в горах, в живописнейшем месте, находится (вернее, находилась) элитная частная школа для девочек. Ну, знаете, из этих: огромная территория, окруженная забором, охрана, лучшие учителя, бассейн, великолепный парк, оборудованные новейшей аппаратурой классы, спальни, в которых девочки живут по двое. Красивая форма, строгие правила, никаких парней, никаких дискотек. Пансион благородных девиц, короче, эдакий швейцарский Смольный.

И все вроде было нормально, богатенькие родители со всей Европы свозили туда своих дочек, ни жалоб, ни проблем, все довольны.

Как вдруг, совершенно неожиданно для всех, семь лет тому назад средства массовой информации Швейцарии взорвались репортажами из мирного Глиона: директор частной школы, Доминика Леклер, застрелила нескольких учителей, в том числе, как выяснилось, и своего любовника, преподавателя физкультуры, Жерома Пелье, а потом повесилась сама, оставив предсмертное письмо, в котором было только одно слово: «Простите».

Что послужило причиной этого кошмара, выяснить так и не удалось. Полиция была вынуждена прекратить расследование, хотя было видно – ученицы школы что-то знают. Знают, но молчат.

Была назначена новая директриса, новые учителя, но восстановить репутацию школы не получилось. Почти всех девочек из прежнего набора родители забрали, а новых учениц практически не было. После снижения платы за обучение классы снова наполнились, однако ненадолго.

Потому что в здании начало твориться что-то неладное. И девочки, и учителя по ночам слышали детский плач, а утром на стенах обнаруживались потеки крови. Именно крови, не краски. Или внезапно накатывал удушливой волной жуткий страх, от которого девочки помладше писались в кровать.

В общем, школу пришлось закрыть. И теперь здание пустует. Снести жалко, а новых хозяев найти не удалось – чертовщина не прекратилась. Местные туда вообще не суются, даже мальчишки, а любопытных туристов здесь не любят, полиция строго следит за тем, чтобы посторонние в заброшенный дом не совались.

Тем лучше, мешать никто не будет.

ГЛАВА 34

Если бы кто-то спросил моего мнения, я бы сказала, что предпочитаю добираться до Женевы на поезде. Что может быть лучше – проехать с комфортом практически через всю Европу, полюбоваться видами из окна.

Я с детства люблю поезда. Может, потому, что они возили меня к морю, да еще и случалось это не каждое лето? Не знаю. Но что может быть лучше, чем валяться на верхней полке, рассматривая проносящиеся мимо полустанки, спорить с братом, кто больше машин насчитает или догонит поезд вон тот красный автомобиль или нет! А вкусности, продаваемые колоритными южными тетеньками на станциях! Особенно запомнились искусно оплетенные черешней палочки, такого я больше нигде не встречала. Как они умудрялись сплести черенки ягод так, что палочка становилась похожей на черешневую кукурузину, для меня так и осталось загадкой.

А вот самолеты я не люблю. Прекрасно понимаю, что современному человеку, особенно тому, кто не хочет всю жизнь просидеть в своей норе, без авиаперелетов не обойтись, но… Боюсь. Знать, что у тебя под ногами бездна в десять километров, от которой отделяет лишь пара метров всяких там, пусть и очень надежных конструкций. И если вдруг что, то выжить шансов нет. Потому что десять километров.

А поезд все же по земле едет, можно побарахтаться, если что.

Да-да, знаю, по статистике, авиакатастрофы случаются гораздо реже, чем все другие. Но в последнее время они что-то зачастили.

Но – кто меня спрашивает! Для Мартина время – деньги. И завтра мы вылетаем в Женеву утренним рейсом.

– Так вам точно не нужен сопровождающий? – переспросил Мартин, прощаясь. – У меня в Женеве есть деловой партнер, Жак Готтлиб, я мог бы попросить его…

– Не надо, – нетерпеливо отмахнулся Олег, украдкой глянув на часы, – я бывал в Швейцарии, и не один раз, и в Женеве в том числе, так что проблем не будет. И с языком тоже, Варька знает английский, я – всего понемногу: и английский, и французский, и немецкий, и даже немного итальянский. Справимся, не волнуйся, это же старушка Европа, скучная и предсказуемая.

– Ну-ну, – усмехнулся Мартин, возвращаясь за стол. В этот раз мы встречались с работодателем в его навороченном офисе. Так, между прочим, даже лучше, проще не отвлекаться на неконструктивные мысли по поводу ямочки над ключицей. – Так, билеты у вас на руках, вылет завтра во сколько?

– В одиннадцать двадцать из Домодедова.

– Я пришлю машину.

– Зачем? – пожал плечами Олежка, снова посмотрев на часы. – Мы и на моем джипе прекрасно доедем. Оставлю его в аэропорту на платной стоянке. Зато потом не надо будет нас встречать, а нам – ждать встречающих. Ты лучше скажи, гостиницу нам забронировали?

– Да, вполне приличный частный пансион.

– А как называется?

– Не знаю, Люся, моя секретарша, заказывала.

– Люся? – многозначительно шевельнул бровями братец. – Ох, лучше бы этим занялся Анатолий.

– Анатолий взял неделю отпуска. – Мартин прищурился и вопросительно посмотрел на Олежку. – А что, ты считаешь, что моя секретарша настолько тупа, что не в состоянии заказать билеты и гостиницу?

– Так она и билетами занималась?! – всполошился кривляка и лихорадочно закопошился в борсетке, куда он только что засунул квитки. – Надо проверить, чтобы местом назначения была именно Женева, а не Крыжополь.

– Во-первых, в Крыжополе нет аэропорта. – Мартин невозмутимо наблюдал за клоунадой, разыгранной моим родственничком. – А во-вторых, Люся, конечно, не выпускница высшей школы экономики, но со своими обязанностями она справляется неплохо. Во всяком случае, и с билетами, и с гостиницей все в порядке, не волнуйся. А машину я все-таки пришлю.

– Тогда к Варькиному дому, от нее поедем. Ну что, мы пошли?

– Ты, я вижу, торопишься очень, на часы все время поглядываешь. – Ишь ты, и он заметил! – Если не секрет, куда собрался накануне командировки?

– Да у меня новая девушка появилась, хочу с ней напоследок оттянуться. – Олег смущенно улыбнулся и взъерошил на затылке волосы. – Ну не смотри ты так на меня, Мартин! Все будет в порядке, я умею делать выводы, поверь. Ни в какой клуб мы не пойдем, у меня дома решили прощальный вечер устроить. Наедине, прошу заметить. Никаких компаний, пьянок и незнакомых людей, все будет очень достойно: свечи, негромкая музыка, хорошее вино, ну и все такое прочее.

А-а-а, я тоже хочу свечи, музыку, вино и все такое прочее! С Мартином!

Но тот лишь холодно усмехнулся и напомнил:

– Машина будет у Вариного подъезда ровно в девять. Постарайся не опаздывать. И кстати, оставь мне, пожалуйста, координаты своей новой пассии.

– Это еще зачем? – насторожился Олежка.

– Да уж не ради ее скорее всего прекрасных глаз, не напрягайся так. Я дам не коллекционирую. Хочу навести о ней справки – кто, что, откуда. И не тянется ли от нее паутина к Кругликову.

– Ну, ты даешь! – рассмеялся брат. – У тебя уже паранойя началась с этим твоим пари. Да она даже не знает, чем я занимаюсь! Я насвистел, что работаю менеджером по продажам, а завтра еду в командировку в Сызрань. Да ей, если честно, пофиг это все, Сашка развлечения больше всего любит, а вот разговоры о работе – не очень.

– Сашка – это Александра?

– Нет, Аграфена! Конечно, Александра. Александра Симоненко, двадцать лет, студентка филфака. Вроде бы.

– Вроде бы?

– Она так сказала! – Олег уже явно нудился. – Мне что, студенческий билет надо было потребовать или паспорт?

– Не мешало бы, – проворчал Мартин. – Ладно уж, иди. Но адрес и телефон Александры Симоненко на всякий случай оставь.

Братец торопливо начеркал на листке бумаги несколько слов и цифр, махнул нам на прощанье рукой и выбежал из кабинета Мартина.

Я тоже поднялась было со своего места, но хозяин кабинета, набиравший в этот момент телефонный номер, жестом попросил меня задержаться.

– Алло, Максим? Сейчас из моего кабинета вышел Ярцев. Проследи, пожалуйста, куда он пойдет. Вроде бы домой собирался, да. И потом оставайтесь у его дома всю ночь. В общем, ведите его, пока он не сядет в присланную мной к дому Вари машину, ясно? Если что-либо покажется подозрительным – немедленно сообщи мне. Да, даже ночью. Все, на связи.

Он нажал кнопку отбоя и поднял на меня свои голубые льдинки:

– Надеюсь, вы, Варя, не считаете меня параноиком?

– Отчего же. – Хорошо все-таки, что между нашими глазами бликуют мои очки, с голосом я научилась управляться, он больше не дрожит. – Когда на кону такие деньги, лучше, конечно, перестраховаться. Главное, не переусердствуйте. Надеюсь, следящую аппаратуру в наших с братом квартирах вы не распорядились установить? В ванной там или в туалете.

– Нет, – совершенно не отреагировал на камешек сарказма Пименов. – А зачем? Вам лично я доверяю, да и Олегу тоже. Просто он слишком безалаберный и горячий парень, но мы это уже обсуждали. Что же касается моего приказа следить за вашим братом весь сегодняшний вечер… – Он выпрямился и поводил плечами, разминая затекшую спину. – Неспокойно мне что-то, Варя. А чутью своему я привык доверять.

– Но мы же без проблем мотались почти месяц по Великобритании, и у Кругликова было сколько угодно возможностей устранить нас.

– Ну, во-первых, одно дело – пакостить здесь, на родине, и совсем другое – в законопослушной Англии. А во-вторых, Степану Петровичу было не до вас.

– И почему, любопытно?

– Альбина. – От одного звука этого имени Мартина буквально перекашивало, словно он только что лайм зажевал. – Мадемуазель Кругликова в ожидании свадьбы вовсе не целомудренно трепещет у окна, эта шлюха окончательно свихнулась. Отец еле отмазал чадушко от уголовной ответственности и теперь караулит ее днем и ночью в своем доме. До тех пор, пока молодая жена не переедет в дом мужа. – Карандаш, который Мартин вертел в руках, с хрустом сломался.

– Понятно.

– А теперь вопрос с дочерью временно улажен, и можно вплотную заняться проблемой. То есть вами.

– Вплотную – это как? – Я вдруг ощутила, как между лопатками крадется красный огонек лазерного прицела. – Киллера нанять?

– Ну что вы, Варя, – усмехнулась ледяная глыба, – Степан Петрович не так глуп. Вы же помните, прошлое покушение на Олега было обставлено как уличное ограбление. Ну а то, что господин Кругликов оказался в том же ночном клубе, что и гулена Ярцев, – не более чем совпадение. Так что и теперь не стоит ждать от него откровенно прямолинейных действий. Старый интриган готовит какую-нибудь правдоподобную пакость. И именно поэтому появление возле Олега новой подружки меня слегка напрягло.

– На счет этого можете не волноваться, брат мне рассказывал о знакомстве с Сашей. Он сам к ней подошел, так что здесь все в порядке.

– Вы уверены?

– А как иначе? Вот если бы девушка проявила инициативу, тогда – да, подозрительно.

– И где произошло знакомство? В книжном магазине? В библиотеке? – насмешливо приподнял бровь Мартин.

– Нет, на какой-то тусовке, организованной модным журналом.

– Понятно. – Боже мой, а сарказма сколько на физиономии! Так бы и треснула по лбу, чтобы пыль спеси во все стороны полетела! – Ох, Варя, ничего вы не смыслите в охоте светских львиц!

Ну да, куда уж нам, личинкам моли!

– Возможно, – сухо кивнула я, поднимаясь. – Я могу идти?

– Да, конечно. Я распоряжусь насчет машины.

– Спасибо, я сама доберусь.

– Нет уж, не в этот раз. Сама – это после удачного, надеюсь, завершения вашей миссии.

Мог бы тогда и лично проводить.

Не в этой жизни.

ГЛАВА 35

Домой я поехала все на той же «Тойоте Камри», служебно-разъездной машине господина Пименова, с водителем которой, молчаливым крепышом Андреем, мы с братом давно познакомились и даже подружились. Во всяком случае, Андрей никогда не отказывался заехать в магазин по пути, а потом помогал мне донести сумки до квартиры. Насколько мне было известно, семьи у этого рано поседевшего мужчины не было. Вернее, была когда-то – жена и двое славных дочурок, – но потом случился пожар… Андрей, в то время работавший дальнобойщиком, был в рейсе, и к моменту его возвращения родных уже похоронили.

Вот тогда он и поседел.

А потом запил. И, скорее всего, со временем превратился бы в опухшее маргинальное существо, не вызывающее ничего, кроме отвращения, если бы не случайная встреча с бывшим одноклассником, Толькой Кипиани. Тем самым Анатолием, помощником Пименова.

Я не знаю подробностей возвращения Андрея в нормальную жизнь, он не очень разговорчив, но Мартина мужик буквально боготворит.

Странный он, Мартин Пименов. Непонятный.

По пути домой мне надо было еще заехать в ближайший супермаркет, прикупить кое-каких мелочей в дорогу. Андрей, как обычно, вызвался меня сопровождать, он не любил ждать в машине.

Я отправила его за парой банок пива для Олега (братцу это завтра ох как понадобится, уж я-то знаю), а сама занялась выбором зубной пасты и щеток. Таскать в командировку домашние я не люблю, всегда покупаю новые.

Стеллаж со стоматологическими прибамбасами находился в малопосещаемом левом крыле супермаркета (по сравнению с продуктовыми отделами малопосещаемом), и это хорошо – не люблю толпу.

Я как раз принимала судьбоносное решение – взять «Аквафрэш» или «Колгейт», – когда за соседним стеллажом, доверху забитым стиральными порошками, послышались голоса.

Нет, голоса в супермаркете звучали отовсюду, все же вечер, люди с работы возвращаются, но эти – эти были совершенно иными. Дрожащий от слез, до смерти перепуганный женский и шипящий по-змеиному мужской:

– Тебе, сука, что было велено, а? – шипение буквально сочилось угрозой.

– Но мне… Я…

– Что «мне»? Что ты блеешь? Какого… ты до сих пор в Москве?!

– Но я ведь говорила Степану Петровичу – я еще не насобирала нужную на операцию сумму, мне нельзя домой!

– Да нас…ть Степану Петровичу на твои проблемы! Ты еще месяц назад должна была свалить в свою Хохляндию, и вдруг – нате вам! Захожу в магазин за сигаретами и вижу твою наглую морду!

– Но почему я должна уезжать, почему? Я нашла новую работу, няней, хозяевам не говорила, у кого служила раньше, платят мне хорошо…

– А ты не подумала, сучка драная, что твоя физиономия известна журналюгам? И если кто-то из них тебя узнает…

– И пусть! Я все равно ничего не знаю! А домой мне нельзя, у меня дочь… Ах!

Женщина словно захлебнулась словами. Ее что, ударили?! И куда смотрят магазинные секьюрити, интересно? Здесь повсюду видеокамеры натыканы! Или избиения женщин бравых парней не интересуют? Вот если бы женщина пачку печенья умыкнуть попыталась, тогда сюда вмиг прискакал бы батальон гусар в черной униформе.

А за стеллажом послышался еще один звук пощечины, и тихий плач, и еще более угрожающее шипение:

– Чтобы завтра же твоего духу в Москве не было! Иначе твоей калеке никакая операция уже не понадобится!

И покупателей вокруг вдруг совсем не стало, хотя пара человек только что ошивалась вокруг. Вот же гадство, а? Какая-то скотина у всех на глазах избивает женщину, и никому нет дела!

Я схватила с полки соседнего стеллажа первый попавшийся лак для волос и решительно направилась к месту скотства.

Которое и не думало прекращаться. Здоровенный бритый качок угрожающе навис над невысокой заплаканной женщиной, прижимающей ладонь к красной распухшей щеке.

– Ты все поняла, курва?

– Эй ты, кабан убогий! – окликнула я милягу, предусмотрительно сняв крышку с баллончика с лаком.

– Чего-о-о? – возмущенно хрюкнуло раскормленное парнокопытное, поворачиваясь. – Ты это мне?!

– Тебе, тебе, кому же еще. Тебя никто не учил, что поднимать руку на женщину – признак нетрадиционной сексуальной ориентации?

– Чего-о-о? – По-моему, он повторяется. – Ты че, из психушки сбежала? А ну, пошла вон отсюда, крыса облезлая, пока кости целы.

Один-один. Он – кабан, я – крыса.

– Я бы настоятельно рекомендовала именно вам покинуть это место во избежание дальнейших эксцессов.

Можно, я не буду воспроизводить очередное «чего» и последующий спич? Тем более что литературными в этом спиче были только предлоги и союзы.

Избитая женщина испуганно вжалась в угол между стеллажами, а детина, замахнувшись, двинулся на меня.

А ничего, действует! Лак для волос, направленный в глаза некорректного собеседника, действует более чем убедительно.

Громила совершенно неожиданно заверещал тонко и пронзительно, подтверждая тем самым данное мной определение. Он растирал руками глазоньки, визжал, матерился, обещал мне весьма затейливые сексуальные приключения, но дожидаться, пока он очухается, я не стала. Схватив за руку перепуганную незнакомку, я поволокла ее к выходу, но там нас уже ждали те самые бравые секьюрити:

– Женщина, а кто лак для волос оплачивать будет?

Пи-пец.

Правда, в кассу меня пропустили без очереди, и на том спасибо.

У выхода топтался взволнованный Андрей. Увидев рядом со мной заплаканную, с распухшей щекой женщину, он встревожился еще больше:

– Варя, что произошло?

– Да так, пришлось объяснить одному типу, что бить женщин – нехорошо.

– Вас кто-то избил? – побледнел Андрей.

– Не меня, ее. А вон, кстати, и наш герой, – кивнула я на свирепо оглядывающегося по сторонам красноглазого свина. – Идем отсюда.

– Еще чего! Я сейчас этому уроду…

– Андрей, этому уроду уже досталось, не стоит затевать драку и привлекать к себе внимание, иначе Мартину придется вытаскивать нас из милиции, а мне завтра улетать. Хотелось бы отдохнуть.

– Ладно, – нехотя кивнул водитель.

Мы вышли из супермаркета и направились к парковке. Послушно шедшая следом незнакомка вдруг остановилась и, робко улыбнувшись, произнесла:

– Спасибо вам большое. Теперь я пойду.

– И куда, интересно? – полюбопытствовала я. – Насколько я поняла из вашей милой беседы с тем дебилом, вам в Москве не рады? А значит, будут искать?

– Ой! – Глаза женщины вдруг налились слезами. – Степан Петрович ведь знает мой адрес в Житомире! И он сказал, что, если я поведу себя неправильно, он…

Она вдруг судорожно всхлипнула и начала медленно заваливаться набок. Андрей подхватил несчастную и вопросительно посмотрел на меня:

– Что делать будем? Может, «Скорую»?

– Не стоит. Отнеси ее в машину, на заднее сиденье, и едем ко мне. А я пока Мартину позвоню.

– Зачем?

– Ты, похоже, не обратил внимания на упомянутое женщиной имя – Степан Петрович. Может, это простое совпадение, но сейчас лучше перестраховаться.

Обморок незнакомки оказался довольно глубоким, мы успели доехать до моего дома, потом Андрей донес ее до квартиры, уложил на диван в гостиной, мы сняли с нее сапоги и пальто, потом приехал Мартин, я ему все рассказала, вскипела вода для чая, и только тогда женщина медленно открыла глаза.

Обвела нас всех взглядом, сначала мутным, ничего не соображающим, потом прояснившимся.

И когда прояснившийся взгляд дошел до Мартина, женщина вскрикнула и прижала ладошку ко рту:

– Мамочки! Теперь он меня точно убьет! И деток моих!

– Стоп-стоп, – поднял обе ладони Мартин. – Кто – он? Уж не господин Кругликов ли?

Незнакомка лишь молча кивнула, не отводя огромных, переполненных слезами карих глаз от лица Мартина.

– И вы знаете, кто я?

Снова кивок.

– Тогда давайте по порядку. И ничего не бойтесь, я сумею защитить вас и ваших детей, поверьте.

– Обещаете?

– Обещаю.

– Меня зовут Наташа. Я почти два года служила домработницей у Альбины Кругликовой…

– Два года?! – покачал головой Мартин. – Как же вы выдержали?

– Когда деньги очень нужны, и не такое выдержишь. У моей младшей доченьки, Оксаночки, – я заметила, как при звуке этого имени вздрогнул Андрей, – ДЦП, она инвалид детства. Но ей пообещали помочь в одной клинике, в Германии, сказали, что после операции она сможет ходить! Поэтому я и терпела все. Мне осталось собрать уже совсем немного, десятую часть необходимой суммы, но месяц назад меня уволили.

– Это когда Альбину перевезли в отцовский дом?

– Да. А мне было велено убираться вон из Москвы, иначе с моими детьми случится беда. А как я уеду, как?! Ведь совсем чуть-чуть осталось собрать! Меня посадили на поезд до Киева, но я вышла на первой же станции и вернулась в Москву. Нашла работу, все было хорошо, на улицу я особо не выходила, и вот сегодня – на тебе! Нос к носу столкнулась с начальником охраны Кругликова, Сергеем! И если бы не ваша знакомая…

– Но зачем им так нужно, чтобы вы уехали?

– Потому что я многое слышала и много знаю. Например, знаю, что Кругликов подготовил какую-то гадость с наркотиками для вашего фотографа. Вроде бы в последний момент кто-то подсунет ему в чемодан пакет с героином.

– И я, кажется, знаю этого, вернее, эту «кто-то».

ГЛАВА 36

– Обалдеть! – Я в очередной раз не смогла удержать щенячьего восторга от открывавшихся за окном видов. – Невозможно поверить, что это все настоящее!

– И правильно, и не верь, это все искусные декорации, расставленные вдоль железнодорожных путей с целью заманить глупых туристов, – проворчал Олег, не отрываясь от просмотра прихваченного из самолета журнала.

– Да хватит тебе киснуть! – Я пересела на его диванчик и толкнула угрюмого брата в бок. – Ничего ведь не произошло, Мартин ловко прищучил эту твою Сашеньку, ты на свободе, мы едем на поезде, следующем из Монтре в Роше де Нэ через Глион и Ко. Ты только вслушайся в эти названия! Музыка! А за окном какая красотища!

– Варька, хватит кудахтать! – Олег раздраженно отбросил журнал и вцепился обеими руками в свою шевелюру (она хоть и не достигла пока прежней длины после ранения, но вцепиться уже было во что). – Черт, противно-то как! Снова выставил себя в глазах Мартина законченным ослом!

– У нас не купе, а ферма получается – курица и осел, – хихикнула я. – Что же касается Мартина – поверь, братец, наш работодатель меньше всего думает сейчас о твоих умственных способностях, его гораздо больше волнуют твои профессиональные навыки. Тем более что он никогда не заблуждался особо на твой счет, иначе не нанял бы меня, дабы я удерживала тебя в рамках приличий.

– И все равно – одно дело прослыть гулякой и бабником и совсем другое – доверчивым кретином, уверовавшим в собственную неотразимость!

– Тогда, прости за пафос, но, может быть, хотя бы это послужит тебе уроком и ты перестанешь таскать в постель всех подряд.

– Может быть, – буркнул Олег, пустым взглядом уставившись в окно поезда.

На самом деле нам действительно феерически повезло. Не знаю, чей именно ангел-хранитель так постарался – мой, Олега или Мартина, – впрочем, скорее всего, они работали в команде. По-другому такое удачное стечение обстоятельств и не объяснить.

Крылатые бедолаги совсем замучились, наверное, сводя в одном месте меня, Наташу и кабана Сергея. Причем сделали это вовремя, как раз тогда, когда милая девушка Сашенька пришла в гости к своему новому бойфренду, имея в сумочке пакет с килограммом героина. А таможенникам в Домодедове, как успел выяснить Мартин, уже успели стукнуть, что некто Олег Ярцев, вылетающий в Женеву, везет в багаже особо крупную партию наркотиков.

И я больше чем уверена, что Сашура, дождавшись, пока любовник уснет, наставила бы его отпечатков пальцев на весь пакет с отравой, чтобы уж наверняка.

И никакие деньги Мартина Пименова не смогли бы вытащить моего брата из тюрьмы.

Да и стал бы Мартин его вытаскивать?

Но – господину Кругликову в очередной раз обломилось. Причем сейчас служба охраны Мартина прихватила нанятую дражайшим Степаном Петровичем девицу с поличным, и именно она сидит теперь в СИЗО по обвинению в распространении наркотиков. А Миносян, адвокат Пименова, думает, как использовать эту ситуацию в пользу своего клиента.

Ох, как же Олежка психовал, когда в ту ночь к нему в квартиру ввалились ребятки Пименова! Но еще больше – когда открылась правда.

Вон, до сих пор дуется. Хотя до сих пор включает в себя не такой уж большой временной интервал – всего несколько часов. Из Москвы мы вылетели в одиннадцать двадцать, а сейчас – половина шестого. Или семнадцать тридцать, кому как понятней.

Европа – не Россия, масштабы совершенно иные. Глион, конечная точка нашего путешествия, находится совсем недалеко от Женевы. По нашим, российским меркам, недалеко, эдакое Подженевье. Но между крохотными городишками Швейцарской Ривьеры курсируют настоящие поезда, а не пригородные электрички с писающим в тамбуре электоратом.

И как же тут красиво! Одно дело – слышать о красотах этой страны, и совсем другое – видеть их. Я даже на какое-то время забыла обо всем, полностью растворившись в восторженных эмоциях.

Чем немало раздражала злого на всех и вся брата. Ну и ладно, ну и пусть дуется, я его знаю – завтра уже обо всем забудет.

На чистеньком, каком-то игрушечном вокзальчике (назвать этот пряничный домик солидным словом «вокзал» язык не поворачивался) Глиона нас, оказывается, еще и встречали. Во всяком случае, в руках молодого парнишки, озабоченно вглядывавшегося в лица немногочисленных сошедших с поезда пассажиров, имелась табличка с нашей жутко исковерканной фамилией. Что-то типа «Иарцефф». Я, если честно, вообще не обратила на парнишку внимания, поскольку ни о какой встрече речи не шло, погрузившийся во вселенскую тоску Олег – тем более, но парнишка окликнул нас сам:

– Мадемуазель Барбара? Месье Олег?

– А ты кто, отрок? – вяло пробулькал из океана тоски братец.

– Простите? – во французском я не очень сильна, говорю плохо, но почти все понимаю.

– Але, гараж. – Я, мило улыбнувшись парнишке, ощутимо врезала локтем в бочару так не вовремя вообразившего себя осликом Иа брата. – Переходи на французский, твой нижегородский тут не понимают.

– Можно подумать, твой понимают, – проворчал Олег и заговорил наконец на понятном встречающему языке: – Добрый вечер, месье. Судя по смешной надписи на вашей табличке, вы ждете именно нас?

– Почему смешной? – смутился тот. – Тут неправильно написано? Просто по телефону трудно разобрать, вот и…

– Да ладно, ничего страшного. Вы, собственно, кто? Мы не ожидали, что нас тут кто-то будет встречать, никакой договоренности на этот счет не было.

– Да, сначала просто пришел заказ на два одноместных люкса, но сегодня днем, буквально два часа назад, позвонили из офиса господина Пименова и попросили вас встретить. Боятся, что вы заблудитесь, хотя у нас очень сложно заблудиться, городок маленький… Ох, простите, – совсем еще молоденький, так забавно краснеет. – Это не мое дело, конечно. Хозяйка отеля поручила мне вас встретить, вот я и встречаю.

– Но откуда вы знали, где нас встречать? – нахмурился Олег. М-да, после случившегося этой ночью моему брату передалась, похоже, паранойя Мартина. Наверное, Пименов его укусил. Тоже мне, нашел бандита – мальчишка краснеет и заикается от волнения. – Мы ведь никому не сообщали, когда и на чем приедем. И никто нам по этому поводу тоже не звонил.

– А к нам из Женевы либо на поезде, либо по озеру на катере, а потом на фуникулере. Но второй вариант – для туристов, с чемоданами это не очень удобно. А поезда я встречал все, ваш – третий.

– Олег, отвяжись от парня, – прошипела я. – Он что, похож на дона Корлеоне?

– Нет, я сначала позвоню Мартину, пусть он подтвердит, что поручил нас встретить!

– Параноик!

– Простите? – С лица парнишки не сходила смущенная улыбка, оттопыренные уши пылали. – Что-то не так?

– Все нормально, – буркнул Олег, вытаскивая мобильный телефон, – мне просто надо позвонить.

– Да-да, конечно.

Но позвонить не получилось, телефон Мартина торжественно сообщил нам, что абонент временно недоступен.

– Ну, и что дальше? – насмешливо поинтересовалась я. – Будем ждать доступности абонента или все же поедем наконец в гостиницу? Я, между прочим, устала, хочу принять душ, поужинать и лечь спать. В общем, ты можешь оставаться тут, на вокзале, а я пойду. – Я ласково улыбнулась заскучавшему было парнишке.

– ОК, идем, – тяжело вздохнул Олег, перекинув через плечо ремень дорожной сумки с аппаратурой. Это сокровище он никому не доверял.

Мой чемодан подхватил оживившийся парнишка, сообщивший, что его зовут Марсель, и мы покинули наконец удивленно смотревший на нас фонарями – и чего торчат тут столько времени? – вокзальчик.

ГЛАВА 37

Заказанный для нас отель полностью вписывался в общий игрушечный облик городка. И поэтому его хотелось назвать не отель, а отельчик. Двухэтажное здание, увитое по самую крышу девичьим виноградом, кокетливо смотрело на нас из-под нарядной черепичной шапочки. Уютный чистенький дворик, вымощенный плиточкой… тьфу ты, уменьшительные суффиксы в этом городишечке липнут на язычок сами.

В общем, мне понравился и сам отель, и его хозяйка, уютная пожилая дама с седыми кокетливыми букольками на голове. Мадам Жозефина Гранье как истинная француженка мгновенно оценила внешние данные нового постояльца и хлопотала вокруг продолжавшего дуться Олега, словно заботливая маменька. А я превратилась в неодушевленное дополнение к милому месье Ярцефф. Тем более что разговаривать на родном языке мадам Гранье все равно пока не могла.

Заподозрить эту седенькую кокетку в злом умысле было бы высшим пилотажем паранойи, но брат мой дал себе не так давно исчерпывающую характеристику: осел. В данном случае у серого ушастого парнокопытного было позаимствовано упрямство.

Поэтому Олег терзал свой вконец одуревший мобильник до тех пор, пока не дозвонился наконец до Мартина.

И только когда Пименов подтвердил полномочия мадам Гранье, а также то, что лично попросил нас встретить, брат успокоился и даже соизволил спуститься на ужин в небольшой ресторанчик при отеле.

А потом рассмотрел, что в наличии имеются не только ровесницы нашей хозяйки, но и прелестницы гораздо более перспективного возраста.

И сразу повеселел. А его веселье означало только одно: Варвара, бди!

К счастью, Олежка за этот длинный день вымотался не меньше моего, поэтому первая ночь в Глионе прошла спокойно. После сытного ужина, да еще и с великолепным красным вином, мадемуазель и месье Ярцефф осоловели настолько, что едва смогли добрести до своих номеров.

Хорошо, что я успела принять душ перед ужином!

А утром мы отправились на разведку местности. О настоящей цели нашего приезда никто, разумеется, не знал, жители туристического Глиона всеми способами старались вырвать из не очень пухлого тома своей истории эту черную, испачканную злом страницу. Вроде бы даже местная полиция включила в маршрут патрулирования здание закрытой школы, чтобы исключить там появление излишне любопытствующих.

Что, между прочим, послужило одним из весомых аргументов в пользу выбора именно этого места. Если бы рассказы о творящихся в заброшенном пансионе непонятках были не более чем пустой болтовней, вряд ли местные стражи правопорядка стали озадачиваться охраной этого места. И местная пресса не установила бы режим тотальной тишины в отношении столь сенсационного объекта.

Но она, пресса, установила. После серии репортажей тогда, семь лет назад, когда произошел основной кошмар с убийствами и самоубийством, больше о пансионе не писали. Вся информация, собранная нами, была из Интернета.

Где, кстати, сообщалось, что за первые годы после закрытия школы в ее окрестностях бесследно исчезли несколько человек: двое местных и пять туристов. Не одновременно, конечно, но и этого хватило, чтобы начать патрулирование загадочного места.

Потому что дурная слава благополучному Глиону, в котором и помимо закрытой школы хватало учебных заведений для отпрысков состоятельных семей, была совсем не нужна.

И вряд ли местные власти обрадовало бы известие о том, что к ним заявился русский стрингер, чтобы сфотографировать тщательно скрываемый от всего мира ужастик.

Поэтому мы и решили в первый день ознакомиться, так сказать, с местом боевых действий, а потом уже составлять план этих самых действий.

Ага, ознакомились. Ноги стерли почти до колена, обошли весь этот городишко три раза вдоль и поперек, но злополучную школу так и не нашли. Ни намека, ни указателя, ни-че-го. Хорошо потрудились местные власти, ничего не скажешь. Постарались стереть любое упоминание о школе мадам Леклер.

Хотя к любому другому учебному заведению, расположенному в этом симпатичном городке, попасть можно было без проблем: указатели висели практически на каждом доме и столбе.

И дорогу ведь не спросишь!

В общем, в отель мы приволоклись вечером, усталые и злые. И если бы Олежке вздумалось сейчас еще и пойти поразвлечься, прибила бы гулену тапкой. Но то ли у братца был хорошо развит инстинкт самосохранения, то ли ему тоже успел осточертеть этот милый, но скрытный городишко, во всяком случае, никуда Олег после ужина не пошел.

Мы сидели у него в номере и уныло цедили вино. Почему у него? Потому что его люкс за то время, пока мы шлялись по Глиону, стал гораздо люксее моего: цветы, хорошее вино в баре, изящные безделушки и прочие мелочи, делающие безликий номер домашним. Ох уж эта мадам Гранье!

Олег только что закончил разговор с Пименовым, сообщив ему… Вот именно, что сообщать было нечего! И хотя Мартин совершенно не напрягся по этому поводу – всего сутки прошли, как мы здесь, – все равно было тоскливо.

Потому что и у Пименова особо радужных новостей не было – Сашенька упорно молчала. Во всяком случае, вытащить из нее признание в том, что подставу организовал Кругликов, пока не удалось. А показания Наташи ничего не стоят – оклеветала, мерзавка, хозяина за то, что выгнал.

Кстати, обещание свое Мартин выполнил – вчера к вечеру семья Наташи в полном составе была доставлена в Москву и размещена в одном из загородных домов Пименова. Сама Наташа тоже живет теперь там.

Странная такая глыба льда по имени Мартин.

– Ну, и что делать будем? – Олег поднялся с кресла и подошел к окну. – Темень-то какая! Словно и не в центре Европы находимся! Где огни ночной жизни?

– С другой стороны отеля, – проворчала я. – Кое-кто, похоже, забыл, что заведение трепетной Жозефины прильнуло к широкой груди горы, и окна твоего номера как раз и выходят на эту самую грудь. А вот мои – на шумную улицу. Может, поменяемся комнатухами, а?

– Не-етушки, – с хрустом потянулся Олежка. – У тебя такого вкусного винчика нет, и цветы убогие, и вообще – мне тут нравится.

– Смотри, как бы мадам Гранье не решила потребовать ответных услуг.

– Варвара, до чего же ты цинична! Матушка Жозефина видит во мне сына, так что твои инсинуации беспочвенны.

– Почему же во мне она дочь не видит? Я ведь твоя сестра, пусть и меня побалует вином и цветами. Ох, смотри, Олежка, – хихикнула я, – вот уйду я сейчас к себе, а через часок дверь твоего номера распахнется, а на пороге – кокетка Жози в полупрозрачной ночнушке до пола.

– Чего это дверь распахнется? – поежился брат. – Я имею хорошую привычку запираться на ночь.

– Так у Жози ведь ключи от всех номеров есть, она же хозяйка, забыл?

– Типун тебе на язык, да побольше! Ты бы лучше, чем ерунду всякую нести, подумала, что мы завтра делать будем? Опять тягаться по Глиону и окрестностям?

– Ну зачем же тягаться, пора и мозги подключать к ногам.

– Как это? Головоногими стать, что ли? Так у тебя на них аллергия.

– У меня на твой искрометный юмор аллергия. Я завтра пойду в местную библиотеку, возьму подшивку газет за тот период, когда началась вся эта байда, и внимательнейшим образом проштудирую ее, а ты…

– А я буду сидеть рядом.

– Нет, ты постараешься разговорить какую-нибудь местную дамочку…

– А вот и фигвам, национальная индейская изба такая!

– Это еще почему?

– Потому что одна курица, по непонятной причине возомнившая себя самой умной, забыла одну малюю-ю-юсенькую деталь.

– Какую?

– Такую. Ты что, умеешь читать по-французски?

– Уел.

– Так что я иду в библиотеку, а ты – разговаривать с местными парнишками.

– Нет уж, пойдем вместе, знаю я, какой ты внимательный!

– Ладно, вместе так вместе.

ГЛАВА 38

– У меня уже глаза стали, словно у зайца! – снова занудил Олежка, жалобно глядя на меня снизу вверх. Нет, я вовсе не стала вдруг выше своего брата, просто я сидела за столом нормально, а он – распластавшись по поверхности, словно камбала. – Сколько можно пялиться в монитор, все равно ничего нового там не увидим! Пошли в отель, а? Я проголодался. Мы уже больше трех часов пылью дышим, пора признать, что больше мы ничего не найдем. Придется разбалтывать местных.

– Они тебе что – яйца для омлета, что ли? Не надо никого разбалтывать, – пробормотала я, снова и снова прогоняя на мониторе все, что нам удалось нарыть в местной библиотеке по тому делу.

Хорошо, что интересующие файлы можно искать самостоятельно, иначе столь ненужное внимание обязательно прилипло бы к нам. Впрочем, отчасти оно, внимание, и так прилипло, но не к нам, а к Олегу. Компьютерным отделом библиотеки заведовала совсем молодая, не больше двадцати пяти лет, мадемуазель. А может, и мадам, кто ж ее знает, но вела рыженькая пухленькая Фло себя как мадемуазель. Во всяком случае, по отношению к Олегу. За три часа, проведенные нами у компьютера, Фло успела пять раз прижаться к плечу месье Ярцефф левой грудью, шесть – правой и три раза навалиться обеими, жарко дыша красавчику в ухо.

Очень заботливые дамы в Глионе, очень. А в данном конкретном случае – слишком, потому жаждущая помочь толстушка не могла не обратить внимания на то, что именно мы ищем. Но пока ничего по этому поводу не сказала, увлеченная стрельбой глазами по мишени.

Ну вот, опять она к нам направляется!

– Знаешь что, похититель девичьих и не только сердец, – прошипела я, мило улыбаясь приближающейся рыжухе, – иди-ка ты…

– В сад?

– Да куда угодно! Главное, чтобы этот страстный бегемотик прекратил пялиться в наш монитор. Ты же ныл, что проголодался? Вот и пригласи милашку Фло на обед, заодно и попытайся привести в действие план В.

– Это какой же?

– Сбор информации с помощью личного обаяния.

– Ну что же, – мужественно дрогнул голосом братец, – придется в очередной раз бросаться грудью на амбразуру, жертвовать собой, рисковать…

– Зайди в аптеку, купи презервативы, вот и не придется рисковать.

– Фу, какая же ты циничная, Варвара! А как же трепетное касание руки, мимолетный румянец смущения, взволнованное дыхание, дрожь в голосе?

– Мне кажется, ей понравятся кондомы со вкусом апельсина, под цвет волос.

– И это моя сестра!

– Которая, между прочим, останется здесь и продолжит глотать пыль вместо салата.

– А смысл? Мы ведь уже все просмотрели, и не один раз. Ты сама говорила, что запомнила текст наизусть. Что еще ты надеешься найти?

– Не знаю. Но что-то цепляет, что-то скребется в подсознании, а что именно – пока не пойму. Иди, разведчик, жертвуй собой. Но чтобы к вечеру был в отеле!

– Слушаюсь, мамуля!

Кривляка.

Олег поднялся из-за стола, нарочито медленно потянулся, причем сделал это так, что тонкий джемпер услужливо продемонстрировал тренированное тело, и грациозно двинулся навстречу окончательно разомлевшей Фло. Склонившись над все более разгоравшейся алым пампушей, он что-то промурлыкал ей на ухо, та быстро-быстро закивала, и парочка направилась к выходу из библиотеки.

Да, чувствуется профессионализм, дева даже о работе забыла, а ведь, кроме меня, в зале сидят еще три человека.

А с другой стороны – что тут красть? Мониторы с процессорами пытаться в сумочку запихнуть?

Все, Варька, за работу, хватит отвлекаться! Давай-ка еще раз медленно, не спеша просмотрим все материалы по делу.

А симпатичная была школа, между прочим. Трехэтажный П-образный корпус, белоснежный, под непременной черепичной крышей, благодаря всяким гипсовым финтифлюшечкам здание похоже на пирожное. Чистенькая ухоженная территория, тщательно подстриженные кусты, великолепие цветочных клумб – лепота, в общем, с благолепием.

И – жутким диссонансом снимки окровавленных тел. Четыре женских и одно мужское. Их зарезали ночью, в собственных кроватях. А иначе миниатюрной, невероятно женственной Доминик Леклер, директрисе этой школы, вряд ли удалось бы справиться со своими жертвами, особенно с почти двухметровым Жеромом Пелье, эдаким мегамачо при жизни, если судить по фото.

Я снова и снова всматривалась в лицо мадам Леклер, улыбающейся на общешкольном снимке. Сколько ей было – сорок? Или тридцать? А может, и пятьдесят – понять сложно. Ухоженная, изящная, тщательно причесанная, элегантная. Что заставило ее совершить это? Если бы она зарезала только любовника, все было бы более-менее понятно – ревность и все такое. Но четыре других трупа? Три учительницы и школьный врач? Их-то за что? Вряд ли они были соперницами Доминик Леклер, внешние данные не те. Особенно врачиха – больше похожа на штандартенфюрера СС, чем на женщину. Ширококостная блондинка с тяжелой челюстью и маленькими невыразительными глазками. Узкие губы, длинный хрящеватый нос, кожа на лице испещрена следами юношеских угрей – нет, увидеть в ней соперницу мадам Леклер никак не могла.

И тем не менее эта хрупкая женщина однажды ночью встала, взяла большой нож и пошла по комнатам своего педсостава. У нее, как и у хозяйки нашего отеля, имелись ключи от всех комнат, так что проблем с проникновением в спальни не возникло.

Но то, что происходило потом, лично у меня выгнало на митинг толпу вопросов, которой почему-то не было у следствия. А что – вполне нормально, подумаешь! Ну да, все четыре тела были обнаружены не в постели, а в ванных комнатах, лежащими под струей теплой воды, с горлом, перерезанным одним (одним!) ударом ножа. Местные копы объяснили это просто – свихнувшаяся директриса не хотела пачкать кровью спальни, вот и устроила эшафот из ванной.

А как маленькая слабая женщина заставила свои жертвы идти в ванную? Почему они не кричали, не сопротивлялись? Ведь каждая из дам, не говоря уже о мужчине, вполне могла оказать достойное сопротивление щуплой директрисе. Обнаруженное в крови убитых снотворное? Допустим, но тогда мадам Леклер пришлось тащить довольно увесистые тела в ванную, потом поднимать, переваливать их через край.

Как она смогла это проделать четыре раза, как? И я говорю не только о физических усилиях. Ведь, если судить по собранной о мадам Леклер информации, эта женщина всю жизнь посвятила педагогике. Она была из когорты энтузиастов. Не в том смысле, конечно, что работала бесплатно, нет – Доминик просто искренне любила детей. Она сама выросла в частной школе, куда ее отправил отец после смерти матери, и школа эта была больше похожа на казарму. Очень дорогую, но казарму – ни тепла, ни ласки, ни обычного человеческого участия. Наоборот, тамошняя директриса всячески поддерживала своеобразную дедовщину, когда старшие гнобили младших.

И маленькая Доминик решила для себя – когда она вырастет, она создаст свою школу. Такую, где детям будет так же уютно, как и дома, где ни одна малышка не будет плакать на холодной клеенке, где никто не станет дразнить и обижать малышей с энурезом, где старшие будут любить и защищать младших.

Она сдержала слово. Школа, в которой мадам Леклер стала директором, очень скоро приобрела великолепную репутацию, девочки обожали свою Доминик, многие выпускницы часто навещали потом школу, а самые первые со временем привезли сюда своих дочерей.

Пятнадцать лет пролетели, словно один день. И вдруг – ЭТО.

Зарезала, пришла в свою комнату, написала одно слово – «Простите!» – и повесилась.

Все.

Следствию так и не удалось выяснить, что послужило причиной этого ужаса. Доминик Леклер была быстренько признана невменяемой, в припадке острого психоза порубавшей подчиненных, и дело закрыли.

Единственное, что мы с Олегом пока смогли установить, – место расположения этой школы. Она находилась не в самом городе, а где-то километрах в пяти от него, в лесу на склоне горы. Туда вела специальная дорога, которая, кстати, проходила мимо нашего отеля.

Наш отель вообще был выбран очень удачно. По отношению к школе, конечно. Нам не надо будет тащиться через весь город, когда мы соберемся посетить это местечко, все можно будет сделать незаметно.

Так что основную нашу задачу – найти дорогу к заброшенному зданию – мы выполнили. Но ведь для того, чтобы фотографировать призраков, хотелось бы знать о них побольше. Хотя бы – кто или что они?

Понятно, если бы ученицы и новый персонал видели, скажем, кого-то из убитых или саму мадам Леклер, но ведь нет! Забрызганные кровью стены, детский плач, несущийся навстречу свет, необъяснимый ужас – что все это значит?

И главное – как это сфоткать?

Впрочем, над этим пусть ломает голову Олежка, а я…

Вот чего я прицепилась к этим газетным материалам семилетней давности? Мне надо искать упоминания о том, почему все-таки закрылась школа, а я снова и снова листаю на мониторе фотографии и вспоминаю, о чем читал Олег.

Кстати, почему в комнате мадам Леклер не нашли никаких бумаг, кроме той предсмертной записки? Ни ежедневника, ни рабочих материалов, ни писем – ничего. Та же ерунда с комнатами погибших учителей и врача – ни единого листочка, никакой информации в персональных компьютерах, все стерто. Или не существовало вообще.

И еще один, никак не объясненный следствием момент. Нежные ручки мадам Леклер, на которых всегда был безупречный маникюр, в момент смерти больше походили на руки селянки: обломанные ногти, грязь под обломками, кровоподтеки. И это после того, как она плескалась в нескольких ванных комнатах?

А странная царапина на левом запястье, очень похожая на букву «С»?

Все, не могу больше! Голова идет кругом, изображения на мониторе кривляются и дразнятся, ерунда всякая мерещиться начала. Вон, на том самом групповом снимке школы одна из учениц в дальнем, третьем ряду, где обычно стоят самые рослые, кажется мне знакомой.

Или именно эта длинноносая физиономия и являлась тем гвоздиком, что царапала изнутри мое подсознание все это время?

Я мысленно подправила длинный клюв девицы, заменив его на ровный носик, и едва не свалилась со стула.

На меня презрительно пялилась Альбина Кругликова.

ГЛАВА 39

Фу ты, ерунда какая! Откуда ей тут взяться? Мартин ведь говорил, что она едва-едва школу осилила, а потом забила на учебу окончательно.

А какую школу? Об этом ведь речи не шло? Мне кажется, Пименов и сам толком не знал. Вернее, его это не интересовало. Какая, собственно, разница, где именно мучились с тупой девицей преподаватели?

И почему бы ей не учиться в одной из престижнейших школ Швейцарии? Папенька ведь не сразу махнул рукой на дщерь, трепыхался еще какое-то время, надеясь на лучшее.

Но все равно – слишком уж невероятное совпадение получается! Я ошиблась, просто мне эта гнусная особь иногда в кошмарных снах снится.

ОК, поступим иначе. Никаких мысленных дорисовок, отправлю-ка я эту фотографию Мартину, пусть его люди разберутся.

Через пять минут групповой снимок учениц глионской школы-пансиона для девочек упорхнул на электронный адрес Пименова в сопровождении пары скупых строчек, объясняющих, что это, собственно, такое.

Ну все, теперь можно и пообедать где-нибудь и погулять, не сидеть же в отеле одной.

Проблем с пообедать в Глионе не существовало, ресторанчиков и кофеен здесь было в избытке, и везде кормили вкусно. Во всяком случае, в первом попавшемся кафе я просидела больше часа, смакуя местное вино и обалденное мороженое на десерт. Перед этим были и чудесный сырный суп, и медальоны из телятины с шампиньонами, и салат из свежайших овощей – да много чего. Ну вот не могу я питаться брокколи и двумя салатными листиками, не могу! И вообще, сорок шестой размер – не пятьдесят четвертый, а фанатизм вреден во всем. И в приверженности диетам – в первую очередь.

Я с удовольствием поддела ложечкой последний кусочек мороженого, когда в кармане заклекотал мобильник. Да, именно заклекотал, я на номер телефона Мартина возмущенный вопль индюка поставила. Потому что не фиг расслабляться на задании! Начал бы сейчас стенать и маяться Адриано Челентано, вопрошая: «Ну почему?». И я вместе с ним снова и снова не могла бы найти ответа…

А так – сиплый ор вздорного сопленоса сразу настраивает на деловой тон.

– Добрый день, Мартин.

– Добрый, – буркнул в ответ великий и ужасный. – А где снова Олег шляется? Почему трубку не снимает?

– А почему вы сразу кинулись ему звонить, если письмо отправила я?

– Автоматически. Так где Олег?

– На боевом задании. Пытается собрать ценную информацию у местного населения.

– Понятно. И население это представлено особой женского пола.

– Боже мой, восхищена вашей проницательностью!

– Не язви.

– А мы разве на «ты»?

– Извините. – Снова заледенел оттаявший было голос. Господи, ну почему я такая дура? – Так вот, на фотографии, что вы мне прислали, действительно снята Альбина Кругликова. Это еще до последней пластической операции, узнать ее и так довольно сложно, да еще и на таком небольшом снимке. Как вам удалось?

«Потому что я ее ненавижу!»

– Подсознание подсказало.

– Спасибо вашему подсознанию. Знаете, Варя, мне такие совпадения не нравятся. Отправляйтесь-ка вы с Олегом домой, в Москву. Выберем другое место, времени у нас еще в запасе более чем достаточно.

– Но почему? Какое отношение имеет тот факт, что Альбина когда-то училась в этой школе, к нашему заданию?

– К заданию, может, и не имеет, а вот к той жути, что произошла тогда, мадемуазель Кругликова отношение вполне может иметь. Во всяком случае, быть в курсе, что именно там случилось. Был в свое время какой-то шумок по поводу внезапного возвращения Альбины посреди учебного года, но быстро затих. То ли папа постарался, то ли дорвавшаяся до свободы девица отвлекла внимание новыми похождениями.

– Тем более! Ну училась, ну сбежала, а кто бы не сбежал от такого?

– Не знаю, не знаю. Но на душе неспокойно. Ладно, я еще наведу справки по своим каналам, узнаю, какие именно слухи ходили по Москве после возвращения Альбины. А потом решу, как быть. Вы пока не торопитесь что-либо предпринимать, дождитесь моего звонка.

– Хорошо.

– И передайте Олегу, чтобы связался со мной, как только сможет.

– Всенепременнейше, ваше сиятельство.

– Варя, да что с вами?

– Ничего. Извините, ежели что не так.

– До свидания. – Ну вот, температура голоса понизилась еще на три градуса. По Цельсию.

Ну и ладно.

А если ладно – чего носом шмыгаешь? Почему глаза на мокром месте?

Говорила же – идиотка потому что.

Я посидела еще минут двадцать, успокаиваясь. Думать о неожиданном открытии не хотелось. Совсем. Вот явится Олег, подумаем вместе. Тем более что братец будет отдохнувшим (умственно, конечно, там же мозги не особо нужны), к тому же, надеюсь, время проведет не только с удовольствием, но и с пользой.

К ужину я разгильдяя не дождалась, начала уже волноваться, а тут еще и Мартин своими звонками напрягал все больше. И вот зачем ему так срочно Олег понадобился? Зачем нервировать, зачем раздраконивать?

Пружина внутри была взведена до предела, когда в дверь моего номера постучали, а потом завопили:

– Сова, открывай! Медведь пришел!

– Ага, медведь, – проворчала я, поворачивая ключ, – скорее котяра. Вон, мордень довольная какая, аж щуришься!

– А чего бы мне не быть довольным? – Олег с размаху хлопнулся на возмущенно скрипнувший диван и закинул руки за голову. – Пока ты там сопела в библиотеке, я успел провести рекогносцировку на местности.

– Прости, что? Так затейливо ты секс еще не называл. Рекогносцировка, значит. А местность, если я правильно понимаю, пампушка Фло?

– Огонь, а не женщина! – зажмурился от воспоминаний брат. – А главное – никакого дурацкого жеманничанья, четко знает, чего хочет.

– Давай без подробностей, а?

– Как же без подробностей, если все дело в подробностях? Фло, как оказалось, обожает экстремальный секс…

– То есть?

– Ну, чтобы еще и страшно было. И когда я узнал об этом, убедить ее развлечься в заброшенной школе было делом пяти минут.

– Что? Ты… ты трахался там, где убили столько человек?!

– Нет, конечно, хотя Фло хотела именно там. Но, как я и предполагал, зайти туда не получилось, нарвались на полицейский патруль. Правда, моя рыжуха попробовала упросить ажанов, чтобы те пропустили нас внутрь, но у нее ничего не получилось, только разозлила парней. Вернее, одного из них, вроде бы бывшего кавалера Фло. А пока она пререкалась, я сумел рассмотреть все хорошенечко, и теперь мы сможем туда пробраться незамеченными.

– Это как?

– Со стороны горы. Там видна еле заметная тропинка, уходящая в сторону от главной дороги. Обходить, правда, много придется, но ничего, справимся. А ты как, поужинала?

– Нет, тебя ждала.

– Слу-у-ушай, – смущенно улыбнулся брат, – а я не голоден. Меня Фло накормила.

– Где это она тебя накормила, в пансионе?

– Нет, у нее дома. Мы начали в лесу, потом продолжили у нее.

– Все с вами ясно, месье кобель. Хорошо, хоть с пользой собой жертвовал, бедняжка. А у меня тоже новости есть. И Мартин тебя просил позвонить, как только ты появишься. Эй, ау! Олег, ты что, спишь?

Он действительно спал. Вырубился мгновенно, словно кто-то нажал на кнопку «Выкл.». И будить его теперь бесполезно, проверено.

Ладно, постельный воин, отдыхай. Завтра поговорим.

А Мартину я эсэмэску отправила.

ГЛАВА 40

Поправив морщинистой лапкой тщательно уложенные букольки, мадам Гранье хищно прищурилась, выхватила из-за спины непонятно где прятавшийся гигантский молот и с садистской улыбочкой принялась колотить этой штукой по моей голове.

Больно почему-то не было, а вот обидно – да. И раздражал этот долбеж все сильнее. Ей что, больше заняться нечем? Или всерьез считает меня препятствием на пути к телу месье Ярцефф? Да хватит уже!

Но старушка не останавливалась, наоборот, к грохоту прибавились невразумительные вопли.

Елки-палки, так это же в дверь колотят! У нас что, пожар случился?

– Да иду уже, иду! – сипло сообщила я, с трудом справившись с категорически отказывавшимися открываться веками.

Грохот прекратился, меня о чем-то спросили. Но мои лингвистические способности еще не проснулись, поэтому из всего набора слов знакомым оказалось только имя моего брата. Так он в соседнем номере, старая пуговица что, перепутала?

В это время со стороны дивана послышались возня и недовольное бурчанье. Ах да, месье Ярцефф ведь у меня ночевать изволил!

Завернувшись в пушистый халат, я побрела открывать, по пути пнув обладателя несокрушимой нервной системы в копчик. Это же надо так дрыхнуть, а! Он ведь находится гораздо ближе к входной двери, чем я, но пока даже толком не проснулся, так, сон был слегка потревожен.

Ничего, бодрый утренний пендель оказал свое волшебное действие.

– Ауч! Ты чего? Больно же!

– Подъем!

– С какой стати? Мы куда-то спешим? Сейчас ведь только… – Олег, щурясь, посмотрел на часы. – Офигеть! Семь утра! Варька, ты с ума спрыгнула?

– Это, похоже, мадам Гранье с ума от ревности спрыгнула. Видать, решила все же нанести тебе визит, а тебя – опа, и нет в номере! Вот она теперь ко мне ломится.

– Кто ломится? – Олег сел на диване и очумело потряс головой. – Тихо же!

И в этот момент тем, за дверью, видимо, надоело ждать. А может, голос вожделенного месье Ярцефф возбудил их настолько, что грохот и призывные вопли возобновились.

– Тихо, говоришь? – ехидно усмехнулась я, поворачивая ключ. – Странные…

Договорить мне не дали. Ничего себе манеры! Мало того, что меня оттолкнули, словно досадное препятствие типа мешка с картошкой, так еще и с топотом ломанулись к по-прежнему сидевшему на диване Олегу, сдернули его с дивана и ловко нацепили наручники.

Ну да, полиция, но ведь это швейцарская полиция, что ж они ведут себя, словно пэпээсники из Чертанова?

Я растерянно переводила взгляд с бледной от испуга мадам Гранье на трех бравых парней в форме. Ну как парней – одному явно было хорошо за сорок, зато двое других вполне подходили под этот термин. Самый молодой, коренастый и белобрысый, почему-то смотрел на Олега с такой ненавистью, что мне на какое-то мгновение стало страшно.

Но только на мгновение. А потом я разозлилась.

– Что здесь происходит? – Ничего, они должны знать английский, за счет туристов ведь живут. – По какому праву вы вламываетесь в мой номер? Что за скотские манеры? Мы – граждане России, и…

– Варя, погоди, – вполголоса проговорил брат. – Я сам. Что происходит? – перешел он на французский. – Вы ничего не перепутали, месье?

– Это он? – Тип постарше вопросительно посмотрел на белобрысого напарника, абсолютно не реагируя на вопрос Олега.

– Да. Эта скотина была вчера с Фло, – катнул желваки крепыш.

– Вы подтверждаете? – соизволил наконец обратиться к Олегу ажан.

– То, что скотина, – нет. – Брат откинулся на спинку дивана, с силой провел ладонями по лицу и, встряхнув головой, продолжил: – А что был вчера в компании очаровательной жительницы Глиона – подтверждаю. Разве это запрещено? Или я не в Швейцарии, а в Арабских Эмиратах?

– Он еще и издевается, гад! – Белобрысый размахнулся, но ударить не успел, окрик старшего остановил занесенную руку.

– Разумно, – кивнул Олег. – Иначе потом пришлось бы объяснять послу России, почему гражданин его страны подвергся насилию и издевательствам.

– Насилию?! – заорал крепыш. – Издевательствам?! Это ты нам говоришь об издевательствах?! После того, что ты сотворил с бедняжкой Фло?!

– Ей понравилось, – улыбнулся было Олег, но улыбка буквально стекла с его лица вместе с красками. Я никогда не видела, чтобы мой брат бледнел так стремительно. – Погодите! Что с Фло? Мы договорились встретиться с ней сегодня в полдень!

– Браво, – пару раз хлопнул в ладони старший, – убедительно. Вы, случайно, не актер, месье Ярцефф?

– Но почему вы ему не верите? – вмешалась вдруг жавшаяся в углу мадам Гранье. – Вы же видите – юноша ничего не знает!

– Тетушка Жозефина, – поморщился ажан, – шли бы вы по своим делам, а? Показали нам номер месье Ярцефф, и спасибо на этом.

– Я всегда знала, Пьер, – поджала губы старушка, – что ты упрямый болван. Но надеялась, что с возрастом это пройдет. Увы, я ошиблась. Но попомни мои слова – ты ошибаешься. Этот парень не причастен к смерти Фло.

– Что?! – Голос Олега дрогнул. – Что значит – «к смерти»? Разве… разве Фло умерла?

– Ее убили, – процедил старший, поднимаясь с кресла, в котором он сидел.

– Когда? Как?

– Хватит комедию ломать! Будто ты не знаешь как! С кем она вчера провела полдня? Кто шлялся с девушкой возле закрытой школы? Небось там хотел все это сделать, псих ненормальный, да? Говорил же мэру города – надо снести это здание, сровнять его с землей, чтобы и следа не осталось, чтобы такие вот маньяки не тянулись со всего света ради удовлетворения своих больных фантазий. Имитаторы, мать их! Поднимайся, тварь, поехали в участок!

– Прежде всего потрудитесь сказать, в чем вы обвиняете моего брата. – Я тоже умею выстужать голос до точки замерзания. – Чтобы я смогла связаться с послом России и нашим адвокатом.

– А это мы еще посмотрим, с кем вы свяжетесь. – Я угадала, английский здесь знали. Правда, акцент жуткий, так ведь и я слух англичанина не услаждаю. – Может, вы вместе с братом развлекались?

– Здесь она была, – снова вмешалась хозяйка отеля. – С пяти вечера. И никуда не выходила, я могу подтвердить это где угодно. И кстати, месье Ярцефф с девяти вечера тоже был в отеле. Можете спросить ночного портье – ни мадемуазель, ни месье Ярцефф ночью из отеля не выходили. Когда, кстати, убили бедняжку?

– Точное время смерти определит экспертиза, – дернул щекой ажан. – Если получится.

– То есть?

– Потому что наш имитатор в точности повторил убийства мадам Леклер. Он опоил свою жертву снотворным, положил спящую Фло в ванну, пустил теплую воду и вонзил нож бедняжке в горло. Жертва не сопротивлялась, поэтому никаких следов крови на одежде, да, месье Ярцефф? Все смыла вода, тепленькая водичка, которая текла себе и текла, не позволяя телу остыть. А вы тем временем вернулись в отель и преспокойно легли спать. Вот только непонятно, почему не у себя в номере? Впрочем, это не так важно. Небось делился с сестричкой подробностями, да? Смаковал детали? У, сволочи!

– Пьер! – Мадам Гранье нравилась мне все больше и больше. – Веди себя прилично. Это – мои гости, и пока у тебя не будет на руках весомых доказательств их причастности к смерти бедняжки Фло, я требую соблюдать правила, принятые в цивилизованном обществе! Милая, не волнуйтесь, – она подошла ко мне и участливо погладила по плечу, – все разъяснится, я уверена.

– Мерси, – прошептала я, с трудом сдерживая слезы.

Олега увели, а мне было велено не покидать город, а еще лучше – отель. А дабы у меня не возникло иллюзий по поводу моего положения, в холле, к немалому возмущению мадам Гранье, остался один из полицейских. Насколько я поняла, его потом собирался сменить другой. В общем, я оказалась под круглосуточным наблюдением.

Вернее, это местные копы так думали, ага.

Так я и стану сидеть и ждать у моря погоды. Во-первых, тут не море, а Женевское озеро, а во-вторых, погоду делаю я.

Хотя Мартин, которому я, разумеется, сразу же сообщила о случившемся, строго-настрого запретил мне заниматься самодеятельностью. В Женеву ближайшим рейсом вылетал Георгий Вартанович Миносян, личный адвокат Пименова, и Мартин попытался убедить меня, что этого более чем достаточно. Главное, чтобы я не мешала. Не наломала дров, как он изволил выразиться.

Дрова я ломать не собиралась, я и рубить-то их не умею, а уж голыми руками ломать – и подавно. Тут сила лошадиная нужна. Или хотя бы кругликовская, Алюша, мне кажется, вполне могла бы крушить поленья.

И еще много чего могла эта монструозная барышня.

И я хочу выяснить, что именно она натворила здесь семь лет назад.

Потому что теперь абсолютно убеждена – Альбина Кругликова имеет непосредственное отношение к кровавому кошмару. Какое?

Вот это и предстоит выяснить.

ГЛАВА 41

Да, да, я прекрасно понимаю, что разумнее, а главное – безопаснее всего было запереться в своем номере, никого не пускать и дождаться приезда адвоката Пименова. Он прибудет в Глион самое позднее сегодня вечером.

Но я так не могу, понимаете? Тупо торчать в отеле, зная, что из Олега пытаются выбить признание? Ой, только не надо мне петь песни про цивилизованную швейцарскую полицию! Когда в деле имеются личные мотивы, цивилизованность, как правило, сдает позиции в любой стране.

А в этом деле мотив имелся. Белобрысый такой, коренастенький, сгорающий от ненависти к убийце своей бывшей возлюбленной. Судя по поведению этого парня, только для Фло он стал бывшим…

Так что к моменту приезда Миносяна с Олегом может произойти все, что угодно. Ведь заставить человека признаться в том, чего он не делал, можно не только силой, наука не стоит на месте.

И не надо мне говорить, что несколько часов погоды не сделают. Сделают, и еще как! Ведь за несколько часов тот, кто убил жизнерадостную рыженькую толстушку, может подготовить для следствия новые улики против Олега.

М-да, шкафы семейства Кругликовых оказались забитыми скелетами настолько плотно, что они, скелеты, начали вываливаться. А ведь умерь Степан Петрович аппетиты, не возжелай он в зятья Мартина Пименова, глядишь, и удалось бы сохранить коллекцию костей неприкосновенной. Потому что не пришлось бы запихивать в шкафы новые скелеты. Вернее, трупы.

Нет, ну какие же твари, а?

Ладно, Варька, хватит тратить время на непродуктивную злость, надо действовать. Но прежде чем действовать – подумать. Это гораздо логичнее, верно? Ведь уйти из отеля незамеченной я смогу в любой момент, и никакой соглядатай меня не остановит. Не зря ведь тащила такой здоровый чемоданище с одеждой, париками и косметикой.

Вот только – куда идти? В заброшенную школу? Одной? Не то чтобы страшно, хотя и это верно, но – а смысл? В полицию? В квартиру Фло?

В общем, мозговой штурм просто необходим.

Но его, штурм, грубо прервали. Вернее, не грубо – случайно. Вряд ли тот, кто уронил сейчас ключи за дверью, хотел привлечь к себе внимание. Но привлек.

И затаился, прислушиваясь. Я громко, показательно всхлипнула, потом еще раз и еще. Шмыгнула носом, налила воды в стакан, создав при этом как можно больше грюка и звяка. В общем, продолжила страдать, не обращая абсолютно никакого внимания на происходящее за дверью. Ы-ы-ы, братишечка мой, Олежечка!

Надеюсь, подвывания не стали перебором?

Я бесшумно приблизилась к входной двери и прильнула к ее деревянной груди, прижав ухо поплотнее. Дверь жеманно поежилась и хихикнула, но расслышать удаляющиеся шаги я все же сумела.

Совершенно не обязательно, что все это имело отношение к номеру моего брата, но проверить надо. Тем более что ключи брякнули именно здесь, двери в соседние номера расположены не так уж и близко, комнаты в заведении мадам Гранье просторные.

Но проверить надо. Вот только как туда попасть?

Попросить ключ у хозяйки отеля? Исключено. Да, я помню, как мадам Гранье только что защищала нас с братом, но…

Судя по стремительному развитию ситуации, господин Кругликов знал, куда именно мы направляемся. И в каком отеле остановимся. А это могло означать только одно: Люся, секретарша Пименова, самозабвенно стучит на босса. Надо будет предупредить Мартина… Впрочем, он и сам, уверена, уже все понял.

А раз Люся человек Кругликова, то вполне вероятно, что отель, который она бронировала лично, был выбран не случайно.

В общем, делиться своими планами с милой мадам Гранье я не буду. Обойдусь своими силами.

К тому же мой брат тоже не безвольная жертва, размазня и слюнтяй не стал бы одним из самых успешных стрингеров мира. Олег отлично владеет собой, в минуту опасности он собран и хладнокровен, не паникует, быстренько просчитывает возможное развитие ситуации и принимает верное решение.

В общем, надо искать ключ от его номера где-то в районе дивана, на котором брат спал. Олежка ведь меня знает и верит. И я не подведу его.

А вот и ключ. Круглая деревянная бомбошка боязливо выглядывала из щели между спинкой и сиденьем дивана. Если не искать специально, то и не заметишь.

Вообще-то, странно, неужели полиция не обыскала номер Олега сразу же, как прибыли на задержание?

А кто тебе сказал, что обыска не было?

Вот сейчас и проверим.

Ага, только для начала не мешало бы привести себя в порядок, тоже мне, воин в халате и пушистых тапочках!

Я в темпе переоделась, натянув на себя джинсы, свитер и толстые носки, в которых так удобно передвигаться бесшумно, волосы призвала к порядку с помощью косынки, засунула в карман переведенный в беззвучный режим мобильник и, зажав в ладошке ключ от номера Олежки, медленно приоткрыла дверь своего. Выглянула. Никого. И тихо как!

Р-раз – и я у нужной двери, два – ключ в скважину (ой, не надо, это только в киношных штампах героиня трясущимися руками никак не может вставить ключ куда надо), тихий щелчок – вуаля!

Не-е-ет, не вуаля, это другим словом хочется назвать. Совсем не литературным.

Обыск был. Причем, судя по жуткому бардаку, – тотальный. Хорошо, что у Олега, в отличие от меня, мало вещей, для него главное – аппаратура. А кстати, где она?

А вот аппаратуры-то и нет. Так, ладно, разберемся с этим позже, сейчас надо в темпе осмотреть – что именно сюда только что подкинули?

Минут пять я шарилась по номеру брата, прежде чем вконец рассвирепевшее подсознание, объединившись с инстинктом самосохранения, не влупило мне образцово-показательный пинок в мозжечок. Очнись, кретинка! Включи мозги, психолог хренов!

Зачем подбрасывать что-либо в помещение, где обыск уже БЫЛ? Не разумнее ли сделать это с другим номером? И кстати, почему этого не произошло сразу? Почему мой номер не обыскали? Впрочем, я не знаю местных законов, вполне возможно, что для этого необходима какая-нибудь санкция. И вот именно сейчас копы едут сюда с этой самой санкцией. А я любезно предоставила свой номер в распоряжение всех желающих, даже не удосужившись запереть его!

Мамочки!

Меня буквально сдуло с места, запирать дверь Олежкиного номера я не стала, а вот свою – изнутри на два оборота. Включила в ванной воду и лихорадочно заметалась по комнате, пытаясь сообразить, что и куда могли мне подбросить.

К чему такая спешка? А к тому, что в момент моего просвистывания из одного номера в другой со стороны лестницы уже слышались шаги и голоса. Возмущенный – мадам Гранье, и раздраженный – старшего ажана.

Ну вот, снова принялись избивать многострадальную дверь! Как тут мыслить хладнокровно, как? А надо.

Я распахнула дверь в ванную, чтобы шум воды был слышен всем желающим, и капризным голосом прохныкала по-английски:

– Ну кто там еще?

– Мадемуазель Ярцефф, откройте! Это полиция!

– Сколько можно?! – Так, продолжаем искать. – Вы ведь были уже сегодня!

– У нас ордер на обыск!

– Какой еще обыск? По какому праву? Наш адвокат…

– Все строго в соответствии с законом, мадемуазель Ярцефф, открывайте!

– Не могу!

– Тогда мы войдем сами!

– С ума сошли, я ведь голая!

– То есть?

– Душ принимала!

– Одевайтесь, и побыстрее!

За время этой милой беседы я успела обшарить практически всю комнату – ничего. Ничего чужого, только мои вещи. Но должно что-то быть, должно, я чувствую!

Я вернулась в ванную, выключила воду и задумчиво осмотрелась. Раз ничего нет в комнате, значит, должно быть здесь. Но где, тут и прятать особо негде. Шампуни, гели для душа, полотенца, халаты…

Стоп! А откуда в корзине для использованного белья два больших полотенца? Я ведь утром душ не успела принять, должно быть, одно вчерашнее.

Я выхватила из корзины слегка влажную махровую ткань, на которой виднелись едва заметные розоватые разводы (не сомневаюсь, что экспертиза установит – это следы крови несчастной Фло, которые пытался смыть убийца), и метнулась к окну, проорав на ходу: «Минуточку! Я уже почти готова!»

Насколько я успела заметить, девичий виноград, укутавший все здание отеля, возле моего окна лежал плотной вьющейся стеной. Вот туда, под туго сплетенные ветки я и затолкала полотенце.

И, тщательно закрыв окно, направилась к входной двери.

ГЛАВА 42

Свинячить в моем номере я господам полицейским не позволила, поэтому обыск занял гораздо больше времени, чем они предполагали. Да еще и я не собиралась облегчать воинам правопорядка жизнь, вынося им (во всяком случае, тем, кто понимал английский) мозг своими придирками и комментариями. Мадам Гранье едва сдерживала улыбку, а старший коп, носивший, как оказалось, гордое (но очень похожее на чих) имя Поль Пфальц, к концу перформанса приобрел пикантный оттенок свеклы.

– Вы закончили? – склочным тоном поинтересовалась я.

– Да, – сухо кивнул Пфальц и направился к двери.

– Минуточку! Куда это вы? Теперь моя очередь.

– Простите? – По свекле в сторону курчавой нашлепки, по недоразумению именовавшейся прической, поползли две мохнатые черные гусеницы.

– Бог простит. А вы ответьте мне на два вопроса. Первый и самый главный – когда вы отпустите моего брата? Раз вы притащились с обыском в мой номер, значит, у вас нет против Олега никаких прямых улик, верно? Только показания вашего коллеги, у которого, между прочим, личный интерес в этом деле, а значит, он должен быть отстранен.

– Мадемуазель Ярцефф, – дернул щекой Пфальц, – не лезьте не в свое дело.

– Исчерпывающий ответ. Тогда второй вопрос – где аппаратура Олега?

– Что? – Либо душка Поль очень хороший актер, либо он действительно не знает, о чем идет речь.

– Из номера моего брата исчезла дорогостоящая фотоаппаратура.

– А вы откуда знаете?

– А я, перед тем как принять душ, заглянула туда. И едва в обморок не упала! Мы подадим иск против полиции Глиона за вандализм и кражу!

– Что-о-о? – Свеклу сменил баклажан. – Не забывайтесь!

– Это вы не забывайтесь! Мой брат – всемирно известный фотограф Олег Ярцев, мы приехали в ваш паршивый городишко, чтобы отснять серию красивых видов по заказу одного весьма солидного издания. Аппаратура у моего брата суперсовременная и о-о-очень дорогая, и вот ее нет! А Олега по надуманному обвинению арестовывают! Ну и порядки тут у вас, Дикий Запад отдыхает!

– А как вы вообще попали в номер месье Ярцефф? – Пфальц очень старался говорить спокойно, но злость буквально распирала его изнутри, вырываясь наружу тоненькой шипящей струйкой.

– Через дверь. Незапертую дверь, между прочим.

– Что значит – незапертую? – всполошилась мадам Гранье. О, и она английский знает! Впрочем, ничего удивительного – хозяйка гостиницы ведь. – Я тщательно заперла дверь утром, когда ты, Поль, закончил безобразничать в номере месье Ярцефф!

– Итак? – Я вопросительно приподняла бровь.

Ту самую. Левую.

– Разберемся, – процедил Пфальц. – А вы оставайтесь на месте, мой вам совет.

– А вы готовьтесь к внушительному иску, – усмехнулась я, – мой вам совет.

И незачем так дверью хлопать, бедняжке и так сегодня досталось! Я бы на ее месте давно в обморок упала, а она ничего, стоит, только ручкой подрагивает.

В коридоре стало шумно, мадам Гранье и Пфальц выясняли, кто виноват в пропаже имущества постояльца.

А я вдруг почувствовала, что какая-то скотина заменила мне ноги ватными турундами, не способными удерживать мой вес. Они и не удержали.

Я обессиленно сползла на пол и где-то с полчаса провела время совершенно непродуктивно. И нос распух теперь, и глаза красные, а толку – ноль.

Нет, не ноль. Вместе со слезами вымылись страх и неуверенность, прихватив, правда, заодно и здравый смысл. Во всяком случае, что-то похожее на него прощально булькнуло напоследок: «Дождись адвоката!»

А может, и стоит так поступить? Тем более что осталось ждать каких-то три-четыре часа, вся эта возня с обыском проглотила внушительный кусок времени.

Да и главное я успела сделать, никаких улик против Олега по-прежнему нет.

Пока нет. Но вряд ли господин Кругликов угомонится, не получилось здесь – получится в другом месте. И мне почему-то кажется, что подобная активность вряд ли связана только с желанием выиграть пари, Степан Петрович напрягся, и напрягся весьма серьезно.

Но – что еще я могу сделать одна?

Если только хорошенечко подумать, проанализировать факты и события, чтобы к приезду Миносяна мне было что рассказать господину адвокату.

А для процесса хорошенечкого подумывания необходима энергия, которой у меня осталось совсем чуть-чуть, на самом донышке топливного бака. Надо дозаправиться, хотя бы кофе с булочкой.

Но для начала – привести наконец себя в порядок. А то на злосчастную себя уже в зеркало смотреть противно: немытая, непричесанная, зареванная – не женщина, мечта!

Через полчаса, умытая, причесанная и относительно посвежевшая, я спустилась в ресторанчик при гостинице. Разумеется, весь немногочисленный персонал был в курсе происходящего, но дисциплина у мадам Гранье оказалась на высоте – ни шушуканья за спиной, ни косых взглядов, так, легкая аура интереса, не более.

Я устроилась за маленьким столиком у окна, заказала омлет с гренками и помидорами, кофе и круассаны, и, отключившись на время от всего, просто наслаждалась едой, симпатичным интерьером, великолепным видом из окна.

А вид действительно был потрясающий: плавная линия горного склона сливалась вдали с голубой гладью озера. День выдался солнечным, практически безоблачным, и синева неба могла поспорить с оттенком воды, даже голова закружилась. Казалось, что небо там, внизу.

Интересно, а это что? На горном склоне, в паре километров от городка, в сплошном ковре зелени видна странная просека: идеально ровный полукруг, причем похоже, что там имеются какие-то строения. Но явно не дома.

– Вы говорите по-английски? – обратилась я к официантке, принесшей счет.

– Немного, – вежливо улыбнулась та.

– Не подскажете, что там такое? – Я кивнула в сторону просеки. – Сижу вот, гадаю, и никак не могу сообразить.

– Это старое кладбище, оно давно закрыто. Когда-то, очень давно, рядом с нашим городом был женский монастырь, это их кладбище. Монастыря давно нет, на его месте… – Девушка вдруг запнулась, испуганно улыбнулась и торопливо закончила: – В общем, только кладбище от монашек и осталось.

– Спасибо. – Я положила немного больше чаевых, чем собиралась, бонус за беспокойство.

Я и без нее догадалась, что находится сейчас на месте монастыря. Но вот что странно – почему для кладбища вырубили просеку, тогда как собственно здания прячутся под кронами деревьев?

Не тупи, Варька! Ты представляешь, как разрослись корни в этом лесу? Как тут могилы рыть? Вот и вырубили деревья, да еще так аккуратно, полукругом…

Полукругом. Ну и что? Что тут необычного, это гораздо проще, чем, скажем, квадратом или прямоугольником, стороны равнять не надо. Чего ты привязалась к форме кладбища, а?

Не знаю. Но, как и вчера, во время просмотра материалов по делу Доминик Леклер, подсознание снова отрастило колючки и мешало неимоверно.

Я уже и в номер вернулась, с трудом удержавшись по пути от неприличного жеста в сторону развалившегося в кресле полицейского, при виде меня демонстративно насторожившегося. И телефону голос вернула. И даже попыталась думать и анализировать, поела ведь, энергии мозгу подбросила.

Ни фигушечки. Мозг и рад бы стараться, но как работать, когда тебя постоянно колют и царапают?

Да что ж такое, в конце-то концов! Ну полукруг, ну и что?! Не вижу никакой связи ни с чем.

Подсознание взвыло от раздражения и, слившись в гигантскую острую сосульку, обрушилось на мой тормозящий разум.

Извините. Но поверьте, приятного было мало.

Все-все, поняла, хватит орать. Ну затупила, и что? Тут местные не сообразили, а я ведь вообще посторонняя.

Да и не факт, что я права, но проверить надо.

Причем немедленно.

Потому что та самая, привлекшая мое внимание царапина на запястье Доминик Леклер, вполне могла означать вовсе не букву «с», как мне показалось вначале.

ГЛАВА 43

А может, все-таки стоит дождаться Миносяна? Ага, и один из самых дорогих адвокатов России немедленно засучит рукава рубашки за двести долларов и пойдет с тобой исследовать старое кладбище монастыря. Нет уж, в моем распоряжении…

Телефон склочным клекотом сообщил мне, что господин Пименов общения жаждут.

– Варя, вы где? – Ни здрасте тебе, ни как дела. Ну и что с того, что сегодня уже разговаривали? Бурбон.

– На третьей от Солнца планете, – буркнула я.

– А точнее?

– В гостинице, где же еще?

– Насколько я успел вас изучить, вы вполне можете оказаться в самом неожиданном месте.

– Собственно, мы с Олегом там и оказались. В неожиданном и весьма депрессивном месте. Некомфортно тут, знаете ли, темно и воняет.

– Не все так плохо, Варя. – Мне показалось, или в ледяном голосе протаяла смешинка? – Георгий Вартанович уверен, что сможет вытащить вашего брата в крайнем случае завтра утром. Он уже в аэропорту Женевы, паспортный контроль проходит, так что через час, максимум – полтора, должен быть в Глионе.

– Ох ты, батюшки! – всполошилась я. – Побегу к мадам Гранье, хозяйке отеля, за красной ковровой дорожкой!

– Не стоит, – точно, проталина! – Думаю, Георгий Вартанович примет во внимание форс-мажорные обстоятельства и на этот раз обойдется без дорожки. Кстати, он прямо с вокзала собирался ехать в полицейский участок, так что торжественная встреча с оркестром отменяется. А если серьезно – Варя, из отеля ни шагу, слышите?

– Не очень хорошо, в слуховом аппарате батарейка села, но суть уловила. Не волнуйтесь, даже если бы и осмелилась нарушить ваш приказ, у меня все равно ничего бы не получилось. Внизу сидит полицейский, сторожит меня.

– И почему меня это не успокоило? – проворчал Пименов. – В общем, я рассчитываю на ваше благоразумие, Варя. Поверьте, ситуация более чем серьезная, следующим рейсом в Женеву вылетели несколько ребят из моей службы безопасности, им поручено разобраться на месте.

– С кем?

– С кублом Кругликова. Выяснилось, что… Впрочем, вам всего знать и не стоит. Запомните одно – из отеля никуда!

– Ни туда и ни сюда, – проворчала я.

– Варя!

– Слушаюсь, ваше сиятельство!

– Надеюсь.

Адвокат, служба безопасности – целый десант выслал странный олигарх Мартин Пименов. Это все здорово, честно, вот только не нравится мне роль беспомощной клуши, не способной дать сдачи. Моего брата самым сволочным образом подставили, а я должна послушно сидеть в номере, собирая сопли в тряпочку?! А люди Кругликова тем временем сделают все возможное, чтобы подбросить полиции какую-нибудь железобетонную улику.

В голове торжественно зазвучала музыка Вагнера, и валькирия по имени Варвара направилась к шкафу, дабы обрядить себя в подходящие доспехи. Но ее полет был самым свинским образом прерван негромким стуком в дверь. Кого там несет?

– Мадемуазель, это я, Марсель!

– Какой еще Марсель?

– Помощник мадам Гранье, я встречал вас в аэропорту. Откройте, пожалуйста!

– Что вам надо? – Я подошла к двери и прислушалась – кажется, он один.

– Хозяйка велела на кухне глинтвейн для вас сварить, по ее семейному рецепту. Очень вкусный, успокаивает!

– Спасибо, я днем не пью.

– Но… – Голос парнишки дрогнул. – Мадам Гранье расстроится! Она так переживает из-за всей этой ерунды!

– Мне лично ситуация ерундой не кажется, – интересно, что же симпатяга Марсель на вокзале общался исключительно на французском, если он неплохо владеет английским?

– Простите, я не то хотел сказать. Хорошо, если не хотите открывать – я оставлю кувшинчик с вином возле двери, потом возьмете. Обратно я его все равно не понесу, не хочу обижать мадам Гранье.

– Как угодно.

Ох, напрасно Мартин считает этот отель самым безопасным местом! Кто-то ведь подкинул окровавленное полотенце в мой номер, кто-то старательно ронял ключи, выманивая меня. А теперь еще и отравить хотят, что ли? Зачем так настойчиво предлагать то, чего я не просила? И кстати, действительно ли мадам Гранье распорядилась отнести мне глинтвейн?

А вот сейчас и узнаем. Я сняла трубку гостиничного телефона, намереваясь позвонить хозяйке, но трубка угрюмо молчала. Ты смотри, оперативненько! Но глупенько, у меня ведь мобильный есть.

И что? Ты знаешь хоть один местный номер? Той же полиции, к примеру? Как вызвать ее с роумингового телефона?

Кстати, если все так серьезно, вполне могло оказаться, что мой телефон слушают. И знают, что сюда выслана армия спасения, способная нарушить планы господина Кругликова.

Поэтому и активизировались. Первый пробный шаг, эдакий тест на степень моего кретинизма. Обломилось, я дверь не открыла, следовательно, в ближайшее время предпримут что-то еще. К примеру, просто придут и откроют дверь сами, ключи-то у них есть. Полицейский торчит на первом этаже, он не помешает.

Я цапнула из чемодана косметичку, брюнетистый парик, выхватила из шкафа вельветовые джинсы, ажурные кожаные ботиночки, изумрудно-зеленый джемпер и легкую светлую курточку. Так, не забыть мобильник, ага, вот он. Черт, а куда я засунула ключи от Олежкиного номера? А, в карман халата засунула. Все, на выход.

Прижав к груди ворох одежды, я бесшумно приблизилась к входной двери и прислушалась. Вроде никого. Тихий щелчок замка, дверь приоткрылась, я выглянула в коридор – пусто. Так, теперь запрем дверь моего номера, а в замочную скважину запихаем жвачку. Фиг теперь сразу откроешь, придется ломать дверь или замок. Это ребят задержит на какое-то время.

Уф, справилась! Я и в замок Олежкиного номера бубль-гум изнутри затолкала, не помешает.

Так, Варвара Николаевна, никаких депрессивных посиделок на полу, на расслабуху нет времени. Доставай косметичку и приступай к превращению в брюнетку.

Ага, приступай! А как, позвольте поинтересоваться, наносить макияж трясущимися руками?

Кое-как. Впрочем, это как езда на велосипеде, тело вспомнит. В данном конкретном случае – руки вспомнили.

И через пятнадцать минут вместо бесцветной светловолосой девицы, одетой в джинсы и рубашку, перед зеркалом стояла яркая брюнетка с роскошной гривой вьющихся волос. Светлые вельветовые брюки, изящные ботиночки, цвет джемпера делает зелеными и глаза, а в модной куртке много удобных карманов, в которые можно разложить самое необходимое.

Собственно, самого необходимого набралось совсем мало: телефон, пачка бумажных платочков, маленький фонарик и складной нож. Фонарик и нож – имущество брата.

Теперь можно идти, вряд ли кто узнает сейчас мадемуазель Ярцефф.

Ага, можно. Опоздала, голубушка.

За дверью послышались шаги, причем топающих ног было явно больше двух. Идентифицировать точное количество почему-то не хотелось, хотелось побыстрее убраться отсюда.

Топотуны остановились у моего покинутого номера, какое-то время постояли, видимо, прислушиваясь, затем посовещались вполголоса и вот забрякали ключи. Ну, и кто теперь параноик?

– Мерд!

Ишь, матерщинник! Подумаешь, ключ жвачку еще дальше затолкал! А кому сейчас легко?

Осторожный стук в дверь, и:

– Варвара, откройте! Не глупите, мы всего лишь хотим поговорить с вами! И предупреждаю – звать на помощь не стоит, иначе ваш брат живым из полицейского участка не выйдет.

Опаньки, соотечественник! Во всяком случае, спич был произнесен на чистейшем русском.

Так, все понятно, пора покинуть этот милый отельчик. Как? Ну, в номере Олега сделать это гораздо проще, ведь его окна выходят не на людную улицу, как в моем, а на горный склон.

К тому же второй этаж – не четвертый.

Вариант все с тем же девичьим виноградом я сразу отправила курить. Нет, плети винограда очень даже крепкие, выдержали бы, но вы представляете, во что превратится моя светлая одежда после карабканья по лианам?

Зачем обращать на себя лишнее внимание?

В дело пошли простыня и пододеяльник, их оказалось вполне достаточно – второй этаж, напоминаю.

Я вышла на балкончик, осмотрелась – вроде никого нет. Ну, с богом!

Жаль, искусству вязания морских узлов не обучена, придется обойтись сухопутными. Привязав импровизированную веревку к металлической решетке балкончика, я перетащила себя через перила (ну да, ловко перепрыгнуть не получилось, так ведь это не кино, это жизнь), судорожно вцепилась обеими руками в бельевой жгут и начала спуск.

Вернее, повисла, поскуливая от страха.

Потому что оказалось, что мои руки очень слабые. Очень. Максимум, на что они способны, – удержать мою тушку на весу, да и то, боюсь, не долго. А стоит мне отцепить одну конечность, чтобы перенести ее ниже, вторая меня не удержит.

Не знаю, сколько я провисела бы грушей-мутантом, не затрясись под ударами дверь Олежкиного номера. Сейчас они ее выбьют, увидят раскрытый балкон, привязанную веревку и…

Я не знаю, как оно было. Не помню.

Но следующее воспоминание – я стою на земле, прижав к груди обрывок простыни.

И самое главное – вокруг никого!

ГЛАВА 44

Я отбросила останки поруганного постельного белья, привела в порядок такую же трусливую, как и хозяйка, одежду – скукоженную, растрепанную, которая едва не ослепила меня, попытавшись сползти вверх по телу; и прогулочной походкой направилась к углу здания отеля. По пути сорвала веточку сирени, чтобы было чем занять трясущиеся после пережитого стресса руки. Нет, в карманы не годится, такая роскошная фифа руки в карманах не держит, не комильфо.

Очень трудно было удержать ноги в спокойном ритме, эти заразы все время порывались ломануться вперед – погоня же!

А ну, угомонитесь! Мы же не хотим привлекать к себе внимания, забыли? Тут как-то не принято с топотом носиться по улицам, знаете ли.

Прежде чем выйти, я осторожно выглянула из-за угла. Насколько я помню, обустроенная для прогулок территория начинается сразу возле подпорок буквы «П». Нет, вокруг тыльной части здания, откуда я пришла, тоже не дикий лес, там все тщательно обихожено, ни мусора, ни бурелома, ни сухого кустарника – все вычищено и подстрижено. Но дорожек, фонарей и скамеечек для отдыха там нет. В принципе это правильно, лес – значит лес. Не парк и не сквер.

Дорожек, фонарей и скамеек хватает перед фронтальной частью отеля.

Которую мне надо было в темпе миновать.

Почему я не ушла через лес? Да потому, что то само заброшенное кладбище находится совершенно в противоположной стороне. Местные жители, возможно, и смогли бы добраться до него по горам, но я с моим топографическим идиотизмом непременно убрела в самую труднодоступную, не имеющую никакого отношения к моей цели местность. Да и моя белая куртка была бы отличным ориентиром для преследователей. И маскировка не помогла бы, ведь никого больше в лесу нет.

А здесь, в городе, таких светлых курток хватает. Главное, побыстрее влиться в ручеек прохожих. Кругликовские засланцы ведь будут искать обладательницу длинной светлой косы и бесцветной внешности, верно? Вот и пусть ищут.

К счастью, время было обеденное, так что людей в городе хватало. И возле отеля мадам Гранье – тоже, поскольку тут имелось несколько уютных и не очень дорогих кафешек. Да и в ресторанчике отеля кормили неплохо.

Поэтому красотка с веточкой сирени в руках привлекла внимание разве что озабоченных мужских особей, но это даже хорошо. В любом случае будут искать одинокую девушку, а на кокетничающую парочку внимания не обратят.

Поэтому я выбрала наиболее активно подмигивающего мне самца и произвела прицельную стрельбу глазами. В следующую секунду щупленький долговязый мужичонка лет тридцати пяти оказался возле моего левого бока, цапнул меня под локоток и, выдыхая миазмы гнилых зубов, заворковал мне на ушко стандартный бред. Да, на французском, но не обязательно быть полиглотом – подобные особи мыслят одинаково в международном масштабе.

Смердел он знатно, похоже, там не только зубы гнилые, там и с желудком проблемы. Я уже собралась было стряхнуть с руки эту плесень, чтобы заменить его более комфортным кандидатом на роль маскировочного щита, но именно в этот момент из дверей отеля выбежали два типа. Марселя среди них не было, шифруется, гаденыш, не хочет привлекать к себе внимание.

Не знаю, кто из типов был моим соотечественником – коренастый бритый наголо пузан или тонкий, хищный, похожий на змею шатен. Вполне возможно, что оба, хотя пузан больше похож. Собственно, мне это однофигственно, главное – побыстрее убраться из зоны видимости.

Поэтому я набрала побольше воздуха, чтобы не дышать как можно дольше, и, прижавшись поплотнее к боку своего подгнившего спутника, глупо хихикнула и спросила по-английски:

– А вы местный?

– О, мадам англичанка? – Судя по жуткой изуродованности слов, с языком Шекспира абориген был знаком весьма шапочно.

– Нет, я американка, – важно сообщила я.

– Это здорово! – аж подпрыгнул от возбуждения вонючка. – Тогда…

Ну вот, мало того, что он гнилушка, так эта красотень еще и слюной брызжет во все стороны. Но зато парочка из отеля не обратила на нас никакого внимания, они пару мгновений посовещались, а потом разошлись, вернее – разбежались, в разные стороны.

Первым желанием было немедленно очистить с левой руки налипшую там гадость, но я решила сделать это в другом месте, подальше от отеля. А то еще скандалить начнет, возмущаться – как это так, сначала зазывает, делает авансы, а потом – пошел вон? Сучка!

Собственно, так и получилось. Но в двух кварталах от отеля, на многолюдной улице, где вопли незадачливого ухажера мало кого волновали. Наоборот, прохожие явно симпатизировали именно мне, ведь диссонанс между нами был разительный.

В общем, через полчаса я уже подходила к офису по прокату машин. И только взявшись за ручку двери, вспомнила, что паспорт-то мой остался в отеле! И деньги, между прочим, тоже. Убегая из своего номера, я сосредоточилась только на маскировке, забыв обо всем остальном.

Поздравляю, мадемуазель Ярцева, вы только что номинированы на премию «Курица года»!

Ладно, пойдем пешком, расстояния тут не такие и большие. А впрочем…

В конце концов, в Глион прибыл опытный адвокат и, если что, вытащит. А мне время упускать никак нельзя.

Я присела на ближайшую лавочку и внимательно осмотрелась. Припаркованных машин вокруг более чем достаточно, но не пойдешь же по всем, дергая ручки, верно? К тому же без ключа я заводить машину не умею. Это только в кино каждый цивилизованный человек способен лихо вырвать из автомобильного нутра провода, чтобы потом соединить их в нужной последовательности. Я же из пучка проводов разве что затейливый браслетик сплести смогу. И вообще, народ здесь беспечный, привыкший к тихой спокойной жизни, думаю, скоро появится мой автомобильчик.

Появился, причем буквально через пять минут. Юркий серебристый «Форд Ка» остановился почти в полуметре от тротуара, из него выпорхнула мадам лет тридцати пяти с прижатым к уху телефоном и направилась к дверям ближайшего магазина.

Не заглушив при этом двигатель!!!

Да уж, количество соперниц на мало престижную премию пернатых увеличивается.

Я неспешно поднялась со скамейки, подошла к «Форду», спокойно села в него и так же спокойно тронулась с места.

И только потом выдохнула, пытаясь унять бьющееся в истерическом припадке сердце. Все уже, все, хватит, успокойся! Мы с тобой справились!

Да, на машине расстояния уменьшаются на порядок. На горной дороге, ведущей в ту сторону, где располагалось заброшенное кладбище, я оказалась через десять минут. Еще через десять свернула на узкую гравийку, по которой явно никто не ездил уже очень давно. Во всяком случае, серебристая «капля» страдальчески икала амортизатором, подпрыгивая на ухабах и рытвинах. Прямо словно на родине оказалась, на дороге, ведущей в любой райцентр!

Основная дорога уже давно скрылась за деревьями, а кладбища все не было. Я что, не туда свернула? Да вроде нет, просека в виде полукруга – ориентир более чем приметный. Просто гравийка эта петляет между деревьями, словно след гигантской змеи, да и не разгонишься особо.

Наконец впереди посветлело, а потом деревья резко закончились. Я заглушила двигатель и вышла из машины.

Увиденное впечатляло. Ветхие, покосившиеся кресты, заросшие травой надгробные плиты, а в центре – одинокий склеп из белого мрамора, на крыше которого плакал одинокий ангел.

Ноги сами понесли меня к этому ангелу. Словно кто-то вел меня, указывая путь. Так же уверенно я открыла полуразвалившуюся деревянную дверь склепа и вошла внутрь.

Вообще-то, я не очень люблю шастать по кладбищам, у меня в таких местах вдоль позвоночника начинают с топотом носиться мурашки. Но сейчас никаких мурашек не было, наоборот, я ощущала умиротворение, словно в конце долгого пути. Я словно слышала беззвучный шепот: «Наконец-то!»

Посредине склепа находился прямоугольный мраморный саркофаг. Крышка его прилегала не очень плотно, словно ее закрывали второпях.

И опять я сделала то, чего никогда не делала раньше. Заглядывать в гроб? Тревожить останки мертвых?!

Но сейчас я чувствовала – надо. Именно за этим я сюда и пришла. Или… меня привели?

Я приблизилась к саркофагу, обеими руками уперлась в массивную крышку и, поплотнее упершись ногами в пол, начала сдвигать мраморную плиту.

Она оказалась очень тяжелой, очень. Но я справилась.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Скорее всего, скелет давно умершего человека. Взрослого человека, судя по размеру саркофага. Но только не то, что там было.

Много крохотных скелетиков. Очень много, не меньше десяти, я не считала. Я вообще на время выпала из реальности – слишком уж страшная, нереальная картина, словно из фильма ужасов. Потому что все останки были практически одинакового размера и очень, очень маленькие.

Едва родившиеся дети…

Первым порывом было бежать отсюда, туда, на воздух, к людям. Но в этот момент я увидела в углу саркофага толстую тетрадь, вернее – что-то типа ежедневника в кожаной обложке, с застежкой. А еще – туго набитый пластиковый пакет прямоугольной формы.

Осторожно, стараясь не задеть хрупкие косточки, я вытащила тетрадь и, отстегнув застежку, раскрыла ее.

Это был дневник. Дневник Доминик Леклер. Мелким, изящным почерком она описывала свою жизнь. Почти вся тетрадь была исписана таким ровным бисером. И только последняя запись резко отличалась от остальных. Рваные, прыгающие буквы, концы строчек сползают вниз. Но что там написано, я прочесть не могла. Потому что не знаю французского.

Ничего, прочитают. Я отдам этот дневник Миносяну, думаю, Георгий Вартанович лучше распорядится моей находкой.

– Вот ведь молодец девка! – в закрытом помещении склепа голос прозвучал особенно гулко, я едва не выронила из рук тетрадь. – Мы-то обыскались, все вроде перевернули, каждый уголок обшарили – ни…! А она приехала и с ходу сообразила, что к чему!

Я медленно повернулась – у входа в склеп стояли те два типа из отеля. Толстый и тонкий.

ГЛАВА 45

– Эй! – нахмурился шатен, рассмотрев мое лицо. – А ты кто такая? Филя, это же не она!

– Что вам надо? – по-английски поинтересовалась я. – Учтите, господа, я – подданная США, и мой отец…

– Шет ап! – прошипел Змей (ну очень похож оказавшийся тоже русским напарник Фили на гадюку) и повернулся к пузану: – Твою ж мать, неужели этим… кладбищем заинтересовалась и другая дура? Марсель ведь говорил, что именно Ярцева расспрашивала Жюли, его подружку-официантку, об этом месте. Эй, ты, – перешел он на довольно неплохой английский, – какого дьявола тебе тут надо?

– Как вы смеете! – Так, побольше искреннего возмущения, ведь абсолютно все американцы убеждены, что они – пуп мироздания и смысл существования вселенной, а все остальные – досадное недоразумение. – Я немедленно звоню отцу!

– Филя, забери у нее мобильник! – приказал Змей, страдальчески поморщившись. – Вот же невезуха, а! Неужели кто-то еще узнал про деньги?

Деньги? Какие деньги? Это что, тот самый плотно набитый пакет? Тогда там очень много денег.

Но в темпе просчитать – сколько, поделив объем пакета на размер купюры (надо бы уточнить – там евро или доллары?), мне не удалось. Очень уж целеустремленно направился ко мне квадратный Филя.

Крохотное помещение склепа мало подходило для игры в догонялки, поэтому пришлось отбиваться от пузана ногами. Эх, жаль, что на мне не туфли на десятисантиметровой платформе, тогда удалось бы продержаться значительно дольше. А так – мои пинки ботиночками лишь разозлили Филю, особенно когда я умудрилась врезать по самому дорогому. По-моему, между ног пузана даже что-то чвякнуло, словно я ударила по упаковке яиц. Впрочем, так оно, собственно, и было.

Филя взвыл, и в следующую секунду мой правый глаз взорвался. Во всяком случае, мне так показалось – сначала жуткая боль, а потом глаз перестал видеть. А я оказалась на полу, изо всех сил сдерживая рвущийся стон. Не хватало еще сопли пускать перед всякой сволочью!

Но самое неприятное – на полу оказался и мой парик. Шпильки, и так с трудом удерживавшие туго скрученную косу, от удара трусливо сбежали, и очутившиеся на воле волосы мгновенно сбросили с себя искусственную гриву.

– Ни фига себе! – присвистнул Змей, поднимая черные кудряшки. – Да у нас тут, оказывается, вовсе не убогая моль, а мастер маскировки! Вот уж не думал, что ты такая красотка! Даже жалко вешать будет.

Что? Вешать?! Это он о чем?

– А ты ее трахни перед повешением, – прокряхтел Филя, бережно баюкая травмированный орган. – Я бы тоже поучаствовал, но пока не могу.

– А ты вообще ничего толком сделать не можешь! – окрысился Змей. – От тебя одни проблемы, дубина! Трахни! И где ты видел раскаявшуюся соучастницу убийства, самозабвенно занимавшуюся сексом, перед тем как повеситься?

– А че? – гыгыкнул пузан. – Последняя радость, так сказать.

– Да у следствия и так вопросы будут по поводу свежего синяка на пол-лица, кретин! Ты что, не мог сдержаться?

– Я бы на тебя посмотрел, врежь эта сука по твоим яйцам! И вообще, хорош на меня наезжать, ты мне не босс! Мы тут на равных, забыл?

Они продолжали собачиться, а у меня вдоль позвоночника пополз слизняк страха. Мерзкий такой, холодный, липкий.

Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы сложить два и два. Эти уроды готовят из меня главное доказательство вины Олега. Вот мол, приехали из Москвы два психа-имитатора, решивших повторить трагедию семилетней давности. Думали, будут резать девушек безнаказанно, но главный с ходу попался, и его сестра, или кто она там ему, окончательно свихнувшись, решила закончить имитацию, повторив действия Доминик Леклер. Небось еще и записку собираются заставить написать. Интересно, как?

Нет, вообще-то, неинтересно. Совсем.

Вот только избитое лицо действительно никак не вписывается в первоначальный замысел, тут Змей прав.

А тошнотная парочка тем временем увлеченно делилась друг с другом познаниями в русском матерном. Следует отметить, что лексикон у парнишек был весьма скуден, пять-шесть основных терминов варьировались в различных последовательностях.

Но процесс их захватил, причем основательно, вот-вот должны были перейти к языку жестов.

ОК, Варвара, хватит валяться, надо попробовать покинуть это место, пока мальчики дерутся. Тем более что меня уронили практически у самого выхода.

Я маленькая улиточка, ползу себе, никого не трогаю, не обращайте на меня внимания, друзья, занимайтесь своими делами!

У меня почти получилось. Я доползла до выхода, и даже успела вскочить на ноги, и пробежать пять шагов, а потом моя голова резко дернулась назад, увлекая за собой все тело. Все, если выживу – отрежу эту предательскую косу! Будь у меня короткая стрижка – фиг бы меня сцапали.

И наматывать на руку, жестко зафиксировав мое лицо возле своей рожи, было бы нечего.

– А ты ведь действительно красивая, – ухмыльнулся Змей, в упор разглядывая меня, – очень красивая. Правда, Филя слегка подпортил внешность, но все равно – конфетка!

И в следующее мгновение жесткие, смердящие табаком губы впились в мой рот. Следом полез мерзкий язык, стремясь прорваться поглубже.

Я затрепыхалась, пытаясь вырваться, но это возбудило урода еще больше. К тому же трепыхаться, когда твоя голова жестко зафиксирована в чужих лапах, довольно сложно.

Ага, в лапах – в лапе! Вторая тем временем уже полезла под мой джемпер, сорвала бюстгальтер, стиснула грудь…

А в следующее мгновение поганец взвыл, и его лапы оставили меня в покое, рванувшись к лицу владельца.

– Шука! – прохрипел Змей, захлебываясь кровью. – Тебе не жифь!

– Мне, насколько я поняла, и так не жить, – криво усмехнулась я, выплюнув кусок языка несостоявшегося насильника. – Зато умирать будет легче с осознанием того, что ты, скотина, теперь всю жизнь шепелявить будешь.

– Легфе? – жутко оскалился тот. – Не-е-ет, тфарь, не легфе! – Он сплюнул очередную порцию кровищи. – Филя, тафи иш машины шприш!

– Чего? – Толстяк озадаченно вытаращился на напарника.

– Пфепафат неши!

– Слышь, Змей, я ниче не понимаю.

Змей взвыл и сам направился к здоровенному джипу, рядом с которым «Форд» выглядел игрушкой. Если Мальчик-с-пальчик свой путь помечал хлебными крошками, то этот мальчонка – кровавыми харками.

– А ты крутая телка! – В голосе пузана появилось даже некоторое уважение. – А казалась такой размазней сначала! Если бы наш босс знал, что ты за штучка, он бы побольше своих людей прислал.

– А босс – это Кругликов, да?

– Кто же еще! Он, конечно, психанет, что мы не выполнили все точь-в-точь, как он велел, ну и х… с ним! Бабла у нас теперь достаточно – спасибо тебе, – так что мы со Змеем просто слиняем отсюда по-тихому. Сейчас вот с тобой закончим и свалим.

– Так, может, и не надо заканчивать? – усмехнулась я.

– Ты че, сдурела? – искренне удивился Филя.

– Есть маленько. – Я с размаху пнула расслабившегося пузана в уже один раз обиженное место и помчалась в противоположную от бандитов (и машины, увы) сторону.

Там лес перемежался густым кустарником, и имелся небольшой шанс спрятаться от преследователей. Крохотный, почти незаметный, но – шанс!

Потому что покорно стоять и ждать, пока меня убьют, я не собиралась. Нет уж, пока дышу – надеюсь.

Вслед мне неслись матюги Фили, потом к ним прибавился топот Змея. Но топот слышался довольно далеко, шанс убежать увеличивался с каждым шагом.

И тут моя нога внезапно провалилась в пустоту, потом в ней что-то хрустнуло, и дикая боль не очень любезно сообщила мне, что вот, кажись, и трындец прибыть изволили.

Подбежавший Змей старательно подтвердил прибытие трындеца.

Было больно. Я не знала, что существует такая боль. И что я смогу ее выдержать, не сбежав в небытие. Хотя лучше бы сбежала, там ведь ничего не чувствуешь.

– Змей, остановись, ты ведь ее забьешь до смерти! – донесся откуда-то издалека голос пузана.

– Эта шука шама нарвалашь! – очередной пинок по уже сломанным, кажется, ребрам.

– А как же самоубийство? А записка? Босс ведь дал нам препарат, который заставит ее написать все, что угодно.

– Она и напифет.

– И че потом? Изобьет сама себя до полусмерти и повесится?

– Нет, обольет фебя беншином и шгоит.

– А, ну тогда ладно. – Судя по всему, Филя уже научился понимать шипение напарника. – А где шприц-то?

– Фак! Фыронил, кофда за этой шукой гнафся!

Я с трудом приоткрыла не заплывший пока глаз и увидела удаляющегося Змея. Вот он наклонился, поднял что-то с земли и направился ко мне, мстительно ухмыляясь:

– Ну, фот и фсе, шука! Тефей ты фтанеш пофлушной!

– Если только ты ей руку не сломал, – буркнул Филя.

– Фроде нет.

– Ну тогда коли. А я за бумагой и ручкой пошел.

Ну почему я не могу потерять сознание, почему?! В бессознательном состоянии я точно ничего написать не сумею.

А Змей уже практически рядом со мной, наклоняется, в руке у него шприц с какой-то мутной гадостью.

Из последних сил я рванулась и перенесла вес на сломанную ногу.

Этого мое измученное сознание выдержать не смогло. И выдало, прежде чем уйти, бредовый глюк: из-за джипа бандитов появились люди в форме…

Похожей на полицейскую.

ГЛАВА 46

– Мамусь, прекрати немедленно! – возмутилась я, заметив, как губы мамы снова задрожали, а в глазах заплескались слезы. – Или я такая страшная сейчас, что без слез не взглянешь? Так очень мило с твоей стороны напоминать мне об этом!

– Прости, Варюша, – виновато улыбнулась мамуля. – Но я как подумаю, что могло произойти, не появись там вовремя полиция…

– Собиравшаяся арестовать, между прочим, угонщицу автомобиля со спутниковой противоугонной системой, – подмигнул мне Олежка. – Ребятки были, мягко говоря, удивлены, наткнувшись на кровавые разборки. Настолько удивлены, что перестреляли попытавшихся удрать бандитов.

– Если бы они это не сделали, – глухо проговорил папа Коля, катнув по щекам желваки, – я нашел бы способ наказать мерзавцев. Так изувечить девушку!

– Ничего они не изувечили! – Я попыталась бодро улыбнуться, но, видимо, получилось не очень, мама судорожно всхлипнула и отвернулась. – Ну хватит вам! Знала бы – попросила врачей не отпускать меня из швейцарской клиники.

Впрочем, от моего желания ничего не зависело, все решал Мартин. Я не знаю, что там творилось у него в голове, скорее всего, он чувствовал себя виноватым в случившемся, поэтому и развил бурную деятельность.

Меня транспортировали санитарным самолетом в Женеву, где поместили в лучшую клинику. Правда, случилось это только через сутки после бойни на кладбище, когда репортеры пронюхали о сенсационной находке в склепе. К этому моменту люди из службы безопасности Пименова уже перевернули вверх дном весь Глион, разыскивая меня. Они мгновенно раскололи Марселя, работавшего на Змея и Филю, но тот ничего не знал. Кроме того, что я сбежала прямо из-под носа бандитов, они отправились меня искать и пропали. К тому же парень понятия не имел, кто стоит над его работодателями, так что здесь цепочка обрывалась.

Пфальц ни в какую не желал отпускать Олега, возможно, тоже был на прикорме у Кругликова, но прямых доказательств не было.

А на следующее утро взорвалась сенсационная бомба. Кто-то из полицейских решил подзаработать и слил информацию в прессу. Дневник Доминик Леклер, а также страшная находка в саркофаге раскрыли причину кровавой драмы, разыгравшейся семь лет назад.

Впрочем, началось все гораздо раньше, в тот момент, когда на работу в школу пришел преподаватель физкультуры Жером Пелье. У этого рослого голубоглазого красавчика, обладателя тренированного тела и роскошной золотистой шевелюры, были великолепнейшие рекомендации, поэтому мадам Леклер с удовольствием приняла мужчину на работу. И очень скоро – в свою постель, Жером умел завоевывать женские сердца. И затуманивать влюбленным в него женщинам головы.

Доминик безоговорочно доверяла Пелье, не унижая его ревностью и внезапными проверками. Да, она видела, что в ее мужчину влюблена половина учениц, ну и что с того? Девочки в таком возрасте часто влюбляются в учителей-мужчин, а уж когда учитель – такой красавец! Хорошо, что Жером такой честный и порядочный, иначе без проблем не обошлось бы.

И ведь какой тактичный – даже дурнушке из России, Альбине, везде и всюду таскавшейся за своим кумиром, не сказал ни одного плохого слова, терпеливо выносит ее навязчивость. И на экскурсии – нововведение Жерома Пелье – очень часто берет вместе с остальными воспитанницами. Девочки уже всю Швейцарскую Ривьеру объездили!

Правда, со здоровьем у воспитанниц в последнее время начались проблемы, многие ходят бледные, то одна, то другая ложится в лазарет к Марте Дельвиг, школьному врачу. Марта, конечно, не очень приятная женщина, но со своими обязанностями справляется прекрасно, девочки очень скоро возвращаются к учебе.

Бедняжка Альбина за три года учебы дважды лежала в лазарете, и вот опять, кажется, с ней неладное творится. Мадам Леклер уже несколько раз заставала эту крупную, неприятно рыхлую девушку в туалете, где ее рвало.

А потом директрисе пришлось уехать по делам на три недели. Она справилась за две и, желая сделать любимому сюрприз, вернулась без предупреждения.

Было уже довольно поздно, около одиннадцати вечера. Доминик оставила свою машину за воротами и пешком направилась к зданию школы, поручив охраннику загнать автомобиль в гараж.

Почти все окна были темными, спать девочки ложились в десять, за режимом мадам Леклер следила строго.

Светились только окна лазарета, комнаты Жерома и еще нескольких полуночников. Так, сейчас посмотрим, кто из девочек нарушает режим! Кажется, не спят в комнате Альбины.

Доминик зашла в здание через заднюю дверь, желая остаться незамеченной, и направилась в сторону лестницы, ведущей на третий этаж, к спальням девочек. И в этот момент со стороны лазарета донесся мучительный стон, а потом – слабый, похожий на мяуканье, плач.

Плач новорожденного.

Который резко, слишком резко оборвался…

Доминик, словно сомнамбула, двинулась к лазарету, убеждая себя, что ей послышалось, она просто устала, вот и все. Какие еще младенцы в ее школе, откуда?

Она уже взялась за ручку двери, когда услышала голос. Голос Жерома Пелье:

– Ну все, я пошел. Альбина, ты как?

– Нормально, – странный, булькающий смешок, – не в первый раз. Не забудь о моих премиальных. Двойной тариф девственницы.

– Ладно, отдыхай.

В следующее мгновение дверь распахнулась, женщина едва успела спрятаться за колонной, с ужасом глядя на прошедшего мимо любовника. В левой руке Жером нес пластиковый пакет, в котором лежало что-то маленькое, завернутое в окровавленное полотенце.

Насвистывая веселенький мотивчик, Пелье вышел из школы и направился в сторону леса, прихватив стоявшую возле сарая лопату садовника. Доминик кралась следом, стараясь унять рвущееся наружу сердце.

Метров через двести, возле разросшихся зарослей боярышника, мужчина остановился, бросил пакет на землю и принялся копать. Копал совсем недолго, минут пять, затем швырнул пакет в неглубокую яму, забросал землей, потоптался сверху, прикрыл место раскопа ветками и отправился обратно.

А Доминик, теряя сознание от ужаса, приблизилась к кустам. Упав на колени, она руками раскопала рыхлую землю, вытащила пакет и, прежде чем заглянуть внутрь, на мгновение замерла, надеясь, что все это не более чем дурацкий розыгрыш.

Но увы… в пакете лежал трупик новорожденного с необрезанной пуповиной, это был мальчик. Голова ребенка была неестественно вывернута, кто-то сломал ему шею.

Но самое ужасное, что под кустами были видны следы других раскопов, много следов…

Руками, ломая ногти, Доминик выкопала все тела. Судя по разной степени разложения, тут хоронили детей не менее трех лет. Три года! А когда появился Жером Пелье? Четыре года назад.

Что же он сотворил с ее школой, с ее девочками?!

Женщина медленно поднялась и решительно направилась в сторону школы. Там она сначала зашла в свой кабинет, вытащила из сейфа изящный дамский пистолет, и только потом нанесла визит Жерому Пелье, который, судя по всему, спокойно улегся спать.

Во всяком случае, на стук в дверь он отозвался минуты через три:

– Кто там еще?

– Это я, милый.

– Доминик? – переполошился мужчина. – Но… как? Ты же собиралась вернуться через неделю!

– Решила сделать тебе сюрприз. Ну открывай же! Или ты не один?

– Как ты могла такое подумать! – дверь распахнулась, и Жером, одетый лишь в махровый халат, попытался страстно обнять любимую.

Но любимая вдруг уперлась в подвздошие чем-то твердым и тихо проговорила:

– Дернешься – пристрелю.

– Доминик, что с тобой? – ошалело уставился на хрупкую женщину Пелье. – Это что, новая ролевая игра?

– Как давно это длится? – Она захлопнула за собой дверь и тычками задала нужное направление.

– Что именно?

– Деньги, трупы младенцев.

– Пронюхала все-таки! – Маска искреннего недоумения с шуршаньем осыпалась на пол, открыв истинное лицо Жерома Пелье: цинично-наглое и самоуверенное. – Всего каких-то четыре года, и мадам Леклер сообразила, что во вверенном ее попечению заведении что-то не так!

– Тварь! – процедила Доминик и сняла пистолет с предохранителя.

– Эй-эй, поосторожнее с этой штукой, она и выстрелить может!

– Может. Если будешь молчать.

– И что ты сделаешь? Разве кто поверит, что директор школы понятия не имела о существующем в ее заведении борделе!

– Что?!

– То, – ухмыльнулся Пелье. – Мы тут очень успешно торговали девственностью.

– Кто – мы?

– Я и мои помощники. Вернее, помощницы. Пара учительниц, врач и Альбина.

– Альбина? Она же девочка!

– Нашла девочку! – хмыкнул Жером. – Да она первая мне в постель запрыгнула, она же подсказала идею, она же вербовала девственниц. Любит девка секс, тут уж не отнять. И деньги тоже любит, ей папаша мало перечисляет на счет, вот Альбина и вошла в бизнес. Я искал в городе клиентов, желавших переспать с чистенькой, домашней девственницей. Юной и неопытной, причем чем младше, тем лучше. Мы никого не насиловали и не принуждали, не волнуйся! Альбина проводила увлекательную беседу, рассказывала, как это здорово, и девочки решали попробовать. Я организовывал экскурсию, снимал лучшие номера в отелях, наливал малышкам вина побольше, они хмелели и были готовы на все. Многим, между прочим, нравилось, они просили еще, а мы с Альбиной им не отказывали. Потому что молоденькие девочки, пусть и не девственницы, все равно ценились высоко. К тому же с ними можно было трахаться без презерватива, это ведь не шлюхи вокзальные. Сама понимаешь, что бывает, когда девушка не предохраняется. Аборты делать мы не рисковали – мало ли, вдруг осложнения какие, ведущие к бесплодию, нам неприятности не нужны. Девочки вынашивали детей, от тебя их в последние пару месяцев беременности прятали с помощью нескольких учительниц, потом Марта принимала роды, а я в этот момент трахал тебя, чтобы ты не услышала воплей рожениц. Ребенка сразу убивали и закапывали в лесу. Ну, и что теперь? – Пелье потянулся и насмешливо посмотрел на бледную до синевы женщину. – Пойдешь в полицию – позор на всю жизнь и конец карьере. А так – смотри. – Он подошел к стене, отодвинул в сторону висевшую там картину, открыл спрятанный сейф и вытащил большой прямоугольный пакет, плотно набитый деньгами. – Тут около двухсот тысяч евро. Впечатляет? Если присоединишься к нам – заработаем еще больше!

– Не заработаем! – Доминик размахнулась и врезала рукояткой пистолета в висок Пелье. – Сдохни, сволочь! Следовало бы пристрелить, но не хочу пока шум поднимать, рано.

Мужчина дернулся и медленно завалился на бок.

А мадам Леклер поднялась к себе в комнату, записала все, что произошло, в дневник…

Что произошло потом, оставалось только догадываться. Но все трупики несчастных младенцев оказались в склепе на старом кладбище, там же – деньги и дневник. Потом Доминик вернулась в школу и покарала всех виновных. Всех, кроме Альбины. Почему? Пожалела?

Полиция считает именно так. Но я по-прежнему считаю, что не все так просто. Зачем бы та, что собиралась покончить жизнь самоубийством, стала заморачиваться с перетаскиванием тел в ванную? Не хотела испачкаться? Глупости.

Лично мне кажется, что к моменту возвращения Доминик со старого кладбища ее уже ждали. Ведь Пелье умер не от удара в висок, его зарезали, как и остальных. А значит, он очнулся, побежал советоваться с подельниками, те переполошились, Альбина позвонила папочке, и Степан Петрович принял меры.

Если бы остались в живых Филя и Змей, они, вполне возможно, сумели прояснить ситуацию, но их пристрелили при попытке бежать.

После того как на одежде Фили были обнаружены следы крови рыженькой Фло, Олега выпустили. И они с Миносяном помчались в больницу, где лежала безымянная я. Почему безымянная? Так ведь документов при мне не нашли, а в сознание я к тому моменту еще не пришла. Но зато в газетах появились фотографии отважной девушки, с риском для жизни разоблачившей бандитов. В этой отбивной с трудом угадывались человеческие черты, но коса была моя.

В общем, меня перевели в Женеву, а когда кости срослись – в Москву, долечиваться. И если даже сейчас мама и папа Коля не могут смотреть на меня спокойно, можете себе представить, что было бы с ними, увидь они меня сразу после случившегося?

Впечатляющее, судя по появившейся в шевелюре Олега седине, было зрелище. Брат рассказывал, что Мартин навестил меня всего один раз, сразу после того, как меня вертолетом доставили из Глиона в Женеву. Я этого не помню, была в отключке, поэтому о реакции Пименова могу судить только по рассказу Олега.

Мартин зашел в палату, всмотрелся в гипсовый кокон, по дыхательным трубкам нашел лицо, вернее – сплошной синяк с разбитыми губами, побледнел, со свистом втянул в себя воздух и, не произнеся ни слова, стремительно вышел. Почти выбежал. И больше не приходил.

Зато от Степана Петровича Кругликова полетели клочья. Служба безопасности Пименова вплотную занялась расследованием участия Альбины в организации борделя в Глионе. А также любопытными связями господина Кругликова с криминальным миром. А также…

В общем, очень скоро Степан Петрович с чадами и домочадцами исчез из страны и был объявлен в международный розыск. Ни о каком пари больше и речи не шло, все договора и сделки были признаны недействительными.

Что же касается странных видений, из-за которых закрыли в свое время школу…

Все прекратилось, как только был обнародован дневник Доминик Леклер. Словно кто-то обрел наконец покой.

Как обрели покой останки четырнадцати младенцев…

ЭПИЛОГ

– Ну что ж, Мартин Игоревич, поздравляю! – улыбнулся адвокат, собирая бумаги в портфель. – Эпопея с пари закончена, впредь постарайтесь в столь дурацкие ситуации не попадать.

– Дурацкая? – криво усмехнулся Пименов. – Это слишком мягко сказано. Из-за моей пьяной выходки погибли люди, изувечена милая девушка, едва не сел в тюрьму ее брат!

– Зато только благодаря Варваре и Олегу Ярцевым вам удалось закрыть вопрос с пари. Даже не столько Олегу, сколько Варе. Храбрая девушка, к тому же умная. Ведь никто до нее не сообразил, что царапина на руке Доминик Леклер – это знак. Так несчастная женщина пыталась направить следствие по правильному пути, заставить усомниться в версии самоубийства. Но в швейцарской полиции тоже встречаются дуболомы, как и у нас. Зачем что-то выяснять, если и так все понятно! Баба свихнулась, перерезала своих коллег и повесилась сама! И если бы не Варя…

– Да, она молодец, – глухо проговорил Мартин, стиснув карандаш так, что побелели костяшки пальцев.

– А кстати, Мартин Игоревич, – Миносян, уже собравшийся уходить, задержался, – вы не поделитесь секретом?

– Каким еще секретом?

– Как вам удалось получить от Кругликова юридически заверенное признание, что пари было подстроенным и в момент подписания бумаг вы были неадекватны?

– Удалось. – В голосе Пименова отчетливо брякнул металл.

– Все-все, ухожу! – примирительно поднял руку адвокат. – Тем более что это и не суть важно, важен результат.

– Всего доброго, Георгий Вартанович.

Миносян очень хорошо успел изучить своего клиента, поэтому задерживаться в его кабинете не стал. Он вежливо улыбнулся:

– До свидания, Мартин Игоревич. Я скажу Веронике Сергеевне, чтобы вас не беспокоили, да?

Пименов молча кивнул и устало потер лицо ладонями. Может, кофе попросить? Вероника Сергеевна, его новая секретарша, умела готовить превосходный кофе. Она вообще после глуповатой, да к тому же еще и жадной до денег Люси казалась идеальной помощницей. Надо было восемь раз наступить на одни и те же грабли – если длинноногих красоток можно назвать граблями, – прежде чем понять, что в приемной желательно иметь не куклу со смазливой мордочкой, а хорошо образованную, порядочную и безупречно честную женщину среднего возраста.

После того как Мартин с треском уволил стукачку Люсю (и пусть радуется, что дело обошлось обычным увольнением, если бы с Варей что-то случилось…), он поручил Анатолию подобрать нового секретаря-референта. И помощник, желая облегчить жизнь и себе, с задачей справился блестяще. На курсах по подготовке тех же секретарей-референтов он нашел преподавателя делопроизводства, выпускницу историко-архивного института Веронику Сергеевну Малиновскую. И быстро сообразил, что эта холодновато-вежливая статная дама – именно то, что необходимо его шефу: умная, сообразительная, истинный профессионал, а главное – обладающая репутацией кристально честного и надежного человека.

А еще она умела, как позже выяснилось, варить отличный кофе.

Который сейчас был бы весьма кстати – сил не было никаких, ни моральных, ни физических. Вот они, заветные бумаги, означающие завершение одного из самых трудных, казавшегося безнадежным дела. Казалось бы, надо радоваться или хотя бы облегченно выдохнуть, но не получалось.

Слишком дорогой ценой досталась эта победа…

Ради которой пришлось пойти на переговоры с распоследней тварью. Кто мог предположить, что за простоватой внешностью Степана Петровича Кругликова скрывается такая сволочь?! Что его легальный, приносящий немалую прибыль бизнес – лишь верхушка айсберга, а в толще темной воды скрывается криминальное основание. Там и наркотики, и торговля живым товаром – поставка наивных дурочек в бордели Греции, Кипра и Турции. Немудрено, что его доченька пошла по стопам папеньки! Вроде дура дурой, а быстренько сообразила, как можно соединить удовольствие и бизнес. Вот только слишком нагло вели себя организаторы борделя в частной школе, нагло и жестоко. Неужели Альбина и Жером всерьез предполагали, что Доминик Леклер так ничего и не узнает? Или считали эту хрупкую женщину слишком слабой и трусливой?

Во всяком случае, поведение Доминик в ту ночь оказалась для подельников неприятным сюрпризом, они всерьез запаниковали. Куда исчезла мадам Леклер? А главное – куда она дела деньги из сейфа?! Неужели побежала в полицию?

В общем, ослабленная родами Альбина не придумала ничего лучше, как попросить помощи у отца.

Степан Петрович был, мягко говоря, ошарашен. Но времени на эмоции не оставалось, счет шел на минуты. Где-то там, в ночи, растворилась главная угроза его репутации, его будущему, его бизнесу, в конце концов! Следовало в первую очередь решить именно эту проблему, а потом уже заняться кретинкой-дочерью.

Выбор школы в Глионе был неслучайным, рядом с этим городком, в горах, располагалась перевалочная база торговцев живым товаром. Оттуда девушек, прибывших в цивилизованную Швейцарию работать горничными и официантками в гостинцах, распределяли по борделям Греции и Турции.

Главным Кругликов там поставил местного типа, Эрне Бови, поскольку его люди, Змей и Филя, были хорошими исполнителями, но соображали туго.

И позвонил Степан Петрович в ту ночь именно Эрне, а тот, в свою очередь, поднял на ноги партнеров. Через час после звонка Альбины отцу в школу прибыли чистильщики, у которых была одна-единственная задача – вытащить из задницы, в которой она оказалась по собственной глупости, дочь их шефа. И принять меры по предотвращению возможных опасных последствий.

Еще по пути в школу Бови позвонил своему человеку в полиции Глиона, и тот сообщил, что мадам Леклер в городе не появлялась и по телефону тоже ничего не говорила.

Это намного облегчало задачу, теперь оставалось только найти проблемную бабу и приступить к осуществлению плана, придуманного Бови.

Но баба сама вернулась в школу, грязная, с полубезумным взглядом. Никаких денег ни в ее комнате, ни в машине, ни при ней не нашли. Выяснить, куда она спрятала двести тысяч евро, тоже не удалось. Если бы у них было больше времени, расколоть упрямую суку Бови сумел бы, но увы – до рассвета оставалось не больше часа.

И троица приступила к зачистке, рассчитывая заняться поисками пропавших денег позже, когда страсти улягутся, школу, конечно же, закроют, а пока будут искать новых хозяев, можно спокойно обыскать здание сверху донизу.

Но школу не закрыли, всего лишь набрали новый персонал и новых учениц. Кругликова, для которого сумма в двести тысяч евро не была столь уж значительной, это совершенно не напрягло. Главное – он смог вытащить свою дурищу, а остальное неважно.

А вот Бови с подельниками забыть о деньгах не желали. Но как искать их в действующей школе?

Значит, школа должна закрыться.

Соображал Эрне очень даже неплохо, да и стратегом был тоже неплохим.

И в школе появился новый сторож, месье Бови. Он отлично справлялся с обязанностями, директор была довольна: этот милый, воспитанный мужчина не только сторожил, он с удовольствием выполнял и другие обязанности: починить что-то, кран отремонтировать, мусор вынести.

И в коридорах появились тщательно замаскированные динамики, транслировавшие по ночам детский плач. И на стены никто не мешал плескать кровь, добытую Змеем и Филей на бойне. А установка, генерирующая инфразвук, накрывала спальни волнами ужаса.

В общем, школу скоро все же закрыли. И подельники приступили к поиску клада. А для того чтобы им не мешали, демонтировать установки не стали. Пришлось, правда, парочку особо любопытных туристов перевести в без вести пропавшие, зато больше сюда никто не совался.

За семь лет троица обшарила в здании каждый миллиметр, они простучали стены, перерыли практически весь участок – ничего.

Возможно, если бы они занимались только этим, в итоге Бови сообразил, где искать. Но главным по-прежнему оставался бизнес с Кругликовым, а кладоискательство со временем превратилось в хобби.

Пока в Глионе не появилась эта парочка, брат и сестра Ярцевы.

В руках что-то хрустнуло. Мартин пару секунд с недоумением смотрел на обломки карандаша, потом отбросил их в сторону, поднялся из-за стола и подошел к окну. Там, внизу, задыхался от изнуряющей летней жары и дыма мегаполис. Кошмарный август, такого Мартин не помнил. И зачем он приволок сюда из Швейцарии Варю? Да, в клинике кондиционеры, воздух там чистый и прохладный, но все равно не сравнится с горным воздухом Альп. Пусть бы побыла там еще с месяц, пока здесь все не наладится!

Так нет же, притащил! И не надо придумывать отговорки типа «родители ее очень соскучились»! Ты сам хочешь, чтобы эта девушка была рядом, признайся!

А может, чувствуешь свою вину за сделку с Кругликовым? Ведь ты обменял запротоколированные показания Бови, которого вычислили и нашли люди из твоей службы безопасности, как и самого Бови, на вот это письменное признание Кругликова. Вместо того чтобы наказать виновных, ты отпустил их ради собственной выгоды!

Да, отпустил. Но это вовсе не значит, что забыл и простил.

Мартин даже предположить не мог, что способен испытывать такую боль. В последний раз это было тогда, в день смерти мамы… А потом он смог избавиться от мешающих бизнесу и жизни эмоций и чувств.

Думал, что смог. Пока не увидел в швейцарской клинике изувеченную Варю.

Эта невзрачная девушка, так непохожая на его обычных пассий, почему-то с самой первой встречи зацепила Мартина. Ее грудной голос, ее великолепная коса, ее пирог с яблоками и корицей, в конце концов! А еще – чувство юмора, такт, смелость и…

Угомонитесь, господин Пименов, не пытайтесь разобраться в причинах своего отношения к Варваре Ярцевой, тут трезвый ум и холодный расчет не помогут.

Но и пускать дело на самотек не следует, иначе вся его тщательно распланированная будущая жизнь рухнет, словно карточный домик. Да и эмоции с чувствами мешают, опять мешают жить! Вот что он сейчас делает? Вместо того чтобы поехать и вместе с Линдой отпраздновать удачное завершение дела, мается дурью.

Именно дурью, иначе не назовешь.

Но… Как же пирог с яблоками и корицей?

Content

Анна Ольховская
Давай не поженимся!

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ЭПИЛОГ