Светлана Демидова

Любовь по договоренности

Посвящается Кате…

Писателем быть плохо. Потому что надо постоянно писать. Даже тогда, когда совершенно не хочется. И еще тогда, когда ничего не хочется вообще. В принципе. Могут спросить: «Кто тебя заставляет?» Да никто! Даже редактор моего издательства не в силах заставить меня писать. Она лишь может сказать: «Ну вот как работать с автором, у которого проблемы с вдохновением?» Что надо понимать так: «Стоит мне только свистнуть, и набегут новые авторы, у которых с этим делом все в порядке! Свято место пусто не бывает!» И еще! Как говаривал отец народов: «Нэзамэнимых людэй у нас нэт!» В общем, у современных писателей не может быть проблем с вдохновением. Потому что они должны писать не в состоянии вдохновения, а на постоянной основе. Это ж у них работа такая! Например, инженер или учитель, или даже продавец моющих средств – они ведь не ждут вдохновения, а идут и работают каждый день от звонка до звонка. Вот и писатель должен… Впрочем, не писатель, а, как я помянула выше, – автор. Это раньше были писатели, штучный товар… Толстой, например, или Достоевский… Теперь авторы… Нет, писатели тоже, конечно, есть, но они где? Они заняты номинированием на Букера или еще какую-нибудь престижную премию. А пока писатели заняты, народу ж надо что-то читать. И вот тут выплывают авторы! То есть мы! Когорта! Пятая колонна! А что? Вдруг мы когда и ударим с тыла? Некоторые наши романчики вполне можно считать диверсией в стане великой отечественной литературы. Шпионажем мы, конечно, не занимаемся, ибо некогда: пять-шесть книг в год – это вам не шутки! Но саботаж иногда случается. Сегодня я нахожусь в состоянии саботажа, то есть злостно уклоняюсь от работы при соблюдении видимости ее выполнения. Как? Очень просто. Для редактора я пишу роман. На самом деле я его не пишу. Когда запишу – не знаю. Но не сегодня.

Сегодня я еду в гипермаркет «Всё!». Да, в магазин с таким самонадеянным названием. Думаю, что там действительно найдется все, что мне нужно. Запросы у меня самые непритязательные. Еду в маршрутке. В «Газели». Вы удивлены? Думали, что все писатели ездят на «Лексусах»? Ха! Ха! И еще раз – ха! Наивные вы люди, читатели! Как я вам уже доложила выше, не всякий автор – писатель! Не всякий писатель – автор! Ну… в том смысле, что своих произведений он, конечно, автор, но не более того. Авторы – особый род людей. Это ломовые лошади отечественной популярной литературы. Попсы, проще говоря. Массокульта. А жрецы массокульта и должны ездить в «Газелях», чтобы быть поближе к тем самым массам, для которых пишут. Я и одета соответственно. Черный пуховик в талию с опушкой по краю капюшона. Опушка из крашеного песца. Черные джинсы. Черные же шнурованные ботиночки на небольшом каблучке. Чтобы ноги не устали бродить по гипермаркету. В общем, я незаметная. Никто никогда не подумает, что я писательница. Однажды, не дождавшись, когда мне из издательства пришлют авторские экземпляры по почте, я купила собственный роман в магазине. Это было в самом начале моей литературной деятельности. Ткнув пальцем с кургузым ногтем в свой мааааленький портретик на «спине» книжки, где меня и родная мама не узнала бы, я сказала продавщице: «Это я!» Та, смерив меня презрительным взглядом, даже не удосужилась ответить. Еще бы! Писатели свои книги не покупают! Зачем это им? Писателям их литагенты авторские экземпляры в клювах приносят сразу после выхода. А вот авторам… особенно в начале карьеры… собственные книжки ой как нужны! Прямо не дождешься! Надо ж всем подарить: и друзьям, и родственникам! Хотя, например, мои друзья и родственники до моих книг не очень и охочи. Дамские романы – это моветон в хороших кругах. Вот если бы подруга писала интеллектуальную прозу, таким знакомством можно было бы и блеснуть, а про дамскую беллетристку лучше вообще помалкивать. Даже детективы котируются куда выше. А романы про любофф – это примитив, для узколобых молоденьких блондинок и брюнетистых старых дев на вечном выданье.

Вот я и еду в «Газели» в магазин. Поскольку он гипермаркет, то там, наверно, и книжный отдел имеется. Посмотрю, есть ли мои книги. Их почему-то вечно нет. Я часто захожу в книжные магазины. Из интереса. Не обнаружив своих книг на полках, подхожу к продавщице и спрашиваю:

– У вас есть романы Анастасии Кузнецовой?

– Посмотрим, – обычно отвечает продавщица, потому что ни мое лицо, ни фамилия Кузнецова ей абсолютно ни о чем не говорят. Она лезет в компьютер и через пару минут сообщает: – Было два экземпляра «Любви по блату», но уже нет.

Если вы считаете, что это я придумала такое название, то здорово ошибаетесь. Названия придумывают издательства, которые уверены, что «Любовь по блату» вызовет куда больший читательский интерес, чем, например, «Мужененавистница» или «День синих занавесок», мои родные, выстраданные названия. Мне кажется, что «Мужененавистница» – ничуть не хуже такого классического варианта, как, допустим, «Герой нашего времени». Да! Чем мужененавистница не герой нашего времени? Еще какой герой! Или вот есть такое всем известное произведение «Обрыв». Или «Обломов». Нам же, авторам, ни за что не позволят назвать свой роман, к примеру, «Синюкова», или «Мария Сидорова», или хотя бы «Кортик». «Занавески» тоже не сгодились… А между прочим, я сама скорее заинтересовалась бы занавесками, чем любовью по блату, но… может, издательству лучше знать, что купят, что нет.

На самом деле я вовсе не Кузнецова. Я Осипчук. Да, Анастасия Николаевна Осипчук. Но авторы – они не писатели, а потому должны иметь псевдонимы. Русские, поскольку являются винтиками и гаечками русского издательского бизнеса. Осипчук нынче фамилия заграничная, а потому мне пришпандорили Кузнецову. Без отчества. Да. Даже в выходных данных книги вы не найдете отчества Анастасии Кузнецовой. У нее никогда не было отца, потому что ее родило издательство! Сразу взрослой дамой в крашеном песце. Впрочем, русские фамилии были в моде в качестве псевдонимов, когда я только начинала свой путь в литературу. Нынче перешли на такие пафосные и звучные, как Дорн-Гаше, Тренц-Але и им подобные. Я поторопилась к раздаче, а потому быть мне вечно Кузнецовой.

Хотя опять-таки никто не заставляет меня ею быть. Я вполне могу выкинуть эту Кузнецову из головы как страшный сон, навсегда вернуться в ипостась Анастасии Осипчук и отправиться, например, преподавать русский язык в школу. А что? Мое филологическое образование это позволяет. И ведь никто никогда не заподозрит, что Кузнецова и Осипчук – одно и то же лицо…

– Разрешите… – Мужской голос прервал мои размышления на особо трагическом месте, когда мне уже сильно хотелось всплакнуть над собственной вдребезги разбитой жизнью.

Я оторвалась от заоконного городского пейзажа, на который бессмысленно пялилась, прибрала под сиденье свои не слишком длинные ноги и уставилась на вошедшую в «Газель» пару. Мужчина и женщина пытались удобно расположиться прямо напротив меня. Лицом к лицу. Не друг к другу, а ко мне. Вообще-то я терпеть не могу сидеть с кем-либо нос к носу, но особенного выбора нет, когда садишься в маршрутку не на кольце. Одно свободное место, правда, еще было, но рядом с бабусей, которая везла на своих остреньких коленках синюю эмалированную кастрюлю, из которой во все стороны топорщило ветви невероятно густое домашнее растение неизвестного мне вида. Сидеть в этом кусте мне не улыбалось. И вот теперь я не могу вытащить свои нижние конечности из-под сиденья, поскольку пространство, предназначенное для ног, плотно занято четырьмя чужими.

Если б я была нормальным человеком, то, все же с горем пополам угнездив собственные ноги между соседскими, погрузилась бы обратно в прерванные думы или в какие-нибудь другие, более приятные. Впрочем, нет! Более приятные – это не мой профиль. Я люблю расковыривать свои раны и упиваться болью. Ментальность такая. В страданиях – особая драматургия. Радость – она глупа и быстротечна! Из нее роман не слепишь! Да, вы, которые еще никогда не читали книг Анастасии Кузнецовой, правильно догадались: я пишу с уклоном в достоевщину. В самом худшем смысле, который вкладывают в это понятие. Непременные атрибуты моих романов – слезы, заломленные руки, самокопание, самобичевание и ужасно несчастливое стечение обстоятельств. Меня часто ругает редактор. Она говорит, что читательницам нужны светлые и счастливые истории любви, потому что страданий и в жизни хватает. Да, ругает, но почему-то принимает мои опусы… Может, читательницы все же не прочь утвердиться во мнении, что не только они так несчастливы в этой жизни. Сотни других женщин вокруг находятся аккурат в таком же состоянии, а потому несчастливость – один из вариантов нормы. После этого осознания им, читательницам, возможно, легче жить. В тесной компании с другими, такими же. Плечом к плечу. Ноздря в ноздрю. Строем. Пятой колонной!

Итак, нормальным человеком я не являюсь, а потому начинаю разглядывать сидящую передо мной пару с корыстными целями. Возможно, сделаю их героями того романа, который якобы пишу, хотя в действительности еду в гипермаркет «Всё!». Вот он, положительный момент моей безвестности! Обратная, так сказать, сторона медали! Никто и никогда не подумает, что сидящая рядом женщина замышляет что-то недоброе, а именно собирается без всякого спросу вставить соседей-пассажиров в книжку! Ну… это ваши проблемы, господа читатели! Читали бы мои романы поактивнее, я ездила бы в «Мазде», а не в общественном транспорте и высасывала бы свои книжки из пальца. А так они из жизни.

Так что там с моими попутчиками? Они явно являются супругами. На безымянных пальцах их правых рук тускло поблескивают одинаковые золотые обручальные кольца. Не новые, здорово уже пообносившиеся. Тоже мне – благородный металл! Вечно весь в царапинах. В качестве обручальных есть смысл покупать кольца с алмазной гранью или, на худой конец, усыпанные бриллиантами, тогда никто не догадается, что в браке вы состоите уже изрядное количество лет. У меня, правда, вообще нет кольца, хоть и замужем, но я – не образец. Ни для подражания и ни для чего другого.

Супруги, несмотря на поистрепавшееся золотишко, нежных чувств к друг другу, видимо, не растеряли, поскольку то и дело соприкасаются руками в своих тусклых кольцах. То мужчина сожмет ладонью кисть жены, то ее пальцы, выскользнув, принимаются гладить руку мужа. В общем, есть на что приятно посмотреть, как любил говаривать старшина Васков.

Внешности супругов тоже нестандартные. Но только рядом друг с другом. По отдельности каждый из них довольно зауряден, вместе же они являют собой весьма странный союз. Такое впечатление, будто мужчина и женщина соединились как бы от противного. То есть все, чего не хватало каждому в собственном образе, он нашел в супруге. То, что брюнет увлекся блондинкой, разумеется, никого удивить не может. Мой муж – брюнет, женатый на брюнетке, пропустить мимо себя блондинку не в силах. Даже если идет по улице со мной. У мужа голова сама собой поворачивается вслед белокурым волосам. Он над ней, своей головой, в этот момент совершенно не властен, а потому я не обижаюсь. Мне только всегда интересно, почему женщины так не ведутся на блондинов. Невозможно представить брутального мачо со светлыми волосами? Да, это внешний признак горрррячих северных парней угрофинской группы. Ну тех, которые из анекдотов. Хотя… про блондинок тоже тьма анекдотов… Впрочем, оставлю белокурых красоток мужчинам!

У женщины, которая сидит передо мной, большие серые глаза с легкой голубизной. Они выпуклые, как у стрекозы. Впечатление стрекозиности особенно усиливается из-за соседства с глазами супруга, небольшими, глубоко посаженными, с темно-карей радужкой, в которой теряется зрачок. Наверно, такие глаза были у муравья. Того самого, что изрек: «Так поди-ка попляши!» Возможно, пока Крылов Иван Андреевич не видел, тот муравей тоже держал за лапку свою стрекозу и даже поглаживал ее в точности, как это сейчас делает мой попутчик, а потом послал плясать. Многие мужчины так поступают.

И вообще этот чужой супруг похож на муравья. Он какой-то весь темный. И дело даже не в одежде, которая черная. Мужчина – смуглый брюнет. Стрижка очень короткая, ежиком. Я на его месте не стала бы так стричься, потому что этот ежик демонстрирует окружающим абсолютно все неровности черепа. Хотя… может быть, так и задумано… Череп у гражданина выдающийся, бугристый, шишковатый. Не помню, писал ли что-нибудь про шишковатость Ламброзо, но я на его месте написала бы. Почему-то муравьиный мужчина кажется мне умницей, доказательством чего и являются бугры его черепа. Но поскольку я пока на своем месте, просто продолжу описание чужого супруга. Сквозь короткие темные волоски проглядывает очень блестящая кожа, которая особенно туго натянута на лице. Она обтекает лоб, чуть нависший над глазами, почти не защищенными бровями, ибо та редкая поросль, что призвана их изображать, ни от чего защитить не может. И если, трудясь на каком-то поприще, например, на заготовках припасов на зиму, этот муравей обильно вспотеет, пот, благополучно минуя жалкие, редкие ости бровей, затечет ему в самые муравьиные глазки. Далее, масляно блестя, кожа обтягивает выпуклые азиатские скулы и спускается во впадины щек. Да! Не обтекает выпуклости, а именно спускается во впадины! Там, в щечных впадинах, она покрывается легкой щетиной, от чего вовсе не перестает блестеть. Плотно укрыв выпуклый, острый подбородок, кожа резко обозначает еще одну выпуклость – не менее острый, подвижный кадык – и благополучно спускается за расстегнутый ворот рубашки стального цвета, выглядывающий из-под черной кожаной куртки.

Я так подробно задержалась на лице мужчины, чтобы показать, что тип выбранной им в супруги женщины абсолютно другой. Она белокожа и натурально светловолоса. Волосы завиты в многочисленные кудряшки. Именно многочисленные. Каждая из них изготовлена отдельно и существует как бы сама по себе, но в абсолютной гармонии с остальными. В общем, на голове муравьиной подруги хорошо продуманный и художественно организованный хаос. Ее крупное, круглое лицо кажется неприятно плоским. Возможно, только в соседстве с выразительными выпуклостями и впадинами мужниной головы. Вероятно, если б я сначала рассматривала женщину, то решила бы, что у мужчины неприятно безгубый рот. Теперь же мне кажется, что губы его супруги интенсивно цикламенового цвета чрезмерно выпуклы и неестественно вывернуты, будто накачанные ботоксом.

Я представила, как супруги целуются, и с трудом удержала улыбку. Впрочем, с чего я взяла, что они испытывают с этим делом какие-то затруднения?! Возможно, данный муравей долго искал стрекозу с такими соблазнительными губами. Не зря же медийные тетки впрыскивают себе только что всуе помянутый ботокс. Наверно, такие губы нравятся всем мужчинам без исключения: и безгубым, и с приличного размера собственными губами. Мне тут же очень захотелось вытащить зеркальце и еще раз взглянуть на свои губы. Порыв сдержала, ибо очень хорошо их представляю: весьма средних размеров, ничем не примечательных очертаний, вслепую намазанные в лифте нейтрально-коричневой помадой.

Я как раз думала о том, что в следующий раз тщательно нарисую себе губки дома, когда зеркальце вдруг вытащила женщина и принялась что-то разглядывать в своем глазу. Похоже, в него залетела соринка. Муж тут же принял деятельное участие в деле извлечения инородного предмета, а именно: поддерживал зеркальце, с беспокойством вглядывался в лицо супруги и изображал собой общую заинтересованность происходящим и даже тревогу. Мой муж в подобной ситуации буркнул бы что-то вроде: «А нефиг глаза мазать!» и принялся бы рассматривать… да вот хотя бы бабкино растение, выразительно трясущее ветвями, предоставив мне возможность самой справиться с мусором в очах.

Не успела я как следует расстроиться по сему поводу, как женщина отвела руку от лица и, ткнув зеркалом в бабку, выдохнула:

– Боже! Маринка!

Поскольку рядом с нами, кроме старушки с острыми коленками, не наблюдалось ни одной особи женского пола, я с недоумением посмотрела на супругов. Оба враз очень одинаково испугались, чем подтвердили мнение, что много лет прожившие вместе люди делаются в чем-то похожими друг на друга. Потом они совершили весьма странные действия. Мужчина поднял воротник своей куртки и даже попытался в ней как бы утонуть лицом, а женщина сняла с шеи скользкий шелковый шарфик цвета осенних листьев и не без труда повязала им голову, тщательно укрыв округлости щек. Обоим, вдруг одномоментно утратившим интерес друг к другу, явно хотелось сбежать, но, видимо, ринуться на выход по какой-то причине супруги не могли и чувствовали себя запертыми в маршрутке, как в мышеловке. Они и сидели напротив меня, словно две подопытные лабораторные мыши, которым вкололи парализующий препарат.

В этот момент «Газель» остановилась, и в нее вошла женщина. Она оглядела салон в поисках свободного места. Как я вам уже доложила, оно было только одно – рядом с бабулей и растением в синей кастрюльке. Женщине пришлось сесть прямо в этот терновый куст. Кое-как устроившись на не слишком удобном месте, пассажирка выглянула из-за ветвей и, небрежно осмотрев салон, остановила глаза на паре, сидящей напротив меня.

Несмотря на громкое урчание транспортного средства, глухие звуки, доносящиеся с улицы, хныканье малыша с переднего сиденья, в нашем микроотсеке все как бы онемело и окаменело. Бабулька с растением боялась пошевелиться, чтобы соседка, которой неудобно сидеть в кусте, не устроила сцену и не выкинула бы ее вместе с этим кустом из маршрутки. Я переводила взгляд с супругов на новую пассажирку, которой те явно опасались, и обратно. Мужчина и женщина, как уже было отмечено выше, застыли, по-прежнему изображая полную индифферентность друг к другу. Остальные наши попутчики полностью погрузились в себя, и происходящее их не интересовало. В общем, немая сцена. Гоголь отдыхает. В самом деле, что есть переживания какого-то почтмейстера, превратившегося в вопросительный знак, или Коробкина с его прищуренным глазом и едким намеком на городничего, или самого городничего с распростертыми руками и запрокинутой назад головой по сравнению с ужасом, изобразившимся на лицах супругов и только что вошедшей в маршрутку женщины, в полном безмолвии глядящих друг на друга? Именно в этот момент я поняла, что Николай Васильевич перестарался с позами: они слишком вычурны. Мои попутчики сделались бесформенными, аморфными, не способными вообще ни на какие позы. Я как-то разом все поняла про них. Супруги – вовсе не супруги, несмотря на одинаковые обручальные кольца! Да они и не одинаковые! Сейчас я совершенно явственно вижу на кольце мужчины два крохотных бриллиантика или, может быть, фианита. На кольце женщины, полускрытой ветками бабкиного растения, точно такие же блестючки. Я их очень хорошо могу рассмотреть, потому что правой рукой пассажирка схватилась за горло, будто ей стало трудно дышать. И эта женщина по имени Марина куда больше подходит мужчине, чем блондинка. Марина смугловата, черноволоса, и, как мне кажется, умна. Впрочем, блондинка, возможно, тоже не лыком шита. Откуда мне знать?

Да, наверное, и блондинка не дура, потому что не проронила ни единого звука. Все трое оказались хорошо воспитанными людьми, которые явно не хотели демонстрировать посторонним характер своих отношений. Они молчали, хотя я понимала, что каждый внутренне если и не кричит, то стонет. На лице Марины застыла гримаса болезненного удивления. Было совершенно очевидно, что от собственного мужа, который прилежно носит обручальное кольцо с бриллиантиками или фианитами, она такого предательства никак не ожидала. На лице блондинки явственно читалось выражение «Все пропало!» Нет не так. «ВСЕ ПРОПАЛО!!!»

Я осторожно перевела взгляд на неверного мужа. Его глаза, еще сильнее запавшие, были закрыты, щеки втянулись сильнее и, как у Дон Кихота, будто целовались изнутри друг с другом. Лицо изображало усталость крайней степени. В общем, этот персонаж моего будущего романа гораздо лучше смотрелся бы в гробу на кружевной подушечке и с руками, сложенными на груди, нежели в салоне общественного транспорта. Я поняла блондинку. У нее, похоже, действительно все пропало. То, что любовник гладил ее ручку и трогательно поддерживал зеркальце, не значит вообще ничего. Просто в тот момент ему так хотелось – и все! Но и Марине ничего хорошего наверняка не светит. Скорее всего, этот муравьиный Дон Кихот уйдет и от жены, и от любовницы в поисках лучшей доли. Господи! Да зачем мне писать про них роман?! Зачем переживать за этих людей, с которыми я совершенно не знакома?! Как хорошо было просто ехать в маршрутке в гипермаркет «Всё!» и смотреть в окно. Созерцать окружающее, так сказать, не напрягая мозговые извилины. Конечно, я несколько печалилась о собственной никчемной писательской судьбе, но думы эти привычные, а потому где-то даже сладкие. Теперь же я просто не знаю, куда девать глаза, потому что все поняла про своих попутчиков и, по совершенно непонятной причине, чувствую себя виноватой. Отвратительное, я вам скажу, состояние.

И в этом состоянии вины я ехала до самого гипермаркета. Остальные пассажиры наверняка направлялись туда же, иначе не забрались бы в эту маршрутку. Полно и других. Только вот непонятно, куда бабуся потащит свою кастрюлю. Впрочем, возле магазина, конечно же, есть и жилые дома.

Когда наше транспортное средство остановилось, первым со своего места поднялся Дон Кихот. Еще бы! Он же так устал и ехать, и мысленно объясняться с двумя женщинами попеременно. Ему, само собой, требовался отдых. Вслед за ним припустил юркий мужичонка, сидевший впереди Марины. Я с неудовольствием отметила, что на капюшоне его куртки точно такой же крашеный песец, как у меня. Один в один. Потом встала Марина. Понятно, ей хотелось быть впереди любовницы мужа хотя бы на выходе из маршрутки. За Мариной сорвалась с места несколько подзадержавшаяся на старте жена мужичка в крашеном песце. С ворчанием: «Вот никогда не подождет…» она вывалила в проход свое очень круглое тельце, запакованное в блестящую искусственную кожу цвета давленой вишни. Затем с самым понурым видом пошла к выходу блондинка, так и не снявшая с головы нелепо повязанный шарф осенних тонов. Тут наконец из своего угла выпросталась бабуся и, отчаянно руля кастрюлькой с разлапистым растением, смачно хлеставшим сиденья ветками, потрусила за блондинкой. Ну а уж следом отправилась и я.

– А что у вас за цветок? – зачем-то спросила я бабульку. Наверно, для того, чтобы отвлечься от мыслей о только что происшедшей на моих глазах семейной трагедии.

– Это, доча, гибискус… китайская, стало быть, роза… – охотно отозвалась владелица кастрюльки. – Что-то не цветет, зараза…

Гибискус, китайская роза… Хорошее название для романа. Хотя издателям наверняка больше понравилось бы что-то вроде «Любви в гибискусах». О господи!!! Ну что я все о романах да об издателях! Будто подумать больше не о чем! Пожалуй, я не стану искать книжный отдел! Да провались он! Все равно там нет моих книг! Или они выложены на стойки вместе с переводами зарубежных love story в ядовито-розовых обложках, на которых брутальный мужчина в расстегнутой до пояса рубахе, похожей на исподнее белье мушкетера, лезет за корсаж красотки типажа Анжелики – маркизы ангелов. Хотите спросить, что изображено на обложках моих книг? Да почти то же самое… Только позы поскромней, женские корсажи без архаичной шнуровки и мужички не так сильно расстегиваются.

В общем, наплевать мне на мои же собственные книги, на издателей и даже на ту троицу из маршрутки, которую я собиралась вставить в новый роман. Нет новым романам! Хотя бы на сегодняшний день! Отправлюсь-ка я лучше в кафешку. Вон в ту, которая называется «Осенний блюз». Нормально. На дворе осень. И настроение у меня почти блюзовое. Интересно, а летом они переделывают вывеску на «Летний блюз», а зимой – на «Зимний…»? Или так и живут в своей осени круглый год? Впрочем, какое мне до этого дело? Может быть, владельцы кафе по какой-то причине так же не властны над названием своего заведения, как я над названием собственного романа… О боооже! Опять я о своих баранах!!!

А заведеньице-то и впрямь осеннее, да! Интерьер быстро не сменишь, как вывеску. И правильно! Знойным летом, наверно, приятно посидеть среди осенних листьев и под игриво развешенными над столиками самыми обычными зонтами. А зимой, возможно, радуешься тому, что зима – это вам не мокрая, слякотная осень. Весной зонты и желтые листья напоминают о том, что все в мире преходяще, и несмотря на то, что сирень, к примеру, только что распустилась, она непременно завянет в самом скором будущем, потом отцветут тюльпаны, следом какие-нибудь ноготки, а после пойдут грибы, а с ними и дожди… Хотя нет, сначала дожди, затем грибы… Но дела это никак не меняет.

Я выбрала столик у окна в той половине зала, где можно курить. Когда я не курю, меня злит, что теперь во многих заведениях в одной стороне курят, а в другой – нет. Можно подумать, что дым из одной половины не попадает в другую! Чушь собачья! Но когда я курю, мне плевать на то, что мой дым красивой струйкой плывет на соседнюю половину. Кому не нравится, пусть ищут кафе, где курить запрещено. Кстати, гораздо труднее найти не то кафе, где не курят, а такое, где не висит на стене плазменная телевизионная панель, в которую пялятся скопом все работники заведения. Поскольку они, работники, обычно постоянно курсируют по залу, то, чтобы слышно было каждому и отовсюду, врубают громкость на полную мощность. Бесполезно просить, скажем, бармена уменьшить звук. Он уменьшит, конечно, но официантка, выплывшая из кухни с подносом в одной руке, тут же свободной рукой снова врубит звук по полной. Еще бы! Находясь на кухне, она прослушала, сколько стоят резиновые сапоги в розовых розах, которые легко купить в «Магазине на диване», а значит, можно заказать их прямо сейчас, отставив в сторону поднос с чужим заказом и несколько раз нажав на кнопки мобильника.

В кафе «Осенний блюз» с телевизионной панели звонко голосила какая-то девчушка. Через несколько минут я поняла, что транслировался конкурс детской песни. Дети нынешние не те, что давешние. Им, нынешним, даже в голову не придет спеть на конкурсе «Антошка, Аантошка, пойдем копать картошку!» Теперь это в репертуаре даже не яслей, а родильного дома. Девчонка лет семи в кудрях, завитых спиральками, почти как у блондинки из маршрутки, увлеченно пела о том, как накостыляет всем мальчишкам, если вдруг что. Я поспешила отвлечься от размышлений, что с ней могут сделать гнусные современные мальчишки, и достала сигареты. Да, буду курить! Сейчас я в этой стадии!

Как, с точки зрения среднестатистического читателя, выглядит среднестатистическая писательница во время работы над книгой? Я как-то видела несколько шаржей на такую дамочку. Значицца, так! На дамочке расстегнутая мужская рубаха в клетку, под которой даже и не поймешь, надето что-нибудь или нет. Рукава, само собой, засучены, а то как же пахать… то есть писать! Длинные и обязательно светлые волосы (о, эта любовь к блондинкам!) кое-как скручены на затылке в бесформенный ком, из которого в художественном беспорядке выбиваются пряди и набегают на лицо. В углу рта что-то вроде лихо сплющенной беломорины, а рядом с компом – пепельница, полная окурков. Такая вот атрибутика вдохновения! А еще всюду почему-то набросаны скомканные листы бумаги. Будто писательша как только наберет лист, тут же его печатает, чтобы немедленно скомкать и, таким образом, соорудить вокруг себя рабочую обстановку. Ребята! Зачем печатать и комкать? Куда легче просто нажать на delete!

Как было упомянуто выше, я брюнетка. Коротко стриженная. Как бы ни пыжилась, волосяной ком на затылке мне не организовать, и, соответственно, прядям из неорганизованного кома ни за что не вылезти. Поскольку я замужем, то мужских рубашек у нас дома навалом, но я предпочитаю писать в халате. Да! В велюровом! С расцветкой под леопарда. Дело, конечно, не в том, что именно в леопарде меня посещает вдохновение. Просто у меня сейчас такой халат. Уютный. Мягкий. А до этого был синий с вышитыми на вороте белыми цветочками. В нем текст тоже хорошо шел. Но тот халат, увы, износился. Пришлось купить леопарда.

Пишу не за столом. Нет. В постели. Как проснусь, так и пишу. Иногда завтракаю, иногда нет. Не завтракаю не от того, что, перефразируя классика, пальцы тянутся к компу… минута – и слова свободно потекут… А потому, что утром вообще плохо ем. Я устраиваю себе в постели гнездо из подушек, куда и забираюсь, накрываю ноги одеялом, на коленки кладу две тощие декоративные подушечки, а на них – ноутбук. Подушечки – это чтобы повыше было, удобнее, значит… Кладу их так, чтобы левая сторона бука слегка свисала с этой импровизированной подставки. Думаете, зачем? Затем, что муж меня достал! Он утверждает, что, если закрывать подушками нижнюю панель ноутбука, он перегреется и гикнется. А внизу, именно с левой стороны, имеются вентиляционные отверстия, через которые машина как раз и охлаждается. Сначала я просто сдвигала комп в сторону, освобождая отверстия, как только слышались мужнины шаги, потом решила, что не стоит так напрягаться. Лучше наловчиться класть бук на подушки так, чтобы этот мужчина перестал зудеть у меня над ухом, да еще в тот момент, когда текст «идет»! И наловчилась! Представьте, «этот мужчина» раз десять проверил, в каком состоянии находятся вентиляционные отверстия, и наконец успокоился.

Как вы знаете, курить в постели опасно. Каждый не раз видел предупреждающий плакат, на котором изображен вусмерть пьяный мужик с сигаретой. Под ней уже образовались язычки пламени, пожирающие матрас, дальнейшая судьба коего незавидна. Судьба мужика – тоже. Но не курю в постели я не из страха повторить его участь. Я вообще дома не курю. И ни в одном из тех мест, где меня может застукать «этот мужчина», то есть мой муж. Он не курит. Курение считает чем-то сродни намеренному членовредительству, в чем, конечно же, прав. Но он прав всегда, что здорово утомляет. У меня вообще очень правильный муж. Он еще бегает трусцой. Каждый день. В любую погоду. И если ему пожаловаться… ну… хоть на что, зачин его ответа всегда один: «Вот если бы ты со мной бегала…» Даже если, например, посетовать на то, что в автобусе у меня вытащили кошелек, муж все равно начнет с коронного: «Вот если б ты бегала со мной, твои сосуды куда лучше снабжали бы мозг кровью и ты не была бы такой растяпой!» Можете себе представить, какую нетленку, с точки зрения моего мужа, я выдала бы, если б ежедневно бегала вместе с ним в аллеях парка, прилегающего к нашему дому! В общем, лучше мужу ни на что не жаловаться и, разумеется, не курить в его присутствии.

Если честно, то я в курение не втянута. Хочу – курю, хочу – нет. Это не дурная привычка, а особое действо! Правда! Я никогда не испытываю непреодолимого желания затянуться ядовитым дымом. Почему курю? Как бы это объяснить… В общем, ядовитый дым сигареты у меня ассоциируется с дыханием свободы. Да! У меня очень однообразная жизнь и строгий муж! Каждый день я сижу в своем подушечном гнезде и стучу по клаве. Пять листов – это ежедневная норма. Главное, чтобы не меньше. Но лучше – восемь. Иногда получается написать десять страниц или даже двенадцать, но крайне редко. А если это получается, то больше не получается ничего вообще. После двенадцати листов я не могу даже смотреть телевизор, а не то что приготовить мужу, пришедшему с работы, ужин. Ну и кому это надо? Лучше все же писать пять. В крайнем случае, восемь…

Поскольку писательница я не слишком популярная, ни на какие тусовки, встречи с читателями и фотосессии в гламурные журналы меня не приглашают. Большую часть жизни я провожу в своем гнезде. Иногда, правда, устраиваю бунт на корабле, вылезаю из постели, надеваю пуховик с крашеным песцом и еду куда-нибудь в глубь города. Все равно куда. Главное, чтобы подальше от дома. Летом на мне такие же неприметные, как пуховик, черные джинсы и светленькая маечка. Зимой – стандартная коричневая дубленка. В общем, человек из толпы. Обывательница. И никто даже не может представить, как в такой момент поет душа у этой обывательницы, как она наслаждается вырванной у злодейки-судьбы свободой.

Перво-наперво я всегда забираюсь в какое-нибудь кафе, где заказываю самую вредную, с точки зрения моего мужа, пищу: жутко масляный салат, неприлично калорийное пирожное, где побольше крема и сдобного теста, и еще много черного кофе. Вот тут-то для комплекта и полной нирваны как раз и нужны сигареты. Желательно с ментолом. Подруга говорит, что сигареты с ментолом самые вредные, но это именно то, что мне нужно в такие дни протеста. Пусть все будет неправильно, вредоносно и вызывающе! Все не так, как всегда, а потому приятно и очень возбуждающе!

Но дети, вопящие с плазменного экрана, сейчас очень мешают, да… Ничего не поделаешь, как я уже говорила, найти кафе без телевизора в красном углу куда сложнее, чем иголку сами знаете где. С неизбежностью приходится мириться. Лучше закурить сигарету. Ту самую. С ментолом. И в ожидании заказа, смакуя ментоловый дым, смотреть из окна на улицу.

– У вас свободно? – услышала я и в удивлении повернула голову.

В такое время в кафе полно свободных столиков, а потому нет никакой необходимости подсаживаться ко мне. Именно это я собиралась сказать женщине, голос которой услышала, и… обомлела. Передо мной стояла Марина. Из маршрутки. Та, которую муж променял на блондинку в шарфе цвета осенних листьев. Марине я не могла бы отказать ни в чем. Даже если б она потребовала, чтобы я вообще освободила этот столик, я тут же повиновалась бы. Мой муж меня, конечно, достал, но, возможно, я выглядела бы куда хуже Марины, если б увидела его с другой женщиной. В общем, мне хотелось сделать для этой Марины что-нибудь приятное, а потому, скроив самую доброжелательную мину, я ответила:

– Конечно. Садитесь.

– Простите, что я нарушила ваше уединение, – произнесла Марина, тут же устроившись напротив меня. – Просто мне нужно… смотреть в это окно… В другие не видно… Я вам не помешаю…

Разумеется, я тут же бросила самый заинтересованный взгляд за стекло. До этого я смотрела на улицу абсолютно бессмысленно, ни на чем не фокусируясь. Вы должны догадаться, что я там увидела. Вернее, кого… Правильно! На тротуаре стояли Маринин муравьиный Дон Кихот и блондинка. Они разговаривали. Нервно. Особенно горячилась блондинка. Она что-то пыталась втолковать мужчине, который, видимо, не желал ее понимать, а потому для помощи размахивала руками. Ее шарф сам собой сполз с головы, и примятые кудряшки не очень красиво свесились на одну сторону. Лица донкихотистого муравья я не видела, но даже его спина была очень выразительна. Она, эта спина, не хотела идти с блондинкой туда, куда ее хозяин собирался до того, как Марина вошла в маршрутку. Спина вообще больше не хотела блондинку. Мужчина, видимо, озвучил решение своей спины и, резко развернувшись, пошел в сторону метро. Блондинка что-то крикнула Дон Кихоту вдогонку, но он даже не обернулся. Женщина приложила руку ко рту таким же отчаянным жестом, каким Марина в маршрутке схватилась за свое горло. Потом, утопив подбородок в дыбившемся осеннем шарфе, блондинка медленно побрела в противоположную от метро сторону. Да-а-а… Послал-таки плясать свою стрекозу Маринин муравей! Прав был дедушка Крылов! Очень жизненные у него басни!

Надо же… Я столько раз описывала в своих книгах любовников, коих придумывала, и вот они, настоящие, прямо передо мной…

Я посмотрела на Марину. Она, напрочь забыв обо мне, все еще глядела в окно, где уже не было ни ее мужа, ни блондинки. Лицо женщины сделалось серым и обмякшим, словно грязный весенний снег, и грозило растаять, и даже стечь прямо на стол, за которым я, покуривая, ждала заказ. Да, неприятности не красят.

Я не вступаю в разговоры с незнакомыми людьми, хотя могла бы. Для дела. Чтобы получить новые впечатления для своих романов. Но все же никогда этого не делаю. Предпочитаю придумывать, что могут в той или иной ситуации сказать или совершить люди, за которыми я наблюдаю. О! Не попадайтесь на глаза женщинам в крашеных песцах, если не хотите ненароком очутиться на страницах романа. Одной из этих, в песце, вполне могу оказаться я, и тогда вы узнаете о себе такооое…

Сейчас же история сама собой просто лезла мне в руки, и глупо было не воспользоваться этим.

– Это ваш муж? – спросила я, хотя нисколько не сомневалась в этом.

Марина вздрогнула и перевела на меня испуганные глаза. Потом ее взгляд как-то мгновенно трансформировался в ненавидящий, и она по-змеиному прошипела:

– Сссс чччего вы вззззяли… Какое ваммм…

Она не дошипела. Чувствовалось, что ей очень хочется запустить в меня тяжелой стеклянной пепельницей или стильной вазочкой. Марина желала выместить ненависть к своему мужу и его блондинке хотя бы на мне, но силы ее вдруг покинули. Женщина уронила руки на стол, на них – голову и разрыдалась. Я не знала, как ее утешить. Да и вообще, по себе знаю, что в таких случаях лучше не лезть со своим сочувствием. В эти моменты очень полезно выплакаться как следует, чтобы хоть как-то освободиться от боли. Потому… пусть себе поплачет. Дети с телеэкрана так вопят, что никто, кроме меня, и не услышит Марининых рыданий. А то, что она прилегла на стол, – ну так и кому какое дело! У нас нынче полная свобода самовыражения!

Пока она плакала, я принялась думать о ее муравье. Муравьиный взгляд, обращенный на блондинку, до того быстро потух при появлении Марины, и так безразлична была спина, которую мы имели удовольствие видеть за окном, что я решила: эта женщина в шарфе цвета осенних листьев на самом деле ничего для этого мужчины не значит. Она для него является чем-то вроде моей ментоловой сигареты. Элемент мужской свободы. Хочу изменяю, хочу – нет! Вот только что пылал желанием, зеркальце поддерживал, ручку гладил, а теперь вдруг расхотел – и ничего с этим не поделать. Да! Похоже, сердце блондинки раздавлено… И Маринино тоже… И кем? Каким-то муравьем, чьи щеки целуются изнутри, как у литературного героя, над которым потешается все человечество! Конечно, Маринин муж не носит на голове тазика для бритья, но это вовсе не делает ему чести!

– Не расстраивайтесь, – проговорила я, отправив в рот порцию обильно сдобренного жирным майонезом салата, который мне наконец принесли.

Официантка хотела было что-то сказать в адрес Марины, по-прежнему распластанной на столе, но я ей не дала. Пусть идет и смотрит конкурс детской песни, а наши переживания – не ее ума дело. Впрочем, можно заказать кофе для Марины. Салата с пирожным ей, скорее всего, и не захочется, а тонизирующий напиток вполне может взбодрить! И я заказала еще один эспрессо, именно после этого выдав несчастной женщине свое «не расстраивайтесь» и добавив:

– Он не стоит ваших слез.

– Да что вы по-ни-ма-е-те? – пробулькала Марина и даже оторвала голову от стола, что было уже хорошим признаком.

Конечно, я могла бы ей сказать, что мой муж хоть и очень саркастически, но все-таки называет меня «инженером человеческих душ», и что про эти самые человеческие души я уже наваяла романов двадцать, только вряд ли она поверит! Разве инженеры человеческих душ едят простецкие салаты с просроченным майонезом в третьесортных кафе, пусть даже и украшенных разноцветными зонтиками? Да никогда! Они принимают пищу в фешенебельных ресторанах с белой лепниной на потолке, при входе в которые стоят вымуштрованные швейцары в галунах. Эти церберы не пропустят в зал всяких там марин, желающих во что бы то ни стало поглазеть в ресторанное окно на то, как им изменяют собственные мужья.

– Не любит он ее, – сказала я по-простому.

Марина посмотрела на меня с таким значением, что я поняла: она не против поговорить на эту тему. Давно известно, что самые животрепещущие, чувствительные и интимные вопросы лучше всего обсуждать с людьми совершенно незнакомыми: попутчиками в поездах дальнего следования, соседями по больничной койке или по таким вот столикам в кафе.

– Возможно, не слишком любит, – поправила меня Марина, – раз столь безжалостно бросил ее посреди тротуара. Но ведь выходит, что меня он не любит вообще…

– С чего вы взяли?

– Ну… раз изменяет… Вот вам… скажите… муж изменял?

Я взяла из пачки еще одну сигарету, зачем-то помяла ее в пальцах, как когда-то разминал свою папиросу «Беломорканал» мой дед, прикурила и, выдохнув дым, честно ответила:

– Откуда мне знать? Мне кажется, что не изменял, но ведь и вы, судя по всему, до сегодняшнего дня были уверены, что муж вам верен.

– Я… до сегодняшнего дня… почему-то даже не задумывалась над этим… Гоша никогда не давал повода к каким-то сомнениям… Всегда был нежен, предупредителен… и все оказалось враньем…

Марина так резко выбросила в мою сторону руку, что я отпрянула. Показалось, что женщина решила ударить меня, раз уж Гошу не удается, но она всего лишь взяла из моей пачки сигарету. Без спроса, но я восприняла это как само собой разумеющееся. Коль у нас общий интимный разговор, сигареты должны быть общими и подавно. Я подвинула ближе к Марине зажигалку и произнесла:

– Возможно, никакого вранья с его стороны нет. Гоша любит именно вас, а эта блондинка – так… развлечение… Легкий отдых от несколько утомивших пут семейной жизни.

– Эта блондинка – моя лучшая подруга. Златой прозывается, – ответила Марина.

Лицо ее вдруг сделалось жестким, и я подумала, что она совсем не тот человек, которым показалась вначале. Сейчас передо мной сидела вовсе не оскорбленная в лучших чувствах мягкотелая добродетель, а сильная, волевая женщина, собравшаяся мстить.

Я решила никак не реагировать на Маринино сообщение о подруге (пусть расскажет сама, что захочет) и принялась искать в чертах новой знакомой то, что способствовало преображению. Похоже, все дело было в губах. Уголки рта Марины, до сего момента безвольно опущенные, придавали ее лицу вид безответной куклы Пьеро, которую любил бивать палкой Арлекин. Сейчас любой Арлекин обошел бы эту женщину стороной, не возлагая напрасных надежд на свою палку. Марина улыбалась. Две нетронутые помадой полоски ее губ, растянувшись, заставили щеки молодой еще женщины сложиться в старческие складки. Жена муравьиного Дон Кихота казалась сейчас старше мужа на целую жизнь, что, разумеется, шло ему в минус. Придется этому «насекомому существу» принять за свое преступление изысканнейшую кару от наимудрейшей.

Выпустив клуб ментолового дыма изо рта, а потом еще две витые дымные змейки из носа, Марина действительно начала рассказывать дальше без всяких на то просьб с моей стороны:

– Мы со Златкой всю жизнь вместе. В одной песочнице играли. Ходили в один детский сад, учились в одном классе. В институты, правда, поступили разные. Златка – в медицинский, а я в политехнический… Но все равно дружили. Она даже свидетельницей была на нашей свадьбе с Георгием. Восемнадцать лет назад… – Марина так яростно затянулась, что сигарета мгновенно почернела, съежившись в пепел почти до самого фильтра. Потом женщина выдохнула целое облако дыма и вынуждена была даже помахать перед собой рукой, чтобы снова увидеть мое лицо, на несколько секунд скрывшееся от нее за этой нестойкой завесой.

Тут принесли кофе. Марина приняла чашку без всякого удивления, будто заказывала ее сама, тут же отпила хороший глоток и снова помахала рукой уже для того, чтобы как-то остудить обожженный рот. Я по-прежнему молчала.

– Интересно, – произнесла она, продолжая неприятно улыбаться, чем безжалостно смяла в морщины свои щеки, – как давно это у них началось… Впрочем, теперь я поняла: с моей стороны было сущим идиотизмом не замечать, что они симпатизируют друг другу. Гошка всегда охотно слушал мои россказни о Златке, хотя и называл ее глупой курицей, а она… да… теперь я это четко вижу… смотрела на него с каким-то особенно значительным выражением лица. Я думала, что Златка просто уважает Георгия, а выходит, все это время она его… любила… Впрочем, нет! Какая еще любовь! Между ними была просто самая вульгарная связь!

Слово «вульгарная» Марина произнесла с таким отвращением на лице, что ее подруга (конечно, теперь уже бывшая) сразу представилась мне грязной, неопрятной бомжихой с щербатым затхлым ртом и растрескавшимися бородавками на пальцах. И это несмотря на то, что я точно знала: Злата – яркая чувственная блондинка с тонкими запястьями! Вот она, сила слов! Еще я подумала о том, что нет на этом свете ничего более непрочного и эфемерного, чем дружба. Не только женская, как вы, наверно, успели подумать. Мужчины в случае насущной необходимости так же легко предают друзей. Приходилось наблюдать…

Последнее время я довольно легко обхожусь без подруг. Общение с ними отнимает массу времени, которое я могу потратить на свои романы. Во-первых, ими я зарабатываю на жизнь, во-вторых, являясь полной хозяйкой собственного произведения, я расставляю человеческие фигурки в том порядке, какой придет в голову. Никакой, даже самый хитроумный герой на кривой кобыле меня не объедет, а любую проштрафившуюся героиню (подругу) я могу, условно говоря, оставить на съедение волкам в дремучем лесу, сослать на галеры или растворить в серной кислоте. Ни одна из придуманных мною женщин никогда не сможет увести у меня мужа. Хоть этот мужчина меня и достал, но он все же мой собственный, а потому никому не стоит раскатывать на него губы.

Пока Марина прикуривала следующую мою сигарету, я успела подумать о том, что бедняжку ждет сегодня нелегкий вечерок. Муравьиный Георгий, в конце концов, где бы его сейчас ни носило, будет вынужден вернуться домой, и между ними произойдет диалог, который может стоить женщине здоровья. Их разговор здорово украсил бы задуманный мною роман, если б мне, конечно, довелось при этом присутствовать. Впрочем, сию сцену легко смоделировать…

– Между прочим, вы могли бы мне помочь… – проронила вдруг Марина после того, как опять длинной затяжкой превратила в пепел сразу половину сигареты.

– Я?! – Моему удивлению не было предела. Если отчаявшаяся женщина вдруг решила, что я могу выступить посредницей в деле ее переговоров с блудным мужем или бывшей подругой, то она здорово ошибается. Для своего романа я все придумаю самостоятельно.

– Да! Вы! – Марина резко приободрилась, одним махом затушила в пепельнице сигарету и всем телом подалась ко мне. Ее и без того темные глаза сделались почти черными из-за расширившихся зрачков. – Всех моих подруг Георгий знает в лицо, а потому при их участии я не могу провернуть операцию, которая только что пришла мне в голову.

– Но почему вы решили, что… – начала я, но женщина тут же перебила меня вопросом:

– Вы ведь замужем, не так ли?

После того, как я кивнула, Марина решила уточнить:

– И вы не знаете, изменяет вам муж или нет, да?

– До сегодняшнего дня я была убеждена, что не изменяет, но… после случившегося с вами твердой уверенности в его непогрешимости у меня уже нет… – честно ответила я.

– А я теперь думаю, что непогрешимых мужей вообще нет, а потому предлагаю вам сделку!

– Сделку? – удивилась я. До сих пор никто ничего подобного мне не предлагал, а потому я уже заранее на все согласилась. Такого жизненного опыта у меня еще не было, а он, все с той же писательской точки зрения, может стать бесценным.

– Да! Чтобы вы с ходу не отказались, я сначала хочу предложить вознаграждение! Вот! – Марина положила передо мной свою левую руку, на среднем пальце которой сверкал перстень. Я, абсолютно не разбирающаяся в ювелирных изделиях, сразу поняла, что он драгоценный. В полумраке кафе было не очень понятно, какого цвета камни в перстне, но выглядело украшение по-царски.

– Натуральные сапфиры, – пояснила Марина. – Эксклюзивная вещь. Будет ваша, если согласитесь.

Ну, знаете, это уже чересчур! Писатели не продаются за перстни с сапфирами! Это скажет вам любой из них… но… Писателя вполне можно купить за сюжет бестселлера… Да! Сюжет, что уже просился в книгу, был от меня на расстоянии всего лишь длины столика кафе «Осенний блюз», и упускать его – слишком глупо.

– Я не ношу колец, – ответила я, – а потому вы лучше расскажите, что задумали, и, возможно, это заинтересует меня куда больше, нежели ваши эксклюзивные сапфиры.

– Хорошо!

Марина сразу убрала руку, и я поняла, что расставаться с перстнем женщине совсем не хотелось. Поскольку она все же готова была его отдать, стало окончательно ясно, сколь серьезны ее намерения. Хотя… Я не была бы писательницей, если б тут же не продумала такой вариант: я делаю то, что от меня хочет Марина, а она не только не дарит перстень, а, условно говоря, отвозит меня в дремучий лес на съедение волкам, продает на галеры или растворяет в серной кислоте. Так стоит ли соглашаться на ее предложение? Впрочем, решение я приму потом, а пока выслушаю Маринины соображения.

– Хорошо! – еще раз повторила Марина. – Я расскажу… Гоша… ну… мой муж, Георгий, очень любит своего брата Бо…

– Бо? – Я вопросительно вскинула брови.

– Ну да… его так все зовут… На самом деле он Богдан… Бо младше Гошки почти на десять лет. Ему сейчас двадцать восемь. Мой муж очень любит брата. Мне кажется, даже излишне… как-то слишком болезненно, чуть ли не как сына… Помогает во многом, денег всегда подкидывает, все его беды старается руками развести. Разумеется, Бо этим пользуется… как последняя сволочь…

– Вы не любите Бо?

– Особенно любить мне его не за что. – Марина произнесла это вполне спокойно, и я поняла: ненависти к нему она не испытывает, что тут же и подтвердилось. Покрутив в пальцах зажигалку, женщина продолжила: – Но и раздражения он у меня особого не вызывает. Если я назвала его сволочью, так поделом… пользуется он Гошкой совершенно беспардонно… А вообще наличие Бо меня всегда устраивало. У нас с мужем дети… никак не получаются, а Гоша… он никогда не стремился завести их с какой-то другой женщиной. Думаю, потому, что у него есть тот, кого можно любить по-отцовски, – младший брат. И вот этого-то Гошкиного брата я вам и предлагаю!

– В каком смысле? – удивилась я.

– Понимаете, мой муж страшно ревнует брата к женщинам, поскольку они вполне могут заместить Гошку в жизни Бо. Нет, только не подумайте чего-нибудь такого… отвратительного… Никакого инцеста… однополой любви… Все совершенно в другой плоскости… Если Бо женится, то будет меньше нуждаться в обществе брата, реже прислушиваться к его мнению, просить совета…

– А самому-то Бо разве не нужны женщины?

– Нужны, конечно, но… жениться он особенно не стремится… подруг меняет в свое удовольствие. И если Гоша раскритикует очередную пассию брата, Бо оставляет ее без всякого сожаления. А мой муж мастер на едкие замечания, убийственные характеристики. Он способен найти изъян в самой идеальной особе и преподать его под таким саркастическим соусом на тарелочке с голубой каемочкой, что остается только удивляться: и как мы с Бо этого не заметили!

Поскольку Марина замолчала, опять вылущивая из сильно похудевшей пачки сигарету, я спросила:

– А, собственно, что вы от меня хотите?

Очередной раз затянувшись и выпустив дым из обеих ноздрей в стиле Змея Горыныча, она ответила:

– Я хочу познакомить вас с братом мужа!

– Зачем?! – Моему удивлению не было предела. – Я за-му-жем!

– Ну и что?! Я же не призываю вас бросить мужа и выйти замуж за Бо!

– А к чему вы меня призываете?

– Я предлагаю вам просто… развлечься с Бо, влюбить его в себя, чтобы… Гошка оказался в состоянии, очень похожем на мое…

– Но тогда, может быть, лучше вам самой заняться братом мужа? Представьте, как это…

– Нет! – оборвала меня Марина. – У меня не выйдет… Во-первых, с Бо я знакома сто лет, столько же времени, сколько с Гошей, и он для меня… ну не мужчина, что ли… родственник. А во-вторых, и Бо на меня никогда не смотрел заинтересованно. Я жена брата, а это святое…

– Ну… Тогда вы можете просто завести роман с кем-нибудь другим и не скрывать этого от мужа! – предложила я.

Марина горестно вздохнула.

– И это невозможно… Я люблю Георгия… Даже вот сейчас… ненавидя… все же люблю… Не смогу вот так, с ходу, полюбить другого… А если не полюблю, то и страстной быть не сумею. Гошка сразу догадается, что я просто делаю ему назло…

– Раз любите… может, и не стоит мстить… Простите его… и все постепенно наладится…

При этих моих словах Марина опять закаменела. Между бровями резко обозначилась зигзагообразная складка, сразу придавшая лицу пугающее инфернальное выражение. Нет, при всей своей любви к мужу эта женщина его не простит. Она хочет использовать меня в качестве оружия в той войне с ним, которую собирается развязать. Нашла идиотку! Хотя… конечно, интересно в чем-нибудь таком… нетривиальном… поучаствовать… Ради спортивного интереса… Писательского то есть… Потом можно выдать чуть ли не репортаж с места событий. Правда, я никогда в жизни не обольщала мужчин. Писала об этом – да, но исходя только из теоретических умозаключений, не подтвержденных практикой. Похоже, брезжит возможность проверить теоретические выкладки жизнью. Да, но как же муж? А что муж? Муж, как известно, объелся груш! Где гарантия, что он мне не изменяет, как Маринин Муравей Ламанчский? Кроме того, я вовсе не собираюсь наставлять своему мужчине рога! Я просто поиграю с Бо! Буду приближаться, ускользая, чтобы он совершенно охренел! Ага! Так он и охренеет от тетки под сорок! Ему ж двадцать восемь… Ну и что? Нынешние тетки под сорок – не хуже давешних двадцатипятилетних! Да если мне постричься…

– Не наладится, – угрюмо буркнула Марина, и мне сделалось неловко. У человека драма, а я все о своем, писательском… С другой стороны, эта женщина не собирается лить слезы и посыпаться пеплом. Она намерена отомстить. И если в своей помощи откажу я, она найдет другого человека или другой способ, о котором я уже никогда не узнаю. А если не узнаю, то и не напишу… Конечно, можно нафантазировать, но это не пойдет ни в какое сравнение с информацией, так сказать, из первых рук.

– Честно говоря, я не хочу, чтобы наладилось, – продолжила Марина. – Я никогда больше не смогу жить с человеком, который спал с другой женщиной.

– Понимаете, для мужчин, как мне кажется, процесс… соития… не имеет такого сакрального значения, как для женщин… – Я все же попыталась примирить Марину с судьбой. – Они могут сильно любить одну, а спать с десятком других… и одновременно… Сами они это называют полигамией и очень гордятся ею.

– А вот за это… за свою полигамию… они все и получат… в лице Георгия!

– То есть вы думаете, что если Бо сильно увлечется, к примеру, мной, то это прямо-таки размажет в слизь вашего мужа?

– Просто я не знаю у него других слабых мест.

– Возможно, ваша идея в своем роде и хороша, но я не подойду в качестве исполнителя, – попыталась подытожить я уже с большой долей сожаления. – Я не смогу выйти замуж за Бо даже фиктивно, а без этого, думаю, месть окажется неполноценной и потому не произведет на Георгия желаемого впечатления.

– Замуж на самом деле вам выходить не придется, а фиктивное свидетельство о браке сейчас достать – раз плюнуть. Не сложнее, чем диплом о высшем образовании или водительские права.

– Но надо же, чтобы Бо согласился предъявить вашему Гоше фиктивное свидетельство! А зачем ему это?

– Да он не узнает, что мы женим его фиктивно…

Поскольку я не смогла удивиться громогласно, ибо всякие слова застряли у меня в горле, Марина тут же дала разъяснения:

– Моя одноклассница работает в ЗАГСе. Думаю, я договорюсь с ней за определенное вознаграждение. Все, разумеется, только за мой счет!

Я с минуту помолчала, обдумывая ситуацию, и поинтересовалась:

– А что скажет Бо, если на самом деле влюбится и даже сходит со мной под венец, а потом узнает, что венец фальшивый?

– Он будет наказан за всех тех женщин, которых бросил в угоду Георгию! – с сатанинской улыбкой отозвалась сидящая напротив меня женщина.

– Наш ответ Чемберлену? – усмехнулась я.

– Ну… что-то вроде этого, – согласилась Марина, а я с большим сомнением спросила:

– И вы уверены, что Бо в меня влюбится?

Марина с таким пристрастием принялась меня разглядывать, что я, засмущавшись, совершенно утопила подбородок в высоком вороте темно-красного свитера и даже пожалела, что на мне нет капюшона с крашеным песцом, в котором можно было бы скрыть голову полностью. Да разве такие убогие тетки в красных свитерах крупной вязки в состоянии покорить сердце двадцативосьмилетнего Бо? Никогда! Их удел – высасывать любовные истории из пальца, сидючи дома в гнезде из подушек и одеяла. Я уже хотела озвучить эти свои мысли, но Марина поспела с выводами раньше меня:

– Во-первых, вам надо постричься. Во-вторых, переодеться. В-третьих, сделать маникюр.

Я тут же скрючила свои лапки с кургузыми ногтями и патетически воскликнула:

– На накладные ногти не согласна категорически! Не ногти делают женщину женщиной!

– Одобряю ваше заявление! – согласилась со мной Марина. – Женщину женщиной делают юбки и платья! Бо обожает короткие юбки! Вы можете позволить себе мини?

Мне показалось, что женщине очень хочется заглянуть под стол, чтобы осмотреть мои ноги, но то ли она посчитала это дурным тоном, то ли сообразила, что раз я в таком толстом свитере, то, скорее всего, в брюках, под которыми ничего толком не разглядишь, и под стол не полезла. Еще мне очень понравилось, что она не спросила, сколько мне лет. Впрочем, зачем спрашивать… Нам с ней детей Бо не крестить!

– Я все могу себе позволить, – в конце концов отозвалась я. – Только уверенности в том, что Бо на меня поведется, нет никакой. Кроме того, вы утверждаете, что ваш муж горазд на определенного рода характеристики. Испытывать на себе его остроумие мне что-то не очень хочется… Да и нет желания смотреть, как Бо с Георгием парой потешаются над моим уничижением.

– Вы не поняли! – Марина тут же смешно замахала перед собой обеими руками, как при плавании по-собачьи. – Гошка хорошо воспитан. Джентльмен… в этом смысле… Он ни за что не будет ставить вас в неловкое положение. Богдану о своем впечатлении он обычно говорит потом, тет-а-тет. Ну… и мне тоже… после… Раньше так было… Сейчас я его вовсе не собираюсь слушать…

Я уже совсем было решилась отказаться от этой безумной затеи, когда Марина, словно почувствовав мое состояние, потянулась через стол, схватила меня за руку и горячо заговорила:

– Ну пожалуйста! Соглашайтесь! Умоляю! Неужели вас никогда в жизни мужчины не оскорбляли так, чтобы захотелось отомстить им сразу всем в лице одного типичного представителя?! Мой муж… он же заслуживает… вы не можете этого отрицать… А я со своей стороны для вас сделаю… все… что захотите… Не интересны мои сапфиры, придумаем что-нибудь другое… Я понимаю, что в этом мире за все надо платить! Я заплачу! Чем хотите! Как хотите! Как скажете, в общем…

Я высвободила свою руку из горячих Марининых ладоней и крепко задумалась. Пожалуй, если посмотреть на ее авантюрный проект в таком контексте, он довольно заманчив. Хочу ли я отомстить кому-нибудь из мужчин? Да! Кому? Во-первых, одному товарищу, который в свое время отказался от меня! После этого я долго не хотела жить… Ему, бросившему меня, было в то время только шестнадцать лет, но… Сами знаете: единожды предавший… единожды солгавший… на этом не остановится, а потому ему стоит наконец расплатиться сразу по всем счетам! Жаль, правда, что в лице Бо… Но что ж делать, если по-другому нельзя…

А еще я хочу отомстить своему мужу, который считает меня безмозглой кропательницей бульварных романов. Да! Он не читал ни одной моей книжки, потому что это, видите ли, не его профиль, потому что у него в мозгу «извилин несколько поболее, чем у поклонников такой литературы»! Он, если хотите знать, вообще стыдится того, что его жена пишет романы «для узколобых домохозяек с половниками», и очень рад, что я делаю это под псевдонимом, то есть его фамилию не позорю! Да! Вот так! Пожалуй, есть смысл принять Маринино предложение. При этом жена муравьиного Дон Кихота будет решать свои задачи, а я свои. И граждане, которые с большим количеством извилин, еще пожалеют, что посмели не принимать нас с Мариной всерьез! Мы с ней срежиссируем такую драму, что мало не покажется! А Ряба вообще подавится своим тиражом! Вы думаете, что не знаете Рябу? Знаете! Ее знает вся страна! Абсолютно все население, вышедшее из младенческого возраста! Даже те, кто и хотел бы не знать, как, например, мой интеллектуальный муж, тем не менее без запинки произнесут ее имя и фамилию: Ольга Рябышева. Ага! Вы ее тоже, конечно, знаете, даже если вдруг ее нетленку никогда не читали! Псевдоним ей выдали, видимо, тоже в те времена, когда издатели полагали, что прибыль им смогут принести только тетки с русскими фамилиями. С Рябышевой они не прогадали. Она приносит! Анастасия Кузнецова (то есть я) тоже приносила бы, если б ее (то есть моя) физиономия украшала бы даже тарелочки для денег в супермаркетах, как Ольгина. Я тоже могла бы рекламировать стиральный порошок, вести свою колонку в глянцевом журнале «Для милых дам» и восседать в жюри телевизионного шоу «Горячий лед». Только никто меня никуда не приглашает! А я бы там хорошо смотрелась! Даже на накладные ногти для такого дела можно было согласиться! Все остальное у меня в полном порядке! Да! Меня всего-то и надо: постричь, переодеть и как следует накрасить!

– Хорошо! Согласна! – выдала я Марине, похоже, тогда, когда она уже совсем отчаялась услышать от меня положительный ответ. Еще бы! Она ж не знала, что у меня в ее деле появился шкурный интерес. Эта женщина не могла и подумать, что я в ответ на ее предложение страстно возжелаю не столько отомстить собственному мужу и всем тем, кто считает меня пишущей желтый примитив на потребу толпы, сколько перекроить по своему хотению ту действительность, хозяевами которой они себя ощущают. Говорят ведь – слово материально. Просто слово. Проверим, до какой же степени материальна изощренная писательская мысль, насколько способна она пронзить чужое сознание, внедриться в него, расщепить, расплющить и вывернуть наизнанку. А потом я напишу об этом роман! Настоящий бестселлер!

Вообще-то у меня уже есть одна книжка, в которой главная героиня, писательница кровавых детективов, манипулирует людьми. Она создавала определенные декорации, в которые помещала собственного сына с какой-нибудь женщиной, и описывала их романы, заканчивающиеся для наивных дурочек, как правило, смертельным исходом. Я не маньячка. Мне не нужны ничьи смерти. Я не буду строить ловушки и заманивать туда свои жертвы. Хотя бы потому, что это дорогостоящие проекты, а размеры моих гонораров таковы, что их гораздо вернее считать всего лишь материальным вспомоществованием. Я буду полагаться только на собственный интеллект, и еще на писательскую фантазию. Бо, Георгий, Марина, Злата – это герои моего нового романа. У них пока есть только имена и некоторые штришки биографии. Все, кроме Бо, уже имеют определенную внешность. С нею и шагнут на страницы моего произведения. Напоминаю, что завязка романа задана не мной, а обманутой женой по имени Марина. Я пока не столько автор, сколько всего лишь действующее лицо. Но лицо с большой фантазией! Посмотрим, куда она заведет!

Глава 1

Да, начну, пожалуй, первую главу. Ее действующие лица? Для начала я и мой муж.

Я постриглась. Конечно, стрижка изменила меня не кардинально, но все же внесла во внешность новый, стильный, штрих. Мой мужчина этого не заметил. Я для него такой же привычный предмет интерьера, как мебельная стенка. Когда я для разнообразия зрительных впечатлений переставляю внутри серванта чашки и фужеры, в застекленном книжном шкафу – книги и альбомы, а на нескольких декоративных полочках – милую моему сердцу мелочевку, он тоже ничего не замечает. Все вещи нашего дома, видимо, сливаются в его мозгу в общую картину удобного, уютного благополучия, детали которого абсолютно неинтересны. Одной деталью больше, одной меньше, суть от этого не изменится. Я, похоже, тоже деталь. Интересно, насколько незаменимая? Или муж давно находит мне замену за пределами мирка нашей квартиры, как Маринин Георгий? Сюда возвращается только потому, что любовнице еще тянуться и тянуться до жены в плане обслуживания мужчины. Я пишу романы с самого утра, а перед приходом мужа с работы успеваю разорить свой подушечно-одеяльный кокон, убрать постельное белье в диван и приготовить еду. Да! У моего мужчины всегда есть еда. Так у нас заведено. А если взять да и не приготовить ему эту чертову жратву? Может, тогда он заметит, что у меня новая стрижка?

Впрочем, время для изменения его сознания еще не пришло. Хотя… возможно, что сознание моего мужа никакому изменению не подлежит… Навеки застывший монолит. Я хотела его расщепить и расплющить… Пока только меня здорово плющит с досады…

Брата Георгия я увижу сегодня после обеда. Я не расспрашивала Марину, как, что и где. Так интереснее. Авантюра – так уж авантюра! Мы договорились встретиться у здания нашего драматического театра в 15.00. Тогда я все узнаю и получу инструкции. Возможно, выдвину встречные предложения. Пока пусть все развивается спонтанно, естественно, а после знакомства я определю, на какую колею лучше свернуть.

Если бы Бо в качестве главного героя романа придумала я сама, то он обязательно был бы высоким, поджарым, спортивного типа брюнетом. Впрочем, раз он брат смуглолицего муравья, то именно брюнета я и получу. Кареглазого. Только очень не хотелось бы, чтоб он имел такие же впалые щеки, как Георгий. Щеки, они для чего? Чтобы их целовать… А как такие целовать? Хотя… моему мужу, например, не нравится, когда я целую его щеки. Он утверждает, что так целуются только товарищи по партии. Но, может быть, не у всех подобные ассоциации?

Выходит, я собираюсь целовать Бо? А разве нет? Скорее всего – да, раз хочу влюбить его в себя. А я именно этого хочу? А может быть, я гораздо больше хочу, чтобы мой муж влюбился в меня заново? А разве это может произойти, если я буду целовать Бо? Надо же, как много повторяющихся союзов «а» в одном абзаце… Корректор обязательно возьмется убирать их, и не факт, что при этом не насажает своих ошибок!

В общем, так! Я буду действовать, как решила, а потому оглядываться на мужа не стану. Пусть все течет своим чередом! Вот сейчас, например, пришел черед тому, чтобы подумать, что надеть на первое свидание с Бо. Марина сказала, лучше всего прийти в платье или юбке. Платьев, к сожалению, у меня нет вообще. Есть один костюм. Цвета мокрого асфальта с искрой. Неплохой, но пиджак слишком открывает грудь. Блузки к нему не подходят, а оголяться в ноябре как-то не того… А может, как раз и того? Я ж буду оголяться не беспредметно, а для Бо. У меня есть крупный серебряный кулон, который очень красиво ложится в ложбинку на груди. Бо это должно понравиться. Пойти, что ли, померить…

Да, костюмчик, что называется, сидит! И ноги открывает, и грудь. И кулон уместен. Только вот… сверху придется надевать крашеного песца… Какой кошмар… Этот пуховик предназначен для ношения с брюками, он, наверное, почти такой же длины, как юбка… Нет, он точно такой же длины! О ужас! В этом пуховике с песцом, вальяжно разлегшимся на плечах, я выгляжу, как черный бочонок на тонких ножках! Пожалуй, Бо стыдливо отведет глаза, и мой роман с ним закончится, не начавшись. И что же делать? Что? Чтобы решить этот вопрос мне осталось… четыре часа… Пожалуй, надо вылезать из подушек с одеялом и мчаться в первый же попавшийся магазин!

Первым мне попался магазин немецкой одежды «Фрау Марта». Надо сказать, я недолюбливаю немцев. Видимо срабатывает что-то вроде генетической памяти. Но в этот день мне было не до претензий к нации, породившей Адольфа Гитлера. Тем более что магазин обслуживали нашенские, русские девчонки, а вовсе не солдаты вермахта.

Вы даже не представляете, какую замечательную вещь я себе там отхватила. Без крашеного песца! Но все же опять черного цвета. Да! Другой я почему-то не переношу. Мне всячески совали пальтецо из небесно-голубого драпа, накидку из тонкого фетра цвета малины со сливками и горчичный тренч, но я была неколебима. Я сразу ухватилась за мягкое черное пальто колоколом, драпирующееся красивыми уютными складками. Оно имело маленький воротничок стойкой, который очень удобно обматывать шарфом, что был тут же и выбран. Нет, не черный! Шарф я приглядела себе в красно-белую клетку, но… да-да… вы правы… с непременным вкраплением черного. Ну очень стильно! Правда, тут же выяснилось, что к этому наряду совершенно не подходят ни мои шнурованные ботинки, ни крупная кошелка из кожзама, висящая у меня на локте. Пришлось разориться на сапоги на шпильках и изящную итальянскую сумку. Короче говоря, я ухнула все деньги, что были у нас с мужем отложены на новую сантехнику. Что ж! Новую стрижку мой муж не заметил. Обратить внимание на мой новый осенний прикид ему придется! А новой сантехники мужу еще долго не видать!

Дома я как следует раскрасила лицо, чего давно уже не делала. А зачем? Мужу безразлично, как я выгляжу, другие мужчины до сегодняшнего дня меня почему-то не интересовали. Сейчас из зеркала на меня смотрела весьма интересная особа с густыми стрельчатыми ресницами и ярко-алыми губами под цвет клеток нового шарфа. Клянусь, она, эта особа, была хороша! Бо обязательно поведется на такие губы!

Я была права. На губы Бо клюнул сразу. Я видела, что его взгляд, ненадолго задержавшись на моих ресницах, просто прилип к губам. Хорошую помаду я купила! Ее и Марина сразу похвалила. Надо сказать, что поначалу она меня вообще не узнала. Прошла мимо. А когда я ее окликнула, новая знакомая даже присвистнула от изумления. Я изобразила на лице выражение типа: «Я еще и не так могу! Было бы для чего!»

– Норма-а-а-ально, – протянула Марина, оглядывая меня сверху донизу. – Бо вы понравитесь! Без всякого сомнения! Знаете, я ничего не стану рассказывать о нем, чтобы у вас была возможность расспрашивать Богдана самым естественным образом. Мы сейчас с вами пройдем во-он в тот кафетерий. Называется «Полет». Я пригласила туда Бо, чтобы передать ему искусствоведческие журналы, которые давно обещала. Из вежливости он, конечно же, посидит с нами немного. Я вас познакомлю… – Тут женщина, несколько смутившись, задала вполне законный вопрос: – Кстати, а как вас зовут?

– Анастасия, – ответила я.

– Ага… Хорошее имя… Классическое. Вы уж не теряйтесь, Анастасия, когда Бо подсядет за наш столик.

Я утвердительно кивнула.

Как вы, наверно, поняли, мое поведение не могло изменить уже ничего. Я понравилась Бо сразу и бесповоротно. Любая женщина всегда правильно классифицирует первый мужской взгляд. Взгляд Бо был восхищенным. Конечно же, молодой мужчина присел за наш столик. Пока они разговаривали с Мариной, я осторожно рассматривала Богдана. Пожалуй, он был бы полностью в моем вкусе, если б не слишком тонкие губы, почти как у Георгия. Мне нравятся более пухлые, чувственные. Но все остальное во внешности брата муравьиного Дон Кихота меня в общем устраивало. В особенности то, что его щеки даже не собирались целоваться друг с другом изнутри. Богдан был, как я и хотела, высоким, стройным, в меру широкоплечим. С темными волосами почти до плеч. Ныне более в моде короткие мужские стрижки, но Богдану шла его буйная грива.

Сунув брату мужа в руки пакет, в котором лежали обещанные журналы, Марина вдруг посмотрела на часы, присвистнула почти так же лихо, как при виде меня в новом пальто, и моментально умчалась, будто бы по делу. Я обескураженно уставилась на Бо. Мне казалось, что мы еще недостаточно хорошо с ним познакомились, чтобы Марина могла вот так запросто оставить нас вдвоем. Но она оставила, и мне пришлось судорожно придумывать, что бы умного изречь. Ничего стоящего в голову не шло, а потому я решила тоже вежливо откланяться, посчитав этот вариант поведения беспроигрышным: Бо, конечно же, начнет меня задерживать, тут-то диалог и пойдет. Но он пошел без моего начинания.

– Ну вот, Маришка исчезла, – изрек истину Бо и тут же продолжил: – А потому развлекать вас придется мне.

– Валяйте, – согласилась я и с радостью выпустила инициативу из своих рук.

– Поскольку мы только познакомились, хотелось бы узнать, чем вы занимаетесь… – начал он.

Понятно, что назвать свою настоящую профессию я не могла, а потому с ходу брякнула:

– Преподаю русский язык в… колледже… – И тут же перевела разговор на него: – А вы кто по профессии?

– Я вообще-то художник… Сейчас можно сказать, что свободный… абсолютно… Когда-то работал в дизайнерской фирме, но потом надоело ляпать сомнительного сорта рекламу и я решил работать дома… на себя…

– Рекламщик-надомник? – Я постаралась красиво улыбнуться своими алыми губами.

– Нет. Я занимаюсь станковой живописью, – ответил он. – Пишу, стало быть, маслом…

– И в какой же манере?

– А хотите посмотреть?

При этих словах Бо так глубоко заглянул в мою душу прямо через глаза с капитально накрашенными ресницами, что я испугалась, как бы он там чего лишнего не обнаружил, и поспешно спросила:

– А что, можно?

– Да почему же нет?! – отозвался он так радостно, что стало ясно: от просмотра его живописи мне уже не отвертеться.

И я, решив не тратить время впустую, сразу согласилась поехать к Богдану в мастерскую, которую он делил с другом-художником. Или мы не взрослые люди? К чему нам тягомотина конфетно-букетного периода? Мужчины всегда готовы этот период пропустить, а у меня роман на первой главе завяз – пора подпитываться новыми впечатлениями!

Мастерская Бо находилась не где-нибудь, а в самом центре нашего города, на Пролетарском проспекте. Власти однажды объявили конкурс на новое название главной магистрали. Победителем признали вариант «Проспект Единения и Согласия». Длинную табличку с новым названием пристроили на одном из домов в начале улицы, на остальные здания то ли сил не хватило, то ли денег пожалели. Таким образом, только жильцы одного дома оказались прописанными на проспекте Единения и Согласия, а прочие так и продолжали жить на Пролетарском.

Дом, где находилась мастерская Бо, имел в качестве последнего этажа длинную застекленную мансарду во французском стиле. В советские времена там располагалась редакция газеты «Красный комсомолец», которую в перестройку упразднили, а ее помещения стали сдавать внаем художникам. Именно в мансарду меня и привел Бо. Я надеялась обнаружить там его приятеля, в рембрандтовском берете, пишущего что-нибудь бессмертно-классическое на огромном полотне. Почему? Да потому что в присутствии постороннего брат Георгия не сможет сразу начать откровенно ко мне приставать. Хоть я внутренне уже настроилась на отсутствие конфетно-букетного периода, кое-какая вина перед мужем меня все же мучила, и поэтому хотелось всячески оттянуть сакральный момент соития с чужим мужчиной.

В мастерской не обнаружилось никого ни в берете, ни без оного. Это было довольно большое, светлое помещение, захламленное всякого рода рамами, холстами, натюрмортными постановками с превратившимися в сено букетами и мумифицировавшимися плодами, идентифицировать которые уже вряд ли бы кто-то смог. Грубо сколоченный из небрежно оструганных досок длинный стол оказался заставлен разнокалиберными банками, бутылками с олифой и лаком, сосудами, щетинившимися кистями во все стороны. Тюбики, полные красок, а также пустые, раздавленные и увечные инвалиды, валялись везде: на этом же столе, на полу, на полках с покрытыми махровой пылью гипсами.

Самыми милыми в этой обители свободных художников мне показались бумажные ангелы, спускающиеся на ниточках с огромного светильника, представляющего собой пластиковое колесо со встроенными в него лампочками. У ангелов были с большим тщанием вырезанные детские ступни с круглыми пяточками и крохотными пальчиками. Каждый малыш держал в руках что-то вроде трубы или дудки, на которых они, наверно, обычно наяривают в своем беспорочном раю.

На стенах в полном беспорядке, вкривь и вкось, висели разнокалиберные картины, а возле окон стояло несколько мольбертов. На одном, самом крупном и тяжелом, находилась картина, которую я тут же отправилась смотреть. Она мне понравилась сразу, с первого взгляда, хотя я и не поняла, что там изображено. Но я давно уже догадалась, что нет смысла искать в картинах то, что задело тебя за живое или, как сейчас говорят, торкнуло. Ты сразу или совпадаешь с картиной, или нет, и все это происходит на уровне самых тонких вибраций. Если вибрируешь в унисон с полотном, то все – ты его вечный поклонник и раб, а изображено на нем может быть что угодно, от черного квадрата до многофигурной батальной композиции.

Этот холст казался золотым и светился всеми пятнами и загогулинами, которыми был покрыт в таком же хаотическом беспорядке, в каком хозяева мастерской развешивали по стенам свои произведения. От него шел свет и тепло. Я почувствовала, что губы мои сами собой растянулись в самой счастливой улыбке.

– Нравится? – услышала я голос Бо и почувствовала, как он весь напрягся в ожидании ответа.

– Еще как… – только и смогла прошептать я.

– Ну вот чем?! – Бо так резко выплюнул из себя этот вопрос, что я сразу поняла: картина не его.

Ответ мой был честен:

– Не знаю.

– Но так же не бывает! Если уж нравится, то по какой-то причине! В этой картине нет ни смысла, ни сюжета, ни… да вообще ничего нет! Я никак не могу понять, зачем надо было малевать эти колбасы… – Бо ткнул пальцем в скопление удлиненных светящихся пятен, – …на таком огромном полотне. Честное слово, хватило бы и альбомного листа!

– Не скажите… – возразила я к его огромному неудовольствию. – Если эту картину выставить в каком-нибудь павильоне, то даже на расстоянии двух метров от нее все люди почувствуют себя счастливыми!

– Да? И почему же?! Объясни ты мне! Я вот нахожусь около нее на расстоянии вытянутой руки и никакого счастья не ощущаю! – Бо всплеснул руками, приподняв их почти до головы, потом развел в стороны и, как ненужные, бросил вниз. Наверно, если б он был дирижером оркестра, то именно так закончил бы финальную часть какой-нибудь патетической симфонии. Кстати, мой новый знакомый совершенно естественно перешел на «ты», и я решила в этой естественности ему не уступать:

– Ты ничего не ощущаешь, потому что завидуешь своему другу, не так ли?

– Ну да! Да! Не стану отпираться. Я действительно завидую Вадьке, потому что все просто стонут от его картин, в которых я ничего… – он опять очень выразительно помахал растопыренной пятерней правой руки перед глазами, будто пытаясь развеять пелену, которая не позволяет ему как следует разглядеть творение друга, – …ты понимаешь, ничего не вижу. Какие-то колобки, колбасы, загогулины… Мазня, одним словом, а все от нее просто торчат! Ты даже не представляешь, сколько он зарабатывает своими картинами! А как он их пишет! Как пишет! Ты сейчас здорово удивишься…

Бо схватил меня за руку и потащил в угол мастерской, который был занавешен розоватой тряпкой с тусклыми желтыми кистями, очень смахивающей на полотнище насквозь пропылившегося знамени. Как тут же выяснилось, это и было сильно выгоревшее переходящее красное знамя победителя социалистического соревнования, которое досталось художникам в наследство от почившей в горниле перестройки газеты «Красный комсомолец». Когда это знамя оказалось отдернуто в сторону, моему взору предстало ложе, заваленное желтыми лежалыми тряпками и весьма потертыми подушками в наволочках из парчи, которая когда-то была, возможно, даже золотой, а сейчас наверняка эти подушки царапались и кололись металлизированными нитями, как старые железные мочалки для посуды.

Я не успела еще произнести и слова, как Бо начал мне все объяснять.

– На этом кошмарном диване еще вчера возлежала обнаженная модель рубенсовских форм, с которой Вадька делал наброски вот к той… – он резко выбросил руку в сторону полотна на мольберте, – картине, которая, между прочим, называется «Одалиска». Ты заметила там какую-нибудь одалиску?

Я отрицательно покачала головой.

– Вот! – Бо поднял вверх указательный палец все той же правой руки, которой, видимо, как у всех правшей, выразительные жесты удавались куда лучше, чем левой. – И я не вижу. Скажи на милость, зачем делать такие… этюды… – Он повернул лицом ко мне несколько картонов, прислоненных к стене. На них мастерски была изображена очень полная обнаженная женщина, лежащая на парчовых подушках в весьма непринужденной позе. Я тут же отдала должное Вадьке: он оказался превосходным рисовальщиком. Даже на незаконченных эскизах ключом била жизнь, от них за версту несло сексом, который художник наверняка имел со своей моделью, что ему, естественно, никто не ставит в вину. – Ведь на самой картине, к которой эти этюды делались, вообще нет никакой женщины?!

Я в раздумье закусила губу и тут же отправилась к мольберту, чтобы еще раз взглянуть на скопление золотистых пятен, в которые Бо несколько минут назад тыкал пальцем. Но мне не надо было уже рассматривать именно пятна. Передо мной из их хаоса в некой дымке вдруг возникли божественные женские формы, и я даже пожалела о том, что после обжираловки в «Осеннем блюзе» уже вторую неделю сидела на строгой диете, поскольку любимые джинсы стали мне неприлично тесны. Вот такой должна быть настоящая женщина, хоть одалиска, хоть писательница, хоть кто… Долой унисекс!

Во время моего последнего внутреннего восклицания к мольберту как раз подтянулся Бо и принялся опять тыкать в картину пальцами, назойливо повторяя:

– Ну и где тут одалиска? Где она? Где?

– Да вот же она… – размягченным от удовольствия голосом проговорила я.

Бо с большой тревогой посмотрел сначала на меня, как на неожиданно тронувшуюся умом, потом – с неприязнью на раздражающую его картину, затем опять взглянул на мое по-дурацки восторженное лицо, а после прямо-таки впился взглядом в золотистый рай, сотворенный Вадькой, и надолго затих. Я уже совсем было собралась пойти пока полюбоваться другими картинами, развешанными на стенах, когда Богдан наконец оторвался от полотна друга и прошептал:

– А я ведь тоже увидел… Ни фига себе…

– Вот от этого «ни фига» народ и балдеет, – отозвалась я.

– Да как же я раньше… – он не договорил, но и так было понятно, что ему хотелось сказать.

– Просто ты не желал видеть.

– Да, наверно…

Лицо моего знакомого сделалось таким несчастным, таким по-детски огорченным, что мне очень захотелось взять Бо на ручки и покачать под колыбельную песенку. И я подумала, что вряд ли смогу полюбить его. Он для меня навсегда останется таким вот огорченным мальчиком, над которым надо вечно расправлять крылья. Мне же нужен не мальчик, но муж. Желательно – не мой.

Я повернулась к картинам на стенах и спросила:

– А эти твои? Стиль вроде не Вадькин…

– Да он может в разных стилях… каких хочешь… – Он произнес это с такой тоской в голосе, что мне пришлось по-матерински обнять Бо за талию и сказать самые простые слова:

– Не огорчайся! Давай посмотрим твои картины!

– Давай, – тут же согласился он.

Мне показалось, что Бо и сам уже принял меня как старшего товарища, который в нужный момент всегда готов подставить плечо, а полюбить как женщину, возможно, и не захочет. Недостатка в женщинах он не имеет, а отсутствие истинных друзей чувствует. Все-таки я на самом деле настоящий инженер человеческих душ! Мой муж, которому изменить сегодня явно не удастся, выходит, прав даже в своем сарказме.

Надо сказать, картины Бо мне тоже понравились, но они оказались слишком уж обычными, без пронзительности. Подобные городские пейзажи можно увидеть в любом художественном салоне. Изображенные на холстах места я узнала сразу. Люди тоже были вполне узнаваемы. На стене возле колбасно-розового знамени соцсоревнования, снова прикрывшего пыльно-золотое ложе Вадькиной одалиски, висело несколько изображений Марины и Георгия в разных ракурсах, очень неплохие портреты. Остальные модели: брюнетки, блондинки, рыженькие – наверно, были подругами Бо. На одном из холстов оказалась изображена девушка, обритая наголо, что ее ничуть не портило, настолько правильными были черты лица и безукоризненны округлости черепа.

– Ну как? – жалобно спросил Бо.

– Мне кажется, ты чрезмерно стараешься, – отозвалась я.

– То есть?

– Ну… то и есть! Ты будто боишься, что человека на портрете не узнают или скажут, что цвет стен нашего драмтеатра чуть-чуть другого оттенка. Ты словно фотографируешь, Бо! В твоих работах мало собственно живописи!

– Да? Ты так думаешь? Но я стремился к достоверности!

– Может быть, есть смысл поступиться ею?

Бо еще раз оглядел свои холсты и неохотно произнес:

– Вообще-то Вадька мне тоже всегда говорит, что мои картины будто копии с моих же собственных работ. Я никак не мог его понять, а он не хотел объяснить… или не знал как… все ведь вроде у меня правильно… Ты вот объяснила… – И он вдруг улыбнулся, так тепло и красиво, что я усомнилась в своем инженерстве и в том, что никогда не смогу полюбить его. А вдруг смогу? Такого вот, улыбающегося, теплого, вполне можно полюбить!

– А давай я напишу твой портрет! – воодушевленно предложил Бо и зачем-то посмотрел в сторону пыльного знамени соцсоревнования. Я тоже скосила на него глаза, но быстро привела их в нормальное положение и ответила:

– Не стоит…

– Просто портрет… – как-то излишне торопливо добавил он, и я подумала, что Бо тоже размышляет над тем, не поискать ли товарищей в другом месте. Все-таки перед ним женщина. Он снял со стены портрет Марины, изображенной сидящей вполоборота на стуле, который был выписан так же тщательно, как жена брата. Я стул узнала сразу. Он стоял возле дощатого стола и резко отличался от него, как аристократ от плебея. Он имел тонкие изящные ножки и гнутую вензелем спинку. Кажется, такие стулья раньше называли венскими.

– Ну… если только портрет… – начала я и была прервана песней «Битлз» под названием «Girl», которую вместо звонка выдает мой мобильник. Когда я приложила телефон к уху, он взорвался голосом мужа:

– Анастасия! Наш бачок в туалете все-таки подвел! Представь, из него хлестало на пол так, что затопило соседей снизу! Они аж отыскали меня на работе! Где ты шляешься?! Я никак не могу найти деньги, отложенные на сантехнику… Куда ты их задевала? Все перерыл! Знаешь, я думаю, надо потратить их все, раз уж такой случай! Не хватало, чтобы еще ванна потекла! Я уже договорился с Витькой, он отвезет в «Мир сантехники», и мы с ним отоваримся по полной. В общем, предлагаю сменить сразу и унитаз, и ванну, и смеситель, и прочее… В общем, где деньги? Витька уже с улицы сигналит! Надоел!

– Я сейчас приеду! Без меня ты все равно ничего не найдешь, – самым бесстрастным тоном проговорила я и сразу выключила телефон, иначе муж непременно позвонил бы снова. Не объясняться же мне с ним при Бо. Впрочем, «этот мужчина» не примет моих объяснений и с глазу на глаз! Эх! Плакала моя спокойная семейная жизнь!

Засунув в сумку телефон, я посмотрела на своего нового приятеля.

– Тебе надо уходить? – спросил Бо, и я видела, как он огорчен этим.

Огорчилась ли я от того, что мне надо покидать его мастерскую? Пожалуй, нет… Огорчилась я другому, а именно: предстоящей схватке с мужем.

Я уже взялась за свое новое пальто, которое на славу поработало в этот день, когда в мастерскую Богдана вбежал тот, кого я сегодня здесь увидеть никак не ожидала, – Георгий.

– Хорошо, что ты тут! – прокричал он. – Собирайся! – Не обращая на меня ровным счетом никакого внимания, Георгий схватил с колченогой табуретки куртку Бо и протянул ее брату. – Одевайся! Живо!

Разумеется, такой диктат старшего брата в моем присутствии понравиться Бо не мог. Он резко выдернул куртку из рук Георгия, бросил ее обратно на табуретку и зло сказал:

– Никуда я не пойду! Веди себя прилично! У меня дама!

– Да у тебя таких дам, как… – На этом месте, где обычно поминают нерезаных собак, Георгий развернулся ко мне, видимо, для того, чтобы я сразу и навсегда поняла, что являюсь всего лишь одной из длинной череды женщин, которые стоят в очереди в мастерскую Бо и раскатывают губу на ложе под пыльным знаменем соцсоревнования. Муж Марины слишком пристально посмотрел на мое лицо, как-то нервно огладив при этом свои впалые щеки ладонью. Потом его взгляд на несколько секунд задержался на моем декольте и, как мне показалось, начал спуск. Я явственно почувствовала, как что-то жаркое и быстрое нырнуло в ложбинку, где уютно покоился серебряный кулон, потом прямо под бюстгальтером коснулось сосков и устремилось дальше вниз, щекоча живот. Пора было перекрыть движение наглому гуляке по моему телу, и я, скрестив ноги, еще и сложила таким же крестом на груди руки.

– Как вас зовут? – спросил Георгий, задержавшись взглядом на моем животе.

– Ее имя Настя! – тут же встрял Бо. – Но тебя это абсолютно не касается!

– Ошибаешься, братец, ой как ошибаешься… – процедил Маринин Дон Кихот, а то юркое и теплое, что гуляло по моему телу, очень быстро вынырнуло прямо из-под серебряного кулона и, растекшись в теплый блин, облепило мне лицо, будто косметической маской, после снятия которой я должна стать краше раз в десять, не меньше.

– Она – это не то, что ты подумал! – прокричал уже совершенно отчаявшийся Бо. – И твое мнение насчет Насти меня не интересует!

– А вот это напрасно! – спокойно ответил Георгий и отвел наконец от меня взгляд. Ощущение теплой мягко-сливочной маски на лице не пропало. – Это моя женщина!

Такого заявления я ожидала меньше всего, несмотря на только что описанные странные, но приятные ощущения. Бо, похоже, тоже был ошарашен. Я с собой справилась гораздо раньше брата Георгия, молниеносно всунула руки в рукава пальто, схватила со стола клетчатый шарф с итальянской сумкой и, бросив: «Ну, мальчики, мне пора!», быстро вышла из мастерской. Никто меня не догонял. Оно и понятно. Георгий не позволил бы Бо рвануть за мной, а сам Муравей Ламанчский, судя по всему, и так не сомневается, что я упаду в его объятия спелым персиком в тот момент, когда ему этого захочется. Самое ужасное состоит в том, что он в своей уверенности, возможно, прав, несмотря на ужасные щеки, целующиеся друг с дружкой изнутри.

Глава 2

Да, можно смело переходить к главе второй, ибо первая себя абсолютно исчерпала. Вы хотите знать, как я объяснялась с мужем? Молчала. Почему? Я сейчас приведу вам монолог моего мужчины, или наш диалог… называйте как хотите. Пожалуйста:

– На кой черт тебе это идиотское пальто?!! Тебе что, надеть нечего?!!!

Я слегка повела плечами.

– Ну сапоги еще куда ни шло, но какого хрена ты купила такую дорогущую сумку, на которую без слез не взглянешь?!!

Я безмолвно развела в стороны руки.

– И вообще, почему мне ничего не сказала?!! Почему не посоветовалась?!!

Я завела глаза к потолку, изображая полное изнеможение.

– И как теперь быть?!! Заткнуть, что ли, твоим новым пальто дыру в бачке?!!!

Тут уж я решила подать голос и предложила другое решение:

– Лучше сумкой! Она из натуральной кожи! Воду не пропустит!

– Острить, значит, изволишь в таком пиковом положении! Впрочем, я умываю руки! Ухожу обратно на работу, а ты сиди тут и думай над своим странным поведением. А в туалет… ходи к соседям… если они тебя, конечно, пустят!

И он действительно ушел. А к соседям я и не подумала идти. Я достала с антресолей старое ярко-желтое эмалированное ведро, в котором кипятила белье в те незапамятные времена, когда у нас еще не было стиральной машины, налила в него воды по самый ободок, пустила по ней вплавь красный пластиковый ковшик и поставила эту красоту около унитаза. У нас же не его прорвало, а всего лишь бачок. Когда проблема таким образом оказалась решена, я выбросила нашу сантехнику из головы напрочь. Мне было о чем подумать и без унитаза. В какие-то несколько дней возле меня очутилось трое мужчин!

Во-первых, пока еще никуда не делся мой муж (ночевать на службе он точно не будет и вынужденно вернется к желтому эмалированному ведру с красным ковшиком).

Во-вторых, в меня как-то по-детски влюбился Бо. Если до прихода брата он, похоже, еще несколько колебался, куда меня отнести: к старшим товарищам, с которыми можно обсуждать, например, его живопись, или к возлюбленным, для которых в их с Вадькой мастерской имеется аж парчовое ложе, то после программного заявления Георгия он автоматически перевел меня в разряд одалисок.

В-третьих, это сам Георгий, с ходу открывший свои планы на мой счет. Надо же! Увидел меня впервые в жизни, ничего обо мне не знает, а туда же – она моя женщина! (Да-да! С полным основанием можно сказать, что он увидел меня впервые! Тогда, в маршрутке, он не посмотрел на меня ни разу!) А что будет, если вы, Муравей Ламанчский, узнаете, кто я есть на самом деле? Да ведь если я закручу романы, так с обоими: и с вами, и с Бо! Посмотрим, кто из вас кого! У меня и правда бестселлер наклевывается! Кстати, Марина, которая всю эту кашу заварила, вряд ли предполагала такой расклад. И устроит ли ее он? Похоже, ситуация вышла из-под контроля и начала развиваться против ее режиссуры. Вот она – писательская способность перекраивать по своему желанию действительность! Марина считала себя хозяйкой ситуации, но именно я выверну все наизнанку!

Впрочем, вероятно, я напрасно так раздухарилась. Все может быть куда проще! Если, например, Марина весьма плохо знает собственного мужа, который хоть и испытывает нежные братские чувства к Бо, тем не менее запросто готов увести у него женщину. Это может быть и просто определенным ходом: не изничтожать даму Богдана словами, а перехватить ее у него. Да какое мне дело до особенностей взаимоотношений в этой семье! Ничего наизнанку я пока не выворачиваю! Это я себе польстила! Марина хотела, чтобы я завлекла в свои сети Бо, я так и сделала. А Георгий – всего лишь второстепенная сюжетная линия.

Все это я пишу на следующий день после посещения мастерской Бо. Вчера мой муж вернулся домой часам к двенадцати ночи, видимо, продолжая до упора находиться там, где есть туалет с качественным сливным бачком. Я сделала вид, что УЖЕ сплю. Сегодня утром, когда муж собирался на работу, я делала вид, что ЕЩЕ сплю, но между тем слышала, как он гремел моим желтым ведром и красным ковшиком.

А сейчас я опять одна, сижу в своем обычном коконе из подушек и одеяла и пишу вторую главу. Мужа пока стоит выбросить из головы, как сантехнику. Я не прощу ему итальянскую сумку, «на которую без слез не взглянешь»! Да и многое другое тоже… Что там какая-то сумка! Он уже давно и на меня без слез не глядит!

Мобильник затянул битловскую «Girl». Звонил Бо. Почему-то я почувствовала себя неготовой общаться с ним. Поскольку пьеса, придуманная Мариной, сама собой уже отклонилась от магистрального сюжета, мне все же стоит поразмыслить о формировании будущих событий… А пока я еще не продумала линию собственного поведения, Бо лучше помолчать. В общем, повертела я в руках свой телефон цвета какао-металлик, но флипп так и не откинула. Бо позвонил еще три раза и успокоился. Я уже собралась позавтракать голым чаем, как опять вздрогнула от громогласной «Girl». Вообще-то я не отвечаю на звонки с неизвестных мне номеров, но в этом было что-то роковое. Битлы как-то по-особенному надрывно тянули свою песню. Я почему-то поежилась и тонким голосом произнесла:

– Алло…

– Анастасия, здравствуйте, это Георгий Далматов, брат Богдана…

Сказать, что я снова вздрогнула, значит не сказать ничего. Меня тряхнуло так, будто я вместо вилки провода своего ноутбука вставила в розетку два растопыренных пальца. При этом в вырез моего уже знакомого вам леопардового халатика словно опять забралось какое-то юркое, щекочущее и очень досаждающее существо. Разобраться с ним мне не удалось, потому что Георгий проговорил:

– Мне очень нужно с вами встретиться! Можно, я заеду за вами часа через два?

Георгий вроде бы спрашивал разрешения, но в его голосе слышалась неколебимая уверенность в том, что будет именно так, как того желает он.

– Откуда у вас мой номер телефона? – спросила я вместо ответа.

– У меня есть даже ваш адрес. Так что через два часа я буду у вашего подъезда. На машине. У меня черный «Форд». Форма одежды – любая!

– Вы даже не допускаете того, что у меня могут быть другие планы?

– Допускаю. Но любые планы можно отложить на несколько часов, разве нет?

– Существуют все же и неотложные дела, – возразила я.

– Согласен, но если бы они у вас были, вы свернули бы разговор со мной сразу, сославшись на них, – заявил Далматов в стиле Шерлока Холмса. – Поскольку этого не сделали, значит, возможность со мной встретиться имеете. Так что жду вас у подъезда ровно через два часа.

После этого Георгий отключился. Можно было, конечно, набрать его номер телефона и послать нахала к чертям собачьим, но стоит ли?

Итак: я имею возможность выбрать одного из двух братьев Далматовых. Я вроде бы намеревалась крутить романы с обоими сразу, но все равно ведь надо встречаться с ними по очереди. И начать, пожалуй, следует именно с Георгия. Бо, мягкий и трогательный, творческая натура и любимчик женщин, – весь как на ладони. А вот муравьиный Дон Кихот – темная лошадка. Странно! Как только я начинаю думать о нем, по телу под одеждой опять начинает рыскать юркое бесстыдное существо. Прямо наваждение какое-то! Это особенно удивительно потому, что внешне Маринин муж мне неприятен. Он мужчина не моего типа. Такие никогда не вызывали во мне сексуальных желаний. Возможно, имя того воображаемого существа, которое то холодит, то обжигает мое тело, на самом деле – тревога или даже страх. От Георгия исходит некая угроза. Он чем-то пугает. Но!!! Именно этим он гораздо интереснее Бо!

И куда ж меня повезет Георгий после утверждения, что я его женщина? Не кататься же по городу… Самый банальный вариант – какой-нибудь кабак. Да, но потом потребуется «продолжение банкета»… Что Дон Кихот сможет мне предложить? Домой нельзя: квартира у него наверняка общая с Мариной. На даче, если она имеется, в мокром склизком ноябре делать абсолютно нечего. Придется, пожалуй, Георгию раскошелиться и снять номер в каком-нибудь отеле. Сейчас полно маленьких отельчиков, где номера сдают на одну ночь. И даже на один час. И что, я прямо так и пойду с ним в такой отель? Могу и не пойти! Чего я там не видела? Не станет же он тащить меня туда насильно? А вдруг станет? Но не убьет же! А всем остальным можно и пожертвовать ради нескольких сильных страниц романа! Да! Тем более что мужу куда дороже сливной бачок, нежели моя женская честь! Ему даже в голову не пришло, что я могла купить себе обновки ради какого-то другого мужчины!

Итак, я решила Георгию сегодня не отказывать практически ни в чем. Завтра сама позвоню Бо, приглашу его на свидание, еще раз произведу сравнительный анализ и сделаю окончательный вывод, кто из двух братьев Далматовых более достоин любовной связи с будущей звездой отечественной литературы!

На все про все у меня лишь два часа. Глупо идти на встречу с другим братом в том же самом костюме, несмотря на его откровенный вырез. Или пойти именно в нем? Пусть брат Бо даже не думает, что я буду для него лезть из кожи! Да, а если он решит, что у меня вообще нет другого костюма? Ну и что? Полюбите даму, у которой один костюм на все случаи жизни! Тех, у которых гардеробы ломятся от шмоток, всяк полюбит! А разве мне хочется, чтобы Георгий меня полюбил? Да никогда! Он должен просто влюбиться до умопомрачения! Я это запротоколирую, а потом – пусть брательник Бо проваливает ко всем чертям! Да! Вот такая я циничная! А какую женщину не сделает циничной сломанный сливной бачок?

Георгий был элегантен. Вместо черной кожаной куртки, в которой я видела его в маршрутке со Златой, на нем красовалось распахнутое бежевое длиннополое пальто. Особенно меня потряс шарф цвета какао. Он даже на взгляд казался мягким до чрезвычайности. Под пальто надет был костюм. Цвет брюк, которые пальто, разумеется, прикрывало не до самой земли, я даже точно описать не могу: темно-коричневый с золотистой жилкой и зеленоватым отливом. Царские, в общем, порты были на мужчине, который вбил себе в голову, что я его женщина. В таком прикиде надо ехать на концерт прям в столицу, аккурат в Кремлевский дворец. Ну… или, на худой конец, в самый дорогой ресторан нашего города. Интересно, куда поедем?

В машине Георгий первым делом констатировал:

– Вы, оказывается, знакомы с Мариной!

– Так… в общих чертах… – лишь смогла выдавить я. Марина мне своего мужа, что называется, не заказывала, а какой жесткой она сделалась в кафе «Осенний блюз», я помнила. Пожалуй, эта женщина раздавит меня, как мокрицу, если узнает, что я вместо разрешенного к использованию Бо позарилась на ее Дон Кихота. Впрочем, бестселлер требует жертв!

– И тем не менее она успела вас познакомить с Бо!

– Это вышло чисто случайно… Просто мы с ним оба – творческие люди, и Марина подумала, что нам может быть интересно друг с другом.

Ответив так, я опять, в тысячу первый раз, подумала, что язык мой – враг мой. Сейчас ведь придется сочинять, в каком именно направлении я творю. Богдану же я сказала, что преподаю в колледже. Можно ли это считать творчеством? Наверно, нет… Надо придумать что-то другое. Вряд ли братья станут дискутировать друг с другом о моем месте работы.

Разумеется, Георгий, как-то неприятно ухмыльнувшись, тут же решил уточнить:

– Значит, вы тоже творческая натура?

– Ну… да… Я работаю… в журнале… детском… и… – начала тянуть кота за хвост я, но потом выпалила на одном дыхании (все же писатели – профессиональные вруны!): – Планирую привлечь Бо к иллюстрированию произведений для детей!

Георгий кивнул и ответил:

– Это правильно. Ему только картинки для детей и рисовать.

– Вам не нравится его живопись?

– Нет. А вам?

– Мне она показалась вполне добротной…

– Вот именно! Она всего лишь добротно сделана. А живопись должна поражать!

– Но он ведь еще в самом начале пути.

– Ему скоро тридцатник! Какое уж тут начало!

Георгий говорил о Бо крайне неприязненно, что шло вразрез с мнением Марины, будто ее муж обожает младшего брата. Но, может, она специально ввела меня в заблуждение? Зачем? Странная семейка. Пока я раздумывала о том, в какое скорпионье гнездо, возможно, попала по неосмотрительности, Георгий опять спросил:

– Вы в курсе, что мы с Мариной разводимся?

– Мне нет до этого дела! – ответила я вместо утвердительного «да», чтобы исключить дальнейшие разговоры о Марине и их супружестве.

– Ну и отлично! – отозвался Георгий и молча уставился на дорогу.

Чтобы ему не пришел в голову еще какой-нибудь вопрос, отвечать на который у меня не возникнет желания, я решила начать спрашивать сама:

– А вы чем занимаетесь?

– А я вас как раз и везу в то место, где кое-чем занимаюсь.

Он сказал это настолько тускло и неэмоционально, что я окончательно струхнула. Смуглое и бесстрастное лицо Марининого мужа в профиль было похоже на качественно просушенный в книге дубовый лист. И как такие мужчины могут вызывать столь сильные чувства, которые, я заметила, испытывали и Марина, и Злата, моему уму непостижимо! Никакие юркие и бесстыжие существа сегодня не елозили под моей одеждой! Видать, Далматов уже не считал нужным запускать их в мое декольте, которое, впрочем, погребено под пальто и шарфом…

А вдруг Георгий занимается чем-нибудь сродни вивисекции и уложит меня сейчас прямо на цинковый лабораторный стол? Эдакий уэллсовский доктор Моро! Не зря же он назвал меня своей женщиной! Ой, не зря!

Между тем «Форд» Марининого мужа остановился возле того самого дома, который один только и знаменовал собой проспект Единения и Согласия. Я знала, что достопримечательностью этого внушительного здания является частный стоматологический кабинет под странным для медицинского учреждения названием «Гарда». Закрыв машину, Георгий, картинно взмахнув, как крылами, полами своего бежевого пальто, быстро взбежал на крылечко именно этой стоматологии и принялся отпирать дверь. Ну вот! Самые худшие мои опасения оправдались! Вивисектор! Сейчас будет удалять мне зубы без наркоза!

– Заходите, не стесняйтесь, – произнес Георгий, когда, наконец, открыл дверь. При этом он вдруг улыбнулся и стал очень похож на своего брата Бо, что несколько меня ободрило.

– Хотите угостить бормашиной? – осторожно поинтересовалась я.

– Могу, если надо! И, заметьте, совершенно бесплатно для подруги моего семейства!

– То есть вы стоматолог?

– Да! Это моя стоматология!

– Вы там работаете один?

Мне вдруг захотелось, чтобы его заведение кишело медицинским персоналом: врачами, медсестрами, уборщицами, гардеробщицами и, возможно, даже швейцарами у каждой двери. Так… на всякий случай… Впрочем, вряд ли, уходя, Далматов запирает их в своей «Гарде» на ключ…

– У меня есть помощница, зубной техник по имени Наташа, но сейчас ее, разумеется, здесь нет! Но вы ничего не бойтесь! – Георгий рассмеялся. – Я не буду отсверливать у вас руки и ноги! Просто покажу свое детище! Эта стоматология – моя гордость!

– А почему вы назвали ее «Гарда»? Мне кажется, что эта штука, гарда, часть шпаги или какого-нибудь ятагана… Разве нет?

– Вы правы, да… Гарда – это часть эфеса холодного оружия, служит для защиты кисти руки. От французского «garde» – охрана. Я вообще люблю холодное оружие. У меня целая коллекция. Я вас сюда и привез, собственно, для того, чтобы перед вами ею похвастать!

– Ну вы даете, Георгий! Люди и так боятся бормашины, а вы еще стены увешали ножами и кинжалами? Дескать, если бором не выйдет, можно клинком доковырять?

Маринин муж опять рассмеялся и ответил:

– Коллекция находится в отдельной комнате, куда доступа никому, кроме меня, нет. А то может ведь случиться совсем не то, что вы представили, а прямо противоположное: рассерженный пациент в состоянии аффекта вполне способен сорвать клинок со стены и вонзить в нерадивого стоматолога!

– Вывод: стоматологи, не будьте нерадивыми!

– Это да! Согласен! Но есть же просто сумасшедшие, которые обливают кислотой картины или даже живых красавиц, им не доставшихся.

Мы уже шли по коридору, обитому бежевым пластиком в тон пальто хозяина заведения, когда Георгий сказал:

– На самом деле «Гарда» – это всего лишь аббревиатура. Я Георгий Аркадьевич Далматов – вот вам и ГАРДА! Все просто здорово совпало! Коллекция у меня небольшая, поскольку деньги в нее я смог вкладывать только тогда, когда стоматология стала приносить доход. А здесь ее держу, потому что Марина никогда не одобряла моего увлечения. Ей всегда жаль было денег на клинки. И вот теперь эта комната… – Георгий вставил в скважину ключ, – …моя нора… или, если хотите… крепость… Здесь бывают только мои самые близкие друзья… Вот вас привел…

Маринин Дон Кихот произнес последнее предложение с такой странной интонацией, что мне опять сделалось не по себе. А не случится ли так, что задуманный мной бестселлер умрет прямо в зародыше, поскольку дописывать его будет просто-напросто некому. Клинки – они, как правило, острые!

Между тем дверь открылась, и Георгий галантно пропустил меня в помещение первой. Типичнейшее поведение Синей Бороды! Вон – окна забраны жалюзи! Никто с улицы не увидит, что здесь происходит. Похоже, даже свет из щелочек не сочится, поскольку этих щелочек и в помине нет!

Комната была небольшой. В ней помещались лишь компьютерный стол с крутящимся креслом, невысокий холодильник с навесным шкафчиком над ним и аккуратный мягкий диванчик. Почти всю стену напротив окна занимал весьма странный предмет мебели, похожий на застекленный книжный шкаф, только очень неглубокий. Книги даже в один ряд не смогли бы уместиться на его полках, если они там есть. В отличие от коридора, кабинет Георгия был выдержан в спокойных зеленоватых тонах, которые самым замечательным образом гармонировали с его бежевым пальто. Мой новый знакомец что-то нажал под столешницей компьютерного стола, и за моей спиной тут же отъехала в сторону панель, открывая нишу, в которой оказался устроен гардероб. Георгий аккуратно повесил на плечики не раз уже упомянутое мною бежевое пальто, потом помог мне раздеться и предложил сесть на диванчик. Пока брат Бо размещал мою одежду в стенном шкафу, я разглядывала спину мужчины. Она внушала! Спросите что? Уважение, смешанное с подозрением! Она, спина, была обтянута прекрасно сшитым пиджаком. Тон костюма, который я вам уже натужно описывала выше, безукоризненно сочетался с зеленоватыми стенами кабинета. Плечи спины, если, конечно, мне позволят так выразиться редакторы, были достаточно широки и надежны. Голова, сидевшая на этих плечах, посадку имела гордую. Что вызывало подозрение? Чем? Не знаю, смогу ли объяснить… В моем мозгу пока все как-то зыбко и расплывчато… Для начала скажу так: мне не очень симпатичны люди, которые не делают ни одного лишнего движения, у которых все продумано до мелочей, хоть в устройстве кабинете, хоть в одежде, хоть в манерах поведения. Элемент некоторой безбашенности не помешал бы. Ну, например, мне больше понравилось бы, если б Георгий небрежно бросил свое стильное пальто на подлокотник дивана… если б на его столе оказались в беспорядке навалены бумаги и стоял бокал с недопитым кофе… Правда, крошки какого-нибудь бисквита были бы уже перебором… Впрочем, что о них думать, если даже и чашки с недопитым кофе нет!

Я еще раз оглядела стены, на которых не было ничего, кроме самых простых по дизайну круглых часов, и спросила:

– А где же ваша коллекция?

– Может, сначала кофе? – спросил Георгий, и я вздрогнула. Все же кофе здесь подают, что как-то уже начало примирять меня с окружающей обстановкой.

– Давайте, – согласилась я.

Далматов, которого мне уже почему-то расхотелось называть муравьем и Дон Кихотом даже про себя, кивнул, элегантным движением распахнул дверцу шкафчика над холодильником и достал кофемолку с кофеваркой. Это мне понравилось очень. Я страсть как люблю свежий кофе. Особенно запах молотых зерен.

Надо сказать, что кофе получился на славу. Но к нему не было подано ни бисквитов, ни даже самых мелких и простеньких печенюшек. Видать, чтобы нигде не осталось крошек. Ну что ж! Я же сразу решила, что крошки – это перебор! А вот от чашки с недопитым кофе вам, Георгий Аркадьевич, ни за что не отвертеться! Я вам ее устрою!

Но он все же отвертелся! Спросил, стану ли я допивать кофе, а когда я из принципа отрицательно помотала головой (хотя мне очень хотелось допить), взял обе чашки и быстро вышел из кабинета. Где-то недалеко, видимо, находился туалет или какая-нибудь санитарная комната. Я услышала шум бегущей из крана воды, звяканье посуды, и через несколько минут Георгий вернулся в кабинет с чашками не только вымытыми, но и вытертыми насухо. Да, похоже, мне этого человека не переиграть! Но если он сейчас уберет чашки со всеми кофейными причиндалами в свой шкафчик, я сразу поднимусь с дивана и уйду прямо без пальто. Ненавижу людей, которые рассчитывают даже то, сколько чашек кофе мне стоит выпить!

Георгий ничего не убрал. Видимо, он просто патологически не выносит беспорядка. Очень сложный в общежитии человек! И чего Марина за него держится? Да я давно сама выгнала б такого мужа в шею и сразу расположилась бы со своими немытыми чашками там, где всегда хотелось, например, у телевизора!

– Ну что ж… можно теперь перейти и к моим клинкам… – сказал Далматов и уставился на меня таким неожиданно беспомощным взглядом, каким смотрел в своей мастерской Бо, и я поняла: коллекцию ругать нельзя, ею надо восхищаться. Непредсказуемый человек Георгий Далматов… Я думала, он представит мне коллекцию с гордостью и самодовольством, а он явно беспокоился, как бы я ее не забраковала. Можно подумать, я что-нибудь понимаю в холодном оружии… Да ничего я в нем не понимаю. О функции гарды я теперь, конечно, знаю, но что такое эфес, представляю все же плохо. Наверно, это то, что не клинок… раз уж гарда – часть эфеса.

Пока я эдак рассуждала, Георгий подошел к тому самому удивившему меня шкафу напротив окна. Когда он раскрыл створки из матового с муаровым узором стекла, моему взору предстала его коллекция. На обитой черным шелком задней стенке шкафа и висели клинки, которые я быстренько пересчитала. Их было двадцать шесть. Самых разных. Мне, конечно, не отличить шашки от сабли, кортика от кинжала, но то, что среди них присутствовал меч, я поняла сразу. По длине клинка. Примерно такой, возможно, для витязя Руслана хранила Голова.

– Что это за меч? – сразу и спросила я, чтобы хоть как-то проявить эрудицию.

– О! Замечательный выбор! – радостно произнес Георгий. Видимо, я с ходу заинтересовалась гордостью его коллекции. – Это церемониальный меч. Такими мечами посвящали в рыцари. А пройти посвящение в рыцари – это, между прочим, первый государственный долг средневекового римско-германского императора, обязательная часть торжественного ритуала коронации. Видите, на серебряном набалдашнике рукоятки императорский орел! А с другой стороны богемский лев. Такой меч был изготовлен в Палермо аж в 1220 году для коронации в Риме Фридриха II!

– Вы хотите сказать, что это тот самый меч? Но он же, наверно, стоит сумасшедшие деньги! Разве можно его держать тут… просто так…

Далматов рассмеялся.

– Нет, конечно, это не он. Всего лишь копия, но очень хорошая. Точная. Совпадает все до последней детали! На гарде и рукояти меча – пластинки из настоящего золота с эмалями, а потому эта копия обошлась мне весьма недешево! К сожалению, у меня нет ножен. Они, хотя и деревянные, но покрыты пергаментом на льняной подложке, украшены золотом, эмалями, рубинами и жемчугом!

– А вот этот узор я знаю! – Я ткнула пальцем в один из клинков. – Это Кубачи! У меня есть кубачинский серебряный браслет.

– Да, вы правы, – согласился Георгий. – Но это самая дешевая вещь моей коллекции. Кстати, как-то подарила Марина… Это современное изделие, которое можно купить в любом сувенирном магазине. А вот драгунская шашка образца 1881 года! Офицерская! Настоящая! Действительно дорогая!

– А где гарда? – Я решила задать хоть какой-нибудь вопрос, чтобы порадовать Далматова. Пусть расскажет об этой шашке, тем более что гарды у нее и в самом деле почему-то не видать.

– Гарды бывают у длинноклинкового оружия: меча, шпаги, рапиры. У шашки лишь дужка… А у солдатских клинков и ее не было… Посмотрите, как изящен узор на ножнах. Пластинки латунные, но с позолотой! А вот…

Георгий еще долго рассказывал мне о своей коллекции. Он был так поглощен этим, так увлечен, так искрил глазами, пылал и горел, что я поняла, за что его могли любить женщины. Вот за эту кипучесть по отношению к тому, что его очень занимает. Наверно, он так же яростен и в любви… Проверить, что ли?

Надо вам сказать, что издательство велит мне в каждый любовный роман вставлять как минимум две постельные сцены максимальной степени откровенности. Понятно, что максимальная степень откровенности у всех разная. У меня эта степень невысока. Ну… максимум квадрат… ну… куб… до четвертой степени не дотягиваю… Во всяком случае, в моих книгах вы никогда не найдете фразы, так характерной для одной нашей раскрепощенной романистки: «У меня между ног стало мокренько…»! Мокренько! Какой кошмар! Как будто об этом нельзя написать изящнее!

А может, если б мы с Далматовым… произвели кое-какие действия… исключительно с целью приобретения мною нового опыта, который пойдет на благо отечественной литературе… постельные сцены моих романов только выиграли бы?

– Что-нибудь выпьете? – неожиданно спросил Георгий, отрываясь от своего шкафа. Похоже, он заметил, что мои мысли несколько ушли в сторону от его коллекции. Чуткий, однако! Вроде бы я изо всех сил старалась пялиться исключительно на его клинки.

Я вздрогнула. Он опять рассмеялся и сказал:

– Да не вздрагивайте вы так! Я ни к чему не собираюсь вас принуждать! Но у меня есть хороший коньяк!

– Нет! – как-то некрасиво взвизгнула я, поскольку у меня был случай опьянения коньяком почти до бессознательного состояния. – Я в коньяках ничего не понимаю, как, впрочем, и ни в каких других крепких напитках. И кислых вин не люблю, а шампанское просто ненавижу!

– А как относитесь к сладким ликерам? У меня есть шоколадный! И еще «Бейлис»!

Против «Бейлиса» я устоять не смогла.

К ликеру Георгий достал из холодильника тонко нарезанный сыр, яблоки. Из стола вытащил плитку шоколада.

– Сварить еще кофе? Или хотите чаю?

Я подумала, что лучше попросить чаю, поскольку он более гигиеничен, нежели кофе. Если использовать чайные пакетики, то их можно сразу куда-нибудь выбросить, чтобы они не оскорбляли зрение хозяина кабинета. Хотя… вряд ли у Георгия есть какая-нибудь мусорница. Она в принципе не эстетична.

– А что вы предпочитаете? – спросила я, окончательно запутавшись в своих теоретических выкладках.

– Я больше люблю кофе, – ответил он.

– Ну тогда давайте кофе.

Мы пили кофе с ликером молча. Это молчание нагнеталось и нагнеталось, пока не накрыло нас будто ватной подушкой. Мне стало очень не по себе. Я как раз решила спросить еще что-нибудь про холодное оружие, чтобы плотная тишина не так давила на уши, когда Георгий, опустив на блюдечко чашку, вовсе не побежал ее мыть, а произнес следующее:

– Вы мне очень нравитесь…

Я поперхнулась остатками кофе, хотя эта фраза была куда невиннее той, что он сказал Бо. Ну… про то, что я его женщина, что, безусловно, очень сомнительно. Я непроизвольно положила руку на декольте, дабы под вырез пиджака опять не забрался странный юркий зверек, которого так ловко умеет запускать Георгий Далматов. К тому же я договаривалась с Мариной, орудием мести которой являюсь, что флиртовать стану с Бо. С другой стороны, пора добавить в роман, который, может, все же и выйдет из-под моего пера в результате всех этих событий, некоторой интриги. Так сказать, подтолкнуть сюжет в нужном направлении. И я подтолкнула, заявив:

– А мне нравится Бо!

Георгий, не дрогнув ни одной выпуклостью своего выразительного лица, ответил:

– Бо нравится всем женщинам, и в этом его минус.

– Почему? Он не глуп и очень красив. А в красоте одни плюсы!

– Богдану трудно остановить свой выбор на одной. Кругом столько прехорошеньких женщин. Только протяни руку, и любая из них – твоя, поскольку ты молод и красив. Разве вы хотите стать одной из многих?

– Вы даже не допускаете мысли, что я могу стать для него единственной?!

– Не допускаю, – жестко ответил он. И в этом ответе мне явственно услышалось: «Не допущу!»

– Тогда я предлагаю вам пари на предмет того, что я непременно стану единственной женщиной Бо! – раздухарилась вдруг я.

– Но ведь я стану чинить вам препятствия! – Далматов неприятно хмыкнул.

– Это допустимо! – согласилась я. – И даже нужно! Что может быть интереснее, чем заполучить мужчину, преодолевая препятствия!

– Но я при этом стану пытаться вас переориентировать!

– То есть?!

– Я буду продолжать за вами ухаживать. Главное, чтобы вы соглашались на встречи и с Бо, и со мной. Идет?

– Ну… только в том случае, если с вашей стороны не будет никаких… сексуальных домогательств! – выпалила я. (О, прощайте, постельные сцены романов, окрашенные новыми тонами!)

– Мне кажется, что в этом плане я легко вырвал бы победу у него из рук, но вы правы: чем больше препятствий, тем желаннее приз! А приз – вы!

– Ну… это в том случае, если победите вы. Если победа будет за мной, приз получу я – Богдана Далматова.

– Бо – не приз. Если я проиграю, то через некоторое время вы убедитесь в том, что и ваша победа есть поражение.

– Вы так не любите брата?

– Напротив. Я его очень люблю. Пожалуй, даже излишне. Как родитель увечное дитя!

– Да что же такого увечного в Бо? – изумилась я. Кроме некоторой мягкотелости, я пока не заметила за ним никаких недостатков.

– Пусть это тоже входит в условия пари. Вы все узнаете сами. Я не стану вам подсказывать и давать правильное направление. Я же заинтересованное лицо!

Мне оставалось только кивнуть, а в комнате снова повисла тяжелая тишина, которую опять первым нарушил Георгий:

– Расскажите мне что-нибудь о себе. Я ведь знаю только то, что вы работаете в детском журнале. Вы кто? Редактор? Или заведуете каким-нибудь разделом, например, сказками? Или стихами? Я в этом ничего не понимаю…

Я в этом тоже понимала мало. Кто его знает, какие должности существуют в детском журнале… Пожалуй, стоит согласиться на заведование сказками, что я Георгию и выдала сквозь зубы. Мне было несколько не по себе. Приходилось на ходу сочинять себе биографию, да еще отличную от той, что я втюхивала Бо. Как бы потом со своих придумок не сбиться! А чего, собственно, сбиваться? Или я не писательница? Могу ведь держать в мозгу до двадцати персонажей одновременно со всеми особенностями их существования и сложными взаимоотношениями. А я сейчас и есть персонаж! Полностью придуманный! С чуть раздвоившейся биографией! Ничего, запомнить нетрудно! Посмотрим, кстати, легко ли живется персонажу, жизнью которого распоряжается «чужой дядя»!

– Вам… – начал Георгий, но я не удосужилась дождаться вопроса целиком. Я уже жила жизнью «персонажа», а потому ответила:

– Мне тридцать лет. – Почему бы не убавить себе возраст, ежели чистый тридцатник для сюжета предпочтительней. Семейное положение тоже можно подкорректировать для дела. – И я не замужем, если это вас интересует.

– Почему? Развелись?

– Нет… Мой муж был сильно болен и… в общем… он умер… Детей нет… Когда муж болеет, какие уж тут дети…

Поверьте, у меня и в мыслях не было, что я хороню собственного мужа. Он жив-здоров, и я очень, рассчитываю, что с ним ничего плохого не произойдет. Муж умер у героини нового романа, потому что ей так легче завязывать отношения с другими мужчинами. Вы думаете, что смерти и убийства в своих книжках мы описываем только для того, чтобы придать произведению элемент триллера? Бывает такое, не спорю… Но чаще мы убиваем тех героев, которые мешают дальнейшему развитию сюжета, с которыми надо много возиться, чтобы встроить их в и без того сложные взаимоотношения других персонажей. Нет человека – нет проблем!

Чтобы перехватить инициативу, я начала расспрашивать Георгия:

– А о вас я теперь знаю, что вы стоматолог, женаты…

– Я развожусь! – поспешил вставить он. – Вы же в курсе!

– А почему разводитесь? Марина, по-моему, очень славная!

– Ну… я бы сказал, что она себе на уме.

– Все мы себе на уме.

– Верно, но она… Марина… страшная эгоистка!

– Все мы эгоисты, – зачем-то пронудела я. Еще бы сказала: «Кто здесь не эгоист, пусть первым бросит камень в Марину или меня».

– Да… но… впрочем, к делу это не относится… Мы вполне можем считать, что Марины нет в моей жизни.

– Вы расстаетесь с ней без капли сожаления?

– Пожалуй…

– А дети?

– Детей нет. Марина не хотела…

Я прекрасно помнила, что говорила мне по этому поводу Марина, а потому решила уточнить:

– Именно не хотела? Или все же не могла их иметь?

– Почему вдруг не могла?! Очень даже могла, но болезненно не хотела. Тщательно следила за тем, чтобы не забеременеть. До идиотизма…

Темные глаза Георгия уставились в одну точку на этикетке «Бейлиса», а я думала о том, кто же из них лжет и с какой целью?

– То есть вы давно в раздрае? – выдала я очередной вопрос.

– Да. Уже несколько лет живем под одной крышей как соседи.

– Вообще-то вы затянули любимую песню неверных мужей. Вы неверный муж?

– Да, я неверный, но с полного согласия жены!

– То есть как?

– А так! Мы с ней заключили соглашение о том, что каждый живет своей жизнью и старается не мешать другому.

– Зачем же тогда разводиться, если ваше сосуществование вполне комфортно?

– Было комфортно, пока Марина не узнала о моих отношениях с ее лучшей подругой.

Я в удивлении выгнула бровь. Он говорил правду. Пожалуй, есть смысл вернуть бровь в нормальное положение. Я вернула и опять спросила:

– А что, можно с кем угодно, только не с подругой?

– Похоже, что так…

Мне показалось, Георгий чего-то не договаривает. Может быть, тоже потихоньку сочиняет себе новую биографию? Имеет право.

Для чистоты эксперимента я решила уточнить:

– А с подругой вы продолжаете встречаться?

– Нет… Марина как-то застукала нас с ней… Нет, не в постели… В маршрутке… у меня тогда машина была в автосервисе… Так вот, только я увидел изумленные Маринины глаза, у меня к любовнице все как отрезало, хотя… если честно, и было-то немного… Наверно, поэтому сразу и отрезало… Бросил ее одну прямо на улице и ушел, о чем почему-то совершенно не жалею. От встреч уклоняюсь, на звонки и эсэмэски не отвечаю…

– Может быть, все же продолжаете любить жену?

– Нет! Давно нет! Да и она меня не любит…

– А вдруг вы ошибаетесь? Может быть, Марина вас любит и поняла это, наконец, именно тогда, когда увидела вас с подругой?

– Нет, не любит… – холодно возразил Георгий, явно собираясь соскочить с неприятной ему темы. – Я это знаю точно.

Ага! Он знает точно! Марина мне говорила совсем другое! Да кто ж из них говорит неправду? Скорее всего, Далматов. Он же ко мне клеится!

– То есть вы сейчас абсолютно одиноки, – начала я, – и лишь любимый младший брат – отрада?

– Примерно так.

– Почему ж вы тогда собираетесь увести у него женщину? Как-то это не вяжется с трогательной братской любовью.

Георгий закусил и без того узкую свою губу, и его рот превратился в щель, что моего знакомца нисколько не украсило. Он посмотрел на меня таким жарким взглядом, от которого вполне могли бы запылать волосы, и резко произнес:

– Я же сказал, что сразу понял: вы – моя женщина!

Я на всякий случай коснулась волос, удостоверилась, что с ними ничего не случилось, и продолжила долбить его вопросами:

– А если б Марина сейчас посмотрела бы на вас таким же взглядом, о котором вы только что рассказывали…

– Да нет же! – Далматов вскочил, сунул руки в брюки, картинно насборив над ними свой щегольской пиджак, и, глядя мне прямо в глаза и чуть ли не прожигая в них тоннели до самого желудка, крикнул: – В который раз приходится повторять! Вы моя женщина! Разве вы этого не чувствуете?

Я не чувствовала. Я чувствовала себя заигравшейся женой собственного мужа, который скоро придет домой с работы, очень удивится, не обнаружив меня на обычном месте, и примется звонить на мобильник! Он же не знает, что у моей героини, роль которой я так самозабвенно исполняю, муж давно почил в бозе!

Между тем на лице Георгия была написана уже откровенная боль. Мне вдруг стало жаль его, и я еще раз попыталась найти в нем те черты, за которые можно полюбить. Ничего не находила. Ну… разве что руки… изящные, с тонкими длинными пальцами… Руки музыканта… хирурга… Впрочем, о чем я? У него ж руки стоматолога! Георгия могла бы украсить улыбка, но сейчас он не улыбался. Щеки его сильней, чем обычно, втянулись внутрь, и лицо стало очень живо походить на песочные часы. Пришлось все же сказать ему, что я ничего не чувствую. Пусть знает и работает над собой, если хочет, чтобы я вдруг начала что-то чувствовать.

Стоматолог по фамилии Далматов только кивнул, но даже в этом кивке явственно читалось: все равно будет так, как этого хочу я.

Да, игра определенно стоит свеч! Очень интересно, кто кого переиграет: я Георгия или он меня. А может быть, Марина возьмет верх над нами обоими? А еще есть Бо… и Злата…

Глава 3

Итак, две главы романа века я уже имею! Пожалуй, можно сюда вставить улыбающийся смайлик, вот так:) Конечно, роман века – это ирония по отношению к себе самой, но написать что-то хотя бы приличное, конечно, хочется. Вчера я кое-что надиктовала. Кому? Куда? Себе! На диктофон! Месяц назад я потеряла мобильник. Раньше жили без них, не тужили, а теперь – как без рук. Пришлось срочно покупать новый. Купила более навороченный, чем был. Один из наворотов – диктофон. Удобно, черт возьми. Раньше я могла ночью проснуться и, путаясь в ночной рубахе и обрывках сна, начать искать чистый лист и ручку, чтобы записать ту мысль, от которой внезапно пробудилась. Понятно, что ни лист, ни пишущий инструмент сразу не находились. Я металась по комнате в темноте, роняла какие-то вещи, будила мужа, который всякий раз начинал учить меня жизни: предлагал класть рядом с диваном блокнот и ручку на тот случай, если мой недоразвитый мозг ночью вдруг пронзит очередная бредоносная мысль. Я пыталась делать как он советовал. Но когда я аккуратно раскладывала на журнальном столике все необходимое для записи бредоносных мыслей, они мой мозг не пронзали. Стоило же только забыть о блокноте и ручке, непременно приходилось вскакивать, опять путаться в ночнушке, тапках, ненужных вещах, захламляющих столик, проливать недопитый чай, ронять недочитанную книгу и вызывать на себя огонь в виде мужниного гнева. Иногда я пыталась просто запомнить то, чем меня осенило ночью, чтобы не связываться с «этим мужчиной», но утром ничего не могла воспроизвести. И вот теперь в моем телефоне есть диктофон! Отличная штука! Когда меня будит мысль, я тихохонько достаю из-под подушки телефон, тихохонько крадусь на кухню, прямо без тапок, закрываюсь на защелку и так же тихохонько надиктовываю все, что заблагорассудится. Муж, наверно, решил, что мой недоразвитый мозг утратил еще одну свою функцию, от чего ему стало гораздо легче жить, то есть спать. Мужу. Да и моему мозгу тоже.

Итак, сверившись с записями диктофона, я возвращаюсь к своим баранам, то есть к героям нового романа и запутанным отношениям между ними. Что же мы имеем? Разобьем персонажей на пары:

1. Марина и Георгий. Кто-то из них говорит неправду. Кто? Как я могу прояснить обстановку и повлиять на дальнейшее развитие событий? Я могу позвонить Марине и сообщить, что ее слова противоречат показаниям мужа! Что при этом выиграю? Ничего! Все действующие лица в деле написания романа должны быть мне союзниками!

2. Георгий и Бо. Георгий не так уж сильно расположен к брату, как пытается представить мне и особенно Марине. В душу Бо гораздо легче влезть, что и стоит сделать, назначив ему свидание для получения интересующих меня сведений. Что касается пыльного ложа одалиски, то пусть поищет другое.

3. Я и мой муж. Мы с мужем, по сути, просто проживаем вместе, как соседи. Именно это говорил о себе и Марине Георгий. Но если в отношениях Далматовых мне многое неясно, то проблемы собственной семьи у меня все как на ладони. У нас с «этим мужчиной» просто совместное существование, которое день ото дня делается для меня менее и менее комфортным. Я провела с Георгием целый вечер, а мужу сказала, что была у подруги. «Этому мужчине» даже в голову не пришло усомниться. Неужели я ему до такой степени безразлична? А что нас связывает вообще? Когда с нами жила Люка… Люсьена… наша дочка, мы, видимо, и были связаны любовью к ней, заботой о ней. Теперь, когда Люка живет в Москве и учится в тамошнем универе аж на философском факультете, нас с мужем объединяет только гордость за нашу умницу и красавицу, а все остальное разъединяет. Является ли муж персонажем моего романа? Нет, нет и еще раз – нет!!!

Теперь, когда расстановка сил определена, пора позвонить Бо. Как вы знаете, я еще вчера решила с ним встретиться ради сравнительного анализа, для чего, возможно, придется все же пожертвовать телом. А сегодня, как вы читали выше, меня посетила мысль о том, что неплохо бы влезть к Богдану еще и в душу.

Пока я размышляла, битловская «Girl» возвестила о том, что кто-то хочет со мной связаться. На экранчике мобильника высветилось имя Марины. Пожалуй, есть смысл на каждого персонажа романа поставить разные мелодии. «Girl» – это для мужа и Люки! Семейный хит. Черррт! Разве у меня есть семья?!

– Настя! Как у вас дела с Бо? – с ходу спросила жена Георгия, как только я аллокнула в трубку.

Пришлось ответить неопределенным:

– Идут помаленьку.

– А нельзя ли ускорить их ход?

– Ну… вообще-то я как раз сегодня сама собиралась позвонить Бо…

– Так звоните быстрей! Зачем тянуть? Я же обещала за все щедро расплатиться с вами!

– Похоже, вы очень нервничаете, Марина. Что-то случилось? – не могла не спросить женщину я. Она ведь и не догадывается, что ее щедрость или скупость ничего не решают в ситуации, когда пишется роман века!

– Ничего особенного, что больше всего и раздражает! – отозвалась Марина. – Георгий слишком быстро согласился развестись! Я не ожидала, что он так легко откажется от того, что связывало нас много лет! Во мне теплилась надежда, что мое предложение о разводе огорчит его хоть сколько-нибудь, ведь придется полностью ломать жизнь… а Златка, в смысле построения новой, – вообще не вариант… – Голос Марины сделался на несколько секунд ломким и надрывным, но тут же вновь обрел силу. – Поэтому я жду не дождусь, когда вы расквитаетесь с моим мужем за меня. Гошка сегодня все утро чирикал с любимым братцем по телефону. Если отнять у него Богдана… В общем, я вам уже все объясняла…

Я пообещала Марине, что сегодня же позвоню Бо и договорюсь о встрече, что вполне совпадало с моими собственными планами. Потом мы обменялись несколькими дежурными любезностями и разъединились.

Сразу после Марины позвонил сам Бо и закричал в трубку:

– Настя! Тебя прямо не достать! Телефон то не отвечает, то занят! Слушай! Пошли сегодня на выставку еще одного моего приятеля! Ну а потом… посидим где-нибудь… Как?

– Годится, – сразу согласилась я, и мы договорились встретиться через пару часов у салона с незамысловатым названием «Художественный». Несмотря на простоту названия, выставляться в этом салоне – очень престижно для городских художников, а потому работы приятеля Бо должны быть интересными. Наверно, они не хуже Вадькиных.

Этот приятель Бо, если не считать его живописи, со всех остальных сторон казался примитивом. Во-первых, его звали Василием Сидоровым. Во-вторых, он являл собой ничем не примечательного низенького молодого человека самой блеклой, невыразительной наружности. В-третьих, в разговоре с журналистами и даже со мной Василий терялся, куксился и не мог связать двух слов кряду. Зато его картины в стиле народного лубка были написаны такими яркими, звонкими, жизнерадостными и оптимистическими красками, что по настроению им могла бы проиграть даже золотистая Вадькина «Одалиска».

Бо рассматривал полотна с жадным интересом, чуть ли не водя по ним носом. Его щеки окрасились нервным, почти кирпичным, как часто бывает у смуглых людей, румянцем. Пальцы рук, сцепленных за спиной, поминутно складывались в новый замок, столь же недолговечный, как предыдущий, а грива волос разлохматилась так, словно Богдан сам только что и написал все эти пятнадцать полотен за один присест.

После того, как мы с ним вышли из салона, Бо здорово сник. Даже богатые волосы облепили его голову, как тусклый, посекшийся от долгой носки парик, а нос так заострился, будто его обладатель совсем недавно переболел тифом или даже чумой.

– Значит, надо писать как Васька, гротескно и примитивно, и тогда твои вещи выставят в «Художественном», а журналюги облепят тебя, как свора взбесившихся собак! – выпалил он, когда мы, наконец, уселись перекусить в соседнем с салоном маленьком кафе с совершенно не подходящим к крохотному заведению названием «Гаргантюа».

– Все не так, как ты об этом думаешь, – спокойно ответила я. – Васька твой – самородок, каких мало. Таким даже оттачивать мастерство не надо: его им прямо в колыбель вложили. Завидовать Василию и Вадьке так же глупо и нерезультативно, как, скажем, Петрову-Водкину или Врубелю.

– Ни Вадька, ни Васька не тянут ни на Петрова-Водкина, ни на Врубеля!

– Они не просто не тянут. Они сами по себе и со временем встанут с Врубелем и Петровым-Водкиным в один ряд, как замечательные художники.

– А что прикажешь делать таким, как я, неудачникам? – взвыл Бо, и мне опять стало его так же жалко, как в мастерской. Я накрыла своей ладонью его руку, пальцы которой нервно комкали лежащую на столе бумажную салфетку, и ласково произнесла: – Мы ведь уже договаривались, что ты напишешь мой портрет, но не будешь стремиться к фотографической точности…

Видимо, в мозгу Бо тут же возник образ пыльно-парчового ложа под выцветшим знаменем, а потому он как-то резко успокоился, и волосы опять очень живо поднялись над его высоким лбом и легли красивой блестящей волной. Давно известно: кому не везет в картах, повезет в любви.

Но через несколько мгновений разгоревшиеся глаза Бо опять будто подернулись тусклой пленкой.

– Ты не можешь мне объяснить, с какой стати мой брат Георгий вдруг назвал тебя своей женщиной? – спросил он. – Тебя с ним тоже Маринка познакомила?

Вряд ли Богдан поверил бы, что в его мастерской Георгий видел меня первый раз, если опять же не считать ту злосчастную маршрутку, с которой все началось и в которой старший Далматов не бросил на меня ни единого не только заинтересованного, но даже и самого пустого взгляда. Исходя из этого, пришлось сказать:

– Да, мы знакомы через Марину. Но насчет того, что я его женщина, Георгий погорячился. Пошутил то есть…

– Какие уж тут шутки! Обычно он высмеивает… ну… моих подруг… женщин… так зло и беспощадно, что у меня тут же пропадает к ним всякий интерес… А от тебя Гошка попросил меня держаться подальше. Похоже, ты ему сильно нравишься… Я бы даже решил, что он надумал разводиться с Мариной из-за тебя, если бы…

– Если бы что?

– Ну… если б вы не были с Маринкой приятельницами. Она ж нас познакомила! Не стала бы Марина иметь отношения с разлучницей. А Гошка все-таки неспроста заявил, что ты его женщина. Значит, нравишься очень. Только пусть он даже не рассчитывает, что я прямо так и отвалю. Ну… если, конечно, сама не турнешь…

И Бо посмотрел мне в глаза взглядом, который был, видимо, у Далматовых фамильным: прожигающим тоннели до самого нежного моего нутра. Я на это решила не реагировать, деликатно промолчав. Тогда Бо опять спросил:

– Скажи честно, а тебе Гошка нравится?

– Нет, – ответила я, как он и просил, честно.

– Это хорошо! – по-детски обрадовался он. – Потому что ты мне нравишься очень… Думаю, не просто нравишься…

– У тебя, мой дорогой, вид настоящего ловеласа! – заметила я, тоже улыбнувшись и словно бы не расслышав весьма странное «не просто нравишься».

– Ну… возможно, я и был таким…

– И, конечно, до встречи со мной, – закончила за него я. – До боли знакомый текст! Похоже, мужчины его разучивают, будучи еще маленькими мальчиками, прямо в детском саду отдельно от девочек, которые в этот момент долдонят: «Все равно его не брошу, потому что он хороший…»

– И тем не менее это так, – произнес Бо уже без тени улыбки, а на щеках опять проступили два кирпичных пятна. Похоже, он свято верил в то, что говорил.

Именно в это время нам наконец принесли еду, на которую мы набросились с азартом людей, часа три прорыскавших в поисках духовной пищи по художественному салону и насквозь проголодавшихся физически. Даже вино, которое было для меня чрезмерно кислым, шло хорошо. Мы с Бо ели молча, лишь понимающе подмигивали друг другу и улыбались. Все другие дела и проблемы, кроме насыщения голодных желудков, отодвинулись на второй план.

– Слушай, что-то я разошелся! – доложил Бо, чуть отодвинув от себя тарелку, с которой только что умял фантастический по размерам кусок индейки в пикантном соусе. – А давай сразу закажем и десерт!

– А давай! – махнула я рукой. – Гулять так гулять!

И мы заказали кофе, огромные фирменные пирожные (кафешка должна же была хоть как-то оправдать свое название «Гаргантюа») и ликер. Да, опять ликер, только не «Бейлис», а какой-то другой. Я уже так прилично опьянела не только от алкоголя, но и от слишком сытной еды, что мне было все равно, как он называется. Возможно, я даже не сообразила бы, если б в ликерной бутылке очутился вовсе не ликер, а какой-нибудь многоградусный ром. Мне вдруг стало чрезвычайно весело, а Бо показался гораздо симпатичнее Георгия и в тысячу раз лучше моего мужа.

Находясь в самом замечательном состоянии духа и тела, я решила несколько отдышаться, поскольку все пирожное за один присест мне было явно не съесть, откинулась на спинку стула и оглядела зал. Именно в этот момент в кафе зашли Марина со Златой. Обе ярко улыбались, демонстрируя всем своим видом самое полное расположение друг к другу. Бо сидел спиной ко входу в зал, а потому их не видел. Кроме того, он так увлекся своим пирожным и ликером, что ничто другое в этот момент его заинтересовать не могло.

Я, прячась за Богдана, во все глаза глядела на подруг, которые казались отнюдь не бывшими, а самыми что ни на есть настоящими. Они сели за столик недалеко от нас, потом Марина вытащила из сумки папку с какими-то документами, и подруги углубились в их изучение. Заказ женщин, видимо, состоял только из кофе, потому что ничего другого за их столик так и не принесли. Брат Георгия что-то говорил мне, и я даже отвечала, похоже вполне впопад, поскольку мои ответы удивления Бо не вызывали. Интересовали же меня только две женщины за соседним столиком. Их совместное кофепитие за документами мне жутко не нравилось. Они словно являли собой картинку из детского журнала, на которой надо найти лишнее. Лишними мне казались не только документы. Эти женщины были лишними относительно друг друга. Они не должны сидеть за одним столиком в кафе. Они должны ненавидеть друг друга. Лишними были их улыбки, спокойные касания пальцами бумаг. Поскольку, находясь под алкогольными парами, я соображала все же плоховато, то пыталась просто запомнить выражения лиц Златы и Марины, чтобы потом обдумать все на трезвую писательскую голову.

Бо затянул какую-то долгоиграющую историю о том, как они втроем с Вадькой и примитивистом Васькой пытались выставиться еще в одном салоне, и как не повезло не только самому Бо, но и талантищу Вадьке. Прихлебывая кофе и слушая вполуха, я не пропустила того момента, когда женщины за соседним столиком допили свой кофе. После этого Марина часть бумаг оставила Злате и покинула кафе. Через несколько минут со своего места встала и Злата. Она мазнула равнодушным взглядом по посетителям и вдруг задержала его на Бо. Видимо, даже затылок брата Георгия был ей хорошо знаком, что мне не понравилось еще больше, чем братание с Мариной. Злата задвинула свой стул и быстрым шагом направилась в нашу сторону. На меня она даже не взглянула, видимо, посчитав очередной подружкой Далматова-младшего, которая серьезного внимания не стоит. Женщина тронула Богдана за плечо и тоном, не допускающим возражений, сказала:

– Выйдем на пять минут!

– О! Златка! – отозвался пьяненький Бо, потом широким жестом указал на меня и произнес: – Никуда я не пойду! Разве не видишь, что я с дамой?!

– Дама тебя дождется, не так ли? – проговорила Злата, переведя на меня взгляд своих голубоватых стрекозиных глаз. Он был очень недоброжелательным и пронзительно-ледяным. Похоже, в этой истории, в которую я влипла по самые гланды, женщины – настоящие оборотни. Нынешняя Злата совсем не походила на ту особу, которая ехала с Георгием в маршрутке, а потом кусала губы, оставленная им посреди тротуара. И тем не менее это была та же самая женщина.

– Конечно, подожду, – ответила я, и Бо, прилично покачиваясь, побрел к выходу из зала вслед за любовницей брата.

Вернулся он очень скоро, весьма возбужденный, с горящими глазами и чуть подрагивающими пальцами. Тут же схватился за бутылку ликера, разлил остатки маслянистой жидкости по стопочкам и воскликнул:

– Созрел тост! За нас! – И полез чокаться со мной.

– За кого это «за вас»? – спросила я, поскольку решила, что речь идет о нем и Злате.

– Что за глупый вопрос? – Бо сделался обиженным. – За нас – это значит, за меня и тебя! Потому что я… я делаю тебе предложение… вот…

Все, что он сказал дальше, убедило меня в том, что это было предложение руки и сердца.

– Да, я слишком много выпил… и съел тоже… Если бы меньше, то, возможно, ничего такого не сказал бы… побоялся бы отказа… – проговорил он.

– А почему вдруг бояться перестал? – с удивлением поинтересовалась я. – Думаешь, если я тоже прилично подшофе, прямо так и соглашусь?

– Нет… Я ничего не думаю… вернее, много есть такого, о чем я думаю… Но сказать хочу вот что… Понимаешь, эта женщина… – Он неопределенно махнул рукой. – …Ты ее не знаешь… У нее красивое имя – Злата… В общем, она мне сейчас сказала такую вещь… такую… Ты можешь, конечно, не поверить, но я скоро буду богат! В сумасшедшей степени… А потому могу сделать тебя счастливой… Поэтому ты сразу не отказывайся от моего предложения… подумай хорошенько… Да с такими деньжищами… я непременно стану знаменитым… Ты хотела Петрова-Водкина – получишь Водкина! Захочешь, стану Врубелем… Нет проблем!

В голове у меня было несколько туманно от выпитого, а потому никак не удавалось сосредоточиться. Происходящее в кафе было явно частью какой-то игры, которая затеяна, возможно, вовсе не против Георгия… А против кого? Против Бо? А может быть, против меня? Но зачем? С какой целью? И возможен ли отходной маневр? Есть ли куда пятиться? Целы ли мои тылы? Во всяком случае, сейчас есть смысл признаться Бо хотя бы в том, сколько мне лет. Для начала.

– Видишь ли, господин… Врубель-Водкин… или Петров-Врубель… мне… мне очень много лет, – проговорила я. – Тебе двадцать восемь, а мне аж тридцать шесть! Во как! Тебя это не пугает?!

– Нисколько! – мгновенно отозвался Бо. – Да если хочешь знать, все эти девки мне… того… обрыдли… глубоко… Я чего хочу? Любви крепкой… чтобы не только под знаменем в мастерской… настоящей… Семью хочу, детей! А этим девкам… им что нужно? Тусовки… Бьеннале, на которых меня увешивают медалями за успехи в живописи… Деньги им нужны…

– Думаешь, мне деньги не нужны? – вскрикнула я, несколько протрезвев. Этот парень с буйными волосами и тонкими руками даже не подозревает, что я такой же «непризнанный гений», как он. Да я из-за денег целыми днями сижу в одеяле, тюкаю по клавиатуре своего ноутбука и что-то никак не натюкаю до того, чтобы мне хватало и на новые пальто, и на шарфы в клетку, и на сливные бачки, будь они десять раз неладны! И я добавила: – Еще как нужны!

– Ну… тебе ж на дело… – как-то вяло отозвался Бо, и стало вдруг понятно, что он пьян чрезмерно, гораздо сильнее меня.

– Слушай, Богдан, да ты ведь неприлично наклюкался, – начала я. Закончить мне не пришлось, потому что рука брата Георгия, которой он опирался на стол, уютно угнездив в ладони лицо, со столешницы съехала, и парень вместо ладони мгновенно уложил свою физиономию прямиком на темно-синюю скатерть. Глаза при этом наполовину закрылись и остекленели, как у куклы.

Мне срочно пришлось трезветь окончательно, потом вызывать такси и везти Бо в мастерскую на Пролетарский проспект, ибо где он квартировал, мне известно не было. О том, как я в доме без лифта дотащила его почти хладное тело до мансарды, лучше и не вспоминать. Пристроив Бо на ложе Вадькиной одалиски и прикрыв знаменем, я на том же такси поехала домой. По пути угрюмо размышляла о том, что отдаться ни одному из братьев Далматовых, чтобы наставить своему мужчине рога, у меня никак не получается, сколько бы я себя ни подбивала на это.

Зато окончательно расплеваться со своим мужчиной мне посчастливилось почти сразу по приезде. Разумеется, мужу не понравилось, что его, пришедшего с работы, ждал не горячий обед-ужин, а прорезинившиеся в холодильнике голые макароны. Во-вторых, его жутко разозлило, что от меня «за версту разит неслабым алкоголем типа водки». В-третьих – что «у нас до сих пор не работает сливной бачок, а ей хоть бы что». Но это все сущая ерунда по сравнению с тем, что случилось потом.

Потом я, небрежно бросив на стул в прихожей свое новое пальто с шарфом и сумкой, «на которую без слез не взглянешь», отправилась в ванную, чтобы почистить зубы. Для мужа, между прочим! Чтобы его не так угнетал запах алкоголя типа водки. На всякий случай я закрылась на защелку, чтобы хотя бы во время принятия гигиенических процедур меня не доставали сливными бачками. Сидючи на краю ванной с зубной щеткой в руке, я расслабилась и пригорюнилась. Любой алкоголь, даже и не типа водки, всегда вызывает у меня желание всплакнуть над своей незадавшейся жизнью. Ну вот почищу я зубы, выйду из ванной и что буду иметь в активе? Да все то же постельное гнездо, ноутбук со стертыми буквами на клаве, резиновые макароны, прохудившуюся сантехнику и раздраженного мужа. Кроме того, я влипла в какую-то многофигурную интригу, собственная роль в которой мне абсолютно не ясна, а потому здорово пугает. Тут любой меднолобый титан всплакнет, а не только слабая женщина.

Надо сказать, что не просто раздраженного, а крайне взбешенного мужа я увидела, еще находясь в ванной с зубной щеткой в руке, поскольку он с силой, которой я раньше у него не наблюдала, рванул дверь. От нее со смешным кряком отвалилась защелка, а из моей дрогнувшей руки прямо под ноги мужу упала зубная щетка, окатив его любимые домашние треники сочными белыми каплями.

– Вот, значит, как!!! – заорал мой мужчина. Звуки его голоса, отразившись от всех кафельных стен разом, нырнули в ванну, отозвавшуюся негодующим гудением, и выскочили оттуда, множа и рассыпая в разные стороны последнее «…как…», «…как…», «…как…»… А на эту звуковую рассыпчатость уже налагался другой вопль: – Я думал, ты романы пишешь, а ты их крутишь с кем ни попадя!!

Я, конечно, намеревалась закрутить романы с братьями Далматовыми, именно во множественном числе, и даже определенные подвижки в этом плане у меня имелись, но ничего такого, из-за чего стоило бы на меня орать взбесившимся вепрем, пока еще не сделала. Да и вообще, откуда он узнал обо всем, если давным-давно никакими событиями моей жизни не интересуется? Сама я проболтаться не могла. Сюжет нового романа – большой секрет абсолютно для всех. Собственно, об этом я у него и спросила:

– Ну и с чего ты взял, что я кручу какие-то романы?

– А вот с того! – очередной раз грозно рявкнул муж и выразительно потряс перед моим лицом моим же родным мобильником. Несмотря на то, что у меня в голове еще продолжала немного шуметь алкогольная смесь кислого вина с ликером, я сразу сообразила, откуда ветер дует: прямиком с диктофона.

– А какого черта ты лезешь в чужой диктофон?! – всерьез рассердилась я.

– Я лезу?! Да я вообще никогда никуда не лезу!

Это было чистой правдой. Мне иногда хотелось бы, чтобы мой муж куда-нибудь влез для разнообразия, но он всегда твердо шел вперед прямой, хорошо утоптанной дорогой и никуда не сворачивал. Даже если б его путь вдруг расстроился, а придорожный камень выступил бы с предложениями потерять коня, жену или жизнь, муж ничего читать на нем не стал бы: мало ли что понапишут на камнях… Он осторожно обогнул бы валун и продолжил идти туда, куда шел. И этот путь непременно оказался бы четвертым, о котором ничего не сообщает пресловутая надпись на камне. Вот потому мой мужчина никогда ничего не теряет: ни жизни, ни коня, ни жены. Хотя с последней сейчас явно вышла некоторая заморочка…

– Зачем же тогда включал диктофон?!!

– Я и не думал! Мобильник вывалился из твоей идиотской сумки прямо на пол, раскрылся, я поднял его и, видимо, на что-то нажал!

– А нечего было вообще на что-то нажимать!

– Я и не собирался! Блокировать надо клавиатуру, если у тебя в мобильнике компрометирующие сведения! Я вообще не понимаю, зачем записывать, с кем и где ты спала?! Тебя что, профессиональная память начала подводить?!

– Да! Меня иногда подводит память! – огрызнулась я. – Особенно после ночи!

Я хотела просто напомнить ему, как часто по ночам вскакиваю ради того, чтобы записать мысль, которую боюсь забыть, а потом намеревалась объяснить, что записи на диктофоне – лишь «рыба» для нового романа, но не успела. Невинное сочетание «после ночи» вывело моего мужчину из себя окончательно, и он даже не удосужился вспомнить, что абсолютно все ночи с момента нашего бракосочетания я провожу в одной с ним постели. Он почему-то очень осторожно положил мобильник рядом со мной на стиральную машину, а потом так шандарахнул дверью ванной, что от сотрясения от одной из стен отвалилась кафельная плитка и разбилась в мелкие осколки.

Да, видать, и впрямь, даже не совершенный, а лишь замышленный грех – все равно грех, за который надо расплачиваться. Хотя, возможно, равнодушие к собственной жене тоже грех, но, наверное, не такой силы, как воображаемое прелюбодеяние аж с двумя мужчинами.

Пока я мысленно мерилась с мужем грехами, он, видимо, успел собрать какие-то свои пожитки, поскольку потом я кое-чего дома не обнаружила, и на прощание от души хряпнул еще и входной дверью в квартиру.

Так я осталась одна со своим диктофоном, несовершенным грехом и вытекающим из него сюжетом нового романа, который закрутился винтом, и вовсе не в ту сторону, в какую я собиралась его закрутить. Расставляла фигурки на игровой доске и манипулировала ими вовсе не я. А мой тыл, о котором я несколько поздновато задумалась в кафе «Гаргантюа», похоже, рассыпался в пыль.

Глава 4

Ночь прошла нормально, а именно: я спала как убитая. Проснувшись утром, мужа, как это часто бывало, подле себя не обнаружила и решила, что он ушел на работу. Потом вспомнила вчерашнее и сообразила, что на работу он ушел не отсюда. А откуда? Надо бы выяснить. В конце концов, с его стороны очень глупо ревновать меня к диктофонным записям! Конечно, я могла бы и поступить в соответствии с ними. Но ведь не успела еще!

Телефон мужа на мои звонки сначала вообще не отзывался, потом, видимо, мой мужчина, устав от трелей, начал просто-напросто сбрасывать звонки своей женщины.

Я тупо пялилась на экран мобильника с анимационной заставкой. Перед обезьянкой, сидящей на скамейке и помахивающей хвостиком, в маленьком озерце плавала туда-сюда уточка. Я пыталась уловить момент, когда уточка разворачивается, и не могла. Вот она еще плывет туда, а затем вдруг раз – и уже обратно! Потом снова раз – и плывет в другую сторону! Я и прищуривалась, и подносила экран ближе к глазам, и отодвигала подальше, но момента поворота так и не смогла засечь. Похоже, я точно так же не сумела увидеть решающего поворота и в своей судьбе. Когда же я поняла, что муж равнодушен ко мне? Не помню… Все было точно так же, как с этой уточкой на экране мобильника. Муж любил меня, любил, а потом вдруг раз – и я заметила, что почти не интересую его. Только чего же он тогда так разорался вчера в ванной? Понятно почему: та, которую он терпел подле себя лишь потому, что она мать его дочери, вдруг начала выкидывать странные коленца. Она, оказывается, может не только сочинять пошлые любовные истории, но и предаваться этой самой пошлой любви аж с двумя мужчинами сразу. Ах, какой пассаж!! Ах, какой позор на его голову!

Ну и ладно! И пожалуйста! Пусть живет как хочет! Рыдать не стану! Я пропустила момент, когда мне надо было это делать. Теперь раз – и поплыву в другую сторону, как уточка на мобильнике! В роман, который никто не отменял… Редакторша уже интересовалась, как идут дела. Я ответила: дела идут, контора пишет, рукопись пришлю в срок.

Тут же мне вспомнилось, что роман стал развиваться как-то неправильно. Пожалуй, есть смысл позвонить Марине, поскольку ее задание почти выполнено. Бо сделал мне предложение, и я, теперь практически безмужняя жена, готова на него согласиться. В пику мужу и для пользы отечественной литературы. Теперь дело за Мариной и ее подругой из ЗАГСа. По ходу разговора я придумаю, в какое предложение воткнуть Злату, чья пятиминутная беседа с Бо ускорила процесс его созревания.

От Марины прямо из телефонной трубки повеяло могильным хладом. В ответ на мой по-солдатски боевой рапорт она сказала:

– Я предлагаю остановиться на этом этапе, поскольку ситуация несколько изменилась.

– То есть как? – изумилась я.

Марина объясняться не пожелала, но платить по счетам не отказывалась. Честная женщина.

– Сколько вы хотите за свою работу? – поинтересовалась она.

Уже вполне оправившаяся от изумления, я брякнула:

– Очень большие деньги, если вы не хотите, чтобы Бо на самом деле женился на мне.

– А вы думаете, он и впрямь женится?

– Уверена, если, конечно, я соглашусь. И заметьте, я почти в разводе, а потому свидетельство будет натуральное, а не липовое!

Некоторое время трубка молчала. Потом Марина односложно спросила:

– Сколько?

Если бы я знала! Если бы я знала, сколько авантюристки типа Маты Хари берут за свои интриги! Тут ведь нельзя ни продешевить, ни назначить слишком большую сумму. Но та сумма, которая покажется солидной среднестатистическому автору дамской литературы, вполне может быть мизерной для холодных и жестких женщин типа Марины. Дешевить нельзя… Ой, нельзя…

– Я предлагаю бартер, – придумала вдруг я. – Я отказываю Бо, а вы объясняете мне, что на самом деле происходит.

После этого зачина я поведала ей обо всем, что имела удовольствие видеть и слышать в кафе «Гаргантюа». Марина сориентировалась быстро.

– Двести тысяч вас устроят?

Хотелось бы, конечно, как герой Юрия Никулина в известном фильме, ответить уточняющим: «Каждому», но я была одна, а потому сказала:

– Встретимся в пятницу в кафе «Осенний блюз» часа в четыре. Сможете прийти?

– Приду, – все так же холодно согласилась Марина и отключилась.

До пятницы еще целых три дня, а потому есть время все взвесить, общнуться с обоими братьями Далматовыми и, если повезет, с собственным мужем. С кого начать? Конечно, ближе всех мне родной муж, но он не отзывается. Из двух братьев легче вить веревки, разумеется, из Бо, но, боюсь, что сегодня после вчерашнего он никуда не годен. (Кстати, надо бы выяснить, часто ли он напивается до такого бесчувствия!) Остается, как от него ни уклоняйся, Георгий.

Не поверите, но он позвонил в тот же миг, как я о нем подумала. Прямо-таки сакральная связь! Сказал, что чинит зубы до 14.00, а в 14.30 приглашает меня с ним отобедать, поскольку я разрешила ему за собой ухаживать, несмотря на увлечение Бо. Что мне было делать, оставаясь в реалиях сегодняшнего дня? Конечно, согласиться, тем более что мой муж, как потом выяснилось, вчера подъел все резиновые макароны.

По телефону голос Георгия показался мне несколько странноватым. Я даже решила бы, что он прямо с утра несколько подшофе, если б не его профессия. Разве можно бурить людям зубы, находясь в состоянии даже самого слабого алкогольного опьянения? Такой стоматолог должен быть смело приравнен к пьяному за рулем! Хотя… что я знаю о стоматологах вообще и о Георгии, в частности…

Несколько странным старший Далматов показался мне и в ресторане. Он был как-то излишне суетлив и возбужден, искрил глазами и постоянно улыбался.

– С вами случилось что-то хорошее? – спросила я. – Вы прямо весь светитесь!

– Ну… вообще-то… да, случилось… То есть нет… Просто я получил очень хорошее известие, а потому собираюсь пойти ва-банк! И, между прочим, прямо сейчас! – ответил он и так цепко впился в меня своими почти черными глазищами, что я почувствовала себя полностью в его власти. У меня даже рука с вилкой, на которой болтался салатный лист, совершенно закаменела. Бо вчера мне уже выдал одно замечательное известие. Если учесть, что они с Георгием братья, то могли вместе, например, получить какое-то наследство, что обогатит их обоих. Бо в предчувствии больших денег предложил мне выйти за него замуж. А какой сюрприз преподнесет старший брат?

Сразу скажу, что Георгий оригинальностью не отличился.

– В общем, я решил сделать вам предложение. Выходите за меня замуж, Настя! – торжественно произнес он.

– То есть вы решили не утруждаться ухаживаниями? – Я помахала перед его глазами все тем же салатным листом. – Помните, в прошлый раз вы обещали…

– Конечно, я все помню, но… понимаете, обстоятельства изменились, а потому… Словом, я очень не хочу, чтобы вы сблизились с Бо! Я ведь говорил – вы моя женщина!

Что ж это за обстоятельства такие, которые меняют жизнь сразу всех героев моего романа? Меня, например, бросил муж. И ясно почему. А что случилось с остальными? Интересно, разные обстоятельства изменили намерения Бо, Георгия, Марины и, похоже, даже Златы, или это одно обстоятельство на всех? Я успела подумать, что, скорее всего, была на верном пути: получение наследства может повлиять на возникновение новых планов у Далматовых и Златы, если она надеется возобновить отношения с любовником. Именно на этом месте моих размышлений, пронесшихся в голове молниеносно, за наш столик плюхнулся не кто иной, как мой муж, откуда-то материализовавшийся прямо со стулом.

– Значит, вы считаете, что это… – мой мужчина бестактно показал на меня пальцем, – …ваша женщина?! А ничего, что она замужем за мной?!

В общем, мой почивший муж восстал из могилы… Ничего хорошего это не обещало. Похоже, я останусь и без мужа, и без Далматовых, и, что особенно горько, без романа века.

– Значит, вы все-таки живы? – усмехнулся Георгий и мазнул по моему лицу странным взглядом. Мне оставалось только неопределенно пожать плечами и сунуть наконец в рот уже начавший вянуть салатный лист.

– Ага! Живее всех живых! – отозвался мой мужчина. – У нее еще есть очень живая дочь по имени Люсьена, которая временно отсутствует, поскольку учится в Московском университете! На философском факультете, между прочим!

Георгий очень сосредоточенно повозил вилкой по тарелке, а потом выдал сразу понравившийся мне текст:

– Видите ли, милейший… – При этом слове мой муж так покраснел, будто его обозвали непечатно. – …Если б у вас с Анастасией складывалось все хорошо, то она сейчас не сидела бы со мной в ресторане, а варила бы вам борщ или штопала ваши носки, не находите?

Муж заерзал на стуле и ответил не сразу, видимо почувствовав справедливость слов Далматова, но потом все-таки сообразил, чем можно отбрить:

– Во всех семьях случаются раздоры и разногласия, но это не должно служить поводом для того, чтобы влезать в щель между супругами!

– Затейливо выразились, – ответил Георгий. – Но все же последнее слово за Настей. Пусть она выберет одного из нас.

Вот как! Я должна выбрать одного из них! А Бо? Он уже окончательно скинул брата со счетов?

Я разглядывала двух мужчин, замерших за столом возле меня, и не знала, что сказать. Они поставили меня перед выбором. Ну и кого же выбрать? В конце концов, роман, который я потихоньку пишу, напишется, и что дальше? Опять кокон из одеяла и новый роман? Потом следующий, за ним еще один. Вместо пуховика с крашеным песцом у меня, правда, теперь есть новое пальто. Зато нет сливного бачка… Мой муж будет ходить на работу в отглаженных мной рубашках, возвращаться домой, чтобы съесть мной приготовленную еду, и воспринимать меня непременным, слегка одушевленным атрибутом домашней обстановки. Хочу я этого? Нет!!! А что Георгий? Я его почти не знаю. Он – темная лошадка, себе на уме. Я вообще его несколько побаиваюсь… И разве я хочу за него замуж? Да я вообще замуж не хочу! Я хочу наконец пожить свободно! В общем, с Георгием мы разберемся в рабочем порядке, а мужу я сейчас скажу свое твердое «нет»! Мы разводимся – и точка!

Я положила на стол вилку, вытерла неожиданно взмокшие руки салфеткой и сказала своему мужчине одно только слово:

– Уйди.

Он как-то сразу понял, что в это слово я вложила все, что может уместиться в приличном монологе, поднялся, несколько скособочившись, и, не глядя на меня, так же боком ушел, оставив возле нас принесенный откуда-то стул. Я опустила глаза долу. Мне хотелось всплакнуть. Из ресторана уходила моя жизнь. Может быть, догнать? Вернуть? Нет, я собираюсь начать жизнь новую! Без мужа! Без Бо! И без Георгия! Они всего лишь персонажи моей будущей книги. Хорошо, что муж не сказал Далматову, кто я по профессии, а потому можно продолжать косить под редактора сказочного отдела в детском журнале. Надо срочно придумать его название… Ага, я придумаю, а Георгий такого издания в Интернете не обнаружит… Чертов Интернет! Все на виду! Все прозрачно! С другой стороны, зачем бы Георгию лезть в Интернет? А затем, что я не сказала этому мужчине о себе ни слова правды. Ему наверняка захочется проверить… Впрочем, может, и нет…

– Настя… – позвал меня Георгий каким-то совершенно новым голосом. В нем уже не слышалось ни суеты, ни излишнего возбуждения, ни раздражения, ни злости. Он был очень ровный и неожиданно глубокий. Я медленно подняла на Далматова глаза. Сначала в поле моего зрения попала кисть его руки, странно безвольно лежащая на столе, потом щегольская рубашка с золотистой искрой, выглядывающая из-под темного пиджака. Лицо, когда до него наконец дошел черед, вдруг показалось мне почти красивым, потому что было одухотворено. Чем бы? Явно не тем, о чем рассказал мой муж…

– Настя, – повторил Георгий и тут же продолжил, – мне не надо никаких объяснений. Думаю, что я понимаю все или почти все… А потому предлагаю… В общем, давайте поедем ко мне!

– Зачем? – почему-то встревожилась я. Впрочем, не почему-то, а совершенно понятно, по какой причине. Я, естественно, догадалась, что он приглашает меня в стоматологию «Гарда» вовсе не для того, чтобы в очередной раз вместе выпить кофе. Для другого. А мне оно надо? Я прислушалась к себе, к своим ощущениям. Никакие юркие зверушки больше не забирались в вырез моего пиджака. Не так давно я думала, будто таким образом проявляется мой страх перед Георгием. Сейчас я, конечно, беспокоилась о том, что может между нами произойти и как все случится, но я ничуть не боялась брата Бо. Это было ясно как день.

– Мы же с вами договаривались: никаких сексуальных домогательств, – напомнила ему я.

– А я и не домогаюсь. Я просто предлагаю, вы можете отказаться.

– То есть вы открытым текстом предлагаете мне переспать с вами в качестве утешения?

– Прошу заметить, это вы назвали то, что я предлагаю, идиотским словом «переспать». А про утешение… кто знает… Может быть, какое-то утешение вы и получите…

– Поняла. Слово «переспать» вам не нравится. Наверно, вы хотите предложить мне заняться любовью, не так ли?!

– Нет. Мне неприятен этот эвфемизм. Люди любят, а не занимаются любовью. Занимаются они сексом, без которого любовь между мужчиной и женщиной невозможна.

– То есть мы с вами будем занимать голым сексом?

– Если хотите, пусть это называется так…

– А как же Бо? – вдруг вспомнила я.

– Ах да, вы же говорили, что он вам нравится… – будто бы спохватился Георгий и тут же нашелся: – Ничего страшного. Если вам не по душе придется секс со мной, вы сможете попробовать его с Бо, если, конечно, этого еще не случилось. Вы сможете сравнить и опять-таки выбрать партнера на будущее по собственному вкусу.

– Ну хорошо! – резко бросила ему я. – Мы взрослые люди! Цинизм так цинизм! Мне сейчас плохо! Может, после секса с вами будет лучше, а это уже результат. Поехали!

Далматов согласно кивнул и подозвал официанта, чтобы расплатиться.

В машине Георгия мы ехали молча. Я жалела, что абсолютно трезва. Далматов в ресторане не пил, поскольку был за рулем, и я за компанию с ним глотала только минералку. Да, вчерашнее состояние куда больше подошло бы для лечебного соития с почти чужим мужчиной.

На крылечке «Гарды» стояла женщина с самым мученическим выражением лица. Завидев Далматова, она бросилась к нему, чуть ли не заламывая руки:

– Георгий Аркадьевич! Я вас умоляю, помогите! Зуб болит с ночи – сил нет! Я прочитала, что вы сегодня только до двух часов работали, но после вас уже совершенно невозможно довериться никому другому! Умоляю! Я заплачу по двойному тарифу!

– Что за чушь! Какой еще двойной тариф! Раз болит, сейчас все сделаем, только придется чуть-чуть подождать… Я не думал, что мне придется работать…

– Конечно-конечно, я подожду столько, сколько будет нужно, нет проблем, – зачастила женщина, бросая на меня быстрые извиняющиеся взгляды.

Усадив пациентку в кресло, стоявшее в маленьком холле, Георгий провел меня в свой кабинетик, где я уже, как вы помните, бывала. После того как наша верхняя одежда заняла место во встроенном шкафу, стоматолог нажал на стене бежевую клавишу, которую я приняла за выключатель верхнего света, и в сторону отъехала еще одна небольшая панель стены. За ней открылась дверь. Указав на нее, Далматов произнес:

– Проходите туда. Там есть еще одна комната, крошечная душевая… ну… вообще все, что надо. А я сейчас помогу пациентке. Я знаю ее зубы, так что уверен – справлюсь быстро.

Когда Георгий ушел, я открыла дверь. За ней действительно оказалась еще одна небольшая комната, главной мебелью которой была кровать, застеленная темно-бордовым покрывалом. Вот где, значит, коротает ночи уставший стоматолог, а вовсе не на куцем диванчике напротив компьютерного стола. А может, и не ночи… А может, вовсе и не усталый, а такой же бодрый, как сейчас… И не один… Эта кровать явно двуспальная и служит наверняка не для отдыха, а для тех самых сексуальных утех, ради которых ее владелец и привез меня сюда. Не насильно. Я сама на все согласилась, а потому нечего и кочевряжиться.

Я огляделась в поисках обещанной душевой. В нише напротив кровати была еще одна узкая дверца. Находящееся за ней помещение и впрямь оказалось очень маленьким. Кроме собственно душевой кабины, там была еще смешная крохотульная раковина и унитаз без сливного бачка. За последнее время сливной бачок в собственной квартире испортил мне столько крови, что отсутствию его здесь я несказанно обрадовалась. Видимо, сливное устройство было вмонтировано в стену, на которой сверкала никелем прямоугольная кнопка. Да! Неплохо нынче живут частные зубные врачи! И чего я не выучилась на стоматолога?

Пока Георгий работал, я успела принять душ и рассмотреть комнату. Она вся была выдержана в бордовых тонах различной степени насыщенности. Разнообразили общую бордовость и оживляли обстановку ярко-синие шелковые шторы, такие же подушки на кровати и напольная ваза матового стекла с изображенными на ней ирисами. Пришлось еще раз отметить, что мужчина, с которым я собираюсь улечься в эту бордово-синюю постель, является эстетом. Смогу ли я обеспечить ему эстетический секс? Уж коли секс без любви, так должен быть хотя бы красивым. А что я в этом понимаю, если у нас с моим мужчиной он давно превратился в некое дежурное, а потому весьма пресное блюдо перед сном!

Я откинула покрывало. Постельное белье было таким же синим, как подушки. Черт! Ну все продумано! Аж противно! А я ведь уступаю даже этим скользким шелковым подушкам! Я привыкла быть незаметной, утилитарной. Я отнюдь не жрица любви, а всего лишь автор женских романов! Я сто раз описывала, как женщины изменяют мужу, но никогда не делала этого сама. Проверим, насколько верными хотя бы по эмоциям были мои описания.

Впрочем, муж сам от меня отказался, когда ушел, хлопнув дверью, и не стал отзываться на мои телефонные звонки. То, что он выследил меня, уселся за столик в ресторане напротив Георгия и попытался устроить сцену, тоже не делает ему чести.

Интересно, скольких женщин помнит это ложе? Злата, наверно, тоже бывала здесь… Я ткнулась носом в подушку. Она лишь приятно пахла чистым бельем…

Когда мне показалось, что Георгия слишком долго нет, он наконец вошел в комнату в голубом врачебном костюме, с бисеринами пота на висках, словно не зуб лечил, а провел многочасовую полостную хирургическую операцию.

– Что, был такой сложный зуб? – робко спросила я, втайне надеясь, что соитие придется отменить. Если человек устал на работе, какой уж тут секс!

– Да… Удалять пришлось. Вообще-то я этого в своей стоматологии не практикую, только лечу, но женщине было уж очень плохо… температура начала подниматься… Чертов зуб пришлось пилить и тащить каждую часть отдельно… Аж взмок! Простите! Я сейчас сполоснусь, – проговорил он и скрылся в душевой, откуда тотчас послышался шум воды.

Мне сделалось не по себе. Через несколько минут начнется то, для чего я сюда явилась… А зачем оно мне? Надо отбросить не выдерживающие никакой критики самооправдания: мол, хочу узнать, каково героиням… правильно ли описала… Все чушь собачья! Меня давно разлюбил муж, и я хочу заново попробовать на вкус, какая она, любовь… Да, пусть плотская… Пусть то, что произойдет, называется не любовью, а сексом… Но этот стоматолог, который сейчас моется в душе, очень хочет иметь его именно со мной! А для мужа я всего лишь приложение к дивану. И то, что он уходил из ресторана побитой собакой, меня вовсе не разжалобило. Просто рушился его привычный мир, и он хотел вернуть все на прежние места, чтобы по-прежнему было удобно жить.

Далматов вышел из душа с обмотанным вокруг чресл банным полотенцем. У Георгия была сухая, поджарая, довольно красивая фигура. Несмотря на целующиеся друг с другом изнутри щеки, он должен здорово нравиться женщинам… Впрочем, щеки у него не так уж и целуются… Это описание я содрала у Сервантеса только лишь для красоты слога… Они у Георгия просто слегка впалые, если сравнивать, например, со щеками моего мужа…

– Ты чего-то боишься, Настенька? – спросил Далматов, подсаживаясь ко мне на кровать.

Я отметила, что он перешел на «ты», но возражать не стала. Глупо двум полуголым людям обращаться друг к другу на «вы».

– Нет, не боюсь… – тихо отозвалась я. – Я хочу запомнить этот день надолго, а потому ты уж постарайся, пожалуйста, чтобы так и случилось…

– Конечно, все будет, только как ты хочешь, – шепотом пообещал он и увлек меня на свое синее белье.

Его губы, фамильные губы Далматовых, которые казались мне слишком невыразительными, были горячими и сладкими. И не такими уж тонкими… Во всяком случае, мне вполне хватало их толщины. Я подставляла им свои, и поцелуи получались сочными и пряными. А еще губы Георгия шептали мое имя, протягивая в пространстве звук «а». Это долгое «ааааааааааа» будто образовывало над нами арку. Из следующего дивно умноженного «а» возникала новая арка, потом еще и еще одна… Мы с Георгием, переплетясь телами, находились будто под охранным куполом моего имени. Я Нааааааастенька… Мне очень хочется верить, что все сейчас происходящее сакрально важно, поскольку перевернет наши жизни. Да и может ли быть иначе, если у этого мужчины такие ласковые руки, такие манящие губы… Он такой теплый, такой родной, такой мой… хотя с утра ничто этого еще не предвещало.

Возможно, что и Георгий утром не подозревал, что днем будет шептать мне: «Я люблю тебя… я люблю тебя…» И не поверить этим словам сейчас нет никакой возможности, потому что и в моей груди расправляет тугие крылья новое жгучее чувство. Неужели тоже любовь? Но этого же просто не может быть… А почему нет, если я совсем потеряла себя и растворилась в мужчине? Было ли такое ранее? Не помню… Из памяти стерлось все, что случалось со мной до сегодняшнего дня. То, что было раньше, стало ненужным и тесным, как детское платьице, которое теперь может пойти разве что на половую тряпку. И еще уродливым, как лягушачья кожа, которую надо непременно сжечь в очаге. Есть здесь очаг?! Нет! Зато полыхает настоящий чувственный костер! Внутри него мы, я и Георгий, вдвоем… вместе… Все ненужное обгорит и отвалится черной коркой, потом она охладится, станет серой золой, что развеет по сторонам гуляка-ветер… Пожалуй, сейчас я вырезала бы из своих романов все постельные сцены. Какую же чушь я писала… Я не знала, как это бывает на самом деле…

Когда мы уже спокойно лежали рядом на смятом синем белье, Георгий спросил:

– Надеюсь, теперь не станешь отрицать того, что ты – моя женщина?

– Ну… как женщина по своей изначальной сути – возможно… – согласилась я. – Но обычная человеческая жизнь требует от женщины постоянной смены ипостасей. Как любовница, наверно, я – твоя… да… А вот во всем остальном… не уверена… Мы совсем не знаем друг друга…

– Но еще узнаем… И потом… раз подошли физически, в остальном, думаю, легче приспособиться…

– Не уверена…

– Печальный опыт семейной жизни?

– Да, такой же, как у тебя…

Мне далеко не все было понятно в отношениях Георгия и Марины, но сейчас совершенно не хотелось ворочать мозгами. Пусть пока жизнь течет так, как течет. Мне слишком хорошо, и я не стану напрягать себя размышлениями и делать какие-то не очень отрадные выводы.

– Я правду говорил тебе, Настя… – после некоторого молчания произнес Георгий.

– Когда? – лениво спросила я, не надеясь, что услышу что-то достойное внимания. Никакое «когда», кроме благостного «сейчас», меня на самом деле не интересовало.

– Я несколько раз сказал, что… люблю тебя…

Я тут же перестала обводить взглядом завитушку на бордовой панели, которой были облицованы стены. Замерла. Заледенела. Вот зачем он все испортил? Какая еще любовь? Секс с горя! Качественный, согласна, но всего лишь секс. В самый горячечный момент мне, конечно, тоже примерещилось какое-то чувство, расправляющее в груди крылья, ну так на то он, извините, и оргазм, чтобы в отрыве от земных тягот, чудилось всякое разное… Нельзя же принимать это за любовь! Мы ведь взрослые люди!

Георгий между тем продолжил, хотя я его за язык не тянула:

– Я влюбился в тебя сразу, как увидел в мастерской Бо, честное слово… Только ты ни за что б не поверила, если бы я тогда именно это и сказал. Вот потому и родилось «ты – моя женщина», не сентиментально, довольно грубо, но абсолютно правдиво… Теперь-то ты веришь в то, что я на самом деле люблю тебя?

Приподнявшись на локте, я заглянула в лицо мужчине, который говорил мне о любви. Я столько раз описывала любовные объяснения, что, казалось бы, съела на них собаку. Георгий не говорил чего-то особенного, чего я ни читывала бы в книжках авторов своего родного издательства или тех, которые настоящие писатели. Классики то есть. Видимо, сами слова – не главное. Важно, как их сказать…

«Его лицо дышало любовью…» – так писала я в своих романах. Сейчас это выражение показалось мне до отвращения пошлым, плоско примитивным. Лицо Георгия было спокойно и серьезно. Он говорил правду. Это не подлежало никакому сомнению. С таким лицом не врут, не соблазняют, не «дышат любовью», а именно любят. Осознание этого потрясло меня так, что даже пересохли губы. Очень захотелось пить. В меня можно вот так влюбиться? Ни за что? Просто единожды увидев? И не разлюбить врунью, которая «хоронит» живых мужей и скрывает живую дочь? Георгий даже не догадывается, что я не лгу, а сочиняю! Я придумщица! Писательница! Он еще не знает, что я начала писать роман, а он – всего лишь один из персонажей! Характерный герой? Злодей? Герой-любовник? Кто он, Георгий? Я еще не определилась с выводом. А что будет, когда Далматов все узнает? Но ведь узнавать ему вовсе и не обязательно… Я вообще могу сейчас уйти и никогда больше с ним не встречаться, а роман дофантазировать. Мне не привыкать… Или я уже нарушила условное равновесие между правдой и вымыслом? Перешла невидимую грань между фантазией и реальностью? Я внедрилась в свой роман? Просочилась сквозь микроскопические поры? Я уже не я, а женщина Георгия Далматова, которую он любит НИ ЗА ЧТО. Вот моему мужу было за что меня любить: за дочь, за надежный тыл, чистые рубашки, вкусную еду, секс-услуги. Но он давно не любил. Я была для него… С чем бы сравнить… С чем… Ага! Вот! Я – вроде масла на бутерброд с любимым сыром «Король Артур». Если вдруг не будет масла, все равно останется хлеб и сыр – жить можно. Он, мой муж, спокойно проживет без меня, как без масла. А я без него? Кем он был для меня? Просто моим мужчиной, от которого никуда не деться, поскольку нас связывает дочь и штамп в паспорте. Безымянным. Я вдруг сообразила, что давно обращаюсь к нему нейтрально, без имени. Люблю ли его? Пожалуй, тоже давно разлюбила. Я обеспечивала ему тот самый тыл… не более… Я думала, что хочу встряхнуть мужа своими романами с братьями Далматовыми… Ну… встряхнула… И что? Он вроде бы даже пришел в ресторан за меня как-то бороться… Но я уже там поняла, что все напрасно. Мы чужие друг другу люди. Тогда чего ж я хочу?

Я взглянула в глаза Георгия, который продолжал все так же спокойно смотреть на меня, и попросила:

– Повтори эти слова еще раз. Я давно их не слышала…

– Не вопрос… Я люблю тебя…

– Ты меня не знаешь, – опять принялась за свое я.

– Узнаю. Но ты будешь нужна мне любая.

– Ты меня себе придумал.

– Нет. Я ничего не придумываю. Я на самом деле тебя не знаю, но подстроюсь под тебя любую.

– Почему?

– Нипочему… Это решено не мной…

– А кем?

– Не знаю. Богом… Провидением… Судьбой, от которой не уйдешь…

– А я могу уйти?

– Не можешь.

– Ты в этом уверен?

– А ты разве нет?

Я опять вспомнила маршрутку, с которой эта история началась. В тот день я ведь не замышляла поездку в гипермаркет «Всё!». Я вдруг спонтанно собралась и поехала. Думала, что за глотком свободы. Оказалось – на встречу с Георгием, который мне с первого взгляда абсолютно не понравился. Нравится ли он мне сейчас? Пожалуй, да. Очень! Он – мой мужчина!

Глава 5

Я только что отстучала на клаве «Глава 5», но она будет последней. Сегодня я бросаю писать навсегда! На что он нужен, роман века, если у меня появился любимый мужчина? Это куда лучше всемирной славы и больших гонораров! Думаю, что и знаменитая Ольга Рябышева перестала бы мелькать в телевизоре, если б у нее был любимый мужчина!

Удивляетесь, что я так скоро начала называть Георгия любимым? Как-то так вышло, что он им стал… Сама не знаю как… Родным… Да, такое вот определение я применяю к малознакомому человеку. Но, пожалуй, и я к нему, любому, сумею подстроиться. Буду потихоньку узнавать черты его характера, возможно, по какому-нибудь поводу примусь негодовать, злиться или возмущаться, но это не отменит главного – он стал РОДНЫМ!!! У его кожи потрясающий запах, который мне не с чем сравнить. Я могу спать, уткнувшись носом ему в шею. С мужем мы всегда спали под разными одеялами, чтобы не беспокоить друг друга. Рядом с Георгием никакого беспокойства нет. Вернее, не так! Любое беспокойство приятно и даже желанно. Он может посреди ночи вдруг взять да и притянуть меня к себе. Я обязательно просыпаюсь, но мгновенно снова засыпаю в его объятиях еще слаще. Да, он был прав с самого начала. Я – его женщина. Думаю, права и я: он – мой мужчина.

Хотите знать, где мы проводим ночи? Впрочем, «ночи» – звучит чересчур солидно, будто мы вместе уже не меньше месяца. Меньше! Число наших ночей равняется трем! Все их мы провели в стоматологии «Гарда»! В той самой бордовой комнате! Да, вот так… Другого жилища пока нет. Домой я, конечно, возвращалась за кое-какими вещами. Следов пребывания там мужа не обнаружила. Наверно, живет у своих родителей. В общем, мне не хочется думать ни о нем, ни о его родителях, ни о нашей квартире, где диван так и стоит раскинутым на полкомнаты. На диване – гнездо из одеяла и подушек, которое я покинула. Свой ноутбук я, конечно, забрала первым. Сроднилась с ним как-то. Пригодится. Интернет, электронная почта, то да се… А писанине – конец!!! Я готова расторгнуть договор с издательством в одностороннем порядке и покрыть все судебные издержки. Мне как раз выплатили роялти за переиздание сразу трех книг, так что кое-какие деньги есть. В случае нехватки займу. Никаких романов писать больше не хочу. Со мной в жизни случился самый настоящий роман. Не чета придуманным.

Георгий несколько раз начинал разговор о том, что они с Мариной уже почти развелись, но я всякий раз закрываю ему рот рукой, и у него никак не получается договорить. Мне нет дела до его Марины. Он может даже не разводиться с ней. Я ведь не развожусь с мужем, но это ничего не значит. Никакая печать в паспорте не сможет привязать людей друг к другу или, наоборот, разлучить. Это каждый младенец знает.

Чем я занимаюсь? Ну… сейчас конкретно – дописываю пятую главу. А вообще – ничем. Тупым ничегонеделаньем, созерцанием, отдыхом, которого у меня не было уже лет пять, с тех самых пор, как вышла первая моя книжка. Вы в шоке? Человек пять лет пишет, а вы даже фамилии не слыхали? Да, такое, оказывается, бывает. То есть было. Теперь меня больше не интересует издательство «МАРГИТ». Хотите знать, почему оно так называется? Не поверите, но я так и не удосужилась это выяснить. Ага. За все пять лет. Может, аббревиатура какая… Впрочем, мне все равно…

Как поживает Бо? Не знаю. Он тоже даже не предполагает, куда я делась. Мобильник я отключила, а дома меня нет. Конечно, Богдан потом все равно узнает, каково положение дел, но… пусть потом… позже…

Сегодня, кстати, пятница. Помните, я сама назначила на этот день встречу с Мариной в кафе «Осенний блюз»? Не пойду! К чему? Мне не нужны ее деньги. А Бо и так свободен. Даром. Без ее двухсот тысяч. Ну посидит женщина в кафе лишний часик, позвонит мне несколько раз на мобилу, пораздражается немного, да и уберется восвояси вместе с целехонькими двумястами тысячами. Всем хорошо. И объясняться не надо. А что до Георгия… Марина же мне четко сказала, что никогда не простит его за то, что он спал с другой женщиной. Теперь количество женщин, с которыми он спал, удвоилось. Хотя вполне возможно, что их число равно десяти или двадцати… В отличие от Марины, мне до этого нет никакого дела. Все, что было до меня, – абсолютно неинтересно.

Так что вот… Конец, значит, пятой главы и всего романа. Тем более что линия Георгия из второстепенной сделалась главной! Не переписывать же все заново! Впрочем, может, когда-нибудь и перепишу. К примеру, на пенсии!:)))

КОНЕЦ

КОНЕЦ

КОНЕЦ

конец

конец

конец

конец

конец

:)

Продолжение Главы 5

Черт! Черт! Черт! Я до пенсии не доживу! Я вообще не хочу жить! Я, конечно, писала выше, что люблю расковыривать раны и упиваться болью, но, конечно же, не своей, а придуманных героев! И особую драматургию в страданиях, безусловно, нахожу, только не в собственных! Я вовсе не хочу страдать, а ведь приходится! Вот, оказывается, как тяжка жизнь литературных героев!

А как красиво все у нас начиналось! «Ты – моя женщина!» «Он – мой мужчина!» Да, мы с Далматовым-старшим очень подходим друг другу в постели. С этим не поспоришь! Но то, что я узнала…

Это ни в какие рамки…

Ни в какие ворота…

В общем, лучше рассказать все по порядку!

Изобразив последний смайлик под словом «конец», набранным самым мелким шрифтом № 8, я загнала во флэшку незаконченный роман, надела наушники и принялась слушать музыку. Я люблю хоры. Всех сортов. Начиная от хоров православных монастырей и заканчивая хором еврейских мальчиков. В промежутке между ними и Кубанский казачий хор, и хор МВД, и хор капеллы Санкт-Петербурга. Есть еще и другие. У меня в компе целая коллекция хоровой музыки. Слушать я люблю лежа, полностью отрешившись от действительности, для чего гляжу только в потолок, которого на самом деле не вижу. В такие моменты я будто выхожу в астрал. Мое тело вибрирует и, наверно, испускает какие-то корпускулы, что позволяет мне стать воздушно-легкой и приподняться над действительностью. Ничего лучше этого состояния я не знаю. То есть до сего момента, в который я это пишу, мне казалось, будто кое-что получше все же есть, например, объятия Георгия. Сейчас я понимаю, что его объятия – лишь игра, красивые слова – блеф, а я – самая наивная дура из дур!

В общем, когда все корпускулы вернулись на место, то есть я очнулась от последнего канона мужского хора Сретенского монастыря, рядом со мной, на постели, обнаружилась записка от Георгия: «Видел, как паришь под музыку. Тревожить не стал. Мне нужно отлучиться на пару часов. Привезу твою любимую хурму».

Да, это так. Я люблю хурму. Особенно давленую и разваливающуюся на куски – то есть спелую. Ярко-оранжевую, истекающую густым янтарным соком или коричневую шоколадницу. Для меня это самое лучшее лакомство. Мне нравится вгрызаться в ее сладкую желеобразную мякоть, пачкая, как ребенок, щеки, руки… и улыбаясь… Я всегда улыбаюсь, когда ем хурму. Георгию посчастливилось увидеть, с каким урчанием я поглощаю сии плоды. Он хохотал надо мной в голос и сказал, что в самом скором времени купит мне сразу килограмма два, поскольку наблюдать за тем, как я ем хурму, интереснее, чем за цирковым аттракционом.

Сегодня Георгий с утра вел прием в своем кабинете и должен был работать до трех дня, после чего мы собирались пообедать в каком-нибудь ресторане. Я посмотрела на часы. Была всего лишь половина второго. Что ж за дело оторвало его от приема больных и от обеда в ресторане? Впрочем, частная стоматология на то и частная, что ее хозяин – сам себе господин. Захотел – сократил время приема, захотел – увеличил. Покупка хурмы – тоже дело хорошее. Надеюсь, в ресторан Георгий меня все-таки свезет, не забудет, что в холодильнике нет ничего, кроме сыра и двух яиц.

Я уже собралась снова завалиться на бордовое покрывало, чтобы слушать свои любимые хоры дальше, как раздались переливы дверного звонка. Наверно, в стоматологию рвался какой-нибудь больной, прочитавший на табличке, что прием сегодня до трех. Я не собиралась никому открывать дверь, но почему-то наушники не надевала. Зачем-то ждала, когда звонок стихнет. Он не стихал. Более того, становился все настойчивее и настойчивее. Я решила поговорить с больным. Чем ломиться сюда, ему лучше поискать другую стоматологию.

Когда я открыла дверь, в ее проеме оказалась Злата. Да-да, та самая Маринина подруга, которая, как недавно выяснилось, вовсе не бывшая, а самая что ни на есть настоящая. Разговоры с ней в мои планы не входили.

– Георгий Аркадьевич сегодня больше не принимает, – быстро сказала я и попыталась захлопнуть дверь, но не тут-то было.

Злата ответила:

– А я не к нему. Я к вам.

– Ко мне? – удивилась я.

– Именно, – подтвердила женщина. – Разрешите пройти?

Поскольку это был не разбойник с большой дороги, а Злата, я посторонилась, пропуская ее в маленький коридорчик. Даже если она вдруг начнет мне угрожать за то, что я посмела покуситься на ее мужчину, до драки, думаю, дело не дойдет. Далматов не стал бы общаться с неадекватной женщиной.

Я не повела ее в комнату, которую правильнее всего было бы называть спальней, а усадила в кресло прямо в холле, где пациенты дожидались приема. Сама села напротив. Нас разделял круглый столик со стеклянной столешницей, на которой красивым веером лежали глянцевые журналы.

– Я вас слушаю, – произнесла я и неконтролируемо вздохнула. Нет ничего хуже, чем объясняться с бывшей любовницей своего мужчины.

– И это правильно, – согласилась со мной Злата. – Вы должны знать, что вас используют.

– Кто? Уж не Георгий ли Аркадьич, местный стоматолог?

– Он самый.

– И каким же образом?

– Скажите, не предлагал ли вам Далматов руку и сердце? – вопросом на вопрос ответила Злата.

Я внимательно посмотрела на женщину. К чему это она ведет? Злате Георгий никак не мог предлагать ничего подобного, а потому с ее стороны очень глупо сейчас взять да и заявить, что он зовет замуж всех.

– Нет, не предлагал, – решила соврать я. Я даже прикинулась бы какой-нибудь стоматологической медсестрой, но мой легкий шелковый халатик и голые ноги в шлепанцах с опушкой, которые Георгий купил мне не далее как вчера, выдавали правду о природе наших взаимоотношений.

– Значит, предложит, – заявила Злата.

– Откуда знаете?

– Понимаете, через полтора года, даже уже, пожалуй, чуть меньше, истекает срок, к которому у Далматова должен непременно родиться ребенок. Жена Георгия родить не может, а потому ему срочно нужна женщина, способная на это.

Я открыла рот так широко и надолго, что в нем вполне успела бы свить гнездо какая-нибудь птица.

Так далеко мои планы не простирались. О том, чтобы развестись с мужем и принять предложение Георгия, признаюсь, я подумывала, но ребенок? Зачем он нужен? Мы оба уже не юные, одна дочь у меня есть. Не хватало рожать еще кого-то, чтоб к его двадцатилетию я была бы уже глубокой пенсионеркой! Да и вообще… при чем здесь ребенок? Я наконец несколько прикрыла рот и прямо так и спросила Злату:

– При чем тут ребенок?

– При том, что он нужен Георгию для получения наследства.

Как вы знаете, о наследстве, которое могут получить братья Далматовы, я уже и сама подумывала, когда они, да еще и Марина, заявили мне о круто изменившихся обстоятельствах.

– То есть вы хотите сказать, что у Далматовых умер какой-то богатенький родственник? – решила уточнить я.

– У Георгия и Богдана умер отец, но давно. А завещание составлено так, что наследство получит тот из братьев, у которого родится ребенок, чтобы можно было его, это самое наследство, передавать дальше. И указан срок, до которого братьям есть смысл… извините… рожать. Если ребенок не появится через полтора года, наследство отойдет какому-то музею.

– Странно… какой-то срок… – произнесла я. – Разве можно назначать срок для рождения ребенка…

– Мне тоже странно, но, говорят, Аркадий Петрович Далматов вообще был особенным и непредсказуемым человеком.

– Простите, но откуда про наследство известно вам? Георгий сказал?

– Нет, я узнала об этом от его жены. Вы хотя бы в курсе, что Георгий женат? – Злата посмотрела на меня с жалостью, и мне очень захотелось сказать ей, что я даже знаю, кто она такая. Говорить об этом я, конечно, не стала, но уже довольно зло спросила:

– Простите, а какое отношение к Георгию и его наследству имеете вы? И какого черта явились мне обо всем этом рассказывать?

Я уже видела, как выглядит Злата в состоянии смятения, но сейчас она ответила мне, сохраняя абсолютное спокойствие:

– Я имею самое прямое отношение, поскольку у меня будет ребенок от Георгия. Я хотела ему об этом сообщить еще вчера, но увидела, как вы выходите с ним из стоматологии почти в обнимку, и… не смогла… Расстроилась очень, не буду скрывать. Сегодня все же решила поставить Далматова в известность о том, что он скоро станет отцом. Но когда я вышла из автобуса, он как раз садился в свою машину. Не успела я… Георгий уехал… Но мне подумалось, что на его территории могли остаться вы. И, как видите, не ошиблась.

Я, постаравшись отключиться от эмоций и выдержать тот же спокойный тон, что и у бывшей любовницы Далматова, пораскинула мозгами и после некоторого молчание выдала:

– То есть вы хотите сказать, что, как только Георгий узнает о вашей беременности, тут же турнет меня в шею?

– Скорее всего. Он очень хочет получить наследство. Именно поэтому делал все возможное, чтобы Бо не женился как можно дольше.

– А Бо, выходит, наследства не хочет? Бессребреник такой, да?

– А Бо о наследстве не знает… то есть не знал до недавнего времени.

– Это почему же?

– А потому что, когда отец умер, Богдан лежал в больнице. Ему делали серьезную операцию, и он не присутствовал даже на похоронах.

– Допустим. Георгий скрыл завещание, но само наследство он ведь скрыть не в состоянии. Бо наверняка знает о ценностях, которые были у отца, и не может на них не претендовать.

– Понимаете, наследство Аркадия Петровича состоит всего из одной вещи, но очень дорогой. Он приобрел ее почти перед самой смертью и показать успел только Георгию.

– И что это за вещь? Можно полюбопытствовать?

– Конечно. Я скажу, и вы сразу поймете, как много она значит для Георгия, поскольку наверняка видели его коллекцию. Так вот! Это старинная шпага с золотой гардой, украшенной драгоценными камнями.

Да, я сразу поняла, что она может значить для Георгия. Далматов-старший любил свою коллекцию. У него горели глаза, когда он о ней рассказывал. Вплоть до этой минуты я была уверена, что больше своих клинков он любит все-таки меня. Выходит, его слова, взгляды и поцелуи – ложь? Неужели я, инженер человеческих душ, купилась, что называется, всего за рубль двадцать? Но… как он мог заставить меня родить ребенка, если я этого делать не собиралась? Хотя… может, и засобиралась бы, раз уж влюбилась… Я машинально схватилась рукой за живот, поскольку вдруг сообразила, что мы не предохранялись… Мне даже на ум ничего такого не приходило… В тридцать шесть лет я почему-то казалась себе уже пожилой теткой, внутри которой, в принципе, ничего завестись не могло… Впрочем, не надо паниковать… Да и вообще, пора спуститься с небес на землю! Мы с Георгием вместе несколько дней, а я своим воспаленным писательским воображением уже нарисовала картину вечной неземной любви. А ларчик просто открывался… Человеку нужен ребенок для получения драгоценной шпаги. Ради этой цели Георгий даже обманывал брата и манипулировал им, расстраивая его личную жизнь. Что уж тут сожалеть о какой-то пожилой тридцатишестилетней тетке… ничем не выдающейся… обыкновенной… Выносила бы нужного ребенка, а потом… Что же потом? А то – пырнуть ее все той же драгоценной шпагой… Впрочем, Георгий Аркадьевич придумал бы что-нибудь поизощренней, чтобы и меня нейтрализовать, и в тюрьму не сесть. Залечил бы мне, например, зуб до смерти! С него станется!

– Вижу, вы призадумались, – донеслись до меня слова Златы.

– Призадумаешься тут… – совсем севшим голосом произнесла я, а потом вдруг в мозгу просветлело. Да мало ли что способна придумать влюбленная женщина, которую бросили ради другой. Видимо, игра ума отразилась на моем лице, потому что Злата вдруг расстегнула сумочку и вытащила из нее карту беременной женщины.

– Вот, можете удостовериться в том, что я говорю правду, – сказала она, – я сама узнала об этом только на прошлой неделе. Срок небольшой, но женщины ведь вынашивают детей всего девять месяцев, а не полтора года. Так что мы с Георгием успеем… Вы понимает меня? Он получит и ребенка, и шпагу.

– Но Георгий же не любит вас… – только и сумела выдавить я.

– Этого вы знать не можете! – На данном программном заявлении Злата решила закончить разговор, встала и гордо покинула стоматологию. Я продолжала сидеть в кресле, стыдливо пряча ноги под столик. Почему-то малиновую опушку тапочек я сейчас особенно не хотела видеть. В ней было что-то до щемления в груди домашнее, беззащитное. Возможно, когда я вытащу ноги из-под столика, вместо веселых, подрагивающих при каждом шаге пушинок на тапочках окажется лишь квелая, увядшая трава… Вот уже и дымчато-розовый халатик заметно поблек, перестал шелковисто блестеть. В этом зубном кабинете с неуместным для такого заведения названием «Гарда» все зыбко и обманно. Здесь даже воздух тлетворен. Я задыхаюсь… Щеки горят… Надо быстрей бежать отсюда, пока совсем не потемнело в глазах.

Глава 6

Да, я нахожусь в своей квартире и продолжаю писать роман. О женщине с разбитым сердцем, то есть о себе. Сколько раз я описывала переживания обманутых жен и любовниц, но, разумеется, не могла даже предположить, насколько правдиво это у меня получается. Теперь все мои книжки мне же кажутся ложью, ложью, ЛОЖЬЮ!!! То, что гнездится внутри меня, не поддается никакому описанию. Будто какое-то мерзкое животное без устали вгрызается во внутренности. Я ощущаю почти физическую боль. Постоянную: то дергающую, то нудно сосущую. Вот видите, я пытаюсь описать это с беспристрастностью ученого, который ставит опыт на собственной персоне. Любовный вирус, который я внедрила в свой организм, ведет разрушительную работу. Я ни в чем не виню Георгия. Я сама захотела любви и бросилась в новые отношения, как с обрыва, даже не удосужившись проверить, есть ли под этим обрывом вода, которая хоть как-то может спасти при падении. Я все же умею плавать. Но под моим обрывом оказались лишь злые острые камни.

Вы спросите: разве можно так сильно влюбиться за каких-нибудь несколько дней? Отвечу: нет ничего невозможного, если этого сильно пожелать. Мне же так хотелось воспарить над своей прежней жизнью – над коконом из одеяла, над горой написанных мною и никому особенно не нужных романов, над крашеным песцом, над равнодушием мужа, – что я могла бы поверить даже настоящей Синей Бороде, а не то что расчетливому Георгию Далматову. И потом, кто может определить точно, сколько времени надо, чтобы влюбиться, полюбить… Да и где та грань перехода влюбленности в любовь? О том, что есть первое, а что второе, часто дискутируют в Интернете. Мнения самые разные. Какие-то я мысленно поддерживала, другие брала под сомнение. Теперь я четко знаю одно: по части любовных переживаний у каждого свое мерило, чужим аршином ничего не измерить, чужим мозгом не просчитать. Именно потому, несмотря на все, я могу твердо сказать: я люблю Георгия Далматова, но задавлю чувство к нему в себе, чего бы мне это ни стоило!

А еще я могу отомстить! Вот возьму и выйду замуж за Богдана Далматова. Конечно, у Златы уже есть карта беременной женщины, а у меня пока нет, но ее ведь можно заработать. Пыльное ложе Вадькиной одалиски всегда к моим услугам. Впрочем, Бо наверняка может мне предложить и что-нибудь более симпатичное. И тогда новая интрига украсит мой роман! Да, но что потом делать с Бо? Я же не люблю его… Да, ну и что? Разве Георгий задумывался о моей судьбе, когда шел на свой дьявольский обман? Вот и я не буду задумываться! Я лишу старшего Далматова драгоценной шпаги! А Бо, возможно, и полюблю, как отца моего нового ребенка. Ребенка? А что? Это сейчас я его не хочу, а когда он начнет шевелиться в моем животе – все, мы сделаемся единым целым и неразделимым. Рожавшей женщине ли того не знать!

Когда я уже совсем вознамерилась включить мобильник и позвонить Бо, в голове у меня вдруг птицами забились вопросы:

1. Каким образом Марина узнала о завещании?

2. Зачем рассказала о нем Злате? О чем они договорились?

3. Не являюсь ли я безмозглой пешкой в чужой игре за наследство?

Однако телефон не стал ждать, пока я в собственном мозгу «разложу по файлам» все возникающие вопросы, а разразился все той же композицией «Битлз». Разумеется, звонил Георгий. С ним все же надо было объясниться.

– Настя!! Что случилось?! Куда ты делась?! – прокричал он так громко, что мне пришлось даже слегка отодвинуть трубку от уха.

Я решила не тянуть кота за хвост и сразу спросила:

– Про ребенка и драгоценную шпагу – правда?

Некоторое время трубка молчала, а потом голос Георгия произнес:

– Это не совсем так, как ты наверняка подумала, но… правда…

– Что мне и надо было узнать. Прощай, милый! – заявила я и тут же внесла номер телефона Далматова-старшего в черный список. Теперь Георгий нежелательный абонент. Персона нон грата для моего мобильного.

Сразу после этого раззвонился стационарный телефон. Поскольку Георгий его номера не знал, я сняла трубку и произнесла стандартное «алло». Честно говоря, я надеялась, что звонит муж, с которым тоже надо было наконец решить насущные вопросы. Но беседовать со мной никто не захотел, трубка запищала зуммером. Я взялась за мобильник, чтобы позвонить мужу, раз уж его вспомнила, но тут послышался скрежет ключа в замке входной двери. Ни у кого, кроме мужа и, разумеется, Люки, ключей от нашей квартиры не было. Поскольку дочь не могла сорваться домой в середине учебного года, сейчас должен явиться муж. Он и явился. Видимо, звонил с лестничной клетки.

Он прошел в комнату в уличных башмаках, чего за ним никогда не водилось, а потому выдавало душевный раздрай.

– Я хотел взять кое-какие вещи, – проговорил муж, – но могу и не брать.

Я не очень поняла, что он имел в виду, а потому решила начать подробный допрос:

– Ты звонил на стационар?

– Да.

– Зачем звонил, если уже был на пороге?

– Сам не знаю… Так… Думал, уйду, если ты вдруг дома. Но вот не ушел…

– Что означало это «могу и не брать»? Мне твои вещи не нужны. Да и вообще, квартира общая, ты в ней такой же хозяин, как и я.

– Я имел в виду… ну… словом, может быть, ты уже… нагулялась… и я тогда могу остаться…

Муж, который всегда поглядывал на меня свысока, сейчас словно сжался и уменьшился в размерах. Не могу сказать, что это мне понравилось, хотя и было прямым следствием моих же действий. Мужчина ни при каких обстоятельствах не должен сжиматься и выглядеть поверженным.

– То есть ты согласен все вернуть на круги своя? – уточнила я.

– Да, – односложно ответил он и по-прежнему жалко кивнул.

– И готов мне все простить?

– Ну… в общем… да… ты ведь неправильно истолковала мое невмешательство в твою жизнь. Мне казалось, что тебе так лучше. Я действительно никогда не мешал тебе творить…

– Скажи еще, что специально создавал для меня особую рабочую обстановку! – перебила его я.

– Ну да… Мне казалось, что мы приспособились друг к другу, что у нас полная гармония…

Я сатанински расхохоталась и взревела:

– Ну ты даешь! Я тебя обслуживала, ты мной пользовался и ничем в моей жизни не интересовался, а теперь хочешь преподнести это как гармонию!

Муж отмахнулся от меня, как от обезумевшей пчелы.

– Анастасия, брось истерить! – достаточно твердо произнес он, что мне понравилось. Мужчина не должен сдаваться женщине. – После восемнадцати лет совместной жизни невозможно гореть, как в медовый месяц, неужели ты этого не понимаешь?!

– Знаешь, Осипчук, даже друзья, с которыми знаком с самой песочницы и куличиков, интересуются жизнью друг друга. Ты, мой муж, не желал знать обо мне ничего! Тебе хотелось только, чтобы в доме всегда была еда, чистое белье и женщина в постели, готовая к исполнению супружеского долга, разве не так?!

– А ты! Ты разве интересовалась мной? Моими интересами? Моими желаниями? Ты жила только внутри своих идиотских романов!

– Вот как! Идиотских! А люди, между прочим, читают и хвалят!

– Кто? Что-то я не видел ни твоих книжек на прилавках, ни твоих читателей! Но, заметь, я не мешал тебе делать то, что ты хочешь!

– Да! Не мешал! Кто бы спорил! Не мешал, потому что тебе было так удобно! Я при деле и к тебе не лезу! Мой интерес тебе вовсе и не был нужен! Ты сознательно уклонялся от разговоров со мной, когда бы и о чем бы я их ни заводила! Ты всегда был не в духе или усталым, или желал посмотреть футбол по ящику! Мы уже сто лет никуда вместе не ходили! Ты от всего отказываешься!

– Мне не двадцать лет, чтобы таскаться по гостям, выставкам, киношкам и концертам! Я все уже видел! Меня ничем не удивить! Мне скучны застольные разговоры! У меня тяжелая работа, и я желаю отдохнуть от нее, именно так, как хочу сам, а не так, как нравится тебе! Понятно, что ты сидишь в четырех стенах, а потому мечтаешь вырваться из дома, а я целыми днями на работе, и мне хочется домашнего тепла, домашней еды и женщины, которая, как ты выражаешься, готова к исполнению супружеского долга! Я не вижу в этом ничего плохого! Люди и женятся для того, чтобы иметь надежный тыл!

– А для чего женщины выходят замуж, ты не знаешь? Неужели только для того, чтобы обеспечивать мужчинам надежный тыл? А кто нам, женщинам, хоть что-нибудь обеспечит?! Нам не надо тыла?

– Да я же тебя обеспечиваю! Ты можешь вообще не работать! Тебя никто не заставляет писать романы!

Я, сорвавшись с места, приволокла из коридора своего крашеного песца, сунула мужу в нос и проревела:

– Значит, ты меня обеспечиваешь?! Ты считаешь, что ВОТ ЭТО… – Я намеренно выделила голосом данное словосочетание. – …нормальная одежда для женщины?! Да в таких драных песцах… – Я тут же вспомнила маршрутку, в которой впервые увидела Георгия со Златой. – …Мужчины ходят! А стоило мне купить себе нормальное пальто, сапоги и сумку, у нас тут же не хватило на унитаз! В туалете до сих пор стоит ведро с ковшиком!!!

– Но ты же сидишь дома!!! Зачем тебе сапоги на таких шпильках?! Чтобы ногу сломать по дороге в магазин?!

– Что и требовалось доказать… – уже еле слышно проговорила я. Мой муж ничего не хотел понимать… Мне резко расхотелось размахивать перед его носом песцом. Я бросила его на диван, пристроилась рядом, а потом вдруг меня осенило, и я спросила совершенно невпопад:

– Скажи, пожалуйста, у тебя есть любовница?

Поскольку вопрос был не в контексте, а потому неожиданным, муж не успел соорудить на лице подобающего выражения и так нетвердо ответил «Нет», что я тут же утвердилась во мнении: она у него есть. Все же не может человек жить без эмоций и страстей. И если дома у тебя стоячее болото, просто необходимо хоть как-то разряжаться на стороне. Дополнительные порции адреналина, наверно, впрыскиваются, когда приходится скрываться от жены и окружающих, встречаться впопыхах, торопясь, все время поглядывая на часы. В таких условиях даже самые пресные ласки другой женщины кажутся жаркими и сладкими. Может быть, кстати, я так сразу увлеклась Георгием именно потому, что дома меня давно не баловали ни любовными признаниями, ни страстными объятиями. Выполнение супружеского долга, как ни крути, и есть выполнение долга: раз-два – и крепкий здоровый мужской сон.

– Я отпускаю тебя к ней, – произнесла наконец я, а муж, нервно дернувшись, крикнул:

– Да к кому к ней-то?!!

Он теперь мог кричать, выходить из себя, приводить самые веские доказательства свой верности, но изменить этим хоть что-то был уже не в силах.

– Значит, так, – решила подытожить я, – на самом деле меня совершенно не тревожит, есть у тебя любовница или нет. Мы разводимся, а потому прошу найти время для этой процедуры. Я-то всегда готова, поскольку все равно сижу в четырех стенах, которые ты только что поминал. Разменом квартиры тоже доверяю заняться тебе. Ты ж у нас хорошо зарабатывающий мужчина, а потому предлагаю поменять нашу двухкомнатную на две однушки в разных районах. В крайнем случае, можно мне однушку, а тебе комнату, ежели вдруг не хватит на две квартиры, как не хватает на сливной бачок. А пока можешь, если хочешь, жить здесь. Только больше не рассчитывай ни на какой тыл после работы. Ты сам по себе, я тоже. Не нравится здесь, возвращайся туда, откуда пришел… Хоть к родителям, хоть к любовнице. Мне все равно. Я больше не люблю тебя…

– То есть ты собираешься замуж за того хмыря, с которым я вас застукал в ресторане?

– Нет, за другого! Представь, до меня тьма охотников!

– И это окончательное твое слово? Ни о чем не пожалеешь?

– Окончательное! Не пожалею! Хуже, чем мое житье с тобой последние годы, ничего уже не может быть!

– А как же Люка?

– А что Люка?! Она взрослая девочка, живет отдельно и, думаю, после этой свободы от чрезмерной родительской опеки уже никогда не захочет жить с нами.

– А если захочет? – продолжал сопротивляться мой муж. – Если ей негде будет жить?

– Тогда я перееду к маме, а дочери отдам свою однушку, которую ты мне выменяешь!

– Но как мы ей скажем… – Муж замялся.

– О разводе? – продолжила за него я. – Запросто! Скажем как есть: любовь прошла, завяли помидоры. Она все поймет. Повторюсь, что Люка уже взрослая девочка. Не удивлюсь, если она сама живет с каким-нибудь бойфрендом. У них сейчас это быстро.

– С каким еще бойфрендом?! – возмутился мой бывший мужчина. – Ей всего семнадцать!

– И что?! Ты забыл, что я родила ее в девятнадцать! Вот правильно нам все говорили, что не надо так рано жениться! Поэтому пусть Люка живет с кем хочет, а замуж выходит как можно позже. Не надо ей повторять мою судьбу!

Тот, кто пока еще оставался моим мужем де-юре, всплеснул руками и прокричал:

– Нет, вы только посмотрите на нее! Можно подумать, что я ее так тиранил все восемнадцать лет семейной жизни, что уж дочери она подобного не желает! Это ж надо до такого договориться! Неужели ничего хорошего у нас не было?! Неужели я до такой степени тебе отвратителен?!

Мне стало стыдно, но совсем немножко. Я не была счастлива в браке. Юное пылкое чувство очень быстро поблекло, как постиранные десятки раз пеленки и распашонки скоро родившейся Люки. Мы с мужем жили для дочери, а все остальное отошло на второй план. Наверно, зря я качу на него бочку. Сама ведь тоже виновата. Только чужие ошибки всегда виднее.

– Знаешь, Миша… – Я вдруг сообразила, что впервые за приличный промежуток времени назвала мужа по имени. – Ты прости меня… Конечно, мы оба виноваты в том, что наша совместная жизнь превратилось в нечто до того серое и нудное, что продолжать ее я больше не хочу. Думаю, что и ты найдешь лучшую долю. Одиноких женщин в нашем городе – хоть пруд пруди.

Я поднялась с дивана, не глядя на него, прошла на кухню и закрыла за собой дверь. Как всегда на нервной почве, мне очень захотелось пить. Я все сказала мужу. Пусть сам решает, что ему делать. Когда выпила полчашки холодного чая, услышала, как хлопнула входная дверь. Муж ушел. Я вздрогнула и пролила остатки чая на юбку от своего единственного приличного костюма. Прощай, прошлая жизнь? Прощайте приличные старые костюмы? Неужели ничего во мне так и не екнет? Ведь на самом деле муж не сделал мне ничего плохого. А хорошего? Тоже, пожалуй, не сделал. Просто жил рядом.

Я еще немного посидела на мягком кухонном диванчике, но, так и не дождавшись, когда внутри меня что-то екнет, тяжело вздохнула и отправилась в ванную, чтобы застирать чайное пятно на юбке. Может, отойдет…

Прямо против двери в ванную у нас висит зеркало. Из него на меня глянула сильно озабоченная женщина с размазанной по щеке помадой. И когда успела? Интересно, муж видел меня с этой помадной полосой, перечеркивающей щеку до самого уха, или без нее? Если с ней, то наверняка решил, что легко найдет мне замену без всяких полос на щеках. Впрочем, похоже, ему и искать не надо. Вот интересно, как выглядит его любовница… Как он выбирал? Похожую на меня или, наоборот, от противного – блондинку? Впрочем, какая разница… Кто же теперь выберет меня? Хотя… меня тоже уже выбрали! Богдан Аркадьевич Далматов сделал мне предложение. Он, правда, четыре дня меня не видел, но, надеюсь, не переменил своих намерений. Недолгая разлука только укрепляет чувства.

Я стерла полотенцем коричневую полосу на щеке и уставилась на свое отражение в зеркале. Написав, наверно, большую часть романа, я так и не дала портрета одной из главных героинь! Непорядок. Какая же я? Брюнетка, как уже докладывала. Волосы у меня не густые, но пышные, а потому я никогда не заморачиваюсь с укладкой. Вымыла волосы, расчесала – вот и весь уход. Высохнув, они лежат пушистой шапкой. Зато если уж надену капюшон с оторочкой из своего черного песца – все! Никакими силами волосы обратно не поднимешь. Они воздух любят!

Морщин у меня, можно сказать, нет совсем. Появляется одна слева от губ, когда улыбаюсь, но тут же исчезает, стоит перестать улыбаться. Глаза неопределенного цвета. Серые, но со всякими вкраплениями, а потому я с одинаковым успехом могу носить одежду любого цвета. К моим глазам все подходит. Но я, как уже говорила, не ношу цветную. Я люблю черный цвет.

Так. Теперь губы… Какие же они у меня… Обыкновенные… Как у среднестатистической женщины. Совершенно нечего описывать. Выйдешь на улицу – кругом такие же губы, у всякой встречной-поперечной. Нос тоже среднестатистический, хотя в профиль почти греческий, прямой, от папы. От мамы мне достался нос в фас, несколько расплывчатой формы и слегка вздернутый, что никак не нарушает профильной античности. Да, такой вот дуализм…

Красивой меня назвать нельзя, это я знаю точно. Некрасивой – тоже. Я на любителя. Вот написала, а теперь думаю: на любителя чего? На что западают мужчины? Допустим, Георгий запал на то, что я еще способна родить ему ребенка, и к тому же имею мозги, в отличие от молоденьких пустоголовых красоток. Если уж любить не за что, так хоть поговорить будет о чем, глядя, как дитя спит, а драгоценная шпага украшает коллекцию. А Бо? Он ведь еще не знал о наследстве, когда со мной познакомился. Что его привлекло? Я же видела, что понравилась брату Георгия сразу…

Сколько я ни вглядывалась в свое лицо, так этого и не поняла. Может быть, все дело в том, что я в тот момент очень хотела понравиться Богдану… Наверное, испускала какие-то флюиды, эманации, и он запутался в них, словно в раскинутых сетях… Бедный молодой человек! Я намереваюсь опутывать его своими флюидами и дальше! Я должна все выяснить до конца. Если уж не устрою свою судьбу, так хоть допишу роман, в котором родные братья схлестнутся на почве наследства. Очень интересно, что победит: драгоценная шпага или любовь?

Глава 7

Я сама позвонила Бо.

– Ну наконец-то! – вскричал он. – Я уже и не рассчитывал тебя увидеть. Куда ты пропала-то?! Наверно, рассердилась, что я так напился, да? Совершенно, не помню, как оказался в мастерской. Я тебя, случаем, ничем не обидел?

Я рассмеялась и ответила:

– Ничем, если не считать того, что мне пришлось тащить тебя в вашу мансарду на себе. Думала, ноги протяну. А ты часто так надираешься? Вроде водки не пил…

– Просто я накануне вообще не спал ночь. Ко мне завалился Васька Сидоров… ну тот, примитивист… У него несчастная любовь, и он изливал душу до самого утра, пока не рухнул прямо на пол кухни. Тоже пришлось на себе тащить его на диван… Потом надо было ехать по делам… В общем, не получилось даже на часик прилечь, вот меня и свалило… Прости великодушно!

– Ладно, проехали, – отрезала я, поскольку меня интересовало совершенно другое, а ты хоть помнишь, что предлагал мне в кафе «Гаргантюа», или все забыл?

Бо помолчал, а потом ответил:

– Желание жениться на тебе у меня не пропало. Лишь бы ты согласилась… А ты как… согласишься?

– Ты говорил мне еще о свалившемся на тебя наследстве, – решила сблефовать я, – но как-то не очень четко. Я, признаюсь, мало что поняла. Мне совсем не понравилась связь твоего предложения руки и сердца с получением наследства.

– Я тебе и об этом сказал? – удивился Бо и поторопился добавить. – Но если даже сказал, с тобой это никак не связано… вернее, связано, только не так, как ты думаешь…

– По-моему, ты сам еще не разобрался, что с наследством связано, а что нет. Может быть, мы встретимся, и ты мне все объяснишь как следует?

– Встретиться с тобой я всегда рад! – восторженно прокричал в трубку Бо. – Когда и где?

– Давай в мастерской, если, конечно, Вадька не пишет там как раз сейчас новую одалиску. Впрочем, можешь предложить свой вариант, я готова его рассмотреть.

– Меня вполне устраивает твой, тем более что мне и ехать никуда не придется. Я как раз в мастерской. Пишу очередной городской пейзаж. Вчера сделал несколько этюдов на реке. Как скоро тебя ждать?

– Ну… думаю, через часик. Приведу себя в порядок и приеду.

– О! Не надо приводить! – вскричал Бо. – Мне гораздо больше нравятся женщины в полном беспорядке! Не тяни время! Приезжай поскорей!

– Ну хорошо! – Я рассмеялась. – Жди через полчаса! А ты пока сформулируй тезисы для доклада о свалившемся на тебя наследстве.

Пейзаж мне понравился. Богдан будто внял моим словам и перестал фотографически копировать действительность. Нашу небольшую речушку по имени Липка он изобразил на закате, а потому даже совершенно голые, без единого листочка, стволы ноябрьских лип, высаженных по ее берегам, выглядели карамельно-сладкими. Представлялось, что, отломив веточку, можно сунуть ее в рот, как леденец. Река спокойно несла за пределы полотна свои тяжелые медовые воды. При этом картина вовсе не казалась приторной, слащавой. Она вышла по-настоящему осенней, вечерней, но осенний вечер был красив, изыскан и сладок.

– Вот это совсем другое дело! – не могла не похвалить я, разглядывая новое творение Бо. – Ты преображаешься прямо на глазах!

– Это все твое влияние! – радостно откликнулся он. – Ты меня вдохновила. Мне многие говорили, что я будто не пишу картины маслом, а фотографирую, но почему-то только тебе я поверил, что это вовсе не достоинство… Наверное, потому, что ты мне помогла увидеть Вадькину одалиску… и я как-то по-иному взглянул на мир… У меня в мозгу будто что-то сдвинулось…

– Все понятно, – прервала его монолог я, поскольку то, что меня сильно томило, не имело никакого отношения к живописи. – Давай вернемся к нашим баранам, то есть к наследству.

– Что тебя так встревожило? Разве это плохо, когда на человека сваливается наследство?

– А оно на тебя точно свалилось?

– Ну… не совсем, но должно…

– Как-то странно ты выражаешься! Наследство, оно или есть, или его нет!

Бо посмотрел на меня с подозрением и произнес:

– Сдается мне, что ты согласишься на мое предложение только в том случае, если я наследство получу, так? Ты это пришла выяснить?

Я вздрогнула. И почему не догадалась посмотреть на происходящее под таким углом? Да я ведь на самом деле похожа на хищницу, которая пришла узнать, удастся ли ей урвать кусок пожирнее… Хорошо, что изворотливый писательский ум тут же помог мне справиться с растерянностью.

– А мне показалось, что ты собрался на мне жениться только потому, что тебе надо получить наследство! – отбрила я. – Похоже, что ты должен для этого немедленно жениться, а тут как раз я подвернулась. Убеди меня, что это не так!

Бо резко выдохнул и так громко крикнул: «Это не так!!!», что закачались висящие на светильнике бумажные ангелы вместе со своими дудками.

– А как?! – не менее громко отозвалась я и снова посмотрела на ангелов. Они отвернулись от меня. Им не хотелось видеть перед собой актрису погорелого театра, писательницу, по-акульи охотившуюся за сюжетом. А я на их месте еще подумала бы, кого осуждать: меня или братьев Далматовых.

– Я, конечно, плохо помню, в каком порядке наш с тобой разговор развивался в кафе… Но мне кажется, я сначала сделал тебе предложение, а потом уже узнал о наследстве… Помнишь, я выходил, с женщиной… Она мне об этом сообщила…

– На самом деле все происходило с точностью до наоборот! Ты действительно куда-то выходил с женщиной, вернулся с диким блеском в глазах, сделал мне предложение и тут же потерял контроль над собой!

– Да? Возможно… Не помню… Но… я, наверно, еще долго не посмел бы позвать тебя замуж, если б не это наследство… Надо же что-то предложить женщине… А мне было нечего… Я художник от слова «худо», мои картины не покупают, я часто живу на средства брата… А тут вдруг могут привалить хорошие деньги…

– И в чем же состоит наследство? – спросила я, красиво разыгрывая полное неведение.

– Это драгоценная шпага.

– Шпага? То есть холодное оружие? – переспросила я, чтобы потянуть время. После разговора со Златой эта наследная шпага второй раз пронзила мое сердце. Георгий коллекционер, а все коллекционеры слегка (а может, и сильно) ненормальные. Конечно, он готов пойти на все, чтобы заполучить новый экземпляр для своей коллекции.

– Да. Оружие. Я никогда не увлекался им, а потому, конечно же, продал бы ее, а деньги можно выручить очень большие.

– За шпагу? Очень большие?

– Так сказала Злата. Ну… та женщина… Сам я не видел шпаги. Впрочем, если б и увидел, вряд ли смог бы оценить ее по достоинству. Я не разбираюсь в оружии. Но Злата сказала, что она старинная, испанская, украшена золотом и драгоценными камнями.

– Да кто ж такая эта Злата? – решила спросить я. Очень интересно, что он ответит.

– Злата – подруга Марины, Гошкиной жены.

Похоже, Бо не знал, что Злата к тому же еще и подруга самого Георгия. А может быть, просто не захотел этого сказать. Зачем открывать мне все карты?

– Но почему о наследстве тебе вдруг говорит подруга Марины, а не брат? Не… какой-нибудь там… нотариус? В чем дело-то?

– Это долгая история…

– Ничего, я готова слушать сколь угодно долго.

– Ну… пожалуйста… В общем, после того как я узнал о наследстве от Златы, конечно же, позвонил Марине. Ну… когда окончательно протрезвел… Я же вообще не очень четко помню тот вечер в кафе. Думаю, мало ли что привиделось спьяну. Но Марина все подтвердила… Понимаешь, я лежал в больнице… прооперировали меня по поводу… впрочем, повод не важен… Как раз в это время умер отец. Я не мог быть на похоронах, поминках… В реанимации лежал… Мне и в голову не приходило, что отец мог оставить какое-то наследство. Старик, конечно, был несколько эксцентричной натурой, но жил всегда очень скромно. Обстановка в его квартире оставалась советской: дешевая мебель, старый ковер на стене, смешной торшер. Самое большее, на что можно было рассчитывать после его смерти, это на хрустальную посуду: на всякие вазочки, салатницы, фужеры… Отец, правда, копил деньги на дом в пригороде… Он всегда о нем мечтал… Но… пришлось все истратить… Он здорово болел последний год… Дорогие лекарства, консультации медицинских светил, то да се… А Гошка о завещании знал, но скрыл от меня. Я думаю, даже не из-за того, что шпага дорого стоит. Брат коллекционирует холодное оружие, а тут вдруг можно заполучить шпагу, да еще какую-то жутко старинную. Знаешь, если бы я не был так гнусно нищ, я отдал бы ему этот клинок просто так. На что мне шпага? Но денег у меня нет, и в ближайшее время их поступления не предвидится. А потому можно и побороться за наследство.

– Но почему за него надо бороться? Что ваш отец написал в завещании? Он же понимал, что вы не сможете распилить шпагу пополам!

– Вот именно! Поэтому придумал хитрый ход. Шпагу получит тот, кто женится до определенного им срока и заимеет ребенка, то есть наследника, которому можно будет передать шпагу. Этот самый срок истекает, кажется, через полтора года…

– Странно. Почему назначен какой-то срок? Мужчины долгое время остаются способными к деторождению… – Я задала Бо почти тот же вопрос, что и Злате. Может быть, брату Георгия известно больше.

– Да откуда ж я знаю! Как говорится, за что купил, за то и продаю. Вообще отец всегда был непредсказуемым человеком…

– А если ни ты, ни Георгий не подарите миру дитя? – на всякий случай решила спросить я, хотя ответ уже знала.

– Тогда шпага отойдет музею. И, заметь, не нашему, краеведческому. Отец замахнулся аж на питерский Эрмитаж. Значит, шпага того стоит!

Мы помолчали. Потом у меня возник новый вопрос:

– Как ты думаешь, откуда все это знает Марина. Неужели ей сказал Георгий?

– Нет. Гошка ей ничего не говорил. Она случайно узнала о наследстве от нотариуса.

– Как можно случайно узнать у нотариуса? – возмутилась я. – Что за бред ты несешь?

– Как узнала, не сказала. Но сочинять она не станет. Раз что-то утверждает, значит, так оно и есть.

– Тогда вообще непонятно, зачем Марина тебе все это рассказала. Какая у нее корысть в том, что вы будете с братом драться за наследство? Что она при этом выиграет? Особенно в случае развода с Георгием… Она же тогда автоматически выпадет из семьи Далматовых и вообще ни на что претендовать не сможет.

– Не поверишь… – произнес Бо и отвел глаза, словно смотреть в мои ему было невыносимо стыдно.

– Ну… договаривай! – подбодрила его я. – Раз уж начал…

– Ладно. Скажу… Она предложила мне сделку…

– Ну! Дальше!

– В общем, Злата беременна… Я не знаю, чей это ребенок… – Бо воздел руки кверху. Ему, видимо, казалось, что так ему веры будет больше. – Мне до этого нет никакого дела! А Маринка за что-то слишком вызверилась на Гошку. За что, не говорит, но просто пылает желанием отомстить. Так вот, она предлагает нам со Златой заключить фиктивный брак и объявить, что ребенок у нее от меня.

– И что тогда? – опять спросила я, хотя намерения Марины были вполне прозрачны.

– Я получаю шпагу, продаю ее, и мы… делим деньги на троих…

– Во как! – восхитилась я. Понятно, почему Марина больше не нуждается в моих услугах. Что такое фиктивный брак Бо со мной? Замок на песке. Я могу и не родить… А у Златы уже почти готовенький ребенок. Видимо, когда Марина «нанимала меня на работу», она еще не знала о завещании, а теперь готовит Георгию такое наказание, что просто пальчики оближешь: и наследство пронесется мимо, и любимый брат будет потерян навсегда. Шикарная месть мужу за измену! Ради нее можно даже с его любовницей найти общий язык. Но какова Злата! Я поняла бы, если б она тоже решила отомстить Георгию за то, что он ее заманил и бросил. Но к чему двойная игра? Зачем эта женщина приходила ко мне? Чего больше хочет: отомстить Далматову-старшему или вернуть его? Похоже, бедный Бо стал игрушкой в руках сразу двух оскорбленных женщин.

– Да… Вот так… – потерянно пробормотал Бо.

– И что, ты согласился? – продолжила допрос я.

– Не совсем… Сказал, что подумаю… Но думать она мне разрешила только до конца этой недели..

– Ты уже принял решение?

– Нет! Нет!! И нет!!! – троекратно провозгласил он, каждый раз повышая звук голоса на полтона. – Я не знаю!!! Что мне делать?!! Может, ты научишь?

– Зачем мне лезть в ваши дела?

Бо отбросил кисть, которой время от времени в течение разговора что-то подправлял в своем пейзаже, подошел ко мне, опустился на пол рядом со стулом, на котором я сидела, обнял мои колени и, пристально глядя мне в глаза, неожиданно трепетно произнес:

– Я люблю тебя, Настя. Наверное, тебе покажется странной такая поспешность с выводами с моей стороны, но я последнее время ни о чем не могу думать, кроме как о тебе. Я, наверное, даже работать был бы не в силах, но очень хотелось тебе угодить… Показать, что я могу не хуже Вадьки и этого… Сидорова… В своем роде, конечно, но не хуже. И у меня, похоже, даже начало получаться! Только благодаря тебе! Я стал на мир смотреть твоими глазами! Что это, если не любовь?

Я мысленно прибавила к двум оскорбленным женщинам, которые собирались распорядиться судьбой Бо в своих интересах, еще одну. То есть себя. И содрогнулась. Что же мне делать? Что?! Я собиралась прямо сегодня чуть ли не лечь в постель с Бо, чтобы тоже отомстить Георгию, но разве его брат хоть в чем-то виноват передо мной! Похоже, во всей этой истории он один пока ведет себя порядочно. Даже в том, что Бо претендует на наследство, нет ничего противозаконного и подлого по отношению к брату. Это Георгий поступил отвратительно.

Я материнским жестом потрепала Бо по густым, разлохматившимся волосам и произнесла:

– Не знаю, что ответить тебе. Как-то все это неожиданно. Дай и мне время подумать над всем тем, что от тебя услышала, ладно?

– И сколько ж тебе времени отпустить на это? – с печальной усмешкой спросил он. – Тоже до конца недели?

– Не знаю… Может, мой ответ будет готов раньше. Я позвоню тебе. Обязательно. А сейчас, пожалуй, пойду…

– Хорошо. – Бо отпустил мои колени. – Только знай: я готов вообще отказаться от шпаги в пользу Гошки, если ты примешь мое предложение, невзирая на мою общую неустроенность…

– Да. Я буду помнить об этом… – только и могла сказать ему я, потому что мне опять стало стыдно перед силой его чувства. Я такого была явно недостойна.

Возле моего подъезда, привалившись спиной к своей машине, меня дожидался Георгий в той простецкой черной кожанке, в которой я увидела его первый раз. Ничего от блестящего, довольного жизнью частного стоматолога в Далматове не было. Он опять мне здорово напомнил Дон Кихота с целующимися изнутри щеками. Только этот рыцарь печального образа не боролся ни с мельницами, ни со львами. Он сам был гипотетической мельницей или львом, или тем и другим в одном лице: коварным львом с бритвенно-острыми мельничными крыльями. С ним предстояло бороться мне.

Глупо было гордо проследовать мимо, а потому я подошла к нему и поинтересовалась:

– Ну, что скажешь, Георгий Аркадьевич?

– Все чушь! – гаркнул он.

– Что именно?

– Ну, то, что ты подумала!

– Откуда тебе знать, что я подумала?

– Ну ясно же: ты откуда-то узнала о наследстве, условиях завещания и решила, что нужна мне только для получения шпаги, которая здорово украсит коллекцию.

– А разве дело обстоит по-другому?

– Конечно!

– Что ж, у тебя было время придумать душещипательную историю, только я вряд ли ей поверю, – проговорила я, саркастически усмехнувшись. – Александр Дольский давно уже спел: «Как поэтичны оправданья измен, соблазнов и грехов»!

– Я не собираюсь оправдываться! Просто расскажу, как все было на самом деле. Только давай сядем в машину. Не на улице же…

– Ну давай, – почему-то согласилась я. Этот мужчина все еще имел надо мной необъяснимую власть.

Георгий сразу полез в карман куртки и вытащил что-то вроде ежедневника в тисненой черной коже, вынул одну из заложенных между страниц фотографий и передал мне со словами:

– Вот оно, наследство.

Сразу скажу, на шпагу это походило меньше всего. В плоской коробочке на винно-красном бархате лежала, свернувшись в колечко, прехорошенькая серебряная змейка. В центр каждой чешуйки, отороченной золотом, были вставлены мелкие сверкающие камешки. Два больших розоватых камня изображали глаза. Больше всего это изделие напоминало браслет.

– Ну и при чем тут шпага? – недоуменно спросила я.

– Это она и есть! Шпага-змея. Кольцо – это ножны, скрывающие в себе очень гибкий, упругий клинок. Голова и начало туловища – рукоять. В нее вмонтирована пружинная защелка, фиксирующая клинок в ножнах. Такие штуки делали в Толедо в шестнадцатом-семнадцатом веках. В оружейных лавках они так вот и продавались, непременно свернутыми, чтобы сразу были видны свойства.

– Вот это да-а-а-а… – протянула я. – А будто браслет…

– Ну… похоже, хотя много крупнее… Могли носить такую шпагу в качестве поддержки пышного рукава по моде того времени… А длина клинка, между прочим, около метра…

– Ты хочешь сказать, что твой отец где-то купил такое сокровище? Аж семнадцатого века?

– Нет, конечно. Это подарочная шпага, тоже безусловный шедевр испанского оружейного искусства, но середины девятнадцатого века. Скорее всего, она была изготовлена по специальному заказу для вручения в качестве памятного подарка высокопоставленному лицу, возможно, военному. Я справлялся у знатоков. Аналогов этой шпаги, похоже, нет ни в музейных, ни в частных коллекциях. Вот посмотри…

Георгий вынул из ежедневника еще несколько фотографий, представляющих шпагу в развернутом виде. Острый, тонкий клинок был покрыт изящным растительным орнаментом, вязью из листьев.

– Видишь, какая красота! Это травление и золочение. Вот тут, возле рукояти, в картуше…

– В картуше? – переспросила я.

– Ну да… Картуш – это часть орнамента в виде свитка с завернутыми краями, – с удовольствием начал объяснять Георгий. – Вот он… Внутри написано, что клинок изготовлен в Толедо, в 1646 году… Ну… копия точная, поэтому все сохранено… А на другой стороне… – Далматов протянул мне еще одну фотографию, – …изображен испанский герб, а здесь, видишь, какая-то надпись… пытался сам переводить, ерунда какая-то получается…

Я с интересом рассматривала снимки. Особая эстетика холодного оружия все-таки заворожила. Страсть Георгия к клинкам стала мне как-то понятнее, хотя все равно никак его не оправдывала.

– Красивая игрушка, – произнесла наконец я, возвращая Далматову фотографии.

– Что ты! Это не игрушка! Ей убить человека – как нечего делать!

– Но она должна пружинить, отклоняться в сторону…

– Ничего подобного! Наши уркаганы делают заточки из стальных рулеток, которые, как ты знаешь, смотаны вообще в спираль, и ничего, справляются с ними. А такие клинки производили настоящие мастера своего дела. Думаю, просто нужен был навык. Важно не только вовремя выхватить клинок, но и правильно оценить расстояние, на которое он распрямится, выскочив из ножен.

– А где ваш отец взял эту шпагу?

– Не знаю. Не захотел говорить. Я думал, что потом как-нибудь расскажет, но он не успел. Сердечный приступ сразил неожиданно и наповал.

– Ну и сколько стоит такая шпага? – Я вернула его к нашим баранам.

– Я пытался навести справки. Похоже, она вообще бесценна, как уникальное произведение оружейного искусства. Ну а если все же продать, например, серьезным коллекционерам, то можно выручить фантастические деньги. Даже не берусь сейчас подсчитать нули… Ты хоть поняла, почему я не хотел подпускать Бо к этой шпаге?

– Конечно! Ты хочешь владеть ею безраздельно!

– Да… Слова вроде правильные, но получается как-то неверно, извращенно… Понимаешь, мне не жаль было бы отдать брату сколь угодно много денег, хоть все, если б отец их нам оставил. Я хорошо зарабатываю сам. Но он оставил шпагу, а Богдан, который давно живет за мой счет, ее непременно продаст за гроши по сравнению с тем, что она стоит на самом деле.

– Ты мог бы научить его, как сделать так, чтобы не продешевить!

– Как ты не понимаешь: отец не хотел, чтобы мы эту ценность продавали. Он желал, чтобы шпага переходила по наследству, а у нас с братом, как на грех, детей нет…

– И ты хотел, чтобы я тебе дитя организовала, так? – зло спросила я.

– Честно говоря, это было бы здорово! – с грустной улыбкой ответил он. – Ты, я, наш ребенок и наследная шпага – что плохого в таких моих мечтах?

– Ты же от брата скрыл завещание! Ты высмеивал всех его девушек, чтобы он, не дай бог, не очаровался кем-нибудь, не женился и не заимел наследника раньше тебя!

– Завещание я скрыл, да! Но я объяснил тебе почему! А жениться я ему вовсе не мешал! С чего ты взяла?

Я чуть не ляпнула, что узнала об этом от Марины. Пришлось сказать первое, что пришло в голову:

– Потому что так считал сам Бо!

– Это он тебе сказал?

– Бо говорил, что тебе не нравилась ни одна из его девушек, и ты всеми силами каждый раз пытался убедить брата, что его избранница никуда не годится!

– Возможно, оно так и было, поскольку ни одна из его подружек действительно не годилась на роль жены!

– И ты посчитал, что имеешь право отбраковывать неподходящих?!

Георгий тяжело вздохнул, провел рукой по лицу и произнес:

– Ну… ты же мало знаешь для того, чтобы делать выводы. Когда отец показал мне эту шпагу и объяснил, какие условия нам выставит, он попросил меня, чтобы я не позволил Бо жениться ради наследства на первой же попавшейся профурсетке!

– Но Богдан ведь не знал о наследстве!

– Да какая разница! Я рядом с ним не видел ни одной нормальной девушки! Только девки-однодневки!

– А отец не объяснил, почему так ограничил вас в сроках? Какая ему разница, когда вы произвели бы на свет ребенка?

– Наш отец всегда был несколько странным и своими принципами ни за что не хотел поступаться. Бо он считал шалопаем и «недоумком». Говорил, что если младший сын до тридцати лет не женится, значит, «в ум уже никогда не придет», а потому все, кого он родит после, его уже не волнуют.

– Странно. Ведь чем старше человек, тем умнее. Вашему отцу не приходило в голову, что остепениться можно и в тридцать лет, и в сорок…

– А наш папенька народную мудрость в пример приводил: «В двадцать лет ума нет – не будет, в тридцать лет жены нет – не будет…» В уме он Богдану давно отказал, а на жену до тридцати все же надеялся.

– С Богданом понятно, а почему и тебе поставлен предел?

– Отец знал, что Марина не хочет иметь детей. Он ей определил срок, а не мне. Он считал, что женщина после тридцати пяти вообще способна родить только дегенерата, которому никак нельзя будет оставить в наследство столь дорогую вещь. Переубедить его было невозможно.

– Может, Марина согласилась бы на ребенка, если б узнала о столь ценной вещи?

– Не уверен. Я же не стал бы продавать шпагу, а мою коллекцию она всегда тихо ненавидела. И потом, отец приобрел эту вещь за полгода до смерти. Отец даже не хотел задумываться над этим, хотя, естественно, знал, каков срок вынашивания ребенка. Говорил, что это наши проблемы. А ежели что у нас с Бо не выйдет, то в музее шпаге будет лучше. Такой вот чудак…

Я смерила Георгия взглядом и, все так же саркастически улыбаясь, спросила:

– То есть ты считаешь себя чистым, белым и пушистым?

– Нет, я не белый и не пушистый, но вовсе не такой уж черный и… зловонный, как ты решила.

– И тем не менее Богдан узнал о завещании. Ты в курсе? Как веревочке ни виться…

– Узнал? – Георгий очень удивился, и щеки его окончательно провалились от огорчения. Но, как ни странно, он мне все равно чем-то был симпатичен.

– Да! И, представь, собрался срочно жениться! – оглоушила его я.

– Жениться?!

– Вот именно! Не догадываешься, на ком?

– На ком?

– Представь, на мне! – выпалила я. – Он сделал мне предложение руки и сердца. Мы можем пожениться и родить ребенка. Успеем! Согласно условиям завещания, драгоценный толедский клинок при этом достанется нам.

Я внимательно смотрела на Георгия. Мне хотелось увидеть, как лицо человека, которого я очень хотела разлюбить, исказится от злобы или ненависти, но его выражения так и не поняла. Все же мы были слишком мало знакомы. Мне хотелось, чтобы Далматов побыстрее ответил на это мое неожиданное для него заявление. По тону его голоса можно было бы сориентироваться на предмет того, что он думает о вероятности нашей женитьбы с Бо, но он продолжал упорно молчать. Я молчать не хотела, а потому заявила следующее:

– И ты не сумеешь этому противостоять!

– Разве ты хочешь замуж за моего брата? – тихо произнес он, и я вдруг посчитала странным, что все то время, что мы были вместе, он никогда не спрашивал меня о взаимоотношениях с Бо, хотя первый раз увидел меня именно в его мастерской. Наверное, решил, что брат ему проиграл.

– Хочу! Да! Он мне симпатичен хотя бы потому, что, в отличие от тебя, камня за пазухой никогда не держал!! – крикнула я.

– А разве он захотел на тебе жениться не после того, как узнал о завещании? – спросил Георгий и добавил: – И вообще, я уже как-то говорил, что ты совсем не знаешь моего брата, а потому можешь здорово ошибаться на его счет.

Да, пьяненький Бо позвал меня замуж именно после разговора о наследстве со Златой, но я почему-то верила ему больше, чем Георгию. Богдан был словно весь на ладони, слишком прост и безыскусен. Он влюблен в меня, с одной стороны, совершенно незамысловато, а с другой – настолько приподнято и романтично для человека, которому скоро стукнет тридцатник, что даже не пытался затащить в постель. Ему, наверно, казалось, что это и так произойдет самым естественным путем и в скором времени, которое он и не думает торопить.

– Он хотел жениться с тех пор, как первый раз увидел меня! – возразила я.

– Но я ведь тоже сразу сказал, что ты – моя женщина, – ответил Георгий. – Разве не так?

– Да. Разница состоит только в том, что ты уже тогда знал о завещании, а Богдан – нет!

Далматов как-то неопределенно покачал головой, помолчал немного, потирая свои впалые щеки, а потом сказал:

– Все, о чем мы сейчас говорим, сущая ерунда по сравнению с… любовью. Я люблю тебя, Настя…

Не скрою, мне сразу захотелось махнуть рукой на завещание вкупе со всем остальным, броситься ему на шею и зашептать в ухо ответные слова любви, но я этого не сделала. Почему? Да потому что вспомнила Злату, смерила взглядом Георгия и задала ему следующий вопрос:

– А что ты скажешь по поводу того, что ребенок, который так необходим для получения наследства, у тебя практически уже есть?

Далматов некрасиво дернул головой и выдавил:

– Хочешь сказать, что ты… что у тебя…

Я расхохоталась, и он вынужден был замолчать.

– Нет, я еще не успела, – разуверила его я, – но кое-кто уже вполне готов родить наследника роду Далматовых!

– Кто?

Несмотря на серьезность ситуации, я опять рассмеялась, потому что Георгий выглядел очень смешно. Муравьиный Дон Кихот в крайне изумленном состоянии – это не подлежит описанию, такое надо видеть! Ему мой смех очень не понравился! Он подвинулся ко мне, тряхнул за плечи и еще раз рявкнул:

– Кто? Марина?!

– Нет… – уже без всякого смеха ответила я. – У тебя, Далматов, слишком много женщин одновременно. Твоего ребенка носит… Злата!

– Злата?! Откуда ты знаешь про нее?!

Конечно, я не стала ему рассказывать про маршрутку, где впервые их увидела, про свои переговоры с Мариной. К чему? Я просто сообщила о визите Златы в стоматологию. Она мне, правда, не называла своего имени, но Георгию не обязательно об этом знать.

– Вот, значит, как… – пробормотал он. По его лицу я опять ничего не смогла понять, зато мне пришло в голову то, что почему-то не приходило раньше, и я спросила:

– Слушай, Далматов, а зачем ты вообще дурил мне голову, если у тебя была женщина, которая всегда готова родить ребенка?

– Я потом расскажу, если захочешь, – ответил он и открыл дверцу машины. – А сейчас мне надо ехать… Все после… позже…

После того, как он отъехал, я подумала, что действие в моем романе разворачивается согласно мексиканскому сериалу. Чтобы можно было забабахать следующие пяток серий, необходимо, чтоб главный герой пообещал рассказать нечто очень важное именно потом, в серии… где-то так… в 546-й! Впрочем, самое главное мне было ясно и так: слова о любви – ложь! Вон как Далматова-старшего понесло навстречу наследнику! Только пыль из-под копыт! То есть из-под колес!

Глава 8

Итак, что я имею на сегодняшний день? Ничего, кроме предложения руки и сердца Бо, и еще жуткую головную боль. Самый правильный выход, конечно, – послать всех к чертям собачьим, залезть обратно в кокон из одеяла и приняться за обычный дамский роман: она любит его, а он ее нет, она хочет умереть, но потом вдруг видит, что сосед, которого она знала сто лет и раньше не замечала, – классный мужик, и давно пора его заметить, тем более что она ему нравится как раз все эти сто лет. А тот, который ее не полюбил, потом здорово пожалеет об этом, потому что она получит наследство после умершей бабки… и т. п. Впрочем, нет… Про наследство лучше не писать… хватит уж… Он просто так пожалеет, без всякого наследства, потому что поймет, что лучше ее ему никого не найти. Обкатанный, беспроигрышный вариант, и главное – никаких нервов тратить не надо!

С другой стороны, в самом начале этой истории я писала о том, что хочу попробовать переиначить жизнь усилиями собственного писательского мозга. Мысли, облеченные в слова, материальны и могут кардинально изменять действительность. Я собиралась внедряться в сознание людей, которых сделала своими героями, и манипулировать ими в зависимости от того, куда мне хочется повернуть сюжет. Пока же по-прежнему манипулируют мною! Пожалуй, стоит сменить тактику. Существует такая западная технология под названием форсированный альфа-гипноз. В соответствии с его принципами спровоцировать желанное событие можно следующим образом: надо всеми силами души поверить в него, представить, что оно уже произошло на самом деле. Ну а что мне желанно? Надо подумать… Хочу ли я вернуть мужа? Нет! Хочу ли выйти замуж за Бо? Нет! Значит, хочу в мужья Георгия? Нет! Нет!! И нет!!! Он мне отвратителен! Так что же тогда мне нужно? Как это что? Мне нужен роман, если и не века, то хотя бы такой, который примет родное издательство «МАРГИТ». Вот ведь как легко сдаю позиции… А что делать? Синица в руке куда лучше журавля в небе! Да и вообще, я уже столько раз представляла себя модной писательницей, книги которой сметают с прилавков, как горячие пирожки, и чья физиономия не сходит со страниц глянцевых журналов, что этому давно пора бы уже и свершиться! Что-то никак не свершается! Самой модной и востребованной все равно остается Ольга Рябышева! Но если вдруг вы еще не прочитали ни одной ее книги, умоляю: и не читайте! Ничего хорошего там не найдете, только плюнете на дамскую литературу, да и все. Думаете, я пишу это из зависти? Нет!

Хотя… вполне может быть…

В общем, сколько ни представляй готовый роман прямо в виде книжки, на обложке которой изображена я с победоносным лицом, а за мной, в качестве фона, Георгий Далматов в состоянии глубокой задумчивости, никто за меня его все равно не напишет! Поэтому не стоит и пыжиться с альфа-гипнозом! Надо просто сесть за ноутбук и начать писать дальше…

Чтобы придумать конец этой истории, необходимо срочно разобраться со следующими вопросами:

1. Откуда Марина могла узнать про наследство?

2. Согласится ли Бо участвовать в ее заговоре против Георгия?

3. Что задумала Злата отдельно от Марины?

4. Куда помчался Георгий, что хочет предпринять и что из этого выйдет?

Пройдемся по пунктам.

Пункт № 1. Марина… Откуда она узнала? Например, нотариус, к которому обратился Аркадий Далматов, отец Георгия и Бо, вполне может оказаться давним Марининым знакомым, с которым они встретились в неформальной обстановке, выпили, расслабились… Нет, такого быть не может. Если б нотариусы, расслабляясь, выбалтывали секреты своих клиентов, нотариальная служба давно прекратила бы существование и вместо нее возникла бы какая-то новая структура. А если не у нотариуса, тогда у кого можно было узнать о завещании? Ой, не знаю…

Пункт № 2. Бо… Может быть, не гадать, а просто позвонить ему и спросить? Нет, не пойдет! Он ведь ждет моего ответа на свое предложение, а я полезу с вопросами…

Нет, таким образом я из пальца ничего не высосу. Пожалуй, стоит наплевать на пункты № 3 и № 4 и подойти к проблеме с другого конца. Например, представить, какое преимущество есть у каждого героя моего романа перед остальными. В чем сила каждого и слабость?

Итак…

Марина. Она все знает про наследство, но не знает, что Злата ведет двойную игру и что Бо сделал мне предложение.

Злата. Тоже знает про наследство. Собирается родить ребенка от Георгия, соединив таким образом с ним свою жизнь. Не знает, что в случае неудачи (Далматов-старший, например, может не поверить бывшей любовнице) вернуться в стан Марины ей не удастся, если я приму предложение Бо.

Бо. У него на руках те же карты, что у Марины и Златы. Он может выбрать, на ком и как ему жениться: на Злате фиктивно или на мне по-настоящему. В этом же его слабость. Злата может вернуть себе Георгия. А я… Я вообще… писательша… о чем он и не догадывается.

Георгий. Против него играют все. В чем же тогда его сила? Его любят все женщины, участвующие в этой истории… Какая ж это сила, если они его еще и ненавидят и хотят ему отомстить?! Да! Все! Я – тоже! То есть получается, что Георгий – очень и очень слаб. Никаких преимуществ перед другими персонажами.

Я. Я знаю только то, что написала выше. В этом моя сила, в этом же и слабость. Мои мысли, как стекляшки испорченного калейдоскопа, крутятся, вертятся, сталкиваются друг с другом, разлетаются в стороны, возвращаются на исходные позиции, но никак не сложатся в гармоничный узор, в единую картину… Как я могу повлиять на события? А что, если принять предложение Бо? Это ничего не изменит, если Злата уже показала Георгию карту беременной женщины. Как бы мы с Бо ни старались (ха-ха!), Злата родит раньше меня, Далматов-старший получит свою драгоценную шпагу, на чем история, собственно, и будет закончена. Марина останется с носом. Бо – тоже, поскольку на самом деле я вовсе не собираюсь выходить за него замуж. А я… Я попытаюсь как-то закончить свой роман…

Вот если бы, условно говоря, удалось починить калейдоскоп… чтобы все наконец сложилось…

И оно сложилось…

Я еще дописывала последнюю фразу, когда раздался звонок в квартиру. Меньше всего я ожидала опять увидеть на пороге Злату.

– Откуда вы… – начала я, но она не дала мне закончить, сказав:

– Может быть, позволите пройти?

– Пожалуйста… – Я посторонилась, потом приняла ее пальто. Хорошо известный мне шарфик цвета осенних листьев остался висеть у женщины на шее. – Проходите в комнату.

– Когда я видела вас вместе с Далматовым у его «Гарды», услышала, как он назвал вас Настей… – сразу перешла к делу Злата, как только уселась в кресло напротив дивана, где одеяльный кокон еще хранил тепло моего тела, а с декоративных подушек свешивался раскрытый ноутбук с романом на мониторе. – В памяти Гошиного телефона Настя была одна. Я поняла, что это вы. Ну а по номеру мобильника сейчас при большом желании можно узнать о человеке очень много. Желание было огромным, таким образом, у меня и появился ваш адрес, Анастасия Осипчук. Так ведь?

Я кивнула. Мне очень не понравилось то, что говорила Злата. Раз она имела доступ к телефону Георгия, значит, между ними опять установились близкие отношения. Хотя ничего другого я и не ожидала, убедиться в этом было очень неприятно. Непонятно только, зачем она явилась ко мне. Впрочем, конечно же, сейчас все разъяснится… не стоит и гадать…

– Отступитесь от него! – неожиданно вдруг крикнула Злата.

Я вздрогнула, но ничего не сказала, продолжая глядеть на нее во все глаза.

– Ну ладно… – Она снизила голос сразу чуть ли не на два тона. – Какие отступные хотите? В какой валюте?

– В японских иенах, – пробормотала я, здорово раздражившись от того, что все участницы этой странной истории готовы откупиться от меня любой суммой. Потом вдруг, совершенно успокоившись, добавила: – Плюс Маринины сапфиры сверху!

Злата оторопело посмотрела на меня, а потом спросила:

– Вы все же знаете Марину?

– Я много чего знаю. Теперь! – произнесла я, сделав акцент на последнем слове, поскольку весть о наследстве Далматовых мне все же принесла именно Злата.

Женщина в задумчивости закрутила в штопор кончик шелкового шарфика цвета осенних листьев, а потом проговорила:

– Если вы будете стоять на своем, я выйду замуж за Бо, и Георгию наследство не достанется.

– Мне плевать на его наследство!

– Охотно верю. Но Гоше-то не плевать. Он очень хочет получить его. А вы… – Злата вытянула в направлении меня палец с красивым длинным ногтем, покрытым цикламеновым лаком, в тон помаде, которую я уже видела на ее губах раньше, в маршрутке. – Вы лишите его наследства. Разве так любят?

Я опять вздрогнула. Удар попал в цель. В самое яблочко, в десятку. Браво, Злата! Я хорохорилась и ерепенилась, я проклинала Далматова и мысленно посылала в его сторону проклятия, но любить не переставала. Его впалые щеки снились мне по ночам. От его поцелуев я просыпалась, а сердце сжималось, когда я вспоминала, что Георгия уже никогда не будет рядом. Да, это так. Я люблю его, и от своего чувства мне пока никуда не деться. С собой надо быть честной. Но со Златой не обязательно.

– А вы выходите замуж не за Бо, а за Георгия, и наследство достанется ему! – сказала я.

– Значит так, – решила подвести какой-то итог под нашим полубессмысленным разговором Злата, – если вы отступитесь от Георгия, он получит то, что желает, а вы – деньги, такую сумму, какую назначите. Надеюсь, зарываться не станете. Мы все тут не Рокфеллеры. Если не отступитесь, не получите ничего: ни вы, ни Георгий!

– А вы не просчитывали такой вариант: вдруг Бо не захочет жениться на вас? – поинтересовалась я.

Злата невесело усмехнулась и ответила:

– Захочет. Он уже согласился.

– Когда?

– Сегодня. Утром.

– Но это же будет фиктивный брак.

– Вот именно! Получив наследство, Бо разведется со мной и снова будет свободен как ветер! Георгию останется только кусать локти. Вы на это согласны?

Вот так номер! Вот так Бо! Вот и вся любовь! Наследство – оно дороже! Продав шпагу, он купит себе любовь любой женщины, а потому не стоит и поминать престарелую Анастасию Осипчук, чувство к которой если еще и теплится, все равно растает как дым, перед новыми-то перспективами. Видимо, свободный художник просчитал все варианты собственного поведения и нашел этот самым выгодным. Что ж! Молодец! Но какая все же сволочь! Впрочем, Георгий меня несколько раз предупреждал, что Бо не так прост, как кажется. Да и вообще: сволочи вокруг меня все! И я сама тоже хороша…

Да, но вдруг Злата блефует? Бо слишком влюблен в меня, слишком… Это же видно невооруженным глазом.

Ничего не отвечая женщине, вопросительно смотрящей на меня, я откопала среди одеяла и подушек мобильник и позвонила Бо. Отозвался мужской голос, совершенно не похожий ни на голос Богдана, ни на голос Георгия.

– Вы Вадим? – с секундной задержкой спросила я. Удачливый автор золотой одалиски первым пришел мне в голову.

– Да, это я… А вы кто?

– Я… я Настя, приятельница Бо. Не могли бы вы передать ему трубку?

– Нет…

– Но почему? – разозлилась я. – И вообще, зачем вы берете чужой телефон? Где Бо?

Через несколько секунд, за которые я успела пару раз проклясть Вадьку, он сказал совершенно невозможную вещь:

– В морге…

– Идиотская шутка! – взвизгнула я.

– Это не шутка… Сегодня ночью Бо умер… Я пришел в мастерскую, а он на полу… глаза закатились… Я сам чуть сознание не потерял…

– Что значит умер? – по-дурацки спросила я, хотя уже понимала: Вадька говорит правду. При этом я бросила взгляд на Злату. Она вся подалась вперед, очевидно, тоже не понимая, как такое могло случиться с Богданом.

– То и значит – отдал Богу душу…

– Но как же так… Он же совсем молодой человек…

– Я в таком же шоке, как вы, Настя… Приехавшие врачи сказали, что похоже на сердечный приступ…

– У него было больное сердце?

– Да откуда я знаю?! Мне он никогда не жаловался…

Поддерживать разговор дальше я не могла, а потому отключилась от Вадьки и перевела ошалелый взгляд на Злату. Она сидела в кресле, как-то неестественно выпрямившись, с абсолютно белым лицом, яркая помада на котором смотрелась жуткой аппликацией. Эти, будто налепленные губы, слегка приоткрылись, и женщина с трудом прошептала:

– Богдана убили…

– Его друг говорит – сердечный приступ..

– Нет, он убит… убит… убит…

Злата резко выдохнула сквозь щель губ, тряхнула головой и откинула ее на спинку кресла, прикрыв глаза. Я никак не могла принять эту версию. Кому надо убивать Бо, не сделавшего в жизни ничего плохого? Конечно, он манипулировал женщинами в своих интересах, но не более того!

Меня затрясло мелкой дрожью. Хоть я в своих мыслях только что обозвала Бо сволочью, он, конечно же, таковым не являлся. Бо был нормальным… хорошим… неустроенным и несколько бесшабашным представителем местной богемы… И художником… вовсе не от слова «худо»… Тот его пейзаж, за который он благодарил меня, был сделан здорово… А сколько бы он мог еще написать таких картин? Да на целую выставку! И прославился бы, как минимум в нашем городе, как Вадька… или примитивист Сидоров… Не успел…

Я почувствовала, как из глаз потекли слезы. Я не всхлипывала, не рыдала, не хлюпала носом. Горячая влага сочилась сама собой, без всяких усилий с моей стороны, прокладывая на щеках дорожки. Возможно, потом на этих местах будут глубокие щербины и длинные, до подбородка, рытвины… но какая разница… Бо, который влюбился в меня с пылом восемнадцатилетнего мальчишки, больше нет… Больше никому не захочется смотреть на мое лицо… писать мой портрет… Я обессиленно повалилась на диван. Угол ноутбука пребольно впился в бок, но мне казалось, если я как следует пострадаю, то все еще сможет измениться. Да и вообще наверняка я это просто придумала, чтобы закрутить сюжет романа позабористей! Вот сейчас я возьму мобильник, наберу номер Бо, и он отзовется, живой, невредимый и влюбленный в меня.

Я, наверно, так и поступила бы, если б в комнате не раздалось:

– Это сделал Георгий! Больше некому!

Я с удивлением посмотрела на Злату, о присутствии которой совсем забыла. Какое мне теперь дело до этой женщины и ее проблем? Если б я сразу согласилась с предложением Бо и осталась с ним, ничего ужасного бы не произошло. Мальчик был бы жив! Да, для меня он мальчик… влюбленный мальчик, которого я подтолкнула к гибели…

– Больше некому… – еще раз повторила Злата и тяжело поднялась с кресла, будто ее беременность насчитывала уже месяцев семь. – Пойду я, пожалуй…

Разумеется, я ее не задерживала. Мы с ней абсолютно чужие люди. Интриги закончились. Ты мне то, а я тебе это – больше не прокатит. В сюжет вмешалась смерть одного из персонажей, который ее совсем не заслуживал. Даже согласие на фиктивный брак со Златой в вину Бо поставить нельзя. Он всего лишь хотел получить то, на что имел законное право, определенное положениями завещания. Это его хотели обмануть…

Когда Злата ушла, только тогда до меня вдруг дошло, что она почему-то заподозрила Георгия в убийстве брата. Какая чушь! Если все же поразмышлять на этот счет, то делается совершенно очевидным, что Далматову-старшему незачем убивать Бо, раз Злата носит его ребенка. Что бы ни предпринял Богдан, Злата родила бы наследника драгоценной шпаги раньше. А Бо, скорее всего, ничего не знал о переговорах Златы с Георгием. Наверное, он сам позвонил Злате и сказал, что согласен на ее условия, и у женщины, таким образом, появилась возможность выбирать из братьев Далматовых. Но любит она, конечно, старшего. Я поняла это еще в тот день, когда из окна кафе «Осенний блюз» увидела, каким трагическим взглядом Злата провожала Георгия, уходившего от нее в сторону метро. Теперь ей выбирать не надо. Остался один Георгий. Впрочем, все меркнет перед смертью Бо.

А если Злата со своими предположениями отправится в милицию? К ее показаниям могут отнестись со всей серьезностью, поскольку Бо мешал только Георгию. Лишь у него был мотив… Проклятое наследство! Бесценная шпага! Неужели из-за нее можно убить? Наверно, да. Только Георгий не стал бы этого делать… Мне так кажется…

Глава 9

Хоронили Бо в серый ненастный день. Подходящий к концу ноябрь нахлобучил на город тяжелые сизые тучи. Из них непрестанно сочился мелкий надоедливый дождь, опутывавший липкой паутиной лицо всякого, кто появлялся на улице.

Вместо нового пальто, по цвету вполне подходящего к траурному мероприятию, я надела пуховик, в котором чувствовала себя гораздо свободнее. Кроме того, сапоги на шпильках, подчеркивающие стильность пальто, никак не годились для кладбищенской грязи.

Крашеный песец очень быстро пропитался влагой, обвис, то и дело залепляя мне сгустками мокрых шерстинок то глаза, то рот. Я отплевывалась, отфыркивалась, что несколько отвлекало от тяжких дум.

Проводить Богдана Далматова в последний путь пришло немного народа. В заплаканном, съежившемся под дождем мужичонке я узнала примитивиста Сидорова. Он выглядел крошечным внутри своей кожаной куртки, которая была ему велика на пару размеров. Жидкие волосенки намокли, как мой песец, и некрасиво облепили маленькую его головку. Он всхлипывал, никого не стесняясь, и растирал слезы по лицу маленьким кулачком. Рядом, понурив голову, стоял, скорее всего, Вадька, счастливый автор золотой одалиски. Я его никогда не видела, но таким примерно и представляла: дородным молодым мужчиной с розовыми щеками и густой пшеничной шевелюрой, которую был не в силах размочить никакой дождь. Вадька сосредоточенно кусал губы, глядя вниз, в размякшую скользкую землю.

Возле свежевырытой могилы стояли несколько девушек в черном. Поскольку каждая всем своим видом пыталась изобразить полную индифферентность по отношению к другим девицам, я сделала вывод, что все они в разные периоды являлись подружками Бо. Одна из них, которую я поначалу приняла за парня из-за ничем не покрытой наголо обритой головы, была изображена на портрете, висевшем в мастерской двух художников. Дождь, конечно, никак не мог повредить ее стрижке под ноль, но даже глядеть на нее было холодно. Мне почему-то подумалось, что эта экстравагантная девушка в мужском обличье любила Бо, и теперь ей хочется как-то пострадать ради него, хотя бы от холодного ноябрьского дождя, как я вчера радовалась боли, которую причинял мне угол ноутбука.

На похоронах присутствовали еще несколько людей в почтенном возрасте, мужчин и женщин, наверно, каких-нибудь родственников братьев Далматовых, а может, просто любителей погребальных обрядов. Второе предположение мне показалось более справедливым, поскольку все они были хорошо экипированы, по погоде: в резиновых сапогах, в куртках с капюшонами и с подобающими событию темными зонтиками.

Под зонтом стояла и Марина. Он у нее был черным с одной крупной алой розой. Очень подходящий для кладбища зонт. И вся она была подходящей. Скорбное бледное лицо с косметикой, ничуть не попорченной дождевой влагой, строгое темное двубортное пальто а-ля агент 007, узкое, длинное, под пояс, с погонами и тусклыми металлическими пуговицами. Голову туго охватывал шелковый темно-бордовый платок. Если бы я так повязалась, то, несмотря на шелковистость убора, походила бы на торговку семечками в базарном ряду. Марина была элегантна. Если уж, подобно Злате, искать убийцу Богдана, то именно в таком обличье. Марина подошла бы на эту роль больше всего. Своим видом. Впрочем, не только. Она мастерица выдумывать многоходовые комбинации. Кто знает, может, смерть Бо тоже была инспирирована ею, да так ловко, что убийство приняли за сердечный приступ. Впрочем, это я опять зарываюсь… писательские мозги включились в ситуацию и начали ее выворачивать наизнанку. Вовсе Марина не убийца… Просто запутавшаяся нелюбимая женщина…

Если вы думаете, что я столь подробно разглядывала присутствующих на похоронах, чтобы украсить их описанием свой роман, то очень ошибаетесь. Я так боялась посмотреть на Георгия и Бо, лежавшего в гробу, что всячески оттягивала этот момент. В конце концов все же пришлось перевести взгляд на Далматова-старшего. И так поджарый и худощавый, он похудел еще сильнее. Знакомая черная куртка некрасиво болталась на его торсе колокольцем. Лицо было черно. Он не замечал никого и ничего, потому что смотрел только на тело младшего брата. Пришлось посмотреть и мне. Бо был красив и в гробу, только неестественно бледен. На лице застыло удивленное выражение, словно он никак не мог понять, зачем его заставляют недвижимо лежать под дождем в узком неудобном ящике. И если б его не упросили так полежать для дела, он давно встал бы и поехал в мастерскую вместе с Вадькой и, возможно, примитивистом Сидоровым, который вмиг утешился бы.

Среди присутствующих я заметила и Злату. Она тоже была очень бледна. Мне показалось, что даже болезненно. Потом сообразила: на ней просто нет яркой цикламеновой помады, светлые волосы убраны под черный вязаный берет, а вместо освежавшего лицо шарфика цвета осенних листьев на шее навязано тоже что-то темное. Устремив неподвижный взгляд на Богдана, она стояла отдельно и от Георгия, и от Марины, словно не знакомая с ними. Что было на уме этой женщины: сожалела ли она о младшем Далматове, скорбела ли или пришла на похороны из чувства долга, я понять не могла.

Я с трудом сдерживала слезы. Дать им волю было нельзя, потому что никто, если не считать примитивиста Сидорова, больше не плакал. Кто я такая, чтобы позволить себе лить слезы по Богдану: ни родственница, ни подруга. Он хотел на мне жениться. А хотел ли? Или это тоже было игрой? Как ни крути, все люди, которых я сделала персонажами своего романа, оказались в масках. Они играли определенные роли ради собственной выгоды. А в чем моя выгода? Да все в том же романе… пропади он пропадом!

На поминки, которые проходили в мастерской Бо и Вадима, я тоже поехала. Разумеется, меня никто не звал, но я чувствовала свою причастность ко всей этой истории и даже какую-то вину, хотя никак не могла сформулировать, в чем она состоит.

Против меня сидел Георгий. Он не поднимал глаз от своей тарелки, а потому меня не замечал. Злата расположилась на другом краю длинного дощатого стола, ради поминок покрытого куском синей ткани, на которой красиво смотрелись белые тарелки. Все же художники остаются художниками во всем, даже когда собирают поминальный стол. Злата очутилась на одной стороне со мной, а потому я лишь изредка видела ее светлые кудряшки, когда она наклонялась к еде.

Марина сидела по правую руку от меня. Я поначалу и не заметила, что за столом мы оказались с ней рядом. Долгое время, поглощенная своими думами, она меня тоже не видела. Потом, попросив передать ей хлеба, вскинула глаза и еле слышно проговорила:

– А вы что тут делаете?

– Чай, не чужая… – буркнула я.

– Да вы что о себе вообразили… что подумали…

Чувствовалось: женщина захлебывается возмущением, но старается сдержаться, чтобы не привлечь к нам ненужного внимания. Я решила не отвечать ей. Перед смертью Бо ее возмущение так ничтожно, что им вполне можно пренебречь. Когда же поминающие изрядно выпили и загомонили разом о том, что не имело никакого отношения к Бо, Марина шепнула мне:

– Пошли покурим.

Я находилась в том периоде, когда не курила, и надеялась, что он продлится всю оставшуюся жизнь. Как я писала ранее, сигарета была для меня, иногда вылезающей из одеяльного кокона и вырывающейся из-под бдительного ока мужа, лишь символом свободы. Теперь я оказалась настолько свободна, что никакие символы уже не требовались. Но я все равно пошла с Мариной. Может, чего расскажет. Все же мне было очень не по себе от того, что такой молодой человек, как Бо, вдруг скоропостижно скончался от сердечного приступа. Злата зародила во мне сомнение в том, что смерть произошла именно в результате болезни, которая незаметно от самого Богдана проделала большую разрушительную работу в его организме и ударила исподтишка.

Марина привела меня в странное помещение, сродни чердачному. Я думала, что выше мастерской с ее огромными, уходящими прямо в небо окнами уже ничего нет. Оказалось, есть. Мы не стали проходить в глубину этого темного чердака, захламленного всякой пыльной дрянью. Кучи хлама скудно освещались косыми лучами, идущими от маленьких окошек, забранных густой решеткой. Марина привалилась спиной к некоему подобию кирпичной колонны и вынула пачку сигарет. Моих любимых в момент празднования свободы, ментоловых. Я вытащила сигарету. В конце концов, я теперь свободна от обещания, данного Богдану. Мне теперь не надо ему врать или огорчать его сообщением о том, что наше бракосочетание не состоится. Впрочем, может, он и не огорчился бы… Все так переплелось и запуталось…

Марина выдохнула в мою сторону струю дыма и повторила свой первый вопрос:

– Так все-таки что же вы тут делаете?

Я запустила в нее не менее крутую дымовуху и, подождав, когда женщина, не ожидавшая этого, откашляется, ответила:

– Поминаю Бо, как и все.

– Я же сказала, что обстоятельства изменились, и в ваших услугах никто не нуждается. Вы хотите денег?

– Ага! И сапфиров побольше!

Марина опять подавилась дымом и, в очередной раз откашлявшись, спросила уже без прежних давящих интонаций:

– И все же, что вам здесь нужно?

– Я действительно поминаю Бо. Но если у вас есть какие-нибудь соображения по поводу причины его безвременного ухода из жизни, то я вас с большим вниманием выслушаю.

– Какие еще соображения? – с подозрением уставилась на меня Марина.

– Любые. Вы же не можете не согласиться с тем, что смерть молодого, полного сил человека от сердечного приступа очень странна.

– Такое вообще-то бывает…

– Наверно. Но вот Злата считает, что Бо убил его старший брат.

– Какая чушь! – выкрикнула Марина. Потом она с еще большим подозрением уставилась на меня, забыв затягиваться, и сигарета в ее пальцах сама собой потихоньку начала превращаться в пепел. Женщина сузила глаза до чуть поблескивающих щелочек и спросила: – А что за дела у вас со Златой?

– А дела такие, что вы, Марина, можете не получить даже половинной цены вожделенной шпаги и не отомстить, таким образом, мужу!

– Половинной… – прошептала женщина, а затем довольно громко вскрикнула: – Что вы имеете в виду? Какая шпага? Откуда вы знаете о ней?

Я немножко поразмышляла о том, что могу открыть Марине. Получалось, что почти все.

– Я предполагаю, что вы все же хотите каким-то обманным путем предъявить дитя, которое родит Злата, в качестве ребенка Бо, и таким образом получить шпагу. Возможно, вы надеетесь ее продать и разделить деньги пополам с подругой.

– С чего вы… – начала потрясенная женщина, но я ее перебила:

– Дайте договорить. Я не знаю, возможно ли такое по завещанию. Я не юрист, не нотариус. Но даже если вы купите у другой вашей подруги, которая работает в ЗАГСе, фальшивое свидетельство о браке Богдана со Златой, оформленное задним числом, после чего Злата сможет получить шпагу как жена… то есть… вдова… имейте в виду, она не захочет этого делать. У нее совсем другие планы.

– Вы-то откуда знаете, какие у нее планы? – змеей прошипела Марина.

– Злата сообщила мне о них лично. Ребенок у нее от Георгия, и она собирается его этим обрадовать. А может быть, уже обрадовала. Я не знаю. Смерть Бо все спутала.

– Послушайте, Настя… кажется, так вас зовут… – произнесла Марина, смотря на меня уже с настоящим страхом. – …Я не знаю, чего вы хотите… Раз уж начали, договаривайте. Что-то мне не по себе…

– Не поверите, но больше всего на свете я хотела бы… вашего мужа…

При последних моих словах у женщины, стоящей напротив, вырвалось из горла голубиное бульканье. Похоже, она ожидала чего угодно, только не этого. Из звуков, ею рождаемых, слова никак не получались, а потому я смогла продолжить:

– Да, так вышло, что в результате задуманных нами, – я ткнула пальцем сначала в грудь Марины, потом – в собственную, – …мероприятий против Георгия… он мне понравился… Нет, вру, а сейчас, пожалуй, не стоит… В общем, он мне не просто понравился… Думаю, что я влюбилась… сильно… И, представьте, он ответил на мое чувство… То есть было наоборот: сначала он, а потом… я… Впрочем, последовательность не имеет никакого значения… Так вот, меня пугает, что Злата сейчас за поминальным столом держится индифферентно к Георгию.

– Ничего не понимаю… Объясните же, наконец, как с вами связана Злата? – взмолилась жена Георгия.

– А она приходила ко мне требовать, чтобы я оставила вашего мужа в покое!

– Требовать?

– Представьте себе! Злата говорила, что Георгий очень хочет получить наследство, а если я не уберусь с его поля зрения, он его не получит. В ней ведь его дитя, в котором все дело!

– И что?

– Я и сама не знаю что. Сказала же: не нравится, что она сейчас не сидит рядом с Георгием и не вытирает ему слезы!

– По-прежнему ничего не понимаю… Если у вас что-то… с Георгием… то вы должны бы радоваться этому.

– Не могу. Мне кажется, что ваш муж…

– Бывший муж! – резко поправила меня Марина.

– То есть вы уже развелись? – спросила я, несколько неподходяще для ситуации обрадовавшись.

– Да… Но мы отклонились от темы. Почему вы не радуетесь?

– Мне кажется, у Златы с Георгием что-то получилось не так, как ей хотелось. И теперь она обвиняет его в смерти Бо. У Георгия ведь и правда был мотив. Как бы ваша подруга не отправилась со своими домыслами в милицию.

– А что она с этого будет иметь? – задумчиво проговорила Марина. По вновь сузившимся глазам я поняла, что мысль ее уже заработала в нужном направлении.

– Может, все ту же шпагу. Ваш бывший муж сядет за убийство, а она родит наследника. Генетическая экспертиза подтвердит, что ребенок имеет полное право носить фамилию Далматов, а отец Георгия и Бо приходится ему дедом. Кстати, откуда вам стало известно о наследстве? Я знаю, что Георгий вам ничего о нем не говорил, поскольку за шпагу не собирался выручать деньги, которые могли бы стать бо-о-ольшим подспорьем в хозяйстве. Он просто присоединил бы ее к своей коллекции.

– Это не ваше дело!

– Ну почему же? Может быть, объединив наши усилия, мы сумеем как-то уберечь Георгия от наветов этой женщины.

Марина наконец вспомнила про сигареты, загасила ту, которая почти вся превратилась в пепел, ловким мужским движением выбила одну из пачки, закурила, жадно затянулась, но струи дыма уже мне в лицо не запускала. Напротив, с довольно располагающим выражением лица протянула пачку мне. Я независимо пожала плечами, закурила (в конце концов, в кафе «Осенний блюз» она извела чуть ли не все мои сигареты) и уставилась в глаза собеседницы. С тех пор, как я последний раз видела эту женщину, Марина изменилась: черты лица заострились, кожа резче натянулась на скулах, что ее абсолютно не портило. Она вообще здорово похудела. Видимо, развод дался ей непросто, хотя Марина изо всех сил старалась держаться с достоинством. Когда-то я не могла понять, за что они со Златой любят муравьиного Дон Кихота с жутко впалыми щеками. Надо сказать, что я до сих пор так в этом окончательно и не разобралась, но присовокупилась к их компании.

Марина тоже оглядела меня с большим вниманием, видимо, стараясь понять, что во мне могло привлечь Георгия. Похоже, ничего выдающегося не нашла, с досады как-то особенно жестоко загасила сигарету о непонятного назначения арматуру, валявшуюся у наших ног, и поинтересовалась:

– А какое мне, собственно, теперь дело до Георгия Далматова, коли он больше не мой супруг?!

– Но наследство его отца вас же продолжает волновать! – с вызовом ответила я.

– Да пропади оно… – с неменьшим вызовом начала она, но я позволила себе ее перебить:

– Вот с этим я согласна! Пусть бы оно пропало! То есть пусть бы эту чертову шпагу забрал себе хоть Эрмитаж, хоть Лувр, хоть Прадо или даже какой-нибудь краеведческий музей Ханты-Мансийска! Мне вместе с вами не жалко! Но неужели вы согласны отдать наследство Злате?! Вы хотите, чтобы вашего бывшего мужа обвинили в убийстве Бо?

– А вы уверены, что фантазии какой-то там Златы могут действительно навредить Георгию?

– Кто знает… Как выяснилось, тут все мастаки составлять хитроумные многоходовки! Неизвестно, что у нее на уме.

Марина покрутила в руках пачку сигарет, в которой жалко перекатывались две оставшиеся тоненькие трубочки с голубым ментоловым пояском, вытащила одну из них, но тут же затолкала обратно, неприятно сморщившись. Похоже, перекурила…

– И что вы хотите от меня? – наконец спросила она.

– Чтобы выработать какую-то совместную тактику, мы должны играть в открытую, к чему вас и призываю. В связи с этим повторяю уже один раз заданный вопрос: откуда вы узнали о наследстве братьев Далматовых?

– Долго рассказывать…

– А я не тороплюсь… да и вы, наверно, тоже… Поминки еще в самом разгаре, если так допустимо выразиться о столь скорбном мероприятии.

– Нотариус, к которому обратился отец Георгия и Бо, – мой бывший одноклассник. О том, что Аркадий Петрович Далматов завещал своим сыновьям, я узнала не так давно на вечере встречи выпускников.

– Ничего себе! – Я даже залихватски присвистнула, как тинэйджер в подворотне. – Неужели все нотариусы выдают тайны завещаний своим одноклассникам? На всякий случай! Мало ли чего получится урвать, так, что ли?

– Нет, конечно… Впрочем, ничего не знаю о других нотариусах… Борис… Он влюблен был в меня сильно. Впрочем, похоже, что до сих пор… У нас с ним были некоторые отношения после школы, когда мы учились в институтах. А потом я встретила Георгия – и все… Ни о каком Борисе уже думать не могла. Он еще долго ходил за мной, уговаривал, но я была непреклонна. Любила Далматова… Борька всегда поздравлял меня с праздниками, да и просто так часто звонил и каждый раз спрашивал, не нажилась ли я уже со своим стоматологом, утверждал, что готов ради меня в любой миг оставить супругу… В общем, все банально. А у нас, знаете ли, дружный был класс, и мы почти каждый год собирались в школе на вечерах встреч. Ну… конечно, кто может… И на этих вечерах Борис от меня не отходил… Все только посмеивались… околдовала, мол… В общем, так получилось, что по разным причинам я не была в школе на встречах с одноклассниками два года подряд. А в этот раз смогла вырваться. Борис опять ко мне подвалил… был активнее и настойчивей, чем всегда. После я узнала, что он развелся с женой… В общем, Борька здорово напился, понес всякий бред… а потом вдруг и спрашивает, не отбросил ли коньки (простите, но это его лексика) папаша моего супруга. Я ответила: да, умер. И тут он заговорил о наследстве. Рассказал о том, почему драгоценная шпага Аркадия Петровича лежит в ячейке одного из банков и об условиях завещания… Спрашивал, не приобрели ли мы наследничка, а то ведь оружие-то ржавеет… Он, конечно, понимал, что не приобрели, раз наследством пока не занимаемся… и звал замуж… Говорил, что Гошке осталось всего полтора года на то, чтобы найти себе молоденькую красотку, которая ему быстренько организует ребеночка, а потому мое положение незавидно. В общем, Борис всячески ерничал на этот счет… Утверждал, что турнет меня Георгий под зад… что, собственно, почти и случилось… Просто я первой подала на развод, чтобы не так унизительно было…

Марина замолчала, с лицом, полным отвращения, сунула в рот сигарету, другую предложила мне, потом смяла пустую пачку, бросила под ноги и так же яростно раздавила, как недавно тушила окурок. Закурив и передернув при этом плечами, продолжила (я поняла, что она уцепилась за возможность наконец выговориться):

– Я тогда, что называется, обалдела… Георгий никогда не говорил мне об этой шпаге, хотя знал о ней. Я догадалась, почему он так болезненно воспринимал девиц Богдана. Еще бы! Бо мог на какой-нибудь из них жениться, обзавестись наследником, и – прощай, драгоценная шпага. Тут же я сообразила, на что моему супругу сдалась Злата, которая всегда казалась ему глуповатой… Только мне не нашлось места в его расчетах… По всему выходило, что Борька Сташевский… ну… нотариус… правильно говорил: меня просто должны были каким-то образом турнуть в шею… Тут и созрел план… Гошка не любил Злату, это я знала точно, значит, отношения с ней были договорными. Она не могла того не понимать. Каждая женщина чувствует, любят ее, просто терпят или используют. Надо было сделать так, чтобы плата, которую пообещаю я, оказалась намного выше той, которую посулил ей Георгий. Мы со Златкой встретились, я сообщила о том, что все знаю, и предложила третью часть тех денег, которые удастся выручить от продажи шпаги.

– Вы решили поделить деньги на троих? – решила уточнить я. – Но ведь это было бы несправедливо! Бо – сын Аркадия Далматова, а значит, большая часть наследства должна бы достаться ему.

– Да он вообще не узнал бы о нем, если б у Георгия и Златы все слепилось! – с жаром ответила Марина.

– Да-а-а… – протянула я. – Но вы не учли того, какой страстной любовью ваша подруга воспылает к Георгию. Злата не желала никаких денег. Она хотела только вашего бывшего мужа в полное владение. Возможно, Злате казалось, что, получив шпагу, Далматов полюбит ее… в благодарность…

– Этого я не учла, да… – согласилась она. – Но теперь мои планы рухнули… Бо больше нет… А Злата носит ребенка Георгия. Мы с вами обе проиграли, Настя. Если вы и в самом деле вдруг влюбились в моего бывшего мужа, то ничего и вам не светит… Для Далматова как коллекционера шпага важней женской любви, которую всегда можно взять даром…

– Наверное… И все же я не хотела бы, чтоб он отвечал за то, чего не совершал. Конечно, я могу ошибаться, но мне кажется, убивать брата Георгий не стал бы даже ради этой фантастически дорогой шпаги. А вы как думаете?

– Он не стал бы убивать никого… Брата – тем более… Но… ведь нет никаких признаков насильственной смерти. Просто сердечный приступ…

– Знаете, Марина, мне важно было заручиться вашей поддержкой на тот случай, если вдруг Злата пойдет в милицию. Надо быть настороже и не пропустить момент, когда понадобится наша помощь.

– Вы думаете, мы найдем, что противопоставить Златке?

– Надеюсь, мы что-нибудь придумаем, хотя, если честно, сейчас на этот счет у меня нет никаких соображений. Но у меня есть еще один вопрос к вам. Довольно интимного свойства. Не хотите, не отвечайте.

– Ну! – подбодрила меня Марина, и я довольно бодро начала:

– Вы мне говорили, что родить не можете. А Георгий утверждал, что не хотите… Где же правда? По-моему, это верх идиотизма – искать чуть ли не суррогатную мать вместо того, чтобы без всяких проблем уговорить рожать собственную жену. Георгий мне зачем-то врал?

– Нет… То есть не совсем… В общем, я детей иметь не могу – это установленный медициной факт. Но я боялась сказать мужу, что бесплодна. Получается, я какая-то неполноценная женщина… урод… пустоцвет… недоделка природы… А Георгий вроде особо и не мечтал о детях, всегда был очень занят, работал в хвост и гриву, чтобы организовать свое дело, свой бизнес, он лелеял и нянчил, как ребенка, мечты о собственном стоматологическом кабинете. А потом, когда «Гарда» уже появилась, пришлось вкалывать еще больше, чтобы вернуть многочисленные кредиты. Он почти не бывал дома. Несколько раз муж, конечно, заговаривал о детях, но я все сводила к обсуждению собственной сердечной недостаточности, благо у меня гипертония в начальной стадии. – Марина невесело усмехнулась. – Да… в такой ситуации и гипертонию посчитаешь за благо… Так вот, я сильно преувеличивала серьезность своего заболевания, говорила мужу, что роды могут меня убить, а я пожить еще хочу… Мне казалось, сердечная недостаточность, которая не позволяет иметь детей, не так унизительна для женщины, как полное бесплодие… А когда Георгий узнал о шпаге, мне было уже почти тридцать пять, и уговаривать меня на роды было бессмысленно. Эксцентричный Аркадий Петрович Далматов считал, что после этих лет женщины могут произвести на свет одних лишь дебилов, которым не стоит наследовать драгоценные шпаги. Вот тогда, очевидно, и появилась нужда в Злате.

Мы еще поговорили с Мариной о всяких пустяках, обменялись номерами домашних телефонов и вернулись в мастерскую. То, что творилось за столом, уже совсем не походило бы на поминки, если б не темные одежды присутствующих. Помещение, имеющее хорошую акустику, гудело, дрожало и вибрировало от громких голосов поминающих, которые желали говорить одновременно. С разных концов стола то и дело доносились отдельные резкие смешки, от которых бумажные ангелы, свисающие на ниточках со светильника, вздрагивали и укоризненно покачивали головами. Наверное, они и вострубили бы в свои дудки, если б не понимали, что унять разгоряченных возлияниями людей и вернуть разговор обратно, в русло поминания усопшего, уже невозможно. Вадька с Сидоровым, размахивая пустыми стаканами, стояли возле последнего пейзажа Бо. Они обнялись, похоже, только для того, чтобы не так сильно раскачиваться. Четыре опоры все же надежнее двух. Сидоров едва доходил до подмышки дородному автору золотой одалиски, и их почти скульптурная группа в других обстоятельствах меня здорово рассмешила бы.

Один Георгий истуканом сидел над тарелкой с так и не тронутыми блинами, которые подавали первыми. Я бросила взгляд в ту сторону, где находилась Злата. Ее стул был пустым. Марина проследила за моим взглядом, заметила отсутствие подруги и сказала:

– Я тоже, пожалуй, пойду. Здесь уже началась самая вульгарная попойка. Если что узнаете новенького или в голову придет какая-нибудь стоящая мысль, звоните, Настя… Мы теперь заодно. Хоть Георгий поступил со мной… впрочем, хватит уже об этом… Вы правы, Златке нельзя позволить взять верх над нами. Всего хорошего…

Марина прошла к ложу одалиски, на котором была навалена одежда присутствующих, и не без труда выудила оттуда свое пальто в стиле агента 007. Агенты всегда должны выглядеть безукоризненно. Излишняя помятость пальто может запомниться стороннему наблюдателю, а потому агентурная одежда не мнется и не пачкается. По виду Марининого пальто ни за что нельзя было бы догадаться, что оно, здорово намокшее, пару часов пролежало смятым в общей свалке. Оно прекрасно держало форму. Темно-бордовый шелковый платок, которым женщина повязала голову, тоже был идеально гладким.

После ухода Марины я из интереса вытащила из общей кучи свой пуховик. Крашеный песец был по-прежнему мокрым, свалявшимся и более всего напоминал шерсть уличного кота, облитого помоями. Я принюхалась. Точно. Пах мокрой кошкой. А может быть, даже псиной…

Передернувшись от отвращения, я совсем уже собралась вдеть во влажные раскисшие рукава руки, как вспомнила о Георгии. Жалость, сострадание и, что самое главное, жгучая любовь к нему – все эти три составляющие, непостижимым образом сплавившись в один раскаленный стержень, вонзились мне куда-то под сердце с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Куда я собралась? Как могу оставить в горе любимого человека? Пусть он отказался от меня ради… Неважно, ради чего. Важно, что сейчас он сидит за столом, будто в немом пустом помещении, где холодно и страшно и нет ни одной души, что могла бы помочь ему хотя бы заплакать, чтобы чуть-чуть облегчить боль.

Я бросила пуховик обратно в кучу с мокрой одеждой и подошла к Георгию. Он продолжал сидеть недвижимо перед остывшими блинами, полным стаканом киселя цвета знамени у ложа одалиски и нетронутой стопкой водки. Возле него был свободный стул, на котором в начале застолья сидел Сидоров. Поскольку Георгий меня не замечал, я на всякий случай поискала глазами примитивиста. Не хотелось бы, чтобы он вдруг вздумал в своем пьяном безобразии бороться со мной за место за столом. Но Сидоров и не собирался бороться. Он лежал на полу возле мольберта с пейзажем Бо и спал сном младенца, уютно устроив обе детские ладошки под тощей щечкой. Вадька, покинувший его, с самым угрюмым выражением лица пытался что-то то ли изобразить, то ли подправить на холсте, мольберт с которым был развернут к окну. Мне подумалось, завтра он испугается того, что наворотил нынешним вечером. Но не мне его останавливать.

– Георгий… – позвала я и легким движением дотронулась до плеча дорогого мне человека. Он вздрогнул так, будто его кожи коснулся оголенный провод под большим напряжением, и поднял на меня мертвые тусклые глаза. Таких я у него никогда не видела. Он будто заглянул в неведомое. Его зрачки, совершенно слившиеся с темно-карей радужкой, словно два страшных тоннеля, вели туда, в запределье, где нет места душам живых людей. Я тоже содрогнулась.

– Ты… Настя… – с трудом идентифицировал меня он. Голос его я не узнала. – Ты как здесь? Хотя… ясно… Прости, я немного не в себе…

– Вижу… Может быть, уйдем отсюда?

– Куда? – искренне не понял Георгий. Похоже, он собирался сидеть в мастерской сколько хватит сил, чтобы хоть этим искупить перед братом вину, которая сейчас обрушилась на него всей своей каторжной тяжестью и, возможно, мешала дышать, вцепившись ядовитыми щупальцами прямо в горло. Не случайно дыхание Георгия было хриплым, а голос чужим.

– Куда хочешь. Можем к тебе, – я хотела сказать «в «Гарду», но побоялась этим словом напомнить о проклятом толедском клинке, а потому закончила по-другому, – в стоматологию… Или поедем ко мне…

Георгий долго смотрел на меня, пытаясь понять, о чем я веду речь, потом лицо его несколько прояснилось, он огляделся вокруг и, похоже, наконец заметил, в какую пьяную бузу превратились поминки по брату.

– Да-да… – отрывисто произнес он. – Нашему народу что свадьба, что проводы – один черт… Поехали. Ко мне… Только я вести машину не смогу. Вот тут, – он вытащил из кармана мобильник и протянул мне, – забит номер такси. Как раз на подобный случай… Вызови… У меня пальцы совсем не слушаются…

Когда мы приехали в «Гарду», Георгий ничком упал на постель и проспал почти сутки.

Глава 10

– Да, у меня со Златой были чисто договорные отношения, – произнес Георгий, когда наконец утолил первый голод. Пока он спал, я в соседнем универсаме купила курицу и сварила ему бульон, как тяжелобольному. Незатейливое блюдо, оно всегда у меня выходило отменно. Бывший муж любил мой куриный бульон. Он говорил, что я каждый раз умудряюсь сварить так, чтобы не чувствовалось излишнего жира, но жидкость в то же время была навариста и янтарно-солнечна по цвету. Георгий съел последнюю ложку и спросил: – Ты хочешь знать подробности?

– Только то, что посчитаешь нужным рассказать, – ответила я, хотя, разумеется, хотела знать все. Я должна быть вооружена против Златы до зубов. Георгий очень внимательно посмотрел на меня, словно просветил насквозь, и прозорливо начал:

– Ты права, мы не должны ничего таить друг от друга, если хотим…

Он на этом остановился. Наверно, потому, что не мог знать точно, чего хочется мне. Подбадривать его словами или вопросами я не стала.

– Ну да! Да! Можешь считать меня беспринципной расчетливой сволочью, но я ради наследства пошел договариваться с женщиной, которая всегда смотрела на меня заинтересованно! Не на улицу же было идти! Не к проституткам же! Марина, даже если бы вдруг вылечилась или просто решила рискнуть здоровьем, уже не подходила под возрастную категорию, определенную моим отцом!

Поскольку я продолжала молчать, Далматов перешел почти на крик:

– А ты не отправилась бы к мужику, который всегда пускал тягучие слюни, на тебя глядючи, если б с его помощью могла получить сумасшедшие деньги?! А в моем случае дело даже не в деньгах… Я мог стать владельцем уникальной вещи… Не знаю, как передать ощущения коллекционера… Это, понимаешь, страсть, сродни любовной… Держать в руках… чувствовать холод стали… У холодного оружия своя, особая эстетика. Кто понимает в этом, кто разбирается, того формы клинка, эфеса завораживают, как женские станы… Можно душу продать за какой-то редкий экземпляр…

– Вот с этого места поподробнее, пожалуйста, – встряла в его пылкую речь я.

– Что именно тебя интересует?!

– Душу продать, значит, можно. А убить?

– Убить?! В каком смысле?!

– В обыкновенном. Может ли одержимый коллекционер убить кого-нибудь ради того, чтобы завладеть новой единицей коллекции? Редкой единицей… Дорогой… Бесценной…

– Ну… бывали такие случаи… Сама, поди, знаешь: книжки читаешь, фильмы смотришь… – начал говорить Георгий, поглядывая на меня с большим подозрением. Потом вдруг тонкие брови его взлетели наверх. Он больше, чем когда-нибудь, стал походить на Дон Кихота, который неожиданно прозрел и увидел, что ветряные мельницы – они и есть ветряные мельницы, а вовсе не коварные великаны, чему очень изумился. Далматов поднялся из-за стола, подошел ко мне, чувствительно тряхнул за плечи и закричал в самое ухо: – Ты что, решила, что я убил Бо ради нового экземпляра своей коллекции?!!

– Боюсь, так могут подумать другие! – не менее громко ответила я.

– Кто, например?!

– Милиционеры!

– А зачем им так думать?!!

– Да затем, что у тебя есть мотив для убийства брата!

– Но это же чушь! Бо умер от сердечного приступа!

– Ага! Цветущий молодой мужчина вдруг ни с того ни с сего умирает от сердечного приступа! Это что ж, нормальное явление, по-твоему?!! Разве когда-нибудь Бо жаловался на сердце?!

– Нет! Но все когда-нибудь случается вдруг!

– То есть ты настаиваешь, что сердечный приступ с твоим братом случился именно вдруг?!

– Да ни на чем я не настаиваю… – Георгий как-то разом сдулся, отпустил мои плечи и слепо шлепнулся обратно на стул, чуть не промахнувшись. Он обхватил голову руками, а потом тихо произнес: – Просто я не убивал… Как ты могла подумать…

– Но ты же сам сказал, что за уникальный экземпляр коллекции можно душу продать!

– Да это ведь всего лишь метафора… Разве непонятно? Преувеличение такое…

– Но ты ведь очень неметафористично отказался от меня! – взвизгнула я. – Реально!

– В каком смысле? – Георгий вскинул на меня непонимающие глаза.

– Он еще спрашивает! – я очень выразительно всплеснула руками. – Ты же меня бросил посреди дороги, когда узнал, что Злата от тебя беременна! И больше вообще мной не интересовался! А ведь до этого очень красивые песни о любви мне, дуре, распевал! Ты моя женщина, – передразнила я его, – и все такое… Прямо противно, что я на это купилась!

– Просто почти сразу умер Бо… Я не мог… Я ничего не мог… Вообще только-только отдышался… Тебе, конечно, спасибо… Мне кажется, если б не ты, я сдох бы там, в его мастерской, на этих кошмарных поминках…

Я уселась за стол против Георгия и решила задать еще один вопрос, который сильно мучил меня, оставив на потом выяснение наших отношений:

– Скажи, пожалуйста, а кроме того, что ты страдаешь от потери Бо, больше никакие чувства тебя не обуревают?

– Это какие же, например?! – вскинулся он.

– Ну… со смертью Бо сам собой решился вопрос наследства. Злата родит ребенка, и вожделенная шпага будет твоя…

– То есть ты намекаешь, что я должен обрадоваться смерти Богдана?!

– Ну… да… примерно на это я и намекаю… Как коллекционер, ты же должен радоваться…

Георгий помолчал некоторое время, закусив тонкую нижнюю губу, потом стукнул кулаком по столу так, что тарелка из-под бульона подпрыгнула, с гулким звуком шлепнулась обратно на стол, а ложка свалилась на пол.

– Вот… женщина придет, – указав на ложку, зачем-то проговорила я, – может, Злата…

– Ну да! Да!! Да!!! – не обращая внимания на мое упоминание Златы, крикнул он. – Я тоскую по брату и одновременно постоянно ловлю себя на мысли, что шпага теперь моя! Я ненавижу себя за это, но ничего не могу с собой поделать, и от того, что я такой мерзавец, мне в тысячу раз тяжелее переживать все происшедшее! Заметь, я мог бы в этом не признаваться! А я признаюсь! Да! Я всего лишь жалкий, слабый человечишко! Только куда мне с этим признанием деваться?!

– Как куда?! К Злате под крыло! Мне кажется, она спит и видит себя твоей женой! Гляди, как все может хорошо устроиться!

– Издеваешься, да?!! – прорычал Георгий и одним движением смел со стола тарелку. Упав на пол, она почему-то не разбилась, а так и осталась лежать вверх дном, будто это и было ее привычное место.

– Ну почему же? Ты сам сказал о договорных отношениях со Златой.

– Сказал, да! Но я договаривался с ней тогда, когда наши отношения с Мариной совсем зашли в тупик, а тебя я и вовсе не знал…

– Ну… теперь-то ты меня знаешь, но все равно метишь в мужья Златы и в отцы ее ребенку.

– Настя! Но ты же понимаешь, что это будет фиктивный брак! Мы разведемся так скоро, как только можно!

– То есть все слова о любви – чушь собачья, когда на кону драгоценный толедский клинок?!

– Зачем все выворачивать наизнанку?! Да что вы за люди такие, женщины?! Вам бы все принцев с алыми парусами! А обычные смертные никак не годятся!

– Ага! Нам бы принцев! А вы, мужчины, хотели бы, чтоб мы любили вас со всеми вашими скелетами в шкафах, с любовницами, их детьми, с вашей расчетливостью, обманами!

– Да разве я обманул тебя?! Я же ничего не утаил! Все карты открыл!

– Это правда, ты меня вроде и не обманул, а такое чувство, будто я обманулась. Вот скажи, как можно спать с женщиной ради наследства? Не противно с нелюбимой-то?

– С теми, кто противен, я никогда не спал, – ответил Георгий, поднял тарелку и так шлепнул ее о стол, что она развалилась-таки на четыре почти равных части. Я подумала, что нас, участников этой истории, как раз осталось четверо: я, Злата, Марина и Георгий. Тарелка как знала…

– Раз Злата тебе не противна, значит, приятна! – завелась я и сама почувствовала, как голос мой жалко дрогнул.

– То, что человек не противен, вовсе не означает, что он приятен!

– А что же означает?!

Бросив осколки тарелки на произвол судьбы, Георгий подскочил ко мне, обнял за плечи, так сильно прижав к себе, что готов был переломиться мой позвоночник, и с надрывом в голосе попросил:

– Настя, ну хоть ты не добавляй мне страданий! Я тебя люблю, ты знаешь! Полюбил, как только увидел… А все, что касается наследства, с тобой никак не связано! Это началось до тебя… Бо очень жаль…Так жаль… Ты даже не представляешь, как мне тяжко… Будто я и в самом деле сам убил его…

Руки любимого человека, его голос сразу привели меня в размягченное состояние, вне зависимости от смысла слов, что он произносил. Было уже вообще неважно, что он говорит. Хотелось просто слушать музыку его голоса, вдыхать такой родной его запах и чувствовать, что сейчас этот мужчина в полной моей власти. И он забыл о своих переживаниях. Он весь сосредоточился на мне. Он уже целовал мое лицо, шею, ямочку между ключицами, и я понимала, что тоже совершенно не в силах ему противиться. Если бы сейчас мне кто-нибудь шепнул на ухо, что Георгий Далматов убил не только своего брата, но и отца, а заодно собирается укокошить и меня сразу после акта прелюбодеяния, я все равно не смогла бы разомкнуть собственные руки, которыми захлестнула его шею. И он понес меня на кровать, ту самую, что застлана шелковым бордовым, в тон стенам, покрывалом, и все произошло на скользкой, чуть холодноватой его поверхности. Честно говоря, интимные отношения с мужем мне давно казались скучноватой обязаловкой, хотя чувство удовлетворения я вроде бы и испытывала. Все, что происходило между нами с Георгием, дышало такой первобытной огненной страстью, что делалось больно и сладко одновременно. Мы с ним абсолютно совпадали по темпераменту. Нам хотелось одного и того же в один и тот же момент. Мы сплелись в столь немыслимый клубок, что, казалось бы, это грозило уже переломом не только позвоночников, но и всех костей сразу. Но, видимо, такое вполне допустимо природой, а потому ничего дурного с нами не случилось. Напротив, мы одновременно испытали чувство отрыва от земли, чего никогда не бывало у меня с мужем.

– Прости, что приходится повторяться, но ты моя женщина… Сомневаться, думаю, теперь не приходится и тебе…

Мне не хотелось отвечать, такая сразила меня безмятежность и лень. Я уткнулась носом в шею Георгия и замерла. Через некоторое время он спросил:

– О чем ты думаешь?

Я удивилась тому, что, обнимая его, не думала ни о чем. И это я, писательница, в голове которой, что бы я ни делала, обычно шел бесконечный мыслительный процесс, часто меня утомлявший. Правда-правда! Мне иногда хотелось, чтобы небесный клерк, отвечающий за мою мозговую деятельность, повернул бы какой-нибудь тумблер и отключил меня от информационного поля, позволил бы немножко отдохнуть от размышлений и фантазий, из которых потом рождались сюжеты романов и просто бессюжетные зарисовки. А еще стихи… Которые никто никогда не читал… Они рождались и умирали во мне… Я их редко даже записывала. Кому сейчас нужна поэзия? Правильно, никому, так что пусть стихотворные строки умирают во мне, толком не родившись.

А раз я ни о чем не думала, то, наверно, чувствовала… Что же? Как это что?! Разве можно в этом сомневаться?!! Счастье… Абсолютное, ничем не замутненное… Наверно, нельзя так выражаться – чувствовать счастье… Наверно, правильней было бы сказать – испытывать… Но я именно чувствовала его. Счастье обволакивало меня мягким пушистым коконом… Вот ведь… Сразу вспомнился пресловутый кокон из одеяла… Ну никакого сравнения, доложу я вам!!! Кокон из одеяла хорош, когда холодно, да и то потом начинает раздражать: то съезжает вниз, обнажая плечо, которое тут же замерзает, то налезает негнущимся воротом на затылок, то мешает стучать по клаве. А если в квартире тепло, уютное поначалу гнездо из одеяла начинает нагреваться, и я чувствую себя будто завернутой в огромную электрическую грелку. В общем, кокон счастья – это совсем другое. Он невесом и в то же время ощутим, он и греет, и дает прохладу. Он абсолютен!

– Я думаю о том, что счастлива с тобой, – наконец ответила я.

Георгий еще крепче прижал меня к себе и произнес:

– Я тоже, как никогда и ни с кем…

Вот зря он это сказал. Потому что мне сразу вспомнилась Злата. С ней ему тоже как-то было… Наверно, не так, как со мной, что и понятно: мы слишком разные люди, но, скорее всего, неплохо. Непротивно, как он сказал. Я вдруг ощутила в себе нарастающую ревность к другой женщине, с которой моему мужчине было неплохо. Почему-то Марина меня не волновала. Наверно, потому что Георгий с ней развелся, и она уже не представляла для меня такой опасности, как Злата. Да и вообще, мы с Мариной почти скорешились, говоря словами Люки. Вроде бы это слово мужчинское, но дочь его очень часто употребляет. Почему бы и мне не употребить? А Злата опасна! Она одной левой может разрушить только что образовавшийся, а потому еще очень нежный и воздушный кокон счастья. Мне зачем-то захотелось испытать его на прочность… Мы, женщины, любим задавать ненужные вопросы, чтобы потом томиться и мучиться от того, что услышим в ответ. Давно известно: многия знания – многия печали. Печали, видать, захотелось, прямо посреди безоблачного счастья, и потому я спросила своего любимого, жарко дыша ему в ухо:

– И после того, что мы с тобой только что испытали в унисон, ты все равно собираешься жениться на Злате?

– Ну это же для дела, Настя! – живо откликнулся Георгий, продолжая крепко прижимать меня к себе. – Брак ведь будет фиктивным!

Но я уже не желала слушать ни про какую фиктивность. Кокон счастья съежился, сделался жестким, разлезающимся на ости, будто прошлогоднее воронье гнездо, а потому неприятно царапающим. Я резко высвободилась из объятий Далматова, съехала со сбившегося шелкового одеяла на пол, сразу нащупала рукой бюстгальтер и принялась судорожно одеваться.

– Ну что такое, Настя?! Куда ты собралась?! – голос Георгия из сладко-интимного сделался колко-раздраженным, как те самые ости разваливающегося на глазах бывшего кокона счастья, а ныне вороньего гнезда. – Ну все же хорошо! Ведь то, что я сказал о Злате, вовсе не явилось для тебя новостью!

Но меня было не остановить. Я одевалась быстро, как когда-то в школе после урока физкультуры, чтобы успеть на перемене еще и в буфет. Далматов задержал меня уже в дверях спальной комнаты своей стоматологии. Я резко вырвалась и, глядя в самые его расширившиеся зрачки, с настоящей ненавистью произнесла:

– Да пропади ты пропадом вместе со своим наследством!!!

Вечером мне позвонила Марина и сообщила, что Георгия все же взяли под стражу.

– Откуда узнали? – резко, по-деловому спросила я, потому что сразу вся подобралась, как перед боем.

– Мы размениваем квартиру. Я с утра поехала в агентство недвижимости со всякими бумагами. В агентстве обнаружили, что на одном из документов Георгий не расписался. Я поехала в «Гарду», а там его техник Наташенька бьется в истерике. Сказала, что Георгия Аркадьевича забрали прямо с приема. Хорошо, все же разрешили пациенту пломбу поставить. Я, разумеется, в милицию… С трудом нашла, где Гошка… Долго не хотели ничего говорить, поскольку я уже чужой ему человек. Пришлось сказать, что мы развелись фиктивно… ну… ради жилплощади… Такую историю завернула… В общем, выяснилось, что в прокуратуру обратилась гражданка Власова Злата Сергеевна с заявлением, что, по ее мнению, Гошка убил брата ради наследства.

– И ей поверили? Вам, которая хоть и бывшая, но жена, говорить ничего не хотели, а какой-то Злате…

– Она не какая-то… Злата обнародовала свои с ним интимные отношения, дала показания, будто Георгий неоднократно намекал ей, что брат ему мешает получить богатое наследство, и призывал на голову Богдана всяческие кары небесные.

– Ну… призывать кары небесные – это вовсе не то же самое, что пойти и убить!

– Да, но она сообщила также, будто однажды при ней Гошка лечил зуб Бо и ввел какой-то новый анестезирующий препарат, после которого тот едва оклемался! И она подозревает, что это же лекарство Георгий использовал еще раз!

– Но ведь Бо нашли в мастерской, а не в стоматологии!

– Да, но якобы этот препарат подействовал на Бо и в первый раз не сразу. Так что Гошка вполне мог успеть довезти брата до мастерской, а потом уйти, не оказав помощи… Еще в ее заявлении была всякая ругань по поводу того, что следствие по факту смерти Богдана Далматова произведено формально… ну и угрозы… дойти до какого-то высокого начальства…

Я подумала о том, что Злате тоже можно начать писать романы, так у нее все складно получается, а сказала следующее:

– Но ведь это надо еще проверить… про анестезию и прочее…

– Уже проверили, – отозвалась Марина. – Наташа подтвердила, что такой случай с Богданом и неудачной анестезией был. Все произошло при ней. Минут через двадцать после лечения зуба этот препарат так резко снизил у Бо давление, что нарушился сердечный ритм. Хорошо, у Гошки образование общемедицинское, он даже в «Скорой помощи» какое-то время работал… а потом решил специализироваться как стоматолог… Еще Наташа сказала, что в день убийства Богдан снова приезжал к ним на лечение, но она Гошке не ассистировала, поскольку Георгий ее отпустил. Как раз в тот момент, когда Бо уже сел в зубоврачебное кресло, ей позвонили из детского сада, сообщили, что заболел сынишка. Вот такое роковое совпадение…

– То есть… вы все же думаете, что совпадение?

– Конечно… – Марина произнесла это тусклым усталым голосом. – Гошка не мог убить брата… Да он вообще никого и никогда не смог бы убить… Это трудно объяснить: почему одни могут, а другие – никогда… Ну… разве только… стрелять из окопа… в бою…

– А Злате могло быть известно, что Георгий лечил зуб Бо без Наташи?

– Откуда я-то знаю…

– А спросить?

– Не могу. Она не реагирует на мои звонки.

– А нагрянуть к ней домой и поговорить?

– Только что вернулась от нее. Дверь никто не открыл.

– Она одна живет?

– Да, последнее время одна. Мать умерла полгода назад.

– Может быть, Злата в «Гарде»?

– Нет. Георгий никому не давал ключей от своей стоматологии. Ключи были только у него и у Наташи.

– Может, для будущей матери наследника рода Далматовых он сделал исключение? – предположила я.

– Нет, нет и нет! Гошка дрожал над своей «Гардой». Она была только его… Никому в ней ничего не дозволялось… А Злату он никогда не любил, чтобы для нее делать исключение… Ну… если бы уже родила… возможно… да и то вряд ли… А уж сейчас он ни за что не дал бы ей ключи. Так что я прямо и не знаю, что делать…

– Я придумаю, Марина, я обязательно что-нибудь придумаю! – пообещала я. Мне ли, записной беллетристке, не придумать… – Я позвоню вам! Обязательно позвоню!!

Глава 11

Я пообещала Марине, да… Конечно, я могу придумать, как удобно развернуть действие романа, чтобы все концы с концами сошлись, зло было наказано, а добро торжествовало. Но жизнь – это не роман. Одного моего желания мало. Особенно когда в борьбу вступают такие противники, как Злата. Видимо, она на кон поставила все. Раз мужчина так и не смог ее полюбить, пусть понесет справедливое возмездие, а она после рождения ребенка в качестве морального удовлетворения получит наследство Далматовых. Хорошая плата за попранную любовь, ничего не скажешь, Я как романистка не придумала бы лучшего варианта!

Да, но на каждого казнящего найдется свой обух! На казнь – казнь! Не бывает так, чтобы творящий зло не получил по заслугам. Не обязательно с той стороны, в которую опасается взглянуть. Есть как минимум еще три. А если пересчитывать на градусы по окружности, то аж с трехсот пятидесяти девяти этих самых градусов можно ожидать атаки! С какой бы стороны подобраться мне? Где слабое место в Златиных кознях? Что я вообще о ней знаю? Итак:

1. Она подруга детства Марины.

2. Они ходили в один детский сад и вместе учились в школе.

3. В институтах подруги учились разных… Марина в политехническом… Я запомнила, потому что мой Осипчук тоже учился в этом вузе. А Злата… Где училась она? Марина рассказывала… только мне незачем было это запоминать. В тот момент Злата меня совершенно не интересовала. А на что мне сейчас сдался институт, в котором она училась? Разве знание этого способно как-то помочь? А вдруг?! Эх, и почему же меня так зациклило на ее институте?!! Но чем сильнее циклит, тем более могучий блок встает перед этим воспоминанием! Ой, неспроста… неспроста… Позвонить, что ли, Марине?

– Она училась в медицинском, в том же, что и Георгий, – отозвалась бывшая супруга Далматова, когда я позвонила ей на мобильник, – только какое это может иметь отношение к делу?

– О! В медицинском!! – с радостью воскликнула я. – Еще не сообразила, но какое-то отношение все же имеет. Вот, например, мы с тобой, – я намеренно назвала Марину на «ты». Хватит уж дурака валять – давно скорешились, если опять же употребить терминологию Люки. Надеюсь, Марина ответит мне в этом деле взаимностью, то есть тоже перейдет на «ты» самым естественным образом, – никогда не смогли бы запомнить название препарата, от которого Бо сделалось плохо, а она, как медик, думаю, запомнила бы легко.

– И что? – опасливо спросила Марина. – Ты думаешь…

Бывшая жена Георгия замолчала, но то, как она напряжена, чувствовалось даже по тишине в телефонной трубке.

– Я думаю пока только то, что сказала, – ответила я. – Злата вполне могла запомнить название препарата… А где она сейчас работает?

– Служит клерком в каком-то профилактическом центре. Тоже медицина, конечно, но весьма условная… Они в своем центре, по-моему, больше дурят людей, чем охраняют от болезней. Втюхивают пищевые добавки, лечебные чаи, какие-то особо целебные магнитные шарики, фильтры для воды, пиявок еще продают…

Я молчала в раздумье. Наверно, с помощью пищевых добавок, лечебных чаев или даже пиявок убить можно. Но раз Злата пошла ва-банк, она должна была как-то обезопасить себя по этой части. Наверняка пиявки ни при чем. И чаи с магнитными шариками тоже. Но где-то она должна была проколоться. Почему-то я уже почти не сомневалась в том, что к смерти Бо приложила руку именно Злата. Почему? Она ведь сказала, что Богдан согласился на брак с ней. Да, но сам Бо мне ничего не говорил. Почему я ей поверила?

– Ты думаешь, что какие-то пищевые добавки могут действовать, как… – прервала цепь моих размышлений Марина, а потом оборвала и собственную мысль: – Нет! Чушь! Бо никогда не стал бы есть ее добавки… Чаю, конечно, мог с ней выпить…

– Вдруг как раз все дело в чае… – отозвалась я. – Почему-то мне очень хочется еще раз попасть в мастерскую. Сейчас позвоню Вадиму, и если он там, попрошу разрешения приехать.

– Зачем?

– Сама не знаю. Тянет… Может, что увижу, что-то пойму… Вдруг Вадим скажет нечто такое, что прояснит картину. Поехали со мной! Четыре глаза лучше, чем два. Про уши можно сказать то же самое.

– Нет, не получится. Я ж на работе. Два часа брала за свой счет, чтобы съездить в агентство недвижимости, а пришлось полдня отсутствовать из-за того, что случилось с Гошкой. Сейчас увольняют только так…

– Ладно, съезжу одна. Потом позвоню, – быстро сказала я и торопливо попрощалась. Мне не хотелось, чтобы Марина задала вопрос, почему я в рабочее время дома. Конечно, я могла бы и соврать, но зачем лишняя ложь?

Вадим оказался в мастерской. Он разрешил мне приехать, хотя я очень путано объяснила, зачем мне это надо. Может, даже подумал, что я хочу полежать в обнаженном виде на ложе под колбасным знаменем соцсоревнования, чтобы он с меня написал одалиску № 2. Во всяком случае, тон его был весьма игривым, несмотря на потерю друга и соратника по мастерской. Что ж, живым – живое. Я ему легко простила игривость, поскольку на кладбище видела, что он скорбел по Богдану по-настоящему.

– Мне очень не нравится смерть Бо, – произнесла я, когда Вадим посадил меня за стол, над которым по-прежнему болтались на ниточках бумажные ангелы. Пустое, я вам скажу, занятие для ангелов – болтаться на ниточках. Видать, в таком положении да с дудками в руках никак было не защитить от смерти одного из хозяев мастерской.

Вообще-то мне ужасно хочется в продолжении повествования называть художника Вадькой, как когда-то делал Бо, но какое у меня на это право… Для меня он Вадим.

– Представьте, мне тоже она очень не нравится! – мой собеседник сразу стал серьезным. – Но бедняге Бо это уже не поможет.

Я как раз собиралась спросить, не показалась ли ему странной обстановка в мастерской в то утро, когда он обнаружил тело друга, но именно в этот момент в комнату фурией ворвалась женщина, которая с ходу закричала:

– Нет, вы посмотрите на него! Как только сюда, так непременно с бабьем! Какая ты все же сволочь, Вадим!

После этого программного заявления женщина с шумом отодвинула от стола уже описанный мною венский стул, уселась на него, положила одну ногу на колено другой, скрестила руки на груди, отгородившись таким образом от меня двойным крестом, как от нечистой силы, и уставилась прямо мне в глаза тяжелым взглядом. Я, разумеется, своих глаз не отвела, а тоже принялась рассматривать скандальную дамочку. Она была молода, но как-то изможденно рыхла лицом. Тональный крем покрывал его маской, как театральный грим, оставляя девственно незащищенными виски и шею. Наверно, женщина так торопилась, собираясь выйти из дома, что даже толком не погляделась в зеркало. Красивого лилового цвета помада была смазана, а под нижними ресницами скопились черные соринки осыпавшейся туши. Густые русые волосы небрежно падали на плечи. Одета женщина была в нарядное пальто из буклированной ткани цвета морской волны, из-под которого виднелись черные бархатные брюки, заправленные в высокие сапоги на шпильках, до боли похожие на мои.

Тот, кого обозвали сволочью, видно, к эдакому обращению привык, а потому с абсолютно спокойным лицом опустился на соседний стул и представил мне даму:

– Познакомьтесь, Настя, это моя жена – Эльвира, – потом Вадим, плавно поведя своей талантливой рукой, указал на меня и обратился к супруге: – Элечка, это подруга Богдана Далматова – Настя.

– Ага! Щас! – рыкнула Эльвира, и с ее ресниц на щеки упало еще приличное количество черных соринок. Некачественную, видать, она купила тушь. Судя по стильному прикиду, наверняка тоже дорогую, но паленую. Сейчас от подделок не убережешься… – Богдан всех своих девок рисовал и на стены вешал. А эта где? Где, я вас спрашиваю?!

Жена Вадима сорвалась с места и принялась обходить мастерскую, внимательно разглядывая висящие на стенах картины. Потом вернулась к венскому стулу, тяжело упала на него и с большим удовлетворением в голосе констатировала:

– Нет ее там!

– Так на стенах кто?! – подал голос Вадим.

– Проститутки, вот кто! – тут же отозвалась Эльвира.

– Не проститутки, а модели! – художник бросил опасливый взгляд на ложе под розовым знаменем и закончил: – А на Насте Бо хотел жениться, но… не успел…

Эльвира расхохоталась.

– Ага! Жениться! Держите карманы шире! Он собирался жениться совсем на другой особе – темпераментной блондинке! Вы ж, мужики, все прямо тащитесь от блондинок! Душу готовы за них дьяволу продать!

– С чего ты взяла? – вяло возразил Вадим. Видно было, что он давно устал от разборок с женой. Я же, услышав ее слова, здорово напряглась. Откуда бы ей это знать? С чего бы вдруг Бо стал делиться с женой друга своими матримониальными планами?

Чтобы не напрягаться, я выпалила первое, что пришло в голову:

– Вы не могли знать планов Богдана, а потому не стоит его порочить!

– Ага! Щас! – опять провозгласила Эльвира. Чувствовалось, что она часто прибегала к подобной силы доводам в перебранках с мужем. – Да они ж при мне тут договаривались! Срамота одна!

– Что значит – при тебе?!! Что значит – тут?!! – не менее громко, чем жена, крикнул Вадим, будто только что неожиданно проснувшись.

Эльвира стала ловить ртом воздух. Было похоже, что она проговорилась, что у нее слетело с языка то, чего знать никому не надо, а уж мужу – особенно.

– Вот с этого места поподробнее! – громовым голосом потребовала я.

– Да! И подробности чтоб были очень подробными! – добавил Вадим.

Эльвира помолчала немного, видимо, собираясь с мыслями, а потом заголосила на всю мастерскую:

– Да! Да! Я здесь была! И что такого?!! Я должна держать руку на пульсе, потому что у меня не муж, а недоразумение! Сволочь и бабник!!! Прикрывается своими картинами, а сам развратничает здесь, в мастерской! – женщина опять очень резко стартовала с места, добежала до ложа одалиски и отдернула занавес из знамени. Ее обдало пылью, Эльвира громко чихнула и продолжила: – Вот оно – ложе разврата!!! От него прямо-таки несет сексом!!! Неужели будете утверждать, дорогая Настя, что вы здесь еще не леживали совместно с моим мужем?!!

– Буду, – отчеканила я. – Я б в эту пылищу никогда не улеглась.

– А он, – Эльвира указала пальцем на мужа, – в другое место вас никогда и не пригласил бы! Зачем тратиться на рестораны и гостиницы с отелями, когда есть мастерская… почти со всеми удобствами! К тому же в любой момент можно соскочить с этой драной парчи и начать писать картину! Ну… будто бы начать – в том случае, если я вдруг приду сюда в неподходящий момент! А я всегда прихожу в неподходящий момент! Да! Чтобы поймать с поличным! Он, Вадька, уже сто раз менял замки! Но мне плевать! У меня есть один знакомый, который какие хочешь замки откроет! Только плати! А мне не жаль никаких денег, чтобы вывести эту сволочь на чистую воду!!!

– Вы очень правильно поступаете, – решила я похвалить Эльвиру. – Может быть, расскажете все, что знаете про Бо с блондинкой? Понимаете, мне тоже хочется наконец прозреть! Может, я напрасно по нему лью слезы! Может, он был таким же козлом, как все остальное мужичье!

Выбранная мною тактика оказалась верной. Эльвира тут же почувствовала во мне союзницу и начала:

– Да, Богдашка… прости Господи… был ничем не лучше других! Конечно, об ушедших советуют говорить либо хорошо, либо ничего… Но они слишком многого хотят, эти мужики! Они будут блудить, оттого помирать, а мы – молчи!!! Не выйдет!!! А вам, Настя, конечно, надо прозреть! Вы зря надеялись, что он на вас женится. Он обещал жениться на той блондинке, о которой я уже сказала. Вернее, на ее деньгах. Он же был нищ, как бомж! Картины его никто не покупал, и если б не брат, он вообще протянул бы ноги от голода. Так вот, Бо с блондинкой очень много говорили о деньгах. Еще о какой-то сабле… что ли… я не поняла… Потом блондинка затеяла разговор о любви, но Бо ее быстренько поставил на место. Мол, какая любовь, когда сплошной расчет. Она начала говорить о том, что у нее вроде ребенок, а он сказал, что дитя ее, и пусть она им и занимается, тем более что деньги на его воспитание то ли есть, то ли скоро будут… Похоже, блондинка должна получить какое-то наследство… А ее этот разговор, похоже, здорово мучил… Она вроде и хотела замуж за Бо, и не хотела… Вроде и соглашалась, что в их договоренности о браке расчет, и не соглашалась. Нервная очень была. Мне показалось, что любви ей хочется куда больше денег, что она готова их все отдать за ласковое слово, но… Разве ж от этих козлов добьешься ласковых слов? Вернее, они на них горазды, когда надо затащить женщин в постель, а потом все слова куда-то разом исчезают. Одно «прости» только и талдычат! А что нам с этого их «прости»?! Особенно, если уже ребенок нарисовался!

– Погоди! – грозно прервал ее муж. – Вот скажи, откуда тебе все это известно?! Ты что, свечку над ними держала?!

– Свечку не держала… нет… Но я… – Эльвира повернулась всем корпусом к мужу и уперла руки в бока, – я за этим вашим поганым знаменем сидела в момент их разговора! И потому не вру ни единого слова!

– Во как! За знаменем, значит?! А какого черта?!! – прогремел Вадим.

– А такого, что тебя дома давно не было!!! Я и поехала в мастерскую. Зашла, а здесь никого. Хотела домой ехать, но услышала, как ключ в замке скрежещет, а потом женский голос. Да я была уверена, что это ты явился с очередной проституткой! Хотела вас взять с поличным, вот и юркнула за это чертово грязное знамя! А потом как мне было вылезти, если пришел не ты, а Бо?!

– Но ведь вы как-то все же вылезли? – вставила я.

– Вылезла, да… Но не скоро… Думала, с ума сойду. Там еще от окна чертовски дуло… А они… ну… Бо с блондинкой… чай вздумали пить… А потом как-то притихли… Входная дверь хлопнула… Я какое-то время еще подождала, а потом из-за знамени-то выглянула, а Бо вроде задремал, прямо сидя на стуле.

– И что дальше?!

– А что дальше? Я тихонько окликнула его по имени, он не отозвался. Я и ушла… на цыпочках… Он даже ухом не повел…

– Ну ты даешь, Элька!!! – в отчаяньи выкрикнул Вадим. – Наверное, он уже тогда отключился! Вдруг его спасти еще можно было!!!

– Да! Возможно!!! Но разве я знала, что он потом коньки отбросит?!! Их разговор с блондинкой затихал постепенно… Я была уверена, что Богдан задремал, потому и женщина ушла… Я же знаю, как тебя мгновенно за столом смаривает сон, когда ты всю ночь в этой мастерской… якобы работаешь! Может, и Бо ночь прокутил, вот с горячего чая его и разморило, как тебя, бывает…

– А почему потом ничего не сказала?! Я же на следующее утро его мертвым нашел?!

– Вот именно – мертвым! А мои слова – мертвому припарки! Разве ж его воскресишь?! Еще меня обвинили бы в смерти Богдана! А он сам… Ну, или блондинка чего в чай подмешала…

– Так надо ж было в милицию, дура! – завопил Вадим.

– Да?!! Хочешь, чтобы из меня всю душу вынули? – взвизгнула Эльвира. – И еще посадили?!

– Подождите… – вмешалась я. – Вадим, скажите, утром вы видели на столе чайные чашки, чайник?

– Нет…

– А Бо… он так и сидел на стуле?

– Тоже нет… Он лежал… Наверно, тело в конце концов упало… А стул… валялся рядом… На боку… Я еще тогда подумал, не мог ли Бо обо что-то удариться виском, когда упал… спьяну, например… Но ничего рядом не обнаружил… Похоже, надо все же в милицию…

– Да, наверно, – согласилась я.

А вечером мы с Мариной отправились к Злате. Дежурили у ее подъезда до половины одиннадцатого. Наконец, когда мы уже собирались уходить, подъехало такси, из которого вышла Злата. Она долго не хотела с нами общаться, и мне пришлось сказать, что ее последний разговор с Бо в мастерской слышал неожиданно оказавшийся там человек.

– Хорошо, пошли, – буркнула Злата и направилась к подъезду. Мы с Мариной поспешили за ней.

Злата молчала, пока мы ехали в лифте, и намеренно на нас не смотрела. Я в упор разглядывала ее и удивлялась тому, как потускнело и подурнело ее лицо с того момента, когда я первый раз увидела ее в маршрутке вместе с Георгием. Злата уже несколько поблекла и к тому времени, когда мы с ней разговаривали у меня дома, но сейчас женщина выглядела постаревшей лет на десять. Круглое лицо совсем не держало форму и как-то плыло, будто недопеченный блин на сковородке. Все тот же шарфик цвета осенних листьев не освежал, а придавал щекам желтый, нездоровый цвет. Даже волосы, по-прежнему круто завитые, казались не настоящими, а будто приклеенными, как паричок к кукольной голове.

Открыв дверь квартиры и проведя нас в комнату, Злата указала рукой на диван, сама села в кресло напротив и деревянным голосом проговорила:

– Я слушаю вас.

Мы с Мариной молчали, поскольку не знали, как лучше начать. В конце концов я поняла, что говорить надо мне, раз уж именно мне довелось узнать о том, что вечером, накануне того, как Бо нашли мертвым, у него в гостях в мастерской была Злата. Я решила не тянуть кота за хвост и резко спросила о самом главном:

– Зачем вы убили Бо?

Злата вздрогнула, хотя, думаю, ждала именно этого вопроса. Наверное, не самым первым, но не могла не ждать его вообще. Она подняла на меня глаза человека, загнанного в угол.

– А затем, что я ненавидела его, – без всякого выражения ответила женщина.

– Но почему?

– Да потому что ребенок, который должен у меня родиться, вовсе не от Георгия, а от него…

Мы с Мариной, пораженные известием, некоторое время не могли проронить ни слова. На этот раз первой очнулась Марина.

– Златка, что ты такое говоришь?! При чем тут Бо?! – прокричала она.

– А при всем! Я любила твоего Георгия… всегда… Как только первый раз увидела, еще до вашей свадьбы, так и все… влюбилась… и всегда любила его одного… Не могла посмотреть ни на какого другого мужчину. Представь, как я была рада, когда он вдруг начал ухаживать за мной. Я не могла даже думать о том, что поступаю дурно по отношению к подруге. Поверь, я не собиралась разрушать вашу семейную жизнь, мне хотелось только одного: чтобы он хоть иногда бывал со мной. И он бывал… Я чувствовала себя счастливой…

На лице Златы промелькнуло то выражение запредельного счастья, какое она, видимо, испытывала, встречаясь с Далматовым. У меня защемило сердце. А лицо женщины опять стало желтым и почти бессмысленным.

– Однажды Георгий привел меня в мастерскую Бо, – продолжила она. – Мы сидели за столом, пили вино, а его… Гошу… Наташа вызвала в «Гарду». Он уехал. Я осталась с Богданом. Выпили еще. Сильно выпили… И Бо вдруг начал приставать ко мне с интимом. Говорил, что Гошка меня все равно не любит… Я не соглашалась… настаивала на том, что он не может этого знать, а Богдан утверждал, что уж своего-то родного брата знает очень хорошо и что выражения такой зеленой скуки на его лице, когда он на меня смотрит, не видел у него вообще никогда. А я ведь и сама понимала, что Георгий меня не любит, но никак не могла взять в толк, зачем спит со мной, зачем изображает заинтересованность моей жизнью. Я же тогда не знала, что он… хотел с моей помощью заполучить наследство… Пропади оно пропадом!

По щеке женщины проползла одинокая слеза, но Злата, даже не всхлипнув, принялась рассказывать дальше:

– А Бо вдруг начал говорить, что я ему здорово понравилась, что таких золотых волос, некрашеных, натуральных, он не видел ни у кого. В общем, стал нашептывать мне слова, которых я в свой адрес никогда в жизни не слышала… и которые любой женщине нужны как воздух… Я тогда еще сильно опьянела… А этот гад говорил, что в отличие от Георгия, который несвободен, готов жениться на мне, на такой красавице… Я же все за чистую монету… Я лишь хотела счастья… Он улестил меня, уговорил, уболтал… А я, помню, думала, что он ведь тоже Далматов, и потому я, наверно, смогу полюбить его, раз уж Георгий меня не любит… Потом Бо мне сам звонил, назначал встречи. Я искренне хотела полюбить его… поверьте… Когда узнала о ребенке, даже обрадовалась сдуру, наивная… Разумеется, ребенок Богдану был не нужен, да и жениться на мне он не собирался. А потом опять активизировался Георгий, будто специально отдал меня на время Бо, а теперь, когда брату стала ни к чему, опять зачем-то подхватил… Да, я хотела выдать ребенка Богдана за ребенка Георгия, но только потому, что знала: Марина родить не может. Надеялась почему-то, что Гоша меня полюбит за ребенка… Не случилось… После той встречи в маршрутке с тобой, – Злата обратилась к подруге, – Георгий меня вообще бросил, видимо, решив поискать другую женщину, которая родит ему наследника. Возможно, тоже хотел полюбить ее, раз уж с тобой, Марина, нелады пошли. И тут вдруг я узнаю о наследстве. Все сразу встало на свои места. А я тут же понадобилась обоим братьям Далматовым. Ты, Маринка, думала, что собираешься навязать ребенка Георгия Богдану, а на самом деле это и есть его ребенок. Но случилось так, что оба брата влюбились в вас, Настя. Может быть, именно потому, что они братья, у которых совпадают даже вкусы на женщин. Я вот сейчас смотрю на вас и не вижу ничего особенного. Я и тогда, в кафе, даже не обратила на вас внимания, поскольку приняла за очередную дешевую подружку Бо, такой вы показались мне невыразительной… Уж простите за такую откровенность…

– А что дальше? – глухо спросила Марина.

По щеке Златы проползла еще одна слеза, и она продолжила рассказ:

– А дальше оба Далматовых воспылали желанием жениться на мне, но… ни один не любил… Георгий хотя бы никогда не обманывал. Просто встречался со мной… А мерзавец Бо пел о великой любви, которая его вдруг посетила… Они играли мной, как куклой… использовали, как хотели… Но Бо мне был куда отвратительнее, чем Георгий. Я знала, что старший брат хочет пополнить редкой вещью свою коллекцию холодного оружия, чтобы потом передать ее в наследство моему же ребенку. А Бо хотел только денег. И ты, Маринка, хотела денег…

– Я, как и ты, всего лишь желала отомстить Георгию за нелюбовь, за измену… – отозвалась Марина. – Но я никого не убивала…

– Если б с тобой обошлись как со мной, еще неизвестно, как ты поступила бы! – в голосе Златы наконец прорезались истеричные ноты. – Можешь ты понять, что Далматовы обращались со мной, как… с неодушевленным контейнером… как с машиной по производству детей, которую потом собираются за ненадобностью сдать в утиль?! Да, я надеялась, что Настя, когда узнает о том, что Георгию нужен ребенок для получения наследства, отвернется от него, и тогда, наверное, он все-таки с большим вниманием посмотрит в мою сторону, и, возможно, со временем наш брак перестанет быть фиктивным. Но он мне сказал, чтобы я даже не мечтала… Да! Я решила покончить с обоими братьями одновременно! Буквально накануне при мне Гошка ввел Бо анестезирующий препарат, который его едва не убил. Я смогла тайно взять в «Гарде» одну ампулу и поехала к Бо. Я растворила немного препарата в чае, благо анестетик не имеет ни вкуса, ни запаха. Богдан очень скоро стал вялым и чуть ли не заснул на стуле. Я надеялась, что при вскрытии небольшое количество в крови Бо анестетика никого не удивит, поскольку совсем недавно такой препарат вводил брату Георгий. Это может подтвердить и Наташа. Но мне надо было, чтобы эта дрянь по имени Бо никогда не проснулась бы! И я ввела ему в вену хлорид кальция. При расследовании должны были посчитать смерть Богдана естественной, от остановки сердца, как в случае с инфарктом. Но потом мне очень захотелось свалить все на Георгия. Братья Далматовы должны расплатиться за то, что сделали со мной… Чайник я на место поставила. А пили мы из разовой посуды. Вадим недавно зачем-то приобрел целую коробку… Короче, выбросила я чашки в помойку…

Она запрокинула голову, потом резко опустила ее, с силой выдохнула и абсолютно равнодушно закончила:

– А теперь делайте, что хотите…

Глава 12

После того, что Злата рассказала, ее предложение «Делайте, что хотите» здорово смутило нас с Мариной. Поскольку было уже очень поздно, мы разъехались по домам, пообещав друг другу все хорошенечко обдумать и созвониться.

Признаюсь, я думала долго. Спать совершенно не могла. Всю ночь проторчала на кухне все с теми же ментоловыми сигаретами, которые купила по дороге домой в магазине «24 часа». Хотела еще коньяку купить, но решила, что пить в одиночку не смогу. Нет привычки. Курить – это совершенно другое дело. Ну и накурилась, конечно, до одурения. А что делать? Надо же было чем-то занять руки! А то покрушила бы кухню к чертям собачьим… Честное слово!

Как же все зыбко и обманчиво в этом мире. И абсолютно все имеет свое объяснение! Я удивлялась, как в кафе «Гаргантюа» Злата узнала Бо аж с затылка, а ей ли было не узнать мужчину, ребенка которого она носит! Что же касается Бо, я, конечно, догадывалась, что у него имелась тьма подружек, но он почему-то казался мне милым и добрым человеком. Ну, якшался с разными особами, так только потому, что любви не встретил, дожив чуть ли не до тридцатника. А уж как встретил ее, самую главную в жизни женщину – меня то есть, – тут же и жениться захотел. Он ведь ни разу не пристал ко мне с постельными предложениями! Наверно, потому и показался чистым, незапятнанным, несмотря на густоту случайных связей. А он вон что со Златой сделал! Настоящий оборотень! Очень может быть, что меня в постель не тащил всего лишь от сексуального на тот момент пресыщения. Да и вообще, с чего я взяла, что он собирался жениться? Мало ли что сказал! Он и Злате это говорил! Богдан, возможно, каждой новой женщине на брак намекал, чтобы сговорчивее становилась. Я теперь поняла, что имел в виду Георгий, когда говорил мне, что его брат – отнюдь не приз в нашем с ним дурацком пари, о котором мы, конечно, очень скоро забыли. Он хорошо знал Богдана, ничуть не заблуждался в том, кто он есть на самом деле, хотя все равно любил. Георгий ведь даже дал объяснение своей любви к брату – любил, как родители любят увечное дитя. Но мы-то, женщины, каковы! Ну почему так легко покупаемся на ласковые слова, сладкие поцелуи? Наверно, потому, что жизнь сурова и малорадостна, а любовь, на которую мы все так надеемся, очень красивое чувство…

В общем, жаль мне было Злату. Очень жаль, хотя, конечно, не ей решать, кому продолжать жить, а кому – заканчивать свое существование на бренной земле. Она – не Господь Бог. Но я понимала, что в милицию с заявлением не пойду. Что-то мне подсказывало, что и Марина не пойдет. А уж Вадькой с его Эльвирой мы руководить не можем. Как захотят, так пусть и действуют.

А что ж теперь будет с Георгием? Наследства он не получит – ясно как день. Впрочем, если расстарается и склонит к прелюбодеянию еще какую-нибудь женщину, то, возможно, и успеет… Вот влюбиться еще раз по-настоящему довольно сложно… Но ведь для получения наследства это вовсе не обязательно. Да, а если новая женщина потребует не фиктивного брака, а настоящего? Согласится? Конечно! Куда денется! Будто у него есть выбор! А уж как тяжко жить с человеком, которого не любишь, я теперь знаю точно. Последнее время перед тем, как муж меня окончательно покинул, я мучилась непередаваемым образом. Каждый день был прожит словно в состоянии поднявшегося давления – я могла взорваться по самому ничтожному поводу.

А как теперь стану жить я? Да как всегда: сидеть в своем одеяльном коконе и писать романы. Сейчас вот этот закончу, потом начну другой. Прямо руки чешутся воздать мужичью по заслугам! Уж я придумаю им наказание за все преступления против женщин!

Буду ли вспоминать о Георгии Далматове? Наверно, еще долго буду… Зацепил он меня крепко. Чем, сама не знаю. Ну не своими же впалыми щеками! Возможно, тем, что я в него влюбилась так сильно и беззаветно, как случается только в юности. Вот за это повторение юношеских чувств я буду долго испытывать к нему благодарность. А только ли благодарность? Да какая разница! Все равно мы больше никогда не увидимся…

Часов в восемь вечера я решила набрать номер Марины, но она вдруг позвонила сама и попросила разрешения заехать прямо сейчас. Разумеется, я сказала, что буду рада ее видеть, а пока продолжила отстукивать на клаве ноутбука очередную главу.

Марина пришла не одна. Со своим бывшим мужем Георгием Далматовым. Он выглядел неважно: довольно жалко осунувшимся и похудевшим. Щегольской замшевый пиджак висел на нем еще более некрасиво, чем одежда на поминках Бо. Верхняя губа нервно подергивалась. Когда он сел в кресло, пиджак горбом налез на его затылок, и Далматов опять показался мне здорово похожим на Дон Кихота, состарившегося самым уродливым образом. Марина, напротив, выглядела свежей и похорошевшей.

– В общем, так, – обратилась она ко мне, – спешу сообщить, что сегодня после работы я узнала новость, которая тебя, наверно, обрадует.

– Да? – без всякого энтузиазма спросила я, чтобы хоть что-то сказать в ответ, поскольку думала, что обрадовать меня уже ничто не в силах. То есть могли бы, конечно, обрадовать успехи Люки, но ни Марина, ни Георгий с ней знакомы не были. Кроме того, моя дражайшая дочь только что отзвонилась и доложила, что, во-первых, завалила зачет, а во-вторых, у нее украли все деньги. Я не стала дополнительно огорчать девчонку известием о том, что мы с ее отцом решили развестись.

А уж с таким внешним видом, как у Далматова, радовать вообще не приходят. С таким лицом можно только приносить соболезнования или цветы на могилку.

– Дело в том, что сегодня я встречалась с нотариусом… ну… который мой одноклассник… С Борисом Сташевским… Помнишь, я тебе про него рассказывала?

Я вынуждена была сказать, что помню, хотя этот Борис меня вовсе не интересовал.

– Он услышал о смерти Богдана и решил признаться, что скрыл от Георгия второе завещание, написанное Аркадием Петровичем Далматовым позже, буквально за день до смерти, и аннулировавшее предыдущее. По нему наследство в виде толедского клинка должно достаться его старшему сыну Георгию.

– А что так? – по-прежнему незаинтересованно спросила я, всего лишь из приличия.

– Борис сказал, что Бо превратил в пыль огромную сумму денег, которую отец взял из банка, чтобы купить зимний дом в пригородной зоне. Аркадий Петрович хотел потом отписать его младшему сыну, поскольку у Георгия прекрасная квартира и «Гарда», а у Марины – хорошая дача. А Бо как-то узнал о деньгах, что были у отца дома, и… ну… в общем, украл их… И то ли проиграл, то ли долг кому-то возвратил. Теперь уже не узнаешь. Наверно, это мрачное событие и стало последней каплей, что доконала Аркадия Петровича. Может, пожил бы еще. Но завещание он успел изменить. Ни про каких детей там даже и писать не стал. Просто завещал шпагу Георгию, да и все. Представляешь?!

Меня абсолютно не интересовали ни прежний вариант завещания, ни новый, но, опять-таки из приличия, я спросила:

– А почему же вдруг нотариус скрыл второй вариант? Разве он что-то от этого выигрывает?

– Борис любит меня… – произнесла Марина и так порозовела, что я вдруг поняла: одноклассник, похоже, пронзил ее своей любовью, ничуть не утихшей с годами. А она продолжила, еще больше розовея: – Он был уверен, что братья передерутся из-за этой шпаги, а я разочаруюсь в муже… и, возможно, тогда обращу внимание на него… В общем-то… он почти в воду глядел… А теперь, когда Богдана нет, Борис посчитал непорядочным скрывать новое завещание дальше.

– Если бы порядочность проснулась в нем раньше, может быть, Бо остался бы жить. Уж не будем перемывать ему кости, обсуждать грехи… Кстати говоря, совершенно непонятно, в чем теперь состоит корысть твоего Бориса. Поскольку шпага остается у Георгия, вы можете расписаться снова и зажить счастливой семейной парой! Что при этом выиграет твой нотариус?

– Ничего… Просто он вдруг понял, что обманом меня все равно не завоюешь…

– Да, трогательная история, – пробормотала я, – прямо-таки рождественская сказка со счастливым концом! Только не пойму, какое я имею отношение ко всему этому?

– Как какое?! – удивилась моей тупости Марина. – Мы с Георгием вовсе не собираемся соединяться снова. Я буду с Борисом… А Георгий теперь не только свободен, но еще и при шпаге, как мушкетер!

Женщина так счастливо и беспечно рассмеялась, что я очень ей позавидовала. Да, любовь здорово красит, а еще она абсолютно бескорыстна. Ее ни за какие деньги не купишь, но никакие деньги не нужны, когда она есть в наличии. Я тяжело вздохнула и спросила уже весьма раздраженно:

– Да я-то тут при чем?!

– Ну как же? Может быть, вы теперь с Георгием договоритесь? Ведь на обоих лица нет! Краше в гробы кладут!

Я сразу посмотрела в зеркало серванта, но мне показалось, что выгляжу я куда лучше Далматова.

– В общем, я пойду, а вы все же поговорите, – заявила Марина и поднялась со своего места.

– Сядь! – приказал Георгий, достал из кармана уродующего его пиджака какую-то бумагу и сунул в руки Марине со словами: – Прочти, пожалуйста!

Она послушно села и углубилась в чтение. Когда закончила, от ее лица отлила кровь, и Марина стала очень похожей на своего бывшего мужа.

– Как же? Зачем это? К чему? – женщина задала кучу вопросов, но, не собираясь дожидаться ответа, сунула бумагу обратно в руки Георгию и заявила: – Мне это вовсе не надо!

– Да, я знаю, – ответил он. – Только ты все же прими это… ну… в дар, что ли… к твоей свадьбе со Сташевским… Она ведь не за горами… А я должен быть чистым перед Настей.

Я еще не успела даже ничего предположить, как Марина снова вырвала у Георгия его бумагу и подала мне.

Это была не просто бумага, а гербовая, с печатями и подписью нотариуса. Георгий отказывался от наследства в пользу своей бывшей жены, Марины Геннадьевны Кондратьевой.

– Но зачем? – только и смогла прошептать я.

– Потому что я тебя люблю, а ты ни за что не простишь меня, пока между нами будет стоять эта отцовская шпага… Разве не так?

Я не знала, что сказать. Да и не смогла бы, если б даже знала. У меня перехватило горло, и сразу намокли глаза.

– Да, я обычный человек, – продолжил Георгий, – не идеальный… грешный… Но я люблю тебя, Настя… Никакая шпага, никакая коллекция не принесет мне не только счастья, но даже и радости, если тебя у меня не будет… Так вот получилось…

– Ну ладно… – быстро произнесла Марина и опять поднялась с места. – Я все-таки пойду, а про шпагу после поговорим…

Мы с Георгием в унисон вздрогнули, когда за ней хлопнула входная дверь. Далматов посмотрел на меня совершенно больными глазами изнутри своего пиджака, в котором уже скрылся почти с головой, и спросил незнакомым голосом:

– Ну что скажешь, Настя?

Я ничего не могла сказать. Я соскользнула с дивана на пол, обняла его колени и положила на них голову. Мы так просидели долго. Потом все же встали, обнялись и поцеловались. Счастливее этой ночи у нас с ним никогда еще не было.

Ну что осталось мне вам сообщить? Наверно, всех интересует Злата. Хотите знать, что с ней стало? Ничего хорошего… Вадим с Эльвирой все же подали заявление в прокуратуру. Против Власовой Златы Сергеевны было возбуждено уголовное дело. До суда бедная женщина не дожила. У нее случился выкидыш, при котором она потеряла очень много крови. А поскольку ее организм был страшно ослаблен нервным перенапряжением, оправиться она так и не смогла. Георгий долго винил себя в ее смерти, но в конце концов как-то притерпелся к этой своей вине. Время все лечит.

Мы с Далматовым поженились, и у нас даже родилась сестричка Люке – Маруська. Моя старшая дочь ее обожает. Георгий Люке тоже нравится. Нас она простила, поскольку ее папочка, Михаил Осипчук, тоже очень скоро женился на своей сослуживице и зажил с ней вполне счастливо, ибо она никаких раздражающих его романов никогда не писала и не будет, зато бегает с ним по утрам трусцой. А Георгий был очень удивлен, когда узнал, что я писательница, и даже обрадовался этому, потому что никогда в жизни живых писателей не видел. А тут писателем является аж родная жена, которой можно хвастаться перед знакомыми и друзьями. Да и сколько мне лет, он уже давно знает точно. Мы с ним почти ровесники.

Марина вышла замуж за нотариуса Бориса Сташевского и тоже живет с ним душа в душу. Бывает, что мы с Георгием ходим к ним в гости, а они – к нам. Такая вот в этом смысле получилась идиллия.

Что же касается романа века, то он не дотянул до столь высокого звания. Получился самым обыкновенным женским романом, который вы только что и прочитали!

Слово к читателям

Вы, дорогие читатели, очень часто спрашиваете, откуда я беру сюжеты. Данный роман – ответ на этот сакральный вопрос. Практически все, что вы сейчас прочитали, лишь плод моего писательского воображения. Однажды я действительно ехала в маршрутке из Санкт-Петербурга в свой пригород, в котором живу. Напротив меня уселась забавная пара: юноша и девушка, похожими на которых я и сделала главных героев – Георгия и Злату. Уже там, в маршрутке, я стала предполагать, почему могли понравиться друг другу внешне столь разные люди, а потом мое писательское воображение, как это часто случается, разыгралось не на шутку.

Когда мы доехали до места назначения, пара вышла прямо передо мной. Юноша и девушка тут же вскочили в подъехавший местный автобус, и больше я никогда их не видела, несмотря на то, что наш городок небольшой. Сделать героями людей, таких же юных, как их прототипы, я не могла. Мне нужно было, чтобы у персонажей приличная часть жизни оказалась уже за плечами, иначе откуда взять тайны прошлого!

Марина – полностью придуманный персонаж. В нашу маршрутку на остановках, конечно, входили пассажиры, но никто не пугал молодых людей, которые всю дорогу так и просидели передо мной, взявшись за руки и не сводя друг с друга влюбленных глаз. Лишь один раз они разомкнули руки, когда девушка вдруг часто-часто заморгала, а потом достала из сумочки зеркальце, чтобы вытащить из глаза неожиданно залетевшую в него соринку. Главный герой романа, Георгий Далматов, поддерживал зеркальце Златы точно так же, как этот молодой человек, имени которого я никогда не узнаю.

Может быть, вам интересно, откуда взялась фамилия Георгия и Бо? У моих родителей когда-то были друзья по фамилии Далматовы. Почему эта фамилия всплыла в мозгу именно сейчас, когда количество мной написанных романов перевалило далеко за двадцать, сказать вам не могу. Загадка.

Что касается меня, то я примерно так и пишу свои романы, в постели, обложившись подушками. Я и сейчас нахожусь именно в таком положении, среди подушек, с ноутбуком на коленях. Декоративные подушечки подложены, да! И так, чтобы вентиляционное отверстие было открыто! Подушечки у меня золотистого цвета. Здорово подходят к ягуаровому халату. А халат и декоративные подушки очень гармонично сочетаются с ярко-желтым постельным бельем, на котором резвятся темнокожие папуасы в перьях и бусах, с копьями. Возможно, они вышли на охоту как раз за леопардом.

Но, конечно, я сижу в своем постельном коконе только тогда, когда никого дома нет. Какому домочадцу понравится вечно разоренная постель? Как и героиня романа, я обязательно привожу ее в порядок к приходу с работы мужа. Он у меня замечательный. Ничего общего с Михаилом Осипчуком, мужем главной героини. Мой муж гордится мной, тем, что я могу держать в голове длинные запутанные истории с кучей персонажей. Любовные романы – не мужское чтиво. Муж прочитал мои первые пять творений и сказал, что я его не позорю, а потому могу продолжать писать дальше в свое удовольствие и к удовольствию читателей, а уж он больше читать не будет. Он математик, и потому ему интересны совсем другие книги.

Дети у меня есть. Вовсе не дочка Люка, а два сына. Взрослые. Мои романы их вовсе не интересуют. Если бы я вышивала картины крестиком, думаю, они относились бы к этому точно так же – с ироничной снисходительностью. Чем бы мать ни тешилась, лишь бы не скучала! А у них есть дела поважнее!

Черный пуховик в талию с крашеным песцом у меня тоже имеется. Да, я в нем незаметна и абсолютно сливаюсь с толпой. Так что вы вполне можете как-нибудь повстречаться со мной и совершенно нежданно быть вставленными в книжку. Но! Все впечатления о вас, пройдя горнило писательского мозга, так переосмыслятся и видоизменятся, что вы себя ни за что не узнаете! Ваши знакомые тоже не признают вас в героях моего романа!

Про писательство и издателей. Кое-что происходит именно так, как я вам рассказала, кое-что выдумано. Популярность же, не скрою, дама капризная! А вот редактор у меня – замечательная! Зовут ее Катей. Именно ей я посвятила этот роман. И закончила так, как она мне всегда предлагает, хеппи-эндом: зло наказано, любовь торжествует. Конечно, несколько жаль Злату, да и Богдану я как автор сочувствую. Согласитесь, ведь и в жизни нельзя встретить абсолютное инфернальное зло. Любой злодей имеет положительные стороны характера. Кто-то трогательно любит старушку-мать, кто-то своего ребенка или собаку. А кто-то может даже делать большие пожертвования в самые разнообразные благотворительные фонды и детские дома, что никак не мешает общей злодейской направленности его организма. Так что в романе – сплошная правда жизни!

Да здравствует свет в конце тоннеля!:)

Content

Светлана Демидова
Любовь по договоренности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Продолжение Главы 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Слово к читателям