Карл Деметр

Германский офицерский корпус в обществе и государстве. 1650–1945

Предисловие

Интерес к германскому офицерскому корпусу и роли, которую он сыграл в истории Германии, был особенно значителен в десятилетие, последовавшее за окончанием Второй мировой войны. Союзники стали свидетелями почти невероятного сочетания архаичного общества и высокой военной эффективности его армии. После неудавшегося покушения на фюрера 20 июля 1944 года мир получил первое представление о моральной и политической дилемме, перед которой оказались передовые члены этого общества. Последующий суд над военными преступниками позволил проследить, как происходил отход от принципов чести и воинской доблести, которые исповедовались в течение почти двухсот лет и на основании которых базировалось привилегированное положение офицерства по отношению к большинству немецкого народа.

Со временем интерес к побудительным мотивам немцев в годы Второй мировой войны значительно уменьшился. Но в мире произошло множество других событий, напомнивших, насколько часто и повсеместно возникает в обществе вопрос взаимоотношений между гражданскими и военными, чему Германия служит лишь одним, хотя, возможно, и наиболее доказательным примером. Как в эпоху огромной социальной подвижности могло возникнуть и сохраниться нечто столь закостенелое, как офицерский корпус? Как ему удавалось, реагируя на различные социальные и политические события, сохранять при этом присущую ему сплоченность? Как контролировался его состав? Какие факторы играли главенствующую роль в деле его образования и какова была допустимая степень его политической автономии? В государствах, где гражданская власть либо традиционно была слабой, либо незадолго до этого была грубо попрана, подобные вопросы могли возникать неизбежно. Поэтому история германского офицерского корпуса может вызвать интерес не только у историка, изучающего Германию и ее войны, но и у социолога, занимающегося проблемами организации человеческого общества.

Знаменательно, что первое издание книги доктора Деметра (переработанное издание которой представляется сейчас читателю) должно было выйти в 1939 году. Пепел Первой мировой войны уже остыл, пламя Второй еще не разгорелось, рейхсвер не играл явной роли в политике республики, и тем не менее было очевидно, что взаимоотношения германского офицерства с остальной частью общества ставили вопросы, которые по своей важности и сложности вполне заслуживают внимательного изучения современными историками и социологами. Нисколько не умаляя проницательности и профессионализма доктора Деметра, можно отметить, что его задачу облегчал тот интерес – доходящий порой до одержимости, – с которым относились к этим вопросам в Германии в последние сто лет – от Шарнхорста[1] до Людендорфа[2]. Информация о социальном происхождении офицеров уже была аккуратно собрана. Чтобы собрать аналогичные сведения по французской и американской армиям, потребовались трудоемкие исследования, а по британской армии таких сведений нет и до сих пор. Начиная с тяжелых дней Йены и пьянящих, хотя и противоречивых, событий «войн за освобождение Германии», германское офицерство непрерывно занималось самоанализом, каждое поколение заново определяло для себя свою сущность и предназначение и искало пути их реализации в постоянно меняющемся мире. Не стоит искать в истории британских или американских вооруженных сил примеров столь постоянного критического самоанализа. Ближайшая аналогия, которую можно найти в Британии, – это англиканская церковь во времена Джона Генри Ньюмана[3]. Но если свойственный Оксфордскому движению[4] романтический интерес к прошлому разделяла лишь небольшая, хотя и влиятельная группа людей, то не менее анахроничные взгляды Эдвина фон Мантейфеля[5] и его кружка приобрели значительное политическое влияние и сохраняли его достаточно долго.

Ибо, подобно англиканской церкви, германский офицерский корпус в XIX столетии отчаянно противостоял духу нового времени. Социальная структура, созданная с учетом потребностей XVIII века, становилась все более архаичной. Великий курфюрст, Фридрих-Вильгельм, в XVII веке сформировал свое офицерство преимущественно из бедных дворянских семей из-за Эльбы. Происходившее там закрепощение свободного крестьянства выработало у местных землевладельцев привычку к власти, грозившую династии большими неприятностями, если бы бедность не заставляла дворян быть благодарными за любые должности, военные или гражданские, которые династия могла им предложить. Проблема беспокойного мелкого дворянства, поразившая Европу в XVI веке, была решена привлечением его на государственную службу. Но, как и все браки, это соглашение потребовало обязательств от обеих сторон. Взамен на готовность служить королю и носить королевский мундир, юнкера потребовали, чтобы королевские должности доставались только им одним – требование, которое с не меньшим успехом выдвинуло французское дворянство. Фридрих Великий согласился на это сразу же, как только завершилась Семилетняя война и появилась возможность положить конец чрезмерному разрастанию армии, возникшему в годы, когда стране грозила опасность. Средние классы были слишком ценны для него как источник дохода, чтобы позволить им узурпировать дворянскую привилегию военной службы. В последние десятилетия XVIII века прусская армия, как и предреволюционная французская армия, превратилась в почти неприкрытую систему денежных пособий для высших классов, и это в то время, когда развитие военной науки потребовало от тех, кто воплощал ее в жизнь, нового типа профессионализма и когда изменения в социальной и политической обстановке поставили под сомнение всю концепцию армии как продолжения королевского двора и инструмента династической воли.

В сознании великих прусских военных реформаторов – Шарнхорста, Бойена[6], Клаузевица[7] – военные, социальные, политические и моральные побуждения были тесно связаны. В их представлении офицеры не могли больше оставаться королевскими слугами, получающими свои должности по наследству, но должны были стать вождями сражающейся отчизны, заслужившими это звание благодаря профессиональным качествам и силе духа, основанной на глубоком понимании мира, которое может дать лишь образование. Бойен, когда у него, как у военного министра, появилась возможность по окончании Наполеоновских войн преобразовать офицерский корпус прусской армии, надеялся превратить офицерство в национальную элиту, отбираемую с помощью экзаменов без учета происхождения. Это же требование мы находим в предложениях франкфуртского парламента[8] 1848 года. Но идея введения таких экзаменов показалась консерваторам оскорбительной, они посчитали, что такая система приведет в офицерский корпус множество нежелательных элементов и, что еще хуже, многие достойные молодые люди не смогут в него попасть. Она, по выражению Вильгельма I[9], породит «дух и характер совершенно отличный от того, что был до сих пор». То, что такие перемены могут быть политически опасными, а также социально нежелательными, стало ясно в 1848 году, когда отношение офицерства, которое было буквально plus royaliste que le roi («большие роялисты, чем сам король»), стало решающим фактором в поражении революции. В 1861 году наблюдались дальнейшие протесты против обязательного высшего образования для офицеров, как способного привести к «радикальным изменениям в характере офицерского корпуса». Возникал существенный вопрос: поведет ли новое офицерство себя так же, как старое в 1848 году?

Если оставить в стороне политические намеки, то сам спор, между сторонниками образованного офицерства и теми, кто предпочитал «характер», выработанный предположительно хорошим воспитанием, был свойственен не только Германии XIX века. Каждый, кто связан с военным образованием, увидит из исследований доктора Деметра, со сколь давних пор ведется спор о том, как следует готовить будущих офицеров. «Военные школы не академии, и нас здесь волнует не столько «наука», сколько непростая задача ознакомить молодых людей с основными принципами войны и, так сказать, с приемами ремесла». Так было сказано в меморандуме генерального инспектора военной подготовки и образования Пруссии в 1890 году, но схожие взгляды высказывались и в более близкое к нам время. В военных кругах, как в Британии, так и в США, все еще широко распространено было мнение, что все решает воля, а не интеллект.

Но к концу XIX века растущая потребность в большом количестве офицеров для службы в «миллионной армии» фон Шлиффена[10] уже не оставляла консерваторам возможности сохранить офицерский корпус как социальную элиту: реформаторы должны были превратить его в элиту интеллектуальную. В 1890 году глава военного кабинета – чиновник, отвечающий за поддержание высокого уровня офицерского корпуса, в частных беседах признавал, что вступительные экзамены следует рассматривать лишь как формальность. «Главное – поскорее нацепить на них военную форму». Его преемник на этом посту в 1909 году считал, что заполучить достаточное количество квалифицированных офицеров невозможно, но добавлял: «Я не считаю это большой бедой, пока возобновление армейского духа не прекращается». И хотя прежнее дворянство не желало знаться с сыновьями банкиров, адвокатов и купцов и даже прилагало усилия, чтобы избежать общения с ними, образуя особые элитные подразделения (и такое происходило не только в Пруссии), оно больше не могло отвергать их как политически ненадежных. Те самые классы, среди которых в первой половине XIX века были так широко распространены либеральные и радикальные взгляды и которых допустили в армию лишь в тяжелые 1808—1814 годы (и очень быстро выгнали оттуда), после 1870 года почти поголовно стали сторонниками династии и режима. Они шли на унижения, чтобы пристроить своих сыновей в престижные полки и при всяком удобном случае наряжались в резервистскую форму. Когда Вильгельм II формально открыл для них двери офицерского корпуса своим императорским указом в 1890 году, старая гвардия почти не протестовала. Новобранцы с радостью восприняли существовавший порядок и пошли еще дальше в поддержании всех прав и привилегий, которые этот порядок им гарантировал.

Такое разбавление не изменило статуса офицерства как своеобразного класса самураев, первого сословия на земле. Этот статус был очень сложным, и нелегко отделить историческую реальность от романтических мифов, которыми офицерство было окутано в первую половину XIX века. В XVIII веке положение офицера-дворянина – полновластного хозяина в своих владениях, но при этом находящегося на службе у короля – казалось относительно ясным. В 1830-х и 1840-х добавляется давняя практика. Офицер теперь не только «королевский слуга», готовый сражаться за своего монарха, как предписывала ему феодальная верность, скрепленная клятвой перед Богом. Но он также и член самоуправляемого ордена, гильдии, напоминающей ландскнехтов XVI века с их сложным профессиональным кодексом поведения или даже больше – квазирелигиозный рыцарский орден типа Тевтонского. В мире, где все время происходят неприятные перемены, те члены офицерского корпуса, которым хватало для этого образования, подбадривали друг друга порциями плохо перевариваемого исторического вздора. Точно так же, как в Англии апостолы Оксфордского движения в это же время смущали своих более благоразумных коллег, убеждая их, что церковь, которой они служат, – видимое тело Христово на земле. Сомнительно, чтобы идеи Мантейфеля встретили более радушный прием – в заметках принца Фридриха-Карла, обладавшего превосходным здравым смыслом, не содержится никаких намеков на это. И все же понятие офицерского кодекса чести есть нечто, отличное от требования подчиняться приказам. Чувство принадлежности к независимой, самовоспроизводящейся корпорации, в дела которой опасался вмешиваться сам король, не говоря уже об остальных, нетерпимой к любопытным взглядам и презирающей жалобы посторонних, становилось год от года все крепче. Личная преданность монарху, совершенно анахроничного рода, стала еще больше подчеркиваться с ростом опасности, что военные вопросы могут быть переданы в ведение рейхстага. Попытка не допустить вмешательства демократического процесса в вопросы обороны не была чисто прусским феноменом, но нигде больше такие попытки не предпринимались более последовательно и с большим успехом.

И все же офицерство не могло быть изолировано от общего направления общественного развития XIX и XX веков. Данное в 1911 году предупреждение офицерам, чтобы они не посещали дневные чаепития в крупных берлинских отелях, поскольку там собирается очень разношерстная компания, – отчаянная попытка консерваторов противостоять времени. В армии, размещенной в своей стране, в непосредственном и неизбежном контакте с гражданским населением, офицеры заключали браки и посылали детей в школу, что не позволяло им жить изолированным гарнизоном. Изменения в социальной структуре или политическом климате рано или поздно затрагивают и армию, хорошо это или плохо. С этим столкнулся фон Зеект, когда он попытался воссоздать офицерский корпус после Первой мировой войны. На одно краткое десятилетие создалось впечатление, что ему удалось достигнуть всего, к чему стремились его предшественники. Благодаря принудительному сокращению численности армии до крошечных размеров он смог настоять, чтобы офицеры отбирались в соответствии с самыми высокими стандартами не только по происхождению, но также и по уровню образования и компетентности. Как и в других странах, дворяне стремились в армию, поскольку она оставалась единственной средой, где их нравы были уместны, и они по-прежнему могли жить как «джентльмены», уйдя в какой-то мере во «внутреннюю эмиграцию». К 1932 году одну треть всех офицеров составляли выходцы из дворянских семей. В то же время Зеект настаивал, чтобы все кадеты удовлетворяли, по крайней мере, университетским приемным требованиям, в то время как костяк в 1919 году он набрал из интеллектуальной элиты старой армии – сотрудников Генерального штаба, сохранить которых, как он писал, «означало сохранить дух армии».

Красноречивым свидетельством профессионального успеха Зеекта стали впечатляющие действия германских армий в начальный период Второй мировой войны. Но в своих политических начинаниях добиться успеха ему не удалось. Он хотел оградить старое офицерство от влияния демократических взглядов, даже несмотря на то, что у него больше не было под рукой монархии, способной внушить беззаветную преданность. На место верности монархии он хотел поставить верность идее государства. Рейхсвер, говорил он, должен быть «первейшим воплощением государственной власти». В том, что касалось вопросов внутренней политики, офицерство должно показывать пример неизменного нейтралитета. Но это требование было чрезмерным. С тем же успехом можно было требовать нейтралитета от французской армии во время Французской революции. Если в народе началось брожение, ничто не сможет оградить армейскую среду от проникновения в нее идей, споров и даже заговоров. Митинги приобретали значительно большее значение и влияние, чем дневные чаепития в берлинских отелях. Национал-социалистические идеи легко нашли себе дорогу в ряды старого рейхсвера. Когда Гитлер стряхнул с армии оковы и прием кадетов увеличился со 120 до 2000 в год, все усилия по ее изоляции стали тщетными, и более старшее поколение офицеров было сметено мощным и чуждым им приливом.

Интересно наблюдать, как один из офицеров старой школы, генерал фон Зенгер, вторил жалобам принца Фридриха-Карла семьюдесятью годами ранее. Зенгер писал, что «в тридцатых годах старшие офицеры не поощряли раболепства, которое в наше время стало правилом». Фридрих-Карл жаловался, что «подхалимаж не пресекается, а поощряется продвижением по службе, сплетням уделяется такое внимание, как если бы это были донесения секретной полиции… в настоящее время мы вынуждены смириться с ухудшающимся качеством нового пополнения офицерского корпуса». Военной бюрократии нельзя привить дух офицерского товарищества. Как можно ожидать от офицера джентльменского поведения, если ему больше не нужно быть джентльменом? Чтобы ознакомиться с этой проблемой в более приятной обстановке, читатель может обратиться к военным романам английского писателя мистера Ивлина Во.

Таким образом, офицерский корпус уже сорвало с привычных якорей, когда разразилась Вторая мировая война. Последующие заявления, что вермахт не принимал участия в нацистских зверствах, не выдерживают проверки, но сам вермахт был новым наростом, над которым старшие офицеры почти не имели контроля, в то время как военизированные образования, в больших количествах размножившиеся вокруг него, противоречили обещанию Гитлера, что вермахт будет единственной движущей силой Третьего рейха. Доктор Деметр продолжил свое исследование, включив в него последнюю трагическую и позорную главу из истории германского офицерского корпуса, но в 1939 году Гитлер полностью лишил его научной независимости, так что из этого получился лишь горестный эпилог истории, которая должна была закончиться в 30-х годах, когда офицерство оказалось встроенным в структуру Третьего рейха. После того одни офицеры вели себя порядочно, другие – чудовищно, а большинство просто делали, что могли. Лишенные защиты своей касты, они реагировали на продолжительный кризис, как реагировал бы на их месте любой другой, и из этого периода нельзя делать никаких обобщающих заключений. Мы можем только надеяться, что обычным людям, какова бы ни была их профессия или национальность, не придется снова проходить через подобный кризис.

Майкл Ховард

Часть первая

Социальное происхождение

Глава 1

Пруссия: до Йены

Когда мы говорим о социальном происхождении такого класса или сообщества, как германский офицерский корпус, возникают два вопроса: первый – профессиональное или социальное положение родителей его членов в каждый конкретный исторический момент и второй – система классификации, как таковая. Последняя может относиться к более ранней стадии социального развития, но она может сохранить свое значение и на более позднем этапе. Другими словами, мы говорим о делении общества на сословия. Мы обсуждаем вопросы статуса, или различия между дворянством и буржуазией.

Имея это в виду, начнем рассмотрение социального происхождения офицерского корпуса Пруссии, поскольку именно Пруссия служила образцом для германского офицерства в целом. Изучение периода, когда зарождалась новая прусская армия – скажем, от великого курфюрста[11] и до начала XIX века, – обнаруживает в наших знаниях пробелы, заполнить которые не представляется возможным. Даже перед Второй мировой войной архивная информация была далеко не полной. А что касается XVII и XVIII веков, мы почти ничего не знаем о том, чем занимались отцы прусских офицеров и кадетов. В те времена такие данные не собирались, а если и собирались, то сейчас они безвозвратно утеряны. Тем не менее доступные документы и историки, которые поработали над ними, дают нам кое-какие подсказки относительно пропорционального соотношения дворянства и буржуазии в составе офицерства. Однако это только подсказки, и они не позволяют выяснить точные цифры для всего этого периода.

Во времена великого курфюрста и его непосредственного преемника[12] списки офицерского состава велись весьма фрагментарно, и зачастую один и тот же человек может появляться в них как с дворянским префиксом перед именем, таким как «фон», так и без него. Но, когда мы видим, что дворяне, служащие сержантами или рядовыми, появляются в списке офицеров, мы можем сделать некие важные умозаключения. По-видимому, во время Тридцатилетней войны (1618—1648) социальный разрыв между знатью и простолюдинами был уже не так велик, как во времена ландскнехтов[13]. Трое крестьянских сыновей – Дерффлингер, Людке и Хеннигс – частые гости за столом курфюрста, но при его сыне – короле Фридрихе I – все должности были отданы дворянскому сословию и дворяне – особенно из Бранденбурга и Померании – составляли ядро, вокруг которого группировались остальные офицеры, будь то иностранцы или буржуа. Офицеры буржуазного происхождения изредка встречались даже в гвардии, и приказом от 11 марта 1704 года король специально заверил таких офицеров, что в вопросах продвижения по службе они могут рассчитывать на полное равноправие. Дворяне всегда относились к офицерам-артиллеристам – сыновьям буржуа, получившим военное образование, – с высокомерием: над их пушкой по-прежнему витал дух мастерской и кузницы, но король даровал им статус, равный статусу гвардии.

Постоянное уменьшение доходов от поместий вело к тому, что дворяне все больше уступали королю не только в государственных вопросах, но и в его желании видеть их сыновей офицерами своей армии. Но чем больше они посылали в армию своих детей, тем больше было среди старших офицеров дворян – процесс, который продолжился при втором короле Пруссии Фридрихе-Вильгельме I. Фридрих Великий писал: «В каждом полку из состава офицеров изгонялись люди, чье поведение или происхождение несовместимо с благородной профессией, которой они желали себя посвятить, и поэтому в то время офицеры могли быть уверены, что их товарищем мог стать лишь человек с безупречной репутацией». Численное соотношение между знатью и простонародьем среди офицеров армии Фридриха-Вильгельма I приводится в документе от мая 1739 года – предпоследнего года его правления. Этот документ показывает, что все 34 генерала были дворянами и что из 211 старших офицеров не были дворянами только 11. Что касается офицеров в чине капитана и ниже, в списке, к сожалению, не приводится титулов вообще. В этом списке не дается состав инженерных войск, но в его рядах соотношение между дворянством и буржуазией было примерно таким же. Однако следует помнить, что в то время получить дворянский титул было совсем не трудно, по крайней мере для богатых людей. Любой, кто сделал взнос в рекрутский фонд, или прислал исключительно высокого рекрута, или даже построил красивый дом в Берлине, вскоре получал такой титул. С другой стороны, унтер-офицеры в награду за долгую службу могли быть произведены в младшие лейтенанты.

Во времена правления Фридриха-Вильгельма I также появился новый тип кавалерии – гусары, – который представляет определенный интерес в данном контексте. Их социальное положение, как и у артиллеристов, должно было сильно измениться позднее, и об этом в юмористическом тоне пишет генерал фон Пап. В газете, вышедшей в Берлине 2 марта 1887 года, он писал: «Когда Фридриху-Вильгельму I понадобились гусары, собрали всякий сброд и сформировали из него эскадрон. Чтобы привести их в более-менее приличный вид, назначили командующим моего прадеда, который был до этого капитаном драгун. У этих гусар была самая худшая репутация не только в армии, но и по всей стране, но от назначений, конечно, не отказываются. Однако когда мой прадед надел гусарскую форму и увидел себя в зеркале в этом, как он сказал, «шутовском наряде», его чуть удар не хватил. Но, тем не менее, он был первым офицером, командовавшим гусарами».

Фридрих Великий, как и его отец, время от времени восполнял нехватку офицеров за счет буржуазии, но это была вынужденная мера, вызванная тяжелыми потерями в Семилетней войне. В целом тенденция была прямо противоположной. Его трое предшественников с большим трудом подчинили себе неотесанное деревенское дворянство (юнкерство) и постепенно заставили его служить в армии, но Фридрих II не только отдавал им предпочтение, но и приблизил их к своей персоне. Существуют свидетельства, что всякий раз, когда будущие офицеры проходили перед ним строем, он собственноручно палкой выгонял из рядов тех, кто происходил из буржуазных семей. Он даже зашел так далеко, что запрещал браки с женщинами недворянского происхождения. Несмотря на всю его «просвещенность» в других областях, ему было свойственно феодальное сознание, которое особенно возобладало в последний период его жизни. Тем не менее, видимо, принц Фридрих-Карл Прусский был не прав, когда, столетие спустя, назвал это «одной из многих французских идей, которой этот великий человек слепо следовал» (приложение 1). Во Франции такой авторитет в военной области, как Вобан[14], утверждал, что офицеров «нужно набирать из крепких духом и телом молодых дворян, предпочтительно младших сыновей небогатых отцов». Поэтому Фридрих Великий был в принципе не одинок в своем мнении, что честь – качество, свойственное в основном лишь дворянству, в то время как достоинства и таланты встречаются повсюду, в том числе и среди буржуазии. Показателем социального положения офицерского пополнения во времена Фридриха II может быть положение дел в полку апенбургских драгун. В начале Семилетней войны в полку не было ни одного офицера буржуазного происхождения. В конце войны (1763 год) таких офицеров было пять из тридцати семи. Однако к июлю 1748 года их число уменьшилось до трех. Такую закономерность мы будем часто прослеживать в течение XIX века, и ее лишь отчасти можно объяснить разницей в требованиях к офицерам в мирное и военное время.

Так получилось, что в год смерти Фридриха II по меньшей мере девять десятых офицерского состава носило дворянские фамилии и одна десятая, которую составляли буржуа, была надежно изолирована от остальных – частично в гарнизонных полках, но главным образом в артиллерии. Изучение состава старших офицеров от майора и до генерала показывает, что соотношение составляло 689 к 22. В заключение можно с уверенностью сказать, что Фридрих Великий воплотил на практике свое широко известное высказывание: «Старое прусское дворянство – такая хорошая порода, что ее следует сохранить».

Это соотношение оставалось по существу неизменным еще двадцать лет после смерти Фридриха Великого.

В 1806 году среди семи-восьми тысяч офицеров прусской армии было 695 буржуа, из которых 131 человек служил в линейных полках (из них 83 в мушкетерских гарнизонных батальонах), 76 в пехоте, 289 в артиллерии, 84 в кавалерии (вероятнее всего, в гусарах), 37 в других корпусах и 82 числились больными (инвалиды). Среди старших офицеров выходцев из буржуазных семей было около 30. Фридрих-Вильгельм II и особенно Фридрих-Вильгельм III в самом деле испытывали сильное чувство неосознанной симпатии к буржуазии. Тем не менее понадобилось великое несчастье, постигшее страну и армию в 1806 году в Йене, чтобы перейти от этих довольно поверхностных симпатий к решениям и действиям. Прусские «медные каски» по-прежнему мысленно жили во времена «старины Фрица», и только потрясение заставило их осознать, что новые времена нельзя безнаказанно оценивать мерками былых побед и принципами минувших дней. Событием, оказавшим столь сокрушительное воздействие на прусские войска и их командиров, стало появление нового гения, имя которому – Наполеон.

Глава 2

Пруссия: реформа и реакция

Несомненно, есть основания говорить – и историки часто это отмечают, – что причиной несчастья, постигшего страну и армию в Йене в 1806 году, стала социальная, а следовательно, и военная отсталость прусской армии, или, точнее говоря, ее офицеров. Самая поразительная черта старших офицеров прусской армии – это их старость. Вот данные для 1806 года:

142 генерала: 4 старше 80, 13 старше 70, 62 старше 60.

Старшие офицеры:

540 в пехоте: 7 старше 70, ПО старше 60, 187 старше 50. 227 в кавалерии: 25 старше 60, 129 старше 50. 39 в артиллерии: 4 старше 70, 22 старше 60. 14 в инженерных войсках: один старше 70, 2 старше 60, 7 старше 50.

65 в общем списке: 4 старше 60, 5 старше 50.

Капитаны пехоты и кавалерии:

945 в пехоте: 2 старше 70, 18 старше 60, 119 старше 50.

241 в кавалерии: 18 старше 50.

63 в артиллерии: 6 старше 60, 26 старше 50.

28 в инженерных войсках: 3 старше 50.

29 офицеров, не входящих в состав полков: один старше 60, 2 старше 50.

261 лейтенант артиллерии: 1 старше 70, 5 старше 60, 9 старше 50, 7 старше 40.

Даже если бы все остальное в армии было в первоклассном состоянии, одно можно сказать твердо: две трети генералитета либо приближалось к библейскому возрасту, либо уже давно перешагнуло этот рубеж. Четверть командиров полков и батальонов – люди, которые должны нести основное бремя битвы, – были старше 60 лет – возраста, в котором обычный человек не способен выдерживать физических нагрузок войны, а командиры рот и эскадронов были не многим моложе. От таких офицеров нельзя было ожидать каких-либо результатов в сражении, и менее всего в сражении против численно превосходящей армии противника под командованием такого молодого гения, как Наполеон, имеющей за плечами опыт многих лет сражений и воодушевляемой национальной идеей о своей великой цивилизаторской миссии.

Но в прусской армии были и другие серьезные недостатки. Даже до 1806 года общественное мнение относительно армии и ее командиров было неоднозначным, хотя в целом благоприятным. Во всяком случае, скептики не решались открыто высказываться до тех пор, пока катастрофа при Йене не воодушевила критиков армии и ее руководства и не возвела саму критику в ранг патриотического долга. Даже до этого находились независимо мыслящие люди, которые утверждали, что существующие порядки устарели и назрела необходимость реформ. Типичный пример такого человека – барон фон Штейн[15]. За четыре года до Йены он назвал «глупым предрассудком» то, что наиболее важные посты в армии остаются привилегией дворянства. И это замечание было обращено на всю систему. Знаменательно, что мы находим его в конфиденциальном письме к Заку в Хильдесхайм. После Йены этот пункт стал для общественности почти что аксиомой. Во всяком случае, поражение стало сильным аргументом в его пользу, и если приверженцы старого феодального режима в результате этих событий не изменили своих убеждений, то они держали свое мнение при себе.

Но, когда наполеоновские войны закончились, старая гвардия снова вступила в спор как по убеждению, так и ради собственных корыстных интересов. Консервативная идея класса-государства нашла своего выразителя в лице бранденбургского аристократа Фридриха Августа фон Марвица. Это был исключительно способный человек, наделенный острым умом и пылким темпераментом. Он получил прекрасное воспитание и в совершенстве владел ораторским даром – словом, личность незаурядная, подобно которой не было среди бранденбургской аристократии ни до, ни после него.

Интересно проследить, как подобный человек – достойный представитель своего класса – оценивал ситуацию, сложившуюся спустя тридцать лет после Йены. Вот что он писал в своих воспоминаниях:

«Стали известны такие вопиющие факты пренебрежения своим долгом, что можно подумать, будто армия представляла собой сборище трусов, предателей и идиотов, в то время как на самом деле те, кто предстал в таком виде, были просто невежественными, злобными, офранцузившимися стихоплетами.

Однако не стоит забывать, что:

а) основной изъян был на самом верху, и поэтому все проявления мужества, преданности и самопожертвования, имевшие место внизу, не оказали влияния на исход в целом, в то время как все дурное получило широкую огласку и принесло ужасные плоды;

б) все командиры, покрывшие в 1813 году и последовавших за ним годах славой имя Пруссии, одержавшие много славных побед над врагом и дважды входившие в его столицу как победители, в 1806 году уже были офицерами прусской армии и в большинстве случаев занимали командные должности. Среди них было шестьдесят командиров армейских корпусов, дивизий и бригад и более 100 командиров полков, чья служба началась еще до 1806 года. Лишь 10 из 300 командиров батальонов и лишь 100 из 2000 командиров рот и эскадронов были назначены на свои посты после 1806-го. Если одни и те же люди добиваются одних результатов в 1806 году и совершенно противоположных в 1813-м, возможно, причина тому не в самих офицерах, а в решениях, принимаемых на более высоком уровне, – в уставе, в экипировке, в обстоятельствах, но главным образом – в Божьей на то воле».

То, что самое слабое место было наверху, вне всякого сомнения. Тем не менее часть командиров крепостей были некомпетентны и слишком стары для своих должностей, и этот факт ни в коей мере не опровергается аргументами Марвица. Как установили военные историки, действительно, 4000 из почти 7000 офицеров, служивших в прусской армии в 1806 году, принимали участие в последовавшей войне за освобождение и внесли свой вклад в трудную победу, но с другой стороны, офицеры 1813 года были в значительной степени новым поколением. Важно не то, что 4000 офицеров по-прежнему оставались в армии, а какие посты они занимали. Было проведено существенное сокращение армии, позволившее безболезненно уволить престарелых генералов и старших офицеров, от которых не было никакого проку. Те, которые пришли на их место, зачастую были очень молоды. Те, которые в 1806 году были младшими офицерами, в 1813 году командовали батальонами и целыми полками – факт, доказывающий, что в 1806 году многие офицеры действительно были уже в преклонном возрасте, и это привело к катастрофическим последствиям.

Однако мы должны соотносить это конкретное явление с более общими принципами, которые лежат в его основе, а именно: слишком много внимания уделялось форме и слишком мало – материальным требованиям. Если говорить точнее, в армии преобладала безрассудная привязанность к старым формам, которые были сформированы совсем другими обстоятельствами и потребностями, но теперь стали полностью непригодными. Это относится не только к тактике ведения войны, но также и к вопросу, который мы здесь рассматриваем: как происходил набор офицеров и их повышение по службе. В борьбе не на жизнь, а на смерть, которую навязала Пруссии революционная армия Наполеона, наличие в войсках синекур вело к фатальным последствиям. Но система синекур была прямым следствием того, что верховные должности в армии отдавались дворянству в пожизненное пользование. Возможно, авторитет короля, если использовать его разумно, мог предотвратить отдельные злоупотребления, но они коренились в системе, как таковой, и с поражением армии эта система неминуемо должна была рухнуть. Неизбежность подобного конца становилась все более очевидной в связи с тем, что в Германии, как и в других странах, в последние несколько десятилетий старая система вошла в противоречие с новыми социальными, политическими, философскими и образовательными веяниями, типичными представителями которых можно считать Вольтера и Руссо, а практическим воплощением – Французскую революцию.

В Германии, как и во Франции, основной чертой нового духа времени было стремление восстановить изначальную «простоту» во всем, что касалось общественной и частной жизни. Это вызывало враждебность по отношению к старому феодальному общественному порядку, поскольку последний рассматривался как искусственное образование, порожденное эгоизмом правящих классов. Дворянство и его социальный заповедник – офицерство – стали объектом ожесточенных нападок. Здесь не представляется возможным рассматривать подобного рода труды с точки зрения исторической социологии. Позволю себе только привести суждение благожелательного военного историка (и старшего офицера), высказанное в конце XIX века: «Состав офицерского корпуса (1806), вне всякого сомнения, демонстрировал тенденцию, неприемлемую с точки зрения социальных представлений, принятых к тому времени в цивилизованном мире. Она требовала изоляции и окостенения во имя традиции и приводила к тому, что силы страны распылялись. Но причины подобной ситуации следует искать не в самом офицерском корпусе или в отдельных его представителях, а в верховной власти: исправить положение не мог никто, кроме нее. Изоляция офицерского корпуса и порожденная ею взаимная неприязнь между офицерством и обществом не приносила ничего, кроме вреда».

После катастрофы высшая власть приняла меры. 25 июля 1807 года король учредил комиссию по реорганизации армии. В этой важной комиссии вначале было больше консерваторов, чем реформаторов, но король своей рукой набросал направление ее деятельности. Этот документ состоял из девятнадцати пунктов. Пункт 5 непосредственно касался социального состава офицерского корпуса. В нем король писал: «Не следует ли произвести изменения относительно приема буржуазии и принимать ее в большем количестве?» Это единственное предложение, этот раздумчивый вопрос, заданный с легким оттенком нежелания, запустил масштабный процесс и в действительности открыл новую главу в истории прусского офицерского корпуса – и, конечно, в истории Германии.

Первый проект отчета, представленный комиссии, был подготовлен противником реформ подполковником фон Лоттумом, и он дал на заданный в пятом пункте вопрос следующий ответ: опыт других германских государств показал, что допущение в армию офицеров буржуазного происхождения не сулит ей никаких выгод. Но если считается, что такой шаг привлечет на сторону армии многих влиятельных граждан (что весьма вероятно), то это достаточное основание для подобной рекомендации. Но в таком случае следует принимать лишь представителей респектабельных и культурных буржуазных семейств, чтобы их связи не оказались несовместимы с их будущим социальным положением. Сходная точка зрения была высказана подполковником фон Борштелем в его докладной записке от 20 сентября 1807 года. Тот факт, что прусское офицерство в целом поддерживало идею о предоставлении армейских должностей выходцам из буржуазных семей, находит свое подтверждение в тексте докладной записки, поданной комиссией, и в открытом признании Бойена. Но с точки зрения Лоттума, поддержанной Борштелем и многими другими, предоставление должностей буржуазии должно было быть ограничено строгими рамками, что гарантировало бы преобладание в армии представителей беднейшего прусского дворянства. Слова, сказанные Фридрихом Майнеке о Борштеле, можно с тем же успехом отнести к Лоттуму и тем, кто придерживался подобного образа мыслей: «Крепкий ствол его аристократических и военных убеждений теперь предстояло украсить либеральными гирляндами».

Сторонники реформ в самой комиссии не строили иллюзий относительно этого факта, но после того, как консерваторы были заменены реформаторами, комиссия стала склоняться в пользу нововведений. Первый проект Лоттума, содержащий множество оговорок, был полностью отклонен, и отчет, который в конечном итоге был представлен королю, носит несомненный отпечаток взглядов Шарнхорста и Гнейзенау – ярых сторонников реформы.

В конце концов их взгляды (и в какой-то степени сам текст документа, например два вступительных предложения) были воспроизведены в королевском указе, вышедшем в Кенигсберге 6 августа 1808 года (спустя почти 12 месяцев) со следующим заголовком: «Правила назначения на должности прапорщиков и выбора офицеров для пехоты, кавалерии и артиллерии». Он начинался следующими словами: «В дальнейшем при выборе претендентов на какую-либо должность будут учитываться только образование и компетентность в мирное время и выдающаяся храбрость и бдительность во время войны. Отсюда следует, что любой житель Пруссии, обладающий этими качествами, может добиваться высочайших военных должностей. Все преимущества, которыми до сих пор пользовалось в армии дворянское сословие, отменяются, и все граждане, независимо от происхождения, будут иметь одинаковые права и обязанности…»

В действительности этот указ лишь только применил текст первого прусского указа о реформе, датированного 9 октября 1807 года, к условиям вступления в офицерский корпус. Этот указ, отменивший все различия между классами, и в частности крепостное право, дал буржуазии и крестьянству право приобретать у дворян земельную собственность и позволил дворянам заниматься предпринимательством. Из этого логично последовали такие меры, как отмена телесных наказаний в армии и тому подобное. И как любая другая крупная реформа, она вызывала вопрос: действительно ли это реформа или же на самом деле это революция – революция сверху. Во всяком случае, указ от 6 августа 1808 года, если рассматривать его вместе с другими нововведениями, произвел над прусской армией и государством очень серьезную операцию, повлекшую за собой множество осложнений. Подтверждением того, что выбранное лечение все-таки оказалось действенным, может служить победная освободительная война и полное восстановление прусского государства, его армии и офицерства. Преграда была устранена, и пациент снова смог дышать.

Однако, оправившись, пациент не испытал никакой благодарности к докторам, которые его вылечили. Известно, что даже через много лет после смерти Шарнхорста Борштель (которого вынудили покинуть комиссию) не мог без ненависти и возмущения слышать упоминание имени этого великого человека. Еще один старый консерватор, генерал фон Йорк, когда принц Вильгельм в разговоре с ним попытался защитить новые правила распределения должностей, бросил ему прямо в лицо: «Если ваше высочество отняли у меня и моих детей наши права, то как вы можете поручиться за сохранение своих собственных?» Якобизм, ни больше ни меньше, – таково было обвинение, которое удрученное прусское дворянство предъявляло создателям новой системы.

Да и сам король, когда почувствовал, что снова уверенно держится в седле, пожалел о своем недавнем безрассудстве, и это проявилось в том, как он решил проблему военных училищ. Военные училища в том виде, в котором они существовали в Пруссии и других германских государствах еще со времен великого курфюрста, представлялись людям вроде Шарнхорста, Гнейзенау и даже Гумбольдта рассадником устаревшей идеологии классовой исключительности. Поэтому они хотели, чтобы подобные учреждения были упразднены. Но в этом вопросе военный министр Бойен проявил больше проницательности. Учитывая пожелания короля, он намеревался лишь привести дух этих учебных заведений в соответствие с новым характером армии, а именно с принципами равенства перед законом и поощрения таланта и энергии. В частности, он хотел включить в число семей, чьи сыновья могут быть приняты в военные училища, весь класс гражданских служащих. В соответствии с этим он особо подчеркивал высокое положение чиновников. Но даже это было для короля уже слишком. Поэтому он снова ограничился семьями офицеров. Это могли быть либо те семьи, чьи отцы погибли в бою, либо те, которым он мог даровать это право как знак своего особого расположения. На практике это означало, что в военные училища не принимали почти никого, кроме юношей из дворянских семей. В конце концов, офицеры, у которых к тому времени (1816) были сыновья, годные по возрасту для поступления в военное училище, уже были офицерами до 1808 года, а следовательно, они, скорее всего, были дворянами. Если учесть этот факт, то станет очевидно, что ограничение приема лишь сыновьями павших в бою офицеров приводило к тому, что в военные училища попадали лишь дворяне (если не считать исключительных случаев королевской милости).

Таким образом, король воссоздал заслон против возможных последствий своего собственного указа от 6 августа 1808 года, а именно чрезмерного притока буржуазии в офицерский корпус. В конце концов по совету Шарнхорста сотни «добровольцев» (егерей) из буржуазных семей были назначены офицерами ополчения, чтобы компенсировать потери, которые армия понесла с мая 1813 года, и к концу 1815 года почти треть всего офицерского корпуса состояла из этих егерей. Когда мир был восстановлен, многие из этих людей не стали возвращаться в гражданскую жизнь: или их не привлекала профессиональная карьера, или перспективы, которые она сулила, их не устраивали, или у них были другие соображения. Лучшие из егерей – всего около 1300 человек – получили должности в линейных полках как «сверхкомплектные» офицеры и постепенно заняли вакансии кадровых офицеров. Однако эти люди сильно разнились по своему социальному и интеллектуальному уровню, и среди них попадались личности весьма сомнительные, а также такие, которых принц Фридрих-Карл однажды назвал «чужеродными элементами». Несомненно, знакомство с этими людьми очень скоро вызвало у кадровых офицеров негативное отношение к реформам.

Однако это негативное отношение не имело бы никаких последствий, если бы оно, так сказать, не опиралось на поднимающуюся волну реакции и реставрации, которая затопила все, что было посеяно реформой. После сокрушительного поражения 1806 года юнкерский элемент прусского офицерства, сыгравший почетную роль в освободительной войне, вернул себе чувство собственного достоинства. Естественно, он старался покончить с унижением, которому он подвергся в результате указа о реформе, и вернуть себе утраченное положение. После освобождения и воссоздания государства началась упорная борьба за превосходство, и нигде это не проявлялось так отчетливо, как в офицерской среде. В ополчении практически все офицеры были выходцами из буржуазных семей, а что касается остальных подразделений, то в 1817 году в списках офицерского состава было 4138 дворянских и 3367 буржуазных фамилий, в 1818 году 3605 и 3053 соответственно. Очевидно, что преимущество юнкеров было совсем незначительным, и, естественно, они теперь старались использовать любую возможность отвести от себя опасность неминуемого поглощения. В то же время брожение умов получило такое широкое распространение, что не могло не коснуться самих юнкеров, и общее увлечение левыми взглядами затронуло их не меньше, чем все общество в целом. Но после того, как маятник был смещен влево в течение почти десяти лет, сдвиг вправо был продиктован самим законом равновесия.

Тем не менее нужно отметить, что существовала и другая сила, которая придала движению вправо дополнительный импульс, и вызвана она была не войной, не политикой и не причинами социального характера. Сила эта – романтическое движение. Это было не просто литературное или художественное направление, с ним было связано формирование нового мировоззрения. Его дух проявлялся в различных сторонах общественной деятельности: наука, политика, социология, религия – все подверглось его влиянию. Характерной чертой романтического движения в Германии было воспевание христианско-германской рыцарственности, тесно связанной с патриархальными и корпоративными порядками германского Средневековья.

Если романтики ставили себе целью представить германский дух в его первоначальном виде, вдохнуть новую жизнь в идеалы веры, манер и морали, то практическим результатом их деятельности стало восстановление старых классовых порядков и сословных различий как в общественной жизни, так и в государственном устройстве, имевших место в старой империи – рейхе. Вне всякого сомнения, идея восстановления рейха находила большую поддержку в западных и южных областях Германии (где ее усиливало католичество и связанные с ним романтические тенденции), в то время как концепция классового общества была более популярна на востоке, где имперские традиции были не столь глубоко укорененными и в целом более фрагментарными. С другой стороны, на востоке, в Пруссии, укрепление классовой системы неизбежно вело к отказу от достижений абсолютизма XVII века, благодаря которому сформировалось прусское государство. Другими словами, введение аристократических и сословных привилегий вело к ослаблению конституционного единства страны. Крупный авторитет в конституционных вопросах Халлер поднял эти идеи до уровня догмы. У него нашлись влиятельные и преданные сторонники в лице кронпринца (впоследствии императора Фридриха-Вильгельма IV) и его друзей (позднее известных как камарилья). Но воплотить эти романтические принципы на практике оказалось непросто, поскольку они еще совсем недавно были реалиями и противодействие им было слишком сильным.

Политическое решение было найдено в тесном сотрудничестве с Австрией Меттерниха, и в аграрном вопросе крупные землевладельцы получили значительные преимущества. После ухода Бойена с поста военного министра в 1819 году наметились тенденции не просто к изгнанию подозрительных элементов, но и к формированию системы, которая гарантировала бы, что «чужеродные», т. е. буржуазно-либеральные элементы будут лишены продвижения по службе, что и до этого происходило лишь в исключительных случаях. Когда Бойен во второй раз занял пост военного министра (1840—1848), он был так же бессилен переломить эти тенденции, как и сама революция 1848 года. Последняя не внесла практически никаких изменений в состав прусского офицерского корпуса, но только укрепила офицерство в его твердом намерении противостоять либеральным идеям и еще сильнее крепить единство короны и аристократии.

Однако внутри самого офицерского корпуса заметно усилилось напряжение, связанное с деятельностью двух противоборствующих лагерей. Принц Фридрих-Карл Прусский в своем эссе (приложение 1) отмечает, что к 1855 году те из «ополченцев», кто остался в армии, дослужились к сорока и более годам до командующих полками и выше. По его мнению, они проявляли безответственность и небрежность при назначении на офицерские должности, и поэтому среди офицеров снова появилось множество «странных типов». Далее принц пишет о том, что сыновьям бедных дворян и стесненных в средствах офицеров стало еще труднее пробиться в люди с помощью военной карьеры и что в конце концов (примерно с 1845 до 1860 года) офицеров приходилось набирать «отовсюду, откуда только можно: молодые буржуа получали офицерские звания в таких количествах, о каких до сих пор не могли и мечтать, а принятые на службу аристократы зачастую оказывались самыми никчемными личностями – это были те, кто забросил учебу, и им подобные. Примерно в то же время качество обучения в наших военных академиях заметно ухудшилось, и до сих пор оно оставляет желать лучшего. В Берлинском кадетском корпусе появились многочисленные случаи воровства».

И тем не менее подобные явления могли выглядеть совершенно по-другому в глазах людей, занимавших более высокое положение в армии, что заставляет взглянуть на вещи шире. Можно привести, к примеру, высказывание фельдмаршала Мантейфеля, главного оппонента принца Фридриха-Карла, который резко возражал против «привилегий для невежественных аристократов», которые существовали с 1840 по 1857 год, т. е. во время правления Фридриха-Вильгельма IV. По словам Шмоллера, Мантейфель часто рассказывал, как ему пришлось вычищать всех этих людей из армии, когда он был главой военного кабинета с 1850 по 1857 год. «Это, – не раз говорил он, – было моим величайшим политическим достижением. Если бы я не исправил положение, мы бы не победили в 1864, 1866 и в 1870 годах. В начале 50-х офицеры были гораздо хуже, чем в 1806 году».

Сходное, но менее резкое, а также более обстоятельное и глубокое суждение было высказано другим историком – человеком, который постоянно находился в тесном контакте с главными действующими лицами и при этом обладал научным складом ума, позволившим ему проникать в суть событий. Это был Теодор фон Бернхарди. Находясь в Берлине 18 мая 1855 года, он записал: «Обедал с майором Швейницем. Много говорилось об армии и политике. Швейниц ведет себя довольно нелепо, хотя человек он достаточно образованный. Как и другие инженеры, он мыслит вполне либерально, но выработал привычку высказываться в духе «Кройццайтунг» (ведущей церковной газеты того времени). Полковые командиры стараются не брать выходцев из буржуазных семей на должности унтер-офицеров. Такой у них приказ! Все направлено на то, чтобы офицеры были сплошь дворянами, как в добрые старые времена. Швейниц поддерживал эту идею, представив в ее защиту совсем не политические аргументы. Он утверждал, что офицеры из буржуазии гораздо чаще влезают в долги. Аристократы, т. е. сыновья бедных офицеров, привыкли обходиться малым. Готовится план расширения кадетского корпуса с тем, чтобы на офицерские должности принимали исключительно кадетов, а это самый верный способ посеять отчуждение между страной и армией – чего они, собственно, и добиваются, хотя им и невдомек, что это вызовет отвращение к армии, как это было до 1806 года. И эти гнусные, омерзительные правила призваны упрочить положение монархии. Буржуа, которые хотят стать офицерами, принимаются только в саперы или артиллеристы. Людей вроде Швейница это сильно раздражало, поскольку на артиллеристов и саперов стали смотреть как на низшую касту. Дело зашло так далеко, что, когда принца Карла назначили фельдмаршалом артиллерии, королева и принцессы смеялись над ним, говоря, как низко он пал – стал артиллеристом!»

Свидетельство из столь информированного источника очень показательно, однако его заключительный эпизод требует некоторого пояснения. По своему социальному происхождению офицеры, служившие в инженерных войсках и тем более в артиллерии, отличались от офицеров пехоты и кавалерии так же сильно, как и в XVIII веке. В последней группе преобладали аристократы, а в первую чаще всего попадали «сыновья почтмейстеров, сборщиков налогов, студентов-переростков и т. д. Артиллерия была благодатной питательной средой для всех, кто не мог попасть ни на какую другую службу». Фон Хана, генерального инспектора артиллерии, такая ситуация очень огорчала, и он считал себя обязанным попытаться поднять социальный престиж артиллерии. Для этого он дал своим подчиненным приказ ужесточить требования к кандидатам в офицеры, включая и социальное происхождение. Эти усилия принесли свои плоды, и в последние годы перед Первой мировой войной артиллерия стала одним из самых уважаемых родов войск. Артиллеристы считали себя гораздо умнее и образованнее пехотных офицеров.

Посторонних наблюдателей обычно поражало старое соперничество между различными родами войск, проявлявшееся в различных формах: от безобидного взаимного поддразнивания до профессиональных и бытовых ссор, принимавших серьезный оборот. В наибольшей степени это было характерно для отношений между офицерами линейных полков и ополчения. С профессиональной точки зрения это было вполне понятно, поскольку как солдаты, так и офицеры ополчения не могли сравниться с теми, кто провел в армии всю свою жизнь. Но тут действовал еще и социальный фактор: поскольку офицеры ополчения обычно были выходцами из буржуазных семей, и зачастую не слишком состоятельных, офицеры регулярных частей с их аристократическим происхождением и привычками обычно смотрели на них сверху вниз. С самого начала это служило препятствием для армейских реформ Бойена, в определенной степени сводившим их к нулю.

Глава 3

Пруссия: увеличение армии и изменение ее состава

В 1860 году реорганизация армии, которую принц Пруссии[16] продумал за время своего пребывания в Кобленце, положила конец раздельному существованию ополчения и сделала его частью регулярной армии. Это был крайний шаг, вызванный тем, что положение стало невыносимым. Реорганизация привела к дальнейшему развитию идеи Шарнхорста о всеобщей воинской повинности, предполагавшей увеличение количества рекрутов пропорционально росту населения. В то же время численность всей армии, включая офицеров, почти удвоилась. Это было первое значительное увеличение ее численности со времен заключения Тильзитского мира в 1807 году. Необходимость таких мер показала уже мобилизационная кампания 1850 года, когда как в регулярную армию, так и в ополчение удалось набрать лишь половину от требовавшегося количества лейтенантов. Увеличившаяся потребность в офицерах вынудила армейское руководство расширить социальный слой, откуда проводился набор офицеров, что значительно больше повлияло на социальный состав прусского офицерства, чем внутреннее реформирование армии. Столь же существенное влияние оказал приказ Мантейфеля, занимавшего тогда пост главы военного кабинета, об уменьшении возрастных границ для назначений на высшие должности, хотя король, который лично знал всех своих офицеров, тщательно изучал каждый случай в отдельности и сам принимал окончательное решение.

Чтобы заполнить хотя бы большую часть недавно созданных постов, пришлось принимать офицеров «отовсюду, где только можно было надеяться найти что-либо подходящее», и делать это в значительно больших масштабах, чем в предыдущие годы. Одним из источников стали старшие классы кадетских училищ, но, если верить отзывам принца Фридриха-Карла (см. выше), этой группе было далеко до принятых требований. Еще одним источником пополнения стал перевод офицеров из ополчения, но и в этом случае мнение принца Фридриха-Карла, даже при всей его предвзятости, служит типичным примером того, что думали по этому поводу другие старшие офицеры. Хотя он описывает положение дел в дивизии, которой сам командовал, нельзя полагать, что и в других частях дело обстояло подобным же образом.

Точные формулировки в сочетании с фактическим материалом придают анализу принца большой интерес и дают нам бесценную возможность ознакомиться с социальным климатом и взглядами тех, кто устанавливал стандарты. Более того, это свидетельство человека, мыслившего достаточно независимо. Возникает желание спросить: «Если они вели себя подобным образом в эпоху процветания, то что же может твориться в тяжелые времена?» После этого уже не удивляешься, когда генерал фон Шак в письме к своему другу Мантейфелю сваливает в одну кучу «докторов, мелких чиновников, лавочников, другими словами, разбогатевших крестьян и особенно попов», называя их «классами, которые редко дают материал, пригодный для офицерского сословия».

В 1864 и 1866 годах, во время войн с Данией и Австрией, впервые возникла насущная потребность в назначении офицеров из тех социальных слоев, которые до тех пор были почти не представлены в пехоте и кавалерии. В результате в военном кабинете и министерстве все сильнее стали чувствоваться сомнения относительно того, не подорвет ли такая практика основы «рыцарственного духа» в прусском офицерском корпусе. Этим дурным предчувствиям мы обязаны появлению статистического обзора «Кадеты, успешно прошедшие военную экзаменационную комиссию и получившие офицерские звания в 1862—1863 и 1866—1867 годах, с указанием социального положения их семей». Это исследование было проведено в 1867 году, и это первый настоящий статистический материал из того, что можно найти в архивах. Это еще один знак того, что наступившая эпоха была гораздо более трезвой и реалистичной и больше основывалась на фактах и цифрах, чем во времена Бойена.

Исследование показывает, что за три выбранных года количественный состав сдававших экзамен на звание унтер-офицера был следующим:

В первую очередь необходимо сделать одно общее замечание о том, что деление на буржуазию и дворянство не связано с «социальным положением семей». Это указывает на то, что процесс социального расслоения, шедший с тех пор, как были отменены привилегии дворянства, дошел до такого момента, когда принадлежность к дворянству или буржуазии уже не могла сама по себе служить показателем социального статуса конкретного человека, как и наоборот. Поэтому вторая часть таблицы гораздо информативней, чем первая. Скорее всего, основная масса (1234 дворян) первого набора представлена сыновьями офицеров, землевладельцев и в меньшей степени сыновьями старших офицеров из второго набора. Это те классы, которые имеются в виду, когда официальная и военная пресса говорит о «старом прусском материале для армии». Единственное добавление – это сыновья священнослужителей, учителей с университетским образованием, адвокатов и врачей – группа, которая раньше была представлена очень фрагментарно, но с началом 60-х ее представители стали поступать на службу в армию в значительном количестве. В их появлении не видели ничего плохого.

Серьезные опасения вызывали, однако, сыновья купцов и фабрикантов, которые в это время активно претендовали на офицерские должности. Считалось, что «их привлекает возможность более быстрого повышения и что они полагают, что в армии они могут достичь гораздо большего, чем в любой другой сфере». Это типичный образец того, как относилось общество к крупной буржуазии до того, как была основана новая империя и в Германии начался экономический подъем. Однако вскоре эта среда станет главным поставщиком офицерских кадров для самых престижных частей и жен для офицеров. Никто не задумался, кого понимать под «купцами и предпринимателями»: обычных лавочников или владельцев крупных торговых фирм и фабрикантов. Коммерческая жизнь тогда еще не рассматривалась по имущественным стандартам последующего времени. Социальный статус подобных занятий был низок, и выходцы из таких семей не могли считаться «хорошим» материалом для офицерского корпуса. Им позволяли поступать на службу (при условии, что они обладали необходимой квалификацией), чтобы удовлетворять постоянно растущую потребность в офицерах.

В 60-х годах кандидатов «старой прусской породы» становилось все меньше. Следующая таблица показывает их уменьшение в абсолютных цифрах и процентах:

Прием кадетов из других государств конфедерации и добавление к Пруссии девяти провинций должны были оказать влияние на приведенные выше соотношения, но это влияние оказалось очень слабым. Так, например, в 1867 году среди кандидатов было только 36 из Ганновера, 14 из Гессе, 16 из Нассау, 10 из Шлезвиг-Голштинии и 3 из Лауэнбурга, а также 47 из других государств Северогерманского союза и 5 иностранцев. С другой стороны, количество сыновей мелких чиновников, купцов, предпринимателей и рантье выросло за период между 1863 и 1866 годами с 8 до 18%. В 1860 году на службу поступило 690 выпускников кадетских училищ «старой прусской породы», к 1869 году увеличившейся армии требовалась уже тысяча новых офицеров, но их поступило только 532. Другими словами, «старый прусский контингент» сократился примерно наполовину по сравнению с 1860 годом.

Почти такая же картина получится, если сравнить количество офицеров из дворянских семей в эти два выбранных года. В 1860 году в армии служило 4286 офицеров-дворян (в 1843 году их было 4230), а после того, как офицерский состав был увеличен почти вдвое, к 1869 году их должно было бы стать около 8400. Однако в действительности их было только 5455. Сразу же после увеличения численности и реорганизации армии в 1860—1861 годах командиры полков, которые «закостенели в своих устарелых взглядах на отбор молодых офицеров, противились расширению социальной прослойки, к которой могли принадлежать кандидаты». Воинские части должны сделать все от них зависящее – такое мнение высказал генерал фон Ведер, командующий I армейским корпусом, в своем письме к Мантейфелю. И как показывают цифры, именно этим они и занимались. Результат был таков, что даже Вильгельм I, который был инициатором реорганизации, приведшей к столь далеко идущим последствиям, пожаловался в начале 1870 года, что «во многих гарнизонах поведение молодых офицеров заметно испортилось», и посчитал своим долгом обратить внимание на то, что ничто не может заменить полученного в семье воспитания, врожденной порядочности и, по возможности, традиций офицерства, передающихся сыновьям от отцов и дедов. «Это унижает армию, которой он обязан всем, поскольку, принимая недостойных офицеров-кадетов, полковой командир подрывает репутацию офицерства как класса».

Подобные призывы были, разумеется, пустой тратой времени. Потребности превысили то количество, которое мог обеспечить «старый прусский контингент», и полковым командирам ничего не оставалось, кроме как «делать все от них зависящее», прибегая к нетрадиционным источникам офицерских кадров. Во время войны 1870—1871 годов даже Вильгельм I признал, что не может требовать от армейского командования, чтобы они «взяли офицеров из ниоткуда». В результате ему оставалось лишь возложить на Верховное командование «ответственность за строгое соблюдение офицерами кодекса чести». В то время Пруссию больше всего заботило, как заполнить вакантные офицерские должности. Для этого использовали офицеров ополчения и тех, кто ушел в отставку, но среди них было много таких, «чье прошлое, а также обстоятельства, при которых они оставили службу, делали их кандидатуры неприемлемыми».

В отдельных случаях подобные опасения были оправданны, но, тем не менее, победоносная война 1870—1871 годов показала, что новое, не принадлежащее к социальной элите офицерство способно сражаться и побеждать. Война увеличила потребность в офицерах, что привело к дальнейшему разбавлению прусского офицерского корпуса буржуазией. Однако старомодная фраза «благородное сообщество офицеров» по-прежнему продолжала использоваться – позже мы узнаем, были ли для этого какие-либо основания, – и точно так же в последующие десятилетия постоянно раздавались жалобы на снижение качества молодых офицеров как в социальном, так и в нравственном плане.

Однако каждое из этих требований – «рыцарственности» и продвижения более низких социальных групп – получило определенное признание императора Вильгельма П. В самом начале его правления – характер которого был обусловлен рядом известных деклараций в области социальной политики – он издал приказ, датированный 29 мая 1890 года, в котором говорилось: «Подъем уровня образования нашего народа позволяет расширить социальный слой, из которого можно набирать пополнение для офицерского корпуса. Сегодня на право стать офицером могут претендовать не только лица благородного происхождения – благородство характера во все времена было отличительной чертой офицерского сословия, и так должно остаться и впредь. Но это возможно лишь в том случае, если молодые офицеры будут набираться из тех слоев общества, где честь ценится превыше всего. Будущее моей армии я вижу не только в отпрысках дворянских семей и сыновьях офицеров и государственных служащих, которые по давней традиции служили оплотом нашего офицерского корпуса, но также и в сыновьях достойных буржуазных семейств, воспитавших в своих детях любовь к родине и королю, глубокое уважение к армейской службе и христианскую нравственность».

В действительности император не объявлял о новом источнике для набора офицеров: этот источник использовался уже тридцать лет – со времен Фридриха-Вильгельма III (1808). Существенным было то, что этот источник снова и навсегда признавался безупречным. Важно было также, что монарх из династии Гогенцоллернов заговорил таким демократичным языком не тогда, когда трон под ним пошатнулся, а в момент наибольшего материального благополучия. В этом смысле Вильгельм II действительно объявлял о новом курсе, и его слова были ясно поняты командирами частей и офицерами в целом по всей стране. Дальнейшее увеличение армии и формирование новых подразделений, происходившие в последующие двадцать лет, не оставляли никакой другой возможности для набора необходимого количества офицеров, кроме как обращения к тем социальным классам, которые теперь получили одобрение императора. Был тут и еще один фактор. Зачастую сыновья потомственных военных не хотели продолжать семейную традицию, а предпочитали искать счастья в коммерческой деятельности. В свою очередь дети богатых «выскочек» становились армейскими офицерами, поскольку презирали любой другой вид деятельности, в то время как молодые джентльмены старого типа поступали во флот, где в то время было больше возможностей сделать карьеру.

Поэтому позднее позиция Вильгельма II в определенной степени изменилась, и он снова заговорил о необходимости тщательного отбора кандидатов на офицерские должности. Так, например, в 1902 году его озаботил тот факт, что почти половина принятых на службу унтер-офицеров «принадлежали к тем классам, представительство которых в армии ранее было весьма немногочисленно. В то же время с каждым годом все меньше сыновей офицеров и поместного дворянства идет на службу в пехоту». Лучше иметь небольшой по составу офицерский корпус, состоящий из представителей высших классов, чем присваивать офицерские звания людям, чье происхождение и воспитание делает их непригодными для службы в армии. Такая идея содержалась в каждом приказе о наборе офицеров, что вступало в противоречие с потребностями, которые невероятно возросли вследствие значительного увеличения численности армии.

Хорошим подтверждением этому может быть таблица в приложении 2 из неопубликованного ежегодного отчета инспекторов военных училищ, показывающего социальное происхождение учащихся в последние одиннадцать лет до начала Первой мировой войны. Добавленные к этому сравнительные данные за 1888 и 1899 годы дают общую картину изменений, происходивших в этой области с момента вступления на престол Вильгельма II и до начала войны.

Единственное, что не претерпело никаких изменений, – это количество сыновей фермеров-арендаторов и управляющих имениями. Среди учащихся стало меньше сыновей офицеров и землевладельцев. Количество же тех, чьи отцы имеют университетское образование (группа 3), напротив, увеличилось, особенно после 1911 года, и такой же рост наблюдается для сыновей купцов и предпринимателей, а также мелких чиновников (группа 7) и просто частных лиц, под которыми наверняка подразумеваются торговцы, ремесленники и им подобные, сколотившие себе небольшой капитал и отошедшие после этого от дел. Чтобы дать должную оценку большому увеличению количества отцов с университетским образованием, необходимо знать, какую часть от общего числа составляли государственные чиновники. В документах, к сожалению, мы не находим сведений по этому вопросу, а это позволило бы показать (с учетом статистических данных за 60-е годы), что резкое увеличение числа учащихся, чьи отцы имели университетское образование, происходило не за счет чиновников, а главным образом за счет представителей «свободных» профессий – врачей и юристов. Такие профессии в большей степени принадлежат к миру свободной конкуренции, чем государственная служба, и значительный рост благосостояния и численности населения, наблюдавшийся после образования империи, привел к тому, что количество такого рода профессионалов, равно как купцов и промышленников, сильно возросло.

Но для различных социальных или профессиональных групп вопрос о том, посылать ли им своих сыновей на службу в армию, не всегда определялся их свободным выбором. В действительности, как мы уже видели, экономическая ситуация всегда служила мощным стимулом, и это особенно ясно видно в XIX веке, после того как свободная конкуренция разрушила старые узы сословных ограничений. В течение почти всего века, но особенно в 50-х и 60-х и даже 80-х годах, уровень доходов от крупной сельскохозяйственной собственности рос только с тем, чтобы снова упасть вследствие конкуренции с заграничными производителями, особенно с Россией. Торговля и промышленность также бурно развивались в течение всего XIX столетия, и, несмотря на существенное снижение темпов роста в последние его годы, в начале XX века была достигнута вершина благополучия. Если провести на графике линии, соответствующие развитию этих отраслей, то они окажутся параллельны линии роста количества офицеров. И это не случайное совпадение, а прямое следствие. Если пренебречь влиянием различных противоречащих друг другу факторов, то экономический подъем в конкурентных сферах деятельности должен привести к тому, что профессия офицера – «первого сословия на земле» – станет хотя и не слишком прибыльной, но, тем не менее, почетной. Мотивом для такого выбора могут послужить этические, социальные, патриотические соображения или просто традиция. Экономическое давление ослабляло или полностью исключало подобные мотивы, в зависимости от того, насколько они были сильны. Данные, отражающие социальное происхождение офицерского корпуса Пруссии, где социальные и экономические сдвиги, произошедшие в XX веке, оказались особенно заметными, позволяют сделать выводы, существенно отличающиеся от тех, которые можно сделать, рассматривая этот вопрос лишь под нравственным или политическим углом.

Общие экономические факторы дополнялись еще одним, имевшим значение для наследственного дворянства, а именно его способность к самосохранению. На протяжении веков происходило пресечение одного за другим дворянских родов, и даже присвоение дворянских титулов в современной Германии не могло компенсировать эту убыль.

Имеет смысл соотнести этот факт с проблемами прусского офицерства. Делая это, мы не должны забывать о быстром росте численности населения и резком подъеме уровня жизни, вызванного преимущественно развитием промышленности и торговли. С учетом сказанного, а также того факта, что начиная с 1860 года в связи с увеличением численности армии постоянно росла потребность в офицерах, мы можем ожидать существенного изменения социального состава прусского офицерского корпуса в целом и соотношения между дворянами и буржуазией в частности. В 1860 году 65% прусских офицеров были дворянами и 35 – буржуа. К 1913 году это соотношение кардинальным образом поменялось: офицеры дворянского происхождения составляли лишь 30%, в то время как на долю офицеров буржуазного происхождения приходилось уже 70%. Эта тенденция отчетливо прослеживается даже для более высоких чинов – генералов и полковников:

В 1913 году среди младших чинов – капитанов и лейтенантов – всего лишь 27% дворян и 73% буржуа, а среди лейтенантов это соотношение составляло 25% и 75% соответственно. Заметим, что процент буржуазии среди офицеров низших чинов был выше среднего по армии, а среди старших офицеров, наоборот, ниже. Если исключить из рассмотрения гвардейские полки, то наиболее резко процент дворян среди офицеров упал в пехоте. Так, например, в 1873 году сразу после Франко-прусской войны выходцы из буржуазных семей уже составляли более 62% от общего числа лейтенантов, и в последующие тридцать пять лет их представительство возросло до 78%. В абсолютных цифрах количество лейтенантов дворянского происхождения уменьшилось на 300 человек, т. е. почти на треть, в то время как количество буржуа увеличилось на 1000 человек, т. е. почти в половину. Такое же изменение как относительных, так и абсолютных соотношений наблюдалась и в других родах войск. Все больше и больше представителей буржуазии шло на службу в армию, и чем выше поднимались они по службе, тем быстрее изменялось процентное соотношение, что придавало всему прусскому офицерскому корпусу буржуазный характер.

Более того, офицерская элита – Генеральный штаб – переживала аналогичную трансформацию. В 1906 году, например, в его составе было 60% офицеров-дворян и 40% буржуа (включая временные назначения, железнодорожные войска и командиров строевых частей), но к 1913 году их количество сравнялось. С другой стороны, в тот же период в военном министерстве подавляющее большинство офицеров были выходцами из буржуазных семей. Именно там на самом деле находился административный центр армии, и его глава был единственным военным, кто нес ответственность перед рейхстагом за все вопросы, связанные с армией, за исключением тех, что находились непосредственно в ведении императора.

По мере того как армия становилась все более буржуазной по своему характеру, дворянство все дальше отходило на задний план и все более активно протестовало против такого положения дел. Раньше, в середине XIX века, дворянству без труда удавалось остановить напор буржуазии. Оно добилось, чтобы предпочтение отдавалось «старому прусскому контингенту». Но сейчас положение изменилось: «старого контингента» больше не существовало, а те, что остались, не шли на службу в армию. После того как дворянство безвозвратно утратило свое привилегированное положение и оказалось в меньшинстве, оно повело себя в соответствии с социологическими законами, т. е. сплотилось и замкнулось в своем кругу. Стремление отгородиться от внешнего мира свойственно любому меньшинству, у которого нет надежды когда-либо стать большинством.

Сознавая свое особое положение и стараясь его сохранить, прусские офицеры-дворяне и действовали соответственно. Они стремились собраться и закрепиться в определенных полках – особенно в гвардии и кавалерии. Предпочтение оказывалось полкам, квартировавшим в столичных городах, где находились дворы германских королевских семей. Монархи и принцы очень часто были официальными покровителями этих частей, и они использовали свое влияние, чтобы сохранить пропорцию дворян среди офицеров этих полков. Другие города, обладавшие в глазах дворян такими достоинствами, как светское общество, наличие театра или живописных окрестностей, также становились центрами притяжения для «провинциальной гвардии». Были среди офицеров и такие, кто предпочитал службу в отдаленных гарнизонах на восточной границе рейха, их, без сомнения, привлекало приятное общество местных землевладельцев. С другой стороны, в Лотарингии, где природа гораздо красивее, жизнь в приграничных гарнизонах была совсем другой: политические факторы ограничивали общение офицеров только своим кругом, и с начала 80-х в таких полках постоянно возникали трудности с поддержанием численности офицеров на должном уровне. Наконец, во многих старых подразделениях большую роль играли традиции: например, в Восточной Германии дворянские семьи гордились тем, что их сыновья будут служить в полках, в которых служили, сражались и погибали их предки.

Именно фактор нарушения традиции всегда подчеркивался властями, если в рейхстаге или прессе становилось известно о каком-либо злоупотреблении или аморальном поступке. Во многих случаях такое объяснение имело под собой все основания, но даже этого было недостаточно, чтобы оправдать недопущение буржуазии в офицерский корпус. Даже сам фон Эйнем, военный министр, однажды заявил, что в армии есть такие полки, где офицеры – сплошь дворяне, в то время как своей репутацией эти подразделения обязаны офицерам-буржуа, служившим в них в 1813—1815, 1866 и 1870 годах и павшим на полях сражений. Такое нельзя оправдывать лишь существованием традиций. Подобное публичное осуждение элитного характера гвардии и «провинциальной гвардии» привело к тому, что консервативно настроенные старшие офицеры, служившие при дворе, постарались настроить императора против фон Эйнема. Однако Вильгельм II ясно дал понять министру, что он полностью согласен с его словами. В последние годы перед Первой мировой войной прусское военное министерство в секретном докладе перечислило, с указанием процентных соотношений, семь кавалерийских и сорок девять пехотных полков, базирующихся в «хороших» гарнизонах, в которых преобладали офицеры буржуазного происхождения, и девять кавалерийских полков, базирующихся в «не столь хороших» гарнизонах, где большинство офицеров были дворянами. Однако можно не сомневаться, что у руководства министерства были все основания не рассматривать столь красноречивую статистику и не сравнивать количество полков, в которых служили в основном дворяне, в «хороших» гарнизонах, с количеством «буржуазных» полков в «плохих» или «не столь хороших» гарнизонах. Нельзя было отрицать, и военное министерство само это признавало, что «общественная дискуссия в рейхстаге и прессе выявила в этой связи злоупотребления, грозившие перерасти в постоянную практику, которая не идет на пользу армии в целом».

Попытки дворянства «запечатать» определенные подразделения в угоду своим социологическим предпочтениям появились еще во времена императора Вильгельма I и поначалу ограничивались главным образом гвардией. При Вильгельме II эти попытки стали даже более успешными, особенно на периферии, пока, наконец, примерно в 1908 году этому не был положен конец. Никому в голову не пришло покуситься на 200-летнюю традицию, лежавшую в основе формирования армии, – свободу выбора, которой обладали командиры полков и собрание офицеров. Однако в вопросах ежегодного распределения офицеров, закончивших кадетские училища и в какой-то степени в вопросах перехода из одних частей в другие военное министерство обладало правом непосредственного вмешательства, и в дальнейшем оно его активно использовало. К примеру, весной 1910 года на службу в прусскую армию поступило 42 кадета из дворянских и 88 из буржуазных семей. По пять человек из каждой группы попали в гвардию, и одновременно с этим девять буржуа получили назначение в пехотные полки, расквартированные в столицах королевских домов или считавшиеся самыми престижными в армии, в которых служили лишь офицеры благородного происхождения. Более того, несколько молодых дворян попало в отдаленные маленькие гарнизоны, чего несколькими годами раньше им, скорее всего, удалось бы избежать.

Действуя подобным образом, властям удалось начать постепенные преобразования, затронувшие даже гвардию (т. е. пехоту, кавалерию и артиллерию). В 1908 году в гвардии было четыре офицера-буржуа, в 1911-м – двадцать шесть, в 1911-м – тридцать пять и в 1913 году – пятьдесят девять. Многим новичкам потребовалось совсем немного времени, чтобы завоевать расположение своих сослуживцев-аристократов, особенно если их интеллектуальный уровень был выше среднего, и они стремились честно служить своему отечеству. Были, однако, и другие, не обладавшие никакими интеллектуальными или военными достоинствами, а только толстым кошельком. Они не стали украшением гвардии или армии в целом, и те, кто одобрил такие назначения и даже способствовал им, вероятно, имели весьма странные представления как о буржуазии, так и об аристократии.

Глава 4

Саксония, Бавария и Вюртемберг

Если не учитывать различные внешние вмешательства в естественный ход событий и посмотреть, как все складывалось исторически, станет ясно, что положение, которое занимала родовая аристократия в офицерском корпусе, было характерно для исконных прусских земель к востоку от Эльбы, где сложилась особая социальная структура. На юге и на западе империи ситуация была иной, за исключением Саксонии. Условия формирования саксонского офицерского корпуса были очень похожи на то, что происходило в Пруссии. В XVIII и начале XIX века саксонское офицерство полностью состояло из дворян. В кадетский корпус, который долгие годы оставался единственным источником офицерских кадров, допускались только сыновья дворян. И лишь когда французская революция 1830 года распространилась до Саксонии, кадетская академия лишилась своего аристократического характера. Тогда был издан приказ о допуске юношей из буржуазных семей в учебные учреждения, готовившие кадры для офицерского корпуса. Так, в 1831 году в Саксонии в такие заведения наряду с двадцатью дворянами были приняты шесть буржуа. На следующий год обучались уже семнадцать дворян и одиннадцать буржуа, в 1833 году это соотношение составляло девятнадцать к восьми, а в 1834 году – двадцать два к четырем, не учитывая так называемых «добровольцев», которые были выходцами из буржуазных семей. Таким образом, преобладание дворян среди саксонских офицеров было не столь разительным, но все же весьма отчетливым, и до конца 70-х годов положение не менялось, что можно увидеть из списка саксонских офицеров (без данных по военным врачам).

Начиная с раздела Саксонии Венским конгрессом в 1815 году количество дворян в офицерском корпусе практически не менялось в течение десятилетий. В 60-х годах, вследствие шедших в те годы войн, количество офицеров-буржуа на какое-то время превысило количество дворян, но в 80-х они снова оказались в большинстве. Когда возникла потребность в резком увеличении численности армии, то именно буржуазия предоставила новые кадры для офицерского корпуса, и с тех пор более четырех пятых саксонского офицерства составляли выходцы из буржуазных семей.

В Баварии дело обстояло совершенно по-другому. Это государство обладало второй по величине армией в федерации и сохранило остатки независимости, но объединенная армия развивалась по тем же основным направлениям, что и прусская. Социальное происхождение баварских офицеров отражало типичные тенденции для Южной Германии в целом.

Если мы начнем с периода, непосредственно следующего за Тридцатилетней войной, которая стала поворотным пунктом в военном развитии не только Пруссии, но и всей Европы, первое, что мы обнаружим, – это то, что в Баварии среди офицеров было гораздо меньше дворян, чем в Пруссии. Лишь высшее командование действительно состояло из дворян, и в значительной степени это были иностранцы – преимущественно итальянцы и французы. И в XIX и начале XX века итальянские и французские фамилии все еще часто встречались в списках баварских офицеров. Лейтенанты, унтер-офицеры и корнеты набирались не только из дворян, но также из хорошо себя зарекомендовавших унтер-офицеров: алебардщиков и копейщиков. Разумеется, не было ничего необычного в том, что молодые офицеры благородного происхождения быстрее получали повышение, чем те, кто прослужил дольше. В целом повышение рассматривали скорее как знак благосклонности, чем как награду за заслуги, по крайней мере во времена курфюрста Фердинанда Мариа (1651—1679). И даже сам курфюрст Максимилиан II Эммануэль в начале Войны за испанское наследство жаловался, что вся баварская знать представлена в его армии лишь десятком имен.

В подобных обстоятельствах на социальное происхождение курсантов обращали гораздо меньше внимания, чем в Пруссии. Счастье, если вообще удавалось набрать требуемое количество людей, обладающих командирскими способностями, и поэтому существовало несколько путей, чтобы стать офицером. Рядовые солдаты и унтер-офицеры могли получить офицерский чин за особые заслуги; можно было пойти в армию добровольцем в расчете на повышение; можно было получить назначение как знак особой милости курфюрста; и можно было перейти из армий других государств. Тщательное исследование показало, что вторым по частоте после последнего упомянутого метода было присвоение офицерских званий тем, кто пробивался из рядовых. Увеличение количества добровольцев, поступавших на службу в надежде на повышение, носило лишь временный характер, и таким путем шли в основном сыновья офицеров и чиновников или юноши из респектабельных семей, как дворянских (преимущественно иностранных), так и буржуазных. Воспитанный в армии с таким пестрым офицерским составом, генерал фон Мейндрес, должно быть, очень удивился, когда в 1751 году курфюрст Максимилиан III Иосиф послал его в Берлин, чтобы собрать сведения о прусской армии, и он увидел, насколько прусское офицерство однородно по своему социальному составу.

Основным результатом этой поездки стало учреждение в 1756 году в Мюнхене Баварского кадетского корпуса по образцу Прусского. Прошло еще полвека, прежде чем это учебное заведение действительно стало готовить кадры для баварского офицерского корпуса, как в Пруссии и Саксонии. В 1778 году курфюрст Максимилиан III Иосиф умер, и его преемник Карл-Теодор Палатинат объединил баварские земли, которые до этого были разделены веками. Исконная Бавария на Дунае осталась равнодушна к этому достижению, и кадетскому училищу в Мюнхене почти не уделялось внимания. По словам генерала Газы, инспектора инфантерии, оно «больше походило на богадельню», и в результате воинские подразделения «бесчестил всякий сброд», поскольку в училище принимали даже сыновей кучеров, копейщиков, алебардщиков, секретарей и членов муниципального совета, если у них была протекция. Такое высказывание свидетельствует не только о высокомерии его автора – аристократа, но и о значительном преобладании буржуазии среди кадетов, а также демонстрирует широту спектра их социального происхождения. Тем не менее в 1791 году в училище было 84 кадета-буржуа, но также и 34 дворянина; в 1797 (так же как, по случайному совпадению, и в 1802 году) был 61 буржуа и 55 дворян. Соотношение практически равное. Но как бы то ни было, социальный состав кадетского училища, которое в то время переименовали в академию, не оказал эффективного влияния на баварское офицерство. В последние десятилетия XVIII века это заведение приобрело чисто академический характер и перестало выполнять функцию подготовки армейских кадров.

Действительно важным для армии был тот факт, что, как только власть курфюрста Карла-Теодора распространилась на всю Баварию, он объявил о своем намерении поднять социальный уровень своих офицеров. 22 июля 1778 года был издан рескрипт, предписывающий «не принимать на службу кадетов, которые не были бы сыновьями землевладельцев или офицеров или по меньшей мере не происходили бы из хороших семей». Этот короткий, но многозначительный рскрипт вдвойне важен, поскольку не только освещал существовавшую до этого практику, но и придавал решающее значение социальному происхождению в целом. Более того, он уравнивал сыновей из дворянских семей с сыновьями офицеров и представителями других высших, но не дворянских классов и выражал пожелание, чтобы офицеры набирались только из этих социальных групп.

Племянник и преемник Карла-Теодора – Максимилиан IV Иосиф (впоследствии король Максимилиан-Иосиф I) продолжил эту политику социальной дискриминации, хотя она противоречила, по крайней пере в принципе, реформам, предпринятым его министром, графом Монтжеласом. За несколько лет до того, как Штейн и Харденберг смогли начать аналогичную работу в Пруссии, граф Монтжелас лишил структуру баварского государства ее феодального характера, отменил сословные привилегии, унифицировал и наладил внутреннее управление, национализировал систему образования и так далее. Параллельно проводилась реформа армии, но этим курфюрст занимался лично. С помощью полковника барона фон Вернека он в 1885 году вновь открыл Баварский кадетский корпус, но на совершенно новой основе. Единственной функцией этого учреждения становится подготовка молодых офицеров. Этой цели был подчинен весь учебный процесс, и отныне, кроме совсем уж исключительных случаев, офицером сможет стать лишь тот, кто прошел полный курс обучения и подготовки в кадетском корпусе.

При общем количестве офицеров в 900 человек нормальные потери в год составляли около тридцати человек.

При таких потребностях численный состав кадетского корпуса был установлен в 210 кадетов, и, чтобы добиться такой численности, пришлось воспользоваться благотворительными возможностями учреждения – пожертвованиями и стипендиями. Для родителей, чьи сыновья зачислялись в кадетский корпус, это был повод для гордости, поскольку прием ограничивался: а) сыновьями баварских дворян, б) сыновьями заслуженных офицеров на баварской службе, в) сыновьями советников и других гражданских служащих такого же ранга. Очевидно, это были все те же три категории, что указывались в рескрипте Карла-Теодора двадцатью семью годами раньше, в то время, когда, как мы видели, в Пруссии офицеры отбирались полностью на феодальной основе. Однако эти три категории не могли обеспечить достаточное количество рекрутов для Баварского кадетского корпуса, и в 1828 году при короле Людвиге I его социальная база была расширена. В нее были включены юноши из семей, не попадающих в эти три категории, и даже иностранцы, если они удовлетворяли остальным требованиям. Одновременно с этим количество учащихся было уменьшено до 150.

В результате социальный слой, из которого могли набираться кадеты, а впоследствии офицеры, был расширен практически до бесконечности, и революционеры 1848 года совершенно безосновательно обвиняли кадетский корпус в том, что он служит интересам правящих классов за счет всего общества. Эти нападки частично объяснялись тем, что идеологией революции было общегерманское демократическое движение, но некоторым основанием для них служило предпочтение, которое оказывалось представителям этих трех классов при приеме в кадетский корпус. Революция 1848 года оказалась бессильна изменить сложившуюся ситуацию, но и внутри этих трех привилегированных классов большинство вакансий также заполнялось сыновьями офицеров. Вплоть до 1901 года сыновья высокопоставленных чиновников почти не поступали, дети учителей и им подобных категорий граждан были представлены в весьма незначительных количествах, и едва ли возможно было найти там сыновей крестьян и ремесленников.

Однако мы должны на время вернуться к событиям 1848 года. Увеличение армии, произошедшее в том же году, автоматически привело к тому, что кадетский корпус больше не мог поставлять необходимое количество офицеров, и поэтому он все в меньшей степени определял социальный состав баварского офицерства. В то же время революция 1848 года также оказала свое влияние – отчасти кратковременное, отчасти долгосрочное – на положение дел в данном вопросе. Краткосрочный эффект заключался в том, что множество унтер-офицеров было произведено в лейтенанты. Тем не менее революционный подъем схлынул, и по совету комиссии, которая была специально создана в военном министерстве, эту брешь в старой системе вскоре залатали. И к 1859 году только офицеры 7-го Баварского пехотного полка придерживались мнения, что «в современных условиях, несомненно, при присвоении офицерских званий следует отдавать предпочтение хорошо зарекомендовавшим себя унтер-офицерам, а не студентам и другой гражданской молодежи». Командование не одобрило аргументацию, выдвинутую этими офицерами. Все от командира полка (буржуа по происхождению) до военного министерства настаивали на строгом соблюдении «правил и предписаний, применимых для мирного и любого другого времени». Еще одним прямым результатом революции стало присвоение 8 мая 1848 года младших офицерских званий 89 гражданским лицам в связи с «острой необходимостью», и более того, этим людям сказали, что «их назначение подразумевает, что со временем они ничем не будут отличаться от остальных армейских офицеров», на что король по настоятельным просьбам военного министра Людера в конце концов согласился. (Параллель с этими необычными ограниченными назначениями в Баварии можно усмотреть в повышении младших офицеров в 1866 году «для продолжения военных действий».) Наконец, необходимо упомянуть еще одно событие, явившееся прямым следствием революции 1848 года и оказавшее скорее симптоматическое, чем численное воздействие на подготовку офицеров. Речь идет о Мюнхенском пажеском корпусе, в котором обучались сыновья баварской верховной знати. До 1848 года юноши, закончившие это учебное заведение, а также сыновья бывших монарших семейств сразу же принимались в армию младшими офицерами без предварительного обучения военному делу. Такой обычай сохранился с феодальных времен, и в Баварии после реформ Монтжеласа он выглядел анахронизмом, но король Людвиг I упорно не желал его отменять. Военный министр Людер придерживался более современных и прагматичных взглядов, и в августе 1849 года, когда должен был состояться очередной выпуск «пажей», он энергично – и успешно – выступил против обычая, шедшего вразрез с духом времени и военными потребностями государства, прямо назвав его вопиющим злоупотреблением. Его возражения основывались, главным образом, на убеждении, что даже самым опытным, талантливым и авторитетным офицерам необходимо время, чтобы завоевать доверие солдат и тем самым сделать их невосприимчивыми к подстрекательствам, которые раздаются за их спиной. «Поэтому к выдаче офицерских патентов в армии Вашего Величества, – говорилось далее в его докладной записке королю Максимилиану II от 10 августа, – нельзя больше относиться исключительно как милости, оказанной молодым людям, претендующим на звание офицера и не доказавшим личной службой в армии, что они способны командовать войсками Вашего Величества. Многие люди ошибочно полагают, что командовать солдатами легко и больших знаний для этого не нужно, но на самом деле это не так». Под «многими людьми», очевидно, понимался сам король.

Наука и искусство конечно же были королю Максимилиану гораздо ближе, чем армия, однако этот неприятный, но справедливый упрек в недостатке интереса можно с тем же успехом адресовать его непосредственному предшественнику и тем, кто наследовал ему на баварском престоле. Тем не менее в столь важном вопросе Максимилиан все-таки уступил. Он демонстративно отменил свое ошибочное решение и одобрил предложение, согласно которому молодые люди благородного происхождения должны были начинать свою армейскую карьеру унтер-офицерами. Первоначально предполагалось, что это затронет только выпуск текущего года, но такая практика стала постоянной. Кстати сказать, за весь XIX век лишь чуть больше половины выпускников пажеского корпуса поступило на военную службу, остальные (49%) выбрали себе другие профессии. Все остальные молодые люди, будь то дворяне или буржуа и даже сыновья заслуженных генералов, вынуждены были начинать военную карьеру (если они не заканчивали пажеского или кадетского корпуса) в качестве рядовых солдат и так называемых «полковых кадетов»; повышение они получали лишь после того, как проходили всю необходимую военную подготовку. «Это правило дало великолепные результаты, – писал королю военный министр Пранк 28 июня 1862 года. – Юноши из самых знатных и уважаемых семейств начинали свою службу рядовыми или кадетами. Согласно указаниям Вашего Величества это правило нарушалось только для сыновей министра почт князя Таксиса и имперского канцлера князя Эттинген-Валлерштейна, а также, совсем уж недавно, для старшего сына графа Эрбаха, как наследника поместья».

Но после реформирования всей баварской армии и преобразования ее по прусскому образцу в 1868 году, фактически сразу после основания империи, даже такие редкие исключения делать перестали. Прусская модель оказала влияние не только на организацию армии, но и, даже в большей степени, на дух офицеров, правда исключительно в военной области. Социальный состав баварского офицерства, моральный климат и мировоззрение, характерные для их среды, остались неизменными, поскольку к тому времени армия уже давно была буржуазной, и выражалось это не только в количественном составе офицерства, но и в образе мыслей, свойственном стране и народу. В баварской армии соотношение дворянства и выходцев из буржуазии было следующим:

Таким образом, начиная с самого раннего времени, для которого существуют достоверные статистические данные, основную массу баварских офицеров составляли представители буржуазии, и за столетие их количество возросло с простого большинства до соотношения шесть к одному. Следует отметить, что в Баварии, в отличие от Пруссии, эти пропорции сохранялись для всех чинов. Для сравнения можно взять 1883 год, когда в армии было в пять раз больше офицеров-буржуа, чем дворян. В 1883—1884 годах в Баварском военном училище было 87 унтер-офицеров из буржуазных семей и 17 из дворянских, что дает то же самое соотношение, 5:1. Совпадают ли эти соотношения в другие года, установить не удалось, поскольку по ним нет сведений, но данные за 1883 год тем не менее можно использовать для сравнения с соответствующими показателями для Пруссии.

Однако с другой стороны, чем большим становилось преобладание буржуазии в XIX веке (а возможно, и раньше), тем важнее детально проанализировать социальные корни баварского офицерства. По отношению к Баварии, особенно в сравнении с Саксонией и Пруссией, вопрос заключался не в том, были ли офицеры дворянами или нет, – здесь наибольшее значение имеет то, к какому социальному слою принадлежали семьи молодых офицеров, кто были их отцы. К счастью, в нашем распоряжении имеются полковые дневники и личные дела офицеров (некоторые из них были заведены еще в первой половине XIX века), из которых мы можем почерпнуть точные данные. Далее будут приведены краткие сведения по конкретным полкам, которые могут дать нам более ясную картину социального происхождения баварских офицеров.

Будет рассмотрено положение в пехотных гвардейских полках, квартировавших в Мюнхене, поскольку они более или менее соответствуют прусским гвардейцам. Зная количество рекрутов, попадавших в полк каждый год, начиная с 1814 года, можно выделить несколько периодов, различающихся по социальному составу офицеров полка:

1-й период: 1814—1846. Всего: 131 дворянин и 98 буржуа. Из них: 77 сыновей офицеров, 90 сыновей крупных чиновников, 7 – землевладельцев, 6 – камергеров, 4 – адвокатов, докторов и т. д. Получается, что 193 человека принадлежали к высшим классам, против 35 из других слоев общества – от учителей и аптекарей до фермеров и даже прислуги.

2-й период: 1847—1880. Необходимо помнить, что эти годы включают революцию 1848 года и войны 1866 и 1870—1871 годов. За этот период в полк вступил 141 дворянин и 193 буржуа, т. е. офицеров буржуазного происхождения было большинство. Из них: сыновей офицеров – 103 человека, 118 сыновей крупных чиновников, 16 – землевладельцев, 3 – фабрикантов (которых совсем не было в первый период), 6 – князей и камергеров, 26 – докторов, юристов и священников. Получается: 272 человека из высших слоев общества против 66 из всех остальных.

3-й период: 1881—1891 (до того года, когда были впервые опубликованы печатные списки). На службу поступило сорок восемь дворян и лишь семь буржуа, поэтому практически все новое пополнение принадлежало к высшим слоям, а именно: 29 сыновей офицеров, 20 – высокопоставленных чиновников, сын князя, сын землевладельца и сын врача. Вероятно, сюда же следует отнести и двух сыновей, чьи отцы располагали независимыми средствами.

Изучение социальных корней баварского офицерского корпуса в XIX веке (по этому вопросу у нас имеется точная информация) позволяет сделать следующие выводы: в течение всего столетия, вплоть до Первой мировой войны, большинство офицеров были сыновьями военных или крупных чиновников, причем последние были с самого начала более многочисленными, чем первые. К этому следует добавить незначительное количество сыновей врачей, юристов, священников, землевладельцев, фабрикантов и т. п. Оставшееся количество – от четверти до трети – набиралось из низших слоев общества. Что удивляет, по сравнению с Пруссией и Саксонией, – так это то, что в Баварии общественный слой, откуда происходили будущие офицеры (за исключением дворянства), оставался неизменным в течение всего периода, в то время как в Пруссии (опять же оставляя в стороне дворянство) он претерпел весьма существенные изменения. Также стоит отметить, что доля сыновей высокопоставленных гражданских служащих в Баварии была всегда выше, чем в Пруссии, в то время как доля сыновей военных была почти такой же. Сыновья землевладельцев (в отличие от Пруссии и Саксонии) были представлены незначительно, и то же самое можно сказать о сыновьях фабрикантов и промышленников – в то время крупных землевладельцев, торговцев и промышленников в Баварии было совсем немного.

Поэтому не стоит автоматически воспринимать появление коммерсантов, рантье и т. п. в графе «общественное положение отца» в личных делах офицеров как знак принадлежности к «высшему слою». Однако для Пруссии у нас было бы гораздо больше оснований сделать такой вывод. Более того, в этих списках есть множество таких профессий, для которых весьма непросто определить верхние и нижние социальные границы – трудность заключается в самой природе социологического теста, поскольку его критерии меняются в зависимости от времени и места. Тем не менее имеющиеся данные позволяют в большинстве случаев с уверенностью определить социальное происхождение каждого конкретного офицера. И поэтому, несмотря на некоторую неопределенность в том, что касается точного отнесения офицера к тому или иному классу, нет сомнений, что по сравнению с Пруссией классы, которые я бы обозначил как «средний» и «низший», составляли большую часть баварского офицерства на протяжении XVIII и XIX веков.

Отличие Баварии от Пруссии и Саксонии в том, что касается соотношения между дворянами и буржуа среди офицеров, и в том, как это соотношение менялось, не нуждается в дополнительном подтверждении. С этим же связано стремление дворянства «закрепить за собой» отдельные полки. Это типичное для Пруссии явление также существовало и в Баварии, но масштабы его были несравненно малы. В 1911 году было лишь три подразделения, которые можно было бы назвать «заповедником знати», – это гвардейский пехотный полк, 1-й полк тяжелой кавалерии (оба были расквартированы в Мюнхене) и 1-й уланский полк, расположенный в Бамберге.

Данные о процентном соотношении дворян среди высших офицеров различных родов войск баварской армии на май 1904 и 1911 годов выглядят следующим образом:

Отсюда видно, какую незначительную роль играло наследственное дворянство в баварском офицерском корпусе.

Положение в Вюртемберге было почти такое же, как в Баварии. Но, хотя юг Германии населяли три различных народа (баварцы, швабы и франки) и на протяжении нескольких веков эта область была политически более разобщенной, чем, например, северо-восток, здешнее общество было гораздо более однородно как в культурном отношении, так и по своей социальной структуре, что нашло свое отражение и в социальном составе офицерского корпуса. Надо признать, что относительно Вюртемберга мы гораздо хуже осведомлены о том, каков был род занятий отцов офицеров, чем относительно Баварии, поскольку у нас гораздо меньше заслуживающих доверия источников, но, тем не менее, полковые дневники могут дать нам определенную подсказку. Что касается последних десятилетий перед Первой мировой войной, то тут можно с уверенностью сказать, что в Вюртемберге офицеры набирались из тех же социальных слоев, что и в Баварии, и принадлежали в основном к средним и низшим классам общества. Но во второй половине XVIII и в начале XIX века доля дворянства была выше, чем в Баварии, – вероятно, по причинам религиозного свойства.

«Устав пехотных полков Вюртемберга» от 1 января 1754 года содержит следующие рекомендации по набору офицеров: «Когда кто-либо из офицеров покидает полк, командир должен рекомендовать Его Высочеству Принцу младшего офицера дворянского происхождения, заслуживающего повышения. Командир несет ответственность, если окажется, что младший офицер не обладает всеми качествами, которые приличествуют офицеру. Нельзя рекомендовать младших офицеров, прослуживших в полку менее трех лет. Если младшего офицера недворянского происхождения отличают исключительные достоинства и образцовое поведение, он обладает приятной внешностью и прослужил в полку не менее двенадцати лет, его можно рекомендовать Его Высочеству Принцу для произведения во вторые лейтенанты». Помимо этого, в Вюртемберге того времени не было никакого другого способа получить офицерскую должность. Офицеры не имели почти никакого образования и были либо выходцами из низов, либо из кавалерского корпуса, который, как правило, был присоединен к гвардейскому корпусу. В Вюртемберге первая попытка давать офицерам специализированное военное образование была предпринята с учреждением Высшей военной школы, которой в 1782 году император присвоил статус университета.

В XIX веке обычные младшие офицеры-сверхсрочники получали лейтенантские звания лишь в исключительных случаях, в периоды, когда потребность в офицерах резко возрастала, например, в 1859 году, когда проводилась мобилизация в связи с войной между Францией и Италией, с одной стороны, и Австрией – с другой. В случаях, когда возникала срочная потребность в младших офицерах, в эти звания производили кадетов, еще не закончивших курса обучения, а также после ускоренной подготовки и студентов. Но чтобы получить повышение, бывшие младшие офицеры должны были сдать экзамены по военным и общеобразовательным предметам. Через десять или двадцать лет после Франко-прусской войны эти «старые вояки» все еще служили прекрасными инструкторами по строевой подготовке в армии Вюртемберга. Тем не менее для достижения одинакового социального уровня и более сплоченного «корпоративного духа» в офицерской среде было необходимо поднять и стандартизировать общий образовательный уровень кандидатов на офицерские должности. Осуществлению этих пожеланий немало способствовало возобновление притока офицеров-буржуа в пехотные полки, где они составляли подавляющее большинство.

Очевидно, что в начале XIX века в пехоте Вюртемберга было значительное количество офицеров-буржуа. Этот вывод можно сделать на основании данных о социальном составе офицерства 3-го Вюртембергского пехотного полка – одного из старейших. На начало турецкой кампании 1716 года положение было следующим: штабные офицеры – все четверо дворяне; капитаны – восемь буржуа, шестеро дворян; лейтенанты – одиннадцать буржуа, семеро дворян; унтер-офицеры – четверо буржуа и семеро дворян, т. е. в целом 28 дворян и 23 буржуа. В более или менее неизменном виде такие пропорции сохранялись на протяжении нескольких десятилетий, но дворяне всегда занимали более высокие посты, и только среди низших чинов буржуа могли составлять большинство. В 80-х годах XVII века, когда в Пруссии почти все офицеры были дворянами, этот Вюртембергский полк тоже почти полностью стал «дворянским». Но такое положение было лишь временным, и к 1794 году появляется десять офицеров (четверо из них капитаны) с буржуазными фамилиями.

Наполеоновские войны в начале XIX века и последовавший за ними период военной стагнации не принесли никаких существенных изменений. Лишь немногие представители буржуазии смогли подняться выше звания капитана и дослужиться до более ответственных должностей, подразумевавших более высокую оплату. Но во время войны 1866 года и Франко-прусской войны 1870—1871 годов в полку уже было значительное количество капитанов-буржуа, и с тех пор офицеры-буржуа всегда имели численное превосходство над дворянами. Насколько мы можем судить по имеющимся у нас данным, такие же тенденции наблюдались во 2-м Вюртембергском пехотном полку, а также в пехотных полках, организованных в XIX веке, и в полевой артиллерии. Единственное исключение – 1-й Вюртембергский гренадерский полк, который выполнял функцию личной охраны и являлся старейшим пехотным полком в Вюртемберге. Конечно, во время войны 1870—1871 годов среди его офицеров три четверти составляли буржуа, но уже в 90-х годах их было лишь две пятых. Лишь в некоторых кавалерийских полках, как, например, 26-м драгунском, 20-м уланском и, в меньшей степени, 19-м уланском («дунайские казаки»), эта тенденция к преобладанию дворянства была заметна более отчетливо. Плутократия, преимущественно из северных областей Германии, главным образом из Гамбурга, напротив, сосредоточилась в 25-м драгунском полку «конных бакалейщиков». Все это, однако, не приводило к такой крайней ситуации, как в Пруссии, хотя начиная с 1870 года в вюртембергские полки поступало множество пруссаков. Как бы то ни было, в Вюртемберге, где общая атмосфера в корне отличалась от старой Пруссии, дворянство не оказывало какого-либо формирующего воздействия на армию.

Точно так же среди германских военно-морских офицеров, обладавших определенными знаниями об окружающем мире, дворянство не преобладало ни количественно, ни психологически. И в 80-х, и в 1914 году дворяне на флоте были гораздо менее заметны, чем в сухопутных войсках. Не существовало кораблей, где дворяне составляли бы большинство среди офицеров, и это особенно удивительно, поскольку Вильгельм II демонстративно оказывал большее расположение флоту, и в то же время в армии он поддерживал совсем другую тенденцию. В этом можно усмотреть влияние людей, с которыми император консультировался почти каждый день, – глав военного и военно-морского кабинетов, но более всего это показывает, какую большую роль в обществе играли традиции.

Глава 5

Германия: крах и возрождение

Традиции в общественной жизни Германии были настолько устойчивы, что смогли пережить даже столь страшные испытания, как Первая мировая война. В эту войну в германских войсках было гораздо больше офицеров из резерва и ополчения, чем кадровых военных. К началу войны, в августе 1914 года, в прусском воинском контингенте мирного времени состояло на службе 22 112 офицеров, и 29 230 находились в резерве. Но к 15 ноября 1915 года потери составили: 5633 кадровых офицера и 7565 резервистов. К этому же моменту новые назначения получили 7537 кадровых офицеров и почти в семь раз больше резервистов, а именно 52 181. За все время войны в германской армии было 45 923 кадровых офицера (включая 11 357 убитых) и 226 130 резервистов, из которых было убито 35 493 человека. По сравнению с данными на начало войны количество кадровых офицеров увеличилось за эти четыре с половиной года почти вдвое, а количество резервистов – почти в девять раз. Другими словами, кадровые офицеры, состоявшие на службе в 1914 году, составляли лишь одну двенадцатую от общего количества офицеров, сражавшихся в Первой мировой войне.

Срочная потребность в увеличении численности вооруженных сил (а следовательно, и количества офицеров), а также необходимость возмещать нескончаемые потери, само собой, означали, что социальному происхождению пополнения не будет придаваться такого значения, как в мирное время. Офицеров приходилось набирать отовсюду, «где только можно было найти что-нибудь подходящее». И неудивительно, что в условиях окопной жизни и «войны на истощение» сословные различия, существовавшие до 1914 года, исчезли почти полностью. Однако не до такой степени, чтобы утратить всякое значение, поскольку солдаты и унтер-офицеры подсознательно помнили о них, общаясь со старшими по званию, и в ноябре 1918 года произошел взрыв.

С учетом такой огромной численности и пониженных критериев отбора качество офицеров просто не могло сохраниться на прежнем уровне. В мирное время офицеры-резервисты проходили обучение и усваивали корпоративную этику кадровых офицеров. Во время войны, когда количество разнообразных требований, предъявляемых к офицеру, постоянно росло, поддерживать такие же стандарты во всем, кроме чисто военных навыков как для резервистов, так и для недавно произведенных кадровых военных стало невозможно. Такие попытки тем не менее делались, насколько это позволяла все возрастающая потребность в людских ресурсах, но дать непредвзятую оценку тому, что удалось в этом направлении достигнуть, крайне сложно. Во время революции 1918 года и даже позднее часто говорилось, что из кадровых военных получились гораздо лучшие командиры, чем их коллеги-резервисты. Но так же часто звучало и противоположное мнение. Наиболее типичными были жалобы на то, что молодые кадровые офицеры не знали, как обращаться с простыми солдатами. Кое-какие сведения по вопросу о личных взаимоотношениях среди младших офицеров мы можем почерпнуть из письма генерала Тренера жене от 29 октября 1917 года. Он почти каждый день посещал ставку дивизионного командования, чтобы знать, каков моральный дух армии, и, рассказывая об одном из таких визитов, писал: «Лейтенанты – отличные парни, почти все резервисты, кадровых офицеров осталось очень мало. Самые лучшие, как мне сказали, это бывшие школьные учителя. Есть также несколько унтер-офицеров, совсем еще мальчишки».

К концу войны осталось относительно мало кадровых офицеров, подготовленных в мирное время, а тех, кто остался, отзывали из окопов и направляли на штабную работу, особенно в Генеральный штаб. Считалось, что знания, полученные ими в военных училищах и военной академии, а также фронтовой опыт должны быть использованы для решения тактических и стратегических задач. В целом это было продиктовано стремлением сохранить то, что осталось от «офицерства старой школы». «Оно заслуживало, – говорил Фридрих Великий о старом прусском дворянстве, – чтобы мы его сберегли». После краха 1918 года стало очевидно, что эти люди должны были стать основой будущего рейхсвера как носители старых традиций германского офицерства, и те, кому поручили создать новый рейхсвер, – генерал Рейнхардт, «народный уполномоченный» Носке и, особенно, генерал фон Зеект – сознательно сделали традицию одним из краеугольных камней новой военной структуры. Рейнхардт, а следом за ним и Зеект видели залог успеха в продвижении тех офицеров, которые во время Первой мировой войны служили в Генеральном штабе. Этому противились те офицеры, которые служили на фронте, и поэтому Зеект, как командующий вооруженными силами, в своем письме военному министру Пруссии Рейнхардту от 29 августа 1919 года подчеркивает, что «в первую очередь нужно обратить внимание на опытных офицеров Генерального штаба; ни одно из подразделений старой армии не пользуется столь высокой и заслуженной репутацией, как Генеральный штаб; сохранить Генеральный штаб – означает сохранить дух армии». Антагонизм между офицерами Генерального штаба и офицерами-фронтовиками в германской армии, говорит он, может поддерживаться только искусственно, и там, где он действительно имеется, причины для его существования – самые ничтожные. «Офицер Генерального штаба, – продолжает он, – это фронтовой офицер. Он был выбран как их лучший представитель. Это не просто теория, так было до настоящего дня, и так будет оставаться впредь». Взгляды Зеекта по этому вопросу разделял не только Рейнхардт, но также, по основным пунктам, и глава управления кадров генерал фон Браун.

Эта довольно жаркая дискуссия была вызвана тем, что победившие союзные державы требовали увольнения в запас примерно 20 000 офицеров, и поэтому надо было выбирать, кого оставить. В то же время внутреннее и международное положение требовало, чтобы офицерами нового рейхсвера стали в основном те, кто получил назначение до окончания войны. В армии, насчитывавшей сначала 200 000 человек, а затем только 100 000, офицерство представляло следующие группы, которые сохранялись и в дальнейшем: а) старшие офицеры, начиная от командующих полками и выше; б) более молодые кадровые офицеры, служившие в Генеральном штабе и на штабных должностях; в) незначительное количество кадровых лейтенантов, ставших офицерами уже во время войны, которые, несмотря на молодость, уже командовали ротами и батареями в течение двух лет или более или были адъютантами на фронте. Сразу же после войны добавилась четвертая группа, так называемые лейтенанты Носке, численностью до 1000 человек. Это были унтер-офицеры среднего возраста, которых произвели в лейтенанты сразу после революции в соответствии либо с давним требованием социалистов, либо с законом от 16 марта 1919 года о создании временного рейхсвера. В законе говорилось, что все хорошо себя зарекомендовавшие унтер-офицеры и рядовые имеют право на офицерские должности. Он был принят Национальной ассамблеей в Веймаре при поддержке всех партий, включая германских националистов. На флоте, требовал Носке, нужно отдать половину всех новых назначений в 1919 году унтер-офицерам. В действительности доля бывших мичманов и старшин на флоте в 1920 году (после подавления путча Каппа) составляла десять процентов, и это отчасти объясняется тем, что на флоте технические навыки важнее, чем в армии. Вскоре оказалось, что получившие повышение унтер-офицеры испытывают трудности, связанные с возрастом и недостатком образования, и в результате многие предпочитают покинуть армию еще до конца срока службы. Во французской армии в течение многих лет значительную часть офицерских должностей получали бывшие унтер-офицеры. Прослужив несколько лет, они направлялись в военное училище Сен-Максин, где из них готовили офицеров. Другая часть офицерства получала военное образование в знаменитом училище Сен-Сир или Парижском политехникуме. Но даже во Франции с ее устоявшейся демократической структурой сосуществование этих двух типов офицеров вело к возникновению социального напряжения в офицерской среде, хотя и не оказывало существенного влияния на боеспособность армии.

В Германии социал-демократы постоянно поднимали этот вопрос, и в 1929 году на своем партийном съезде в Магдебурге они включили его в свою оборонную политику (пункт 5) в следующей формулировке: «Отмена образовательных привилегий в офицерском корпусе и введение в законодательном порядке минимальной квоты для набора офицеров из низших чинов». Но даже если бы такой закон и был принят, маловероятно, чтобы он оказал желаемое воздействие на офицерский корпус. Бывшие унтер-офицеры, заслуживавшие повышения в должности, имели ясное представление о подобных вещах, а долгая служба в армии дала им возможность так близко познакомиться с мировоззрением офицеров, что оно, до определенной степени, стало и их собственным мировоззрением, что, несомненно, делало их социально приемлемыми для их новых товарищей. Несомненно также, что их сочли достойными повышения отчасти и потому, что их взгляды и привычки считались приемлемыми в этой среде, поскольку в такой маленькой армии, какую позволял иметь Версальский договор, многое зависело не только от военной подготовки, но и от «корпоративного духа» офицеров как хранителей традиций и боеспособности.

После того как ошибки и недоразумения первых дней были преодолены и цель была в основном достигнута, последовательность, с которой Зеект, совместно с доктором Отто Гесслером, министром, отвечавшим перед рейхстагом, воплощал свои идеи в жизнь, получила широкое одобрение. В тот же день, когда Гесслер назначил его главой Генерального штаба – а это было в критический момент путча Каппа, – генерал фон Зеект сделал заявление о принципах, в соответствии с которыми он намеревался сформировать офицерский корпус. Оценка ситуации была дана во вступительном слове: «Немецкий офицерский корпус находится в критической ситуации. Его поведение в ближайшем будущем решит, сумеет ли он взять в свои руки контроль над новой армией. Это решение также покажет, сможет ли рейхсвер сохранить все, что было ценного в прошлом, и поставить его на службу будущему». Это было, разумеется, косвенным признанием идей и принципов старой армии, поскольку Зеект полагал, что они вполне применимы и в изменившихся условиях. Эту позицию полностью разделял также Фридрих Эберт, первый президент, который, как и многие военачальники, придерживался мнения, что «вооруженные силы республики должны стать естественным продолжением старой армии, лучшие качества которой необходимо перенести на новую почву». Дальнейший рост офицерского корпуса при Зеекте и двух его преемниках продолжался в полном соответствии с «реставрационными» тенденциями, выраженными в ряде постановлений, а также в эссе самого Зеекта Die Reichswehr (Лейпциг, 1933). Соображения статуса или даже класса, возможно, не полностью утратили свое значение, но в основу была положена искренняя убежденность как Зеекта, так и Гесслера, что состав и подготовка довоенного офицерского корпуса выдержали суровое испытание длительной войной, несмотря на то что эта война закончилась поражением. В целом эти принципы можно считать правильными независимо от государственного строя. Если они по-прежнему действуют при республике, значит, их надо поддерживать. Более того, Зеект и Гесслер были убеждены, что если новой армии нужно будет защищать страну, то ей потребуются образованные офицеры. В тот момент существованию рейха угрожали различные революционные силы, не говоря уже об угрозе внешнего нападения как с востока, так и с запада. Но у «реставрационного» пути решения офицерского вопроса были более глубокие и серьезные обоснования, чем просто военная необходимость или патриотизм. С учетом социально деструктивных, уравнительных тенденций эпохи индустриализации и революции представлялось, что нет другого выхода, кроме как снова сделать офицерство элитой общества, призванной повести за собой немецкий народ.

Даже до войны, как мы уже видели, офицерский корпус набирался из сыновей элиты, гражданской и военной. Сейчас эта традиция продолжилась. После войны большая часть немецкого народа утратила интерес ко всему, что было связано с войной. Революционеры 1918 года внедрили в сознание своих сторонников, старых и новых, марксистскую доктрину классовой борьбы, и это породило у них враждебность по отношению к людям военной профессии, отчасти потому что это было заложено в базовых принципах учения, а отчасти по тактическим соображениям. Патриотизм и понимание изменившихся потребностей престижа страны – черты, которые проявляются достаточно слабо и окружены самыми разными предрассудками, – были свойственны в основном представителям старых правящих классов, лишившимся средств к существованию, как, например, бывшим офицерам, высокопоставленным чиновникам и университетским профессорам.

При таком положении дел у людей, возглавлявших рейхсвер, по крайней мере, в первые несколько лет не было никакого другого выбора, кроме как набирать людей из этих классов, и такой политики они и придерживались, не отходя при этом от основополагающих принципов отбора будущих офицеров. Количество тех, кто выслужился из низших чинов, было ничтожно мало. Многие документальные источники или полностью утрачены, или в настоящее время к ним нет доступа, поэтому статистические данные по социальному происхождению нового офицерского корпуса получить гораздо труднее, чем аналогичные документы для периода до 1914 года. В случае с рейхсвером нам придется обходиться не столь исчерпывающими сведениями, иногда просто отдельными выборками, позволяющими, однако, составить ясную картину или вообще отказаться от всякой попытки собрать подобную статистику.

Для 1926 и 1927 годов у нас есть некоторые данные, почерпнутые, по-видимому, из военного министерства. Они были собраны в 1930 году офицером рейхсвера Францем Верцем, который дал анализ социального происхождения учащихся военных училищ в период между 1883 и 1913 годами. Те же самые категории были позднее использованы Вольфгангом Зауэром для классификации личных дел офицеров в Бундесархиве. Для сравнения я привожу свои собственные оценки для 1912—1913 годов. В таблице показано процентное соотношение, а в скобках даются абсолютные цифры.

Данные показывают существенные перемены в социальной структуре офицерства. Выходцы из низов, которых и до войны было очень немного, стали настолько редки, что их присутствие почти незаметно. Количество сыновей купцов, фабрикантов и землевладельцев уменьшилось почти наполовину и даже больше, что симптоматично для эпохи, когда наибольшее значение придавалось материальному благополучию и все меньшим уважением в обществе пользовалась бескорыстная служба «королю и отечеству».

Социальное происхождение кадетов.

С другой стороны, доля выходцев из университетских кругов, представленных в группе 2, уменьшилась совсем немного или осталась прежней. Что действительно удивляет, так это огромное увеличение такой составляющей, как сыновья офицеров. В последние годы перед войной их доля была наибольшей, а теперь, в рейхсвере, она почти удвоилась. С точки зрения Генерального штаба это могло выглядеть как стремление сохранить «классовую чистоту», но такое суждение было бы предвзятым, поскольку истинные причины этой тенденции следовало бы искать в тех классах, чьи сыновья стремились стать офицерами новой армии. Дело в том, что в основе своей их мировоззрение осталось прежним, а их материальное положение было таково, что их притязания, как я уже говорил, были относительно скромными.

То же самое, с некоторыми оговорками, можно сказать и о дворянстве. Служба в прусской и германской армии всегда предоставляла дворянству профессиональные возможности, которые соответствовали его старомодным представлениям о себе как об элите общества, но увеличение численности армии в XIX веке вынудило дворянство сдать свои позиции.

Теперь, когда офицерский корпус сократился до 4000 человек, казалось, у дворянства появилась возможность проводить набор исключительно из своей среды. Количество мужчин дворянского происхождения всех возрастов в Германии в 1936 году оценивалось «Готским альманахом» в 45 219, и среди них только взрослых графов и баронов было 9477 человек, не говоря уже о гораздо более многочисленном классе людей, чьи фамилии начинались с частицы «фон». Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы противостоять естественному ходу событий, да и такого желания ни у кого не было. Но, тем не менее, стоит заметить, что широко известные фамилии появлялись в рейхсвере на всех уровнях старшинства, и некоторые из них от трех до шести раз каждое.

В первые годы после революции 1918 года дворянство, которое отнеслось к ней крайне негативно, не отпускало своих сыновей служить офицерами в республиканской армии. Однако после 1922 года наметились изменения, связанные с преобразованием рейхсвера, а согласно договору в Рапалло рейх снова вышел на международную арену как независимая сила. Определенную роль могла сыграть и некая статья, появившаяся в «Дойчес адельсблатт» в конце 1922 года и подписанная дворянской фамилией. Ее автор утверждал, что молодым дворянам не следует бояться соревнования с «чернью» и что для будущего страны необходимо, чтобы в офицерский корпус по-прежнему набирались самые лучшие. Многие из тех, кто в душе оставался монархистом и хотел служить своему государю, очевидно, поддались иллюзии, что это достойный выход. Из 167 лейтенантов, назначенных за 12 месяцев начиная с 1 апреля 1922 года, тридцать пять были дворянами (21,6%). Хотя в последующие годы их доля постоянно снижалась, но с мая 1927 года никогда не падала ниже 20%, ав 1931—1932 годах даже составила 36%. Толчком мог послужить тот факт, что 31 января 1927 года ненавистная Военная комиссия союзников прекратила свою деятельность в Германии. С другой стороны, нельзя не обратить внимание на тот факт, что заметный рост количества дворян среди офицеров начался сразу же после того, как Зеект ушел с поста начальника Генерального штаба. Также вероятно, что это как-то связано с повышением жалованья, произошедшим в 1927 году. Тем не менее увеличение количества дворян почти не повлияло на общий характер офицерского корпуса в целом, но данные существенно менялись в зависимости от рода войск так же, как это было до 1914 года. Самый высокий процент дворян был в кавалерии, затем с большим отрывом, если не учитывать Генштаб, следует пехота, за ней – артиллерия, моторизованные части и, с неожиданно высоким процентом, военная медицина. Установить какой-либо одной четкой тенденции в социальном составе рейхсвера не удается. Количество дворян среди его офицеров в целом оставалось на постоянном уровне – примерно 20%. Как показано в таблице в приложении 3, существовали слабые колебания в нескольких родах войск, но нельзя говорить о существовании какой-либо общей тенденции.

Однако если попробовать сравнить по этому признаку контингенты из различных провинций (земель), то станут заметны определенные различия. В рейхсвере были полки и независимые подразделения, набранные в каких-то конкретных провинциях: например, 3-й (Прусский) пехотный полк, или 17-й (Баварский) кавалерийский полк. Однако другие полки могли иметь в своем составе контингенты из нескольких различных провинций, так, например, 15-й пехотный полк набирался в Пруссии, Гессене и Тюрингии. Данные за 1932 год тем не менее позволяют установить процентное соотношение дворян среди офицеров для всех прусских полков – в тот год оно равнялось 25,6%, что выше, чем в среднем по рейху. Более того, оно сохранялось во всех родах войск, за исключением связистов. Для Мекленбурга это соотношение составляло 26,9%, для ганзейских городов 25,8%, для Тюрингии 22,2%, для Шаумбурга 25%. Наименьший процент дворян был в полках из Ольденбурга, однако среди них не было кавалерийских полков, а только пехотные. На юге Германии доля дворян среди офицеров была выше и составляла 12,1% в Вюртемберге, 12,6% в Баварии и 13,2% в Бадене.

Глава 6

Третий рейх

После 1933 года, когда национал-социалисты пришли к власти, стали проявляться тенденции, совершенно отличные от тех, что превалировали раньше. Сначала они просачивались сверху вниз, а затем, постепенно, стали распространяться снизу вверх. Национал-социалистическая доктрина считалась с традицией ровно настолько, насколько она могла быть полезна партии в ее стремлении к власти. В противном случае такая традиция подвергалась нападкам, выкорчевывалась и уничтожалась. Для этих целей национал-социализм обычно заимствовал свое интеллектуальное оружие из богатого арсенала идей Ницше – страстного обличителя буржуазной морали и христианских основ западной цивилизации, напыщенного проповедника «Воли к власти» и «Морального кодекса победителя», создателя идеи о «сверхчеловеке».

Я не собираюсь углубляться в наследие национал-социализма и его связей с философией Ницше. Но, когда Фридо фон Зенгер, уроженец Южного Бадена, который сам был старшим офицером во время Второй мировой войны и острым взглядом наблюдал за развитием событий изнутри, дает анализ интеллектуальной ситуации, сложившейся после 1933 года, к его словам стоит прислушаться. Как следствие неверного толкования философских идей Ницше, говорится в его книге, и выморочной теории «расового превосходства», льстившей народным массам, значение, которое до этого придавалось социальному происхождению, было заменено мистической теорией «принадлежности к высшей расе», включавшей всех и каждого и делавшей простого человека суперменом. Быстрое введение всеобщей воинской повинности позволило Гитлеру создать свое офицерство без опоры на один какой-нибудь общественный класс, чтобы внедрить идеи национал-социализма в сознание офицеров: сначала низших чинов, а затем, особенно во время войны, и высшего армейского руководства.

Чтобы в сжатые сроки многократно увеличить численность армии, в нее были введены новые элементы, которые подключились к работе по выполнению этой грандиозной задачи под командованием или, точнее, руководством имевшихся кадровых офицеров. Эти новые элементы состояли из:

а) выпускников военных училищ, количество которых было доведено до 2000 (при ежегодном наборе 120—180);

б) примерно 300 кандидатов на судебные должности, для которых не было работы в министерстве юстиции;

в) около 2500 офицеров полиции из провинциальных городов, среди которых было значительное количество бывших армейских офицеров, вынужденных демобилизоваться после 1918 года;

г) около 1500 кадровых унтер-офицеров;

д) около 1800 бывших кадровых офицеров и резервистов, вынужденных демобилизоваться после 1918 года;

е) в 1938 году около 1600 бывших австрийских офицеров.

Среди этих новых офицеров дворян было очень немного. Так получилось, что офицеры представляли практически все слои общества. Был провозглашен принцип: «Карьера открыта для талантов» (Наполеон), и более того: «Запрещается собирать сведения о происхождении» (французский гражданский кодекс). «В первые годы после прихода Гитлера к власти, – пишет генерал фон Зенгер, – существовал резкий контраст между ними и старшими офицерами, которые не были набраны на демократической основе. Старшее офицерство армии, созданной Зеектом, происходило из старых прусских семейств или, по крайней мере, прониклось их духом. Они не одобряли раболепство, которое затем стало нормой. Раболепство не имеет ничего общего с военным подчинением старшим по званию. Это типичная манера выскочек из низов, прямо противоположная поведению и образу мыслей, которые обычно свойственны джентльменам и которые, несмотря на существенные индивидуальные различия, история и социология приписывают «аристократии».

Глава 7

Заключение: два мировоззрения

Романтика офицерской профессии и то, как интерпретировали ее нацисты, – это вопросы, в которых трудно разобраться, если не рассмотреть, хотя бы кратко, происхождение и эволюцию дворянства, а также его роль в обществе. До сих пор при изучении дворянства использовался или чисто генеалогический подход либо исторические и литературные сведения. Если рассмотреть его с социологической точки зрения, мы увидим тут два разных аспекта: один – профессиональный, или военный, второй – экономический. Вместе они образуют некий параллелограмм вокруг нашего предмета. За всю известную нам историю как Германии, так и Европы в целом доминирующим фактором была сначала военная, а затем экономическая мощь. Но экономический фактор никогда не лишал военную силу ее значения в определении конечного результата. Описание того, как эти два фактора формировали земельное и городское дворянство в Германии, можно найти в приложении 4. Здесь, для решения нашей непосредственной задачи, я приведу лишь основные тезисы, которые имеют фундаментальное значение для последующего изложения и будут постоянно встречаться в той или иной форме.

На всех стадиях своего развития, кроме последней, старая Пруссия по своему жизненному укладу и культуре мало напоминала большие имперские торговые города юга и запада. К востоку от Эльбы феодальные порядки сохранялись очень долго; у юнкеров не было других возможностей приложения своих сил, кроме крупных фермерских хозяйств и службы в прусской армии, и это в значительной степени определило характер старого прусского дворянства – оно в основном придерживалось консервативных, феодальных взглядов, презирало интеллектуалов и высоко ставило воинские добродетели.

С другой стороны, на юге и западе страны государи не стремились придать своей армии исключительное значение, поэтому социальный статус офицера там был не столь высок, чтобы дворянство стремилось не допускать буржуазию в армию или презирало любую другую карьеру. Напротив, дворяне чувствовали себя свободными в выборе профессии, предпочитая юриспруденцию и управление государством. В то же время зарождение городской элиты (явление для Пруссии почти неизвестное), которая сама приобретала статус аристократии, вынуждало земельное дворянство чаще вступать в контакт с миром предпринимательства и коммерции, денег и идей. Со временем эти две группы – городская и сельская – слились друг с другом, и общепринятые взгляды приобрели более либеральный характер по сравнению с Пруссией. Офицерство в значительно меньшей степени состояло из дворян, а профессиональный и коммерческий мир был не полностью буржуазным.

Часть вторая

Образование

Глава 8

Два принципа: воля и интеллект

Уровень образования в германском офицерском корпусе не поддается описанию или анализу каким-либо научным методом или методом исторической социологии. Дело в том, что уровень образования – дело сугубо личное и сильно зависит от конкретного человека. Офицерский корпус составляет единое сообщество, которое выходит за рамки суммы индивидуумов, его составляющих, и общие замечания о его образовательном уровне могут в лучшем случае быть либо простым сводом статистических данных, либо набором бессодержательных банальностей. Поэтому в этой главе я предполагаю выяснить основные принципы (не только чисто военные или технические), на которых основывалась подготовка германского офицера и его дальнейшее профессиональное образование. В целом я попробую проследить изменения, которые претерпевали эти принципы с течением времени в зависимости от перемен в общественном сознании и в целях обучения.

Проблема обучения и подготовки к какой-либо профессии, т. е. к выполнению каких-либо обязанностей, – это составная часть процесса разделения труда, который управляет всей человеческой цивилизацией. По мере роста населения борьба за существование обостряется, и потому природные способности приходится развивать. Это достигается за счет специализации и разделения на умственный и физический труд, то есть происходит выделение различных видов деятельности в различные группы профессий, которые в ходе дальнейшего развития делятся на более узкие специальности. Чем дальше заходит этот процесс специализации, тем больше знаний и навыков требуется для занятий каждой конкретной профессией. В патриархальном обществе, где экономика и общественная жизнь не выходят за рамки натурального хозяйства, такое обучение может происходить в кругу семьи – будь то родная семья ребенка или любая другая, обладающая монополией на образование. Воспитание и образование сосредотачивается в одних и тех же руках. Получение профессии по наследству приводит к возникновению соответствующего этой стадии развития института – наследственного статуса, наделенного исключительными правами. Монополия ведет к возникновению привилегий, вытекающих из статуса, и феодальная форма общественного устройства, основанная на статусе, коренится в патриархальном общественном строе.

Противоположностью этой системы служит мир городской буржуазии. Разумеется, в раннем Средневековье в Германии уже существовали города, большинство из которых возникло еще в эпоху римлян. Но только после того, как в конце Средних веков произошло увеличение их количества и доли живущего в них населения, они стали существенным фактором исторического развития. Своим происхождением они, по-видимому, обязаны разделению труда и в определенной степени соответствовали этому образующему принципу. В сущности, город испытывает на себе два разных типа влияния. С одной стороны, совместное проживание весьма способствует развитию «практической сметки», или, другими словами, здравого смысла, а с другой стороны, освобождение человека от необходимости трудиться на земле приводит к преобладанию «рационализма» как в мыслях, так и в действиях. Одной лишь проблемы нехватки свободного места достаточно, чтобы поднять сознание горожанина от горизонтальных архитектурных линий до вертикали, символизирующей развитие интеллекта. Мир подсознательного, инстинктивного, эмоционального и физического, определявший образ жизни горожанина и его цели, уступает свое место миру разума и интеллекта. В скученности города, включая средневековые города, сфера влияния семьи сокращается, в особенности в том, что касается образования, «интеллект» становится независимым и создает инструмент, в котором нуждается, – школу. Начиная с этого момента семья остается эффективным средством воспитания, но образование переходит в ведение школы; первая формирует характер и душу, а вторая дает знания. Все это, разумеется, верно лишь с оговорками, поскольку школа всегда претендовала на существенную роль в формировании личности, а не только в образовании. Но школа стремится воспитать ребенка главным образом посредством знаний и идей, научив его правильно мыслить.

По мере развития городской мир со свойственным ему рационализмом начинает изменять общий облик цивилизации. Экономика управляется городскими ремеслами и торговлей, городская денежная экономика преобладает над основанной на обмене сельской экономикой, и в результате село уступает городу в экономическом, интеллектуальном, социальном и политическом соревновании. Чем очевиднее этот факт, тем менее значимым становится понятие общественного статуса и связанной с ним системы профессиональной подготовки в семье. Школа, составляющая самую суть городской ментальности, расширила свои рамки и вторглась в семейную монополию на образование и профессиональную подготовку. В рамках данного исследования мы не будем углубляться в историю воспитания и профессиональной подготовки; мы только осветили некие основополагающие принципы, которые позволяют составить представление об исторических и социальных аспектах проблем, связанных с образованием офицеров.

В своем анализе мы периодически возвращались к противопоставлению города и села, разума и воли, интеллекта и инстинкта, рационального и иррационального. Эти противоречия, несомненно, можно выразить и другими словами, но тех, что были предложены, достаточно, чтобы показать, в чем заключается проблема. Так или иначе, я бы не хотел упустить возможность четко прояснить следующий факт: взаимодействие этих двух полярных сил не было характерно лишь для старой Пруссии, где знать владела крупными земельными угодьями и где поместное дворянство играло такую значительную роль в офицерском корпусе.

Оно также объясняет заметные различия между офицерским корпусом Пруссии и, например, Баварии, где роль дворянства была гораздо менее заметной и где дворянство в значительной степени отождествлялось с патрициатом. Все это, естественно, оказало свое влияние на природу офицерского образования.

Глава 9

Пруссия: первые военные училища

Первое, что обращает на себя внимание, – это то, что вопрос образования офицеров был, как и все остальное в армии, связан с развитием военной техники и тактики. Необходимость дать офицерам-кандидатам более высокую техническую подготовку и установить связь между теорией и практикой первоначально ощущалась лишь при подготовке артиллеристов. С конца Средневековья этот вид оружия приобретал все большее значение, и для его применения требовались математические знания, которые значительно превышали обычный для тех времен уровень. Желательно было, чтобы будущие офицеры осваивали эти знания в школе. Так возникли артиллерийские училища – старейшие военные академии, появившиеся в начале XVI века. Для остальных родов войск подобные заведения были учреждены лишь столетия спустя, и даже тогда их первоначальный замысел был связан не столько с военными надобностями, сколько с желанием поддержать пошатнувшийся статус рыцарства как элиты европейского общества. По ряду причин доходы от феодальных поместий неуклонно сокращались, и дворяне все меньше могли позволить себе путешествовать за границу для получения образования, как это было в прежние времена. Эти шаги были предприняты для того, чтобы разработать более быстрый, дешевый и систематичный способ удовлетворить потребность обедневшего дворянства в среднем образовании. Предполагалось обучать не только придворным манерам, иностранным языкам и фехтованию, но также давать политическое образование, основанное на знании истории, и знакомить с теорией и практикой искусства ведения войны.

Новый тип образовательного учреждения для молодых дворян обсуждался повсюду в Европе. Пионером в этом вопросе, по-видимому, был один из вождей гугенотов Франсуа де Ла Ну, автор «Трактата о политике и войне», опубликованного в 1587 году. Насколько нам известно, первое учебное заведение подобного рода было основано шурином принца Морица Оранского герцогом Бульонским в 1606 году в Седане. Первым германцем, последовавшим его примеру, был граф Иоганн VII Нассауский с его «Школой военного искусства и верховой езды» в Зигене, основанной в 1617 году; через год после этого ландграф Мориц Гессенский создал в Касселе колледж, носящий его имя, а затем сам Валленштейн в 1624 году основал военную академию в Гичине. Все эти честолюбивые планы были сведены на нет Тридцатилетней войной и были возобновлены только после ее окончания – на этот раз успешно – великим курфюрстом Бранденбургским. Один из его предшественников, герцог Альберт, в своем указе 1556 года уже упоминал о том, что необходимо уделять внимание науке и защищать тех, кто ее изучает, от их хулителей, но он не предпринял ничего для этой цели. Это было сделано только с основанием Прусского кадетского корпуса в Кольберге, дополнившего уже существовавшую к тому времени Военную академию, в которой изучались не только обычные учебные предметы, но также элементы математики и фортификации.

В то время и на протяжении всего XVIII века математика была связующим звеном между наукой вообще и военной наукой в частности и, более того, служила основой для той и для другой. Военное искусство считалось областью математики, точнее, ее практическим применением. Считалось, что при выполнении маневров во время сражений необходимо следовать формам геометрических фигур и что можно предсказывать падение крепостей при помощи арифметических вычислений. Наполеону, который был незаурядным полководцем, приписывают слова: «Чтобы быть хорошим генералом, необходимо знать математику. Она предоставляет массу возможностей проверить свои идеи. Вполне возможно, что своими успехами я обязан знанию математики». Представления о важности неких теоретических знаний привели к тому, что после Семилетней войны участились попытки повысить профессиональный уровень офицеров с помощью общего образования, для чего создавались военные школы. Однако, по общему мнению, непосредственный опыт участия в военных действиях имел гораздо большее значение, чем научное образование. Решающим моментом, определившим интеллектуальный уровень офицеров, стал пример здравомыслящего, но довольно недалекого короля Фридриха-Вильгельма I, который презирал всех ученых и «болтунов», а также грубого, необразованного принца Леопольда Анхальт-Дессауского: «Все, что выходит за уровень познаний хорошего унтер-офицера, – бесполезная зубрежка».

Но даже практические профессиональные навыки до Семилетней войны были редкостью в офицерской среде. На этот счет мы можем привести мнение такого компетентного судьи, как Фридрих Великий. В отличие от своего отца он был значительно образованней большинства своих современников и в весьма резких выражениях отзывался о нежелании своих старших офицеров постигать книжную премудрость: «Если опыт – это единственное, что нужно хорошему генералу, то самыми лучшими военачальниками были бы мулы принца Евгения Савойского». После окончания войны он предпринял ряд шагов, чтобы поднять уровень образования своих будущих офицеров и дать им больше теоретических знаний. В Шолпе и Кулме были основаны кадетские училища для юношей из дворянских семей Померании и Западной Пруссии, а в Берлине в кадетском корпусе был выделен элитный класс, получивший название Академия дворянства. Король распорядился в зимние месяцы проводить в помещении новой армейской инспекции занятия по географии и искусству фортификации, на которых должны были присутствовать наиболее способные офицеры. В дальнейшем он отобрал двенадцать лучших учеников и включил их в свою свиту, чтобы самому читать им лекции и чтобы они ознакомились с искусством настоящей войны. Хотя такие методы привели к созданию элиты – офицеров Генерального штаба, среди которых были действительно знающие люди, большинство фронтовых офицеров эти преобразования почти не затронули, и выпускников кадетских корпусов было слишком мало, чтобы заполнить все существовавшие вакансии. Общее образование и военная подготовка, как и прежде, зависели от случая. В целом уровень образования офицеров был довольно низкий, и главная тому причина – невозможность получить должную подготовку в сельских районах, откуда набиралась большая часть прусского офицерского корпуса.

Вследствие этого среди прусских офицеров отношение к техническим знаниям было примерно такое же, как у готской знати раннего Средневековья. Так, например, Прокопий Кессарийский в своей «Истории войн римлян с персами, вандалами и готами» пишет, что, когда дочь Теодориха Амаласунта хотела дать своему сыну образование, ее окружение возражало против этого. Умение читать и писать, говорили они, не означает храбрости, ребенок, который привык бояться своего учителя, никогда не станет храбрым воином. Теодорих не посылал готских юношей в школу, но он завоевал великую империю, не умея читать и писать. Подобная замена рационального мышления иррациональным оставалась довольно частым явлением вплоть до второй половины XIX века. Здесь мы имеем дело с фундаментальным вопросом образования, и то, как он решался, всегда зависело от мировоззрения и общих предпочтений. То, какое образование получают офицеры, имеет весьма важное значение и чревато серьезными долгосрочными последствиями.

Помимо принципиальных соображений, существовал целый ряд явлений социального и политического характера, обуславливавших тот факт, что в XVIII и начале XIX века в среде, в которой вращались офицеры-дворяне, любой интерес к книгам и науке считался постыдным. Нет причин не верить фон Марвицу, когда он говорит, что научные книги, а особенно популярные издания и учебники, написанные в духе рационалистического просвещения, которые появляются в огромных количествах, подвергаются нападкам и осмеянию со стороны влиятельных людей, таких как юнкеры и землевладельцы, а в католических областях еще и со стороны священства. Неудивительно, что влиятельные круги или их представители – общественные, политические и религиозные – чувствуют угрозу для своего авторитета и сопротивляются этому из чувства самосохранения, как если бы они столкнулись с революционной силой. Человек, втайне испытывающий подобные страхи, враждебно настроенный по отношению к школам и образованию, мог считать, что его опасения во многом подтверждаются Великой французской революцией, которую подготовили призывы «литераторов». Наступающий век нес с собой революционный дух рационализма, который оставил отпечаток на всей концепции военного образования. Он определил не только тот факт, что теперь государство должно было систематически заниматься образованием офицеров, но и его характер, и направление развития.

Глава 10

Пруссия: Шарнхорст. Экзамены и сопротивление реформе

Эпохальные изобретения ускорили рост производства, расширение торговли и коммуникаций, что привело к еще большему усилению позиций города по отношению к деревне. Уже на ранней стадии было отчетливо видно, что подобная экономическая экспансия (в отличие от культурного подъема) основывалась и могла продолжаться, только лишь опираясь на технические навыки и общее образование. Это привело к тому, что научные знания выросли в глазах общественности. Более того, одновременно с экономическим и политическим развитием шло непрерывное увеличение численности населения, отчасти вызванное экономическим ростом. Поскольку старые классовые барьеры перестали быть препятствием для подъема по социальной лестнице, почти все профессии были заняты штурмом, и поскольку образовательный ценз, необходимый для занятия той или иной должности, постоянно повышался, само образование стало одним из признаков высокого социального положения. Различия в уровне образования все больше заменяли различия в знатности происхождения, и городская буржуазия все больше и больше вытесняла земельную аристократию из социальной и публичной сфер жизни. Происходившая на протяжении всего XIX века борьба за конституцию и германское единство, с параллельными изменениями в национальной экономике, в сущности, занимала только буржуазию, – ее можно описать как форму борьбы буржуазии за освобождение от влияния аристократии и феодализма. Даже состав Франкфуртской ассамблеи, «парламента профессоров», может служить ярким примером характерного для того времени тождества между буржуазией и национализмом. Было бы чудом, если бы дух времени не затронул офицерский корпус в то время, когда даже в Пруссии, как мы убедились, все больше и больше офицеров набиралось из буржуазии. Вопрос социального происхождения офицеров имеет самую непосредственную связь с вопросом их технического образования и подготовки. Первый составляет сердцевину второго.

Основные направления, по которым шла реорганизация, сохранились вплоть до Первой мировой войны, и главным действующим лицом этого процесса в Пруссии был Шарнхорст. Сам он окончил небольшое военное училище из тех, что появились даже за пределами Пруссии после Семилетней войны, и его мировоззрение основывалось не на традициях прусской армии, а на рационализме XVIII века. У него было четкое представление о губительности – с военной точки зрения – тех принципов, которые Пруссия довела до крайности: принадлежность к аристократической крови и презрение к образованию. Он замечал, что при выборе кандидатов на ту или иную офицерскую должность значение имели лишь связи, а не способности или знания, что исключительные способности не делали человека популярным и что многие семьи посылали в армию самых ленивых и бездарных сыновей. В последние годы (1795—1801) своей службы в Ганновере он убедился, что молодые люди, выделявшиеся своими способностями и трудолюбием в артиллерийском училище, оказались также лучшими на поле боя и что пожилые генералы, смотревшие на своих учеников свысока, оказались практически бесполезными. Шарнхорст собственноручно записывал эти выводы и в результате пришел к убеждению, что офицеры должны получать хорошее общее образование, включающее военные науки.

Когда его сделали ответственным за реформу прусской армии, его убеждения заставили его выдвинуть требование, чтобы каждый офицер, вне зависимости от того, в каком роде войск он служит, сдал общеобразовательный экзамен. Этот принцип получил силу закона после выхода королевского указа от 6 августа 1808 года о назначении унтер-офицеров. В то же время соответствующий пункт правил ограничивался или, скорее, разъяснялся следующим замечанием: «Главное требование к хорошему офицеру не знания или технические навыки, но присутствие духа, быстрота восприятия, точность и аккуратность, не говоря уже о подобающем поведении». В этом важном замечании нет ничего неверного, но подтекст и смысл, который оно придает всему остальному, показывает, какие смутные представления о значении образования и воспитания были у ведущих умов того времени. В самом деле, это показывает, что борьба между воспитанием и образованием все еще продолжалась. В то же время именно нелогичность этого замечания определила образовательную программу для прусского офицерства на последующие сто лет.

По вполне понятным причинам освободительные войны были неподходящим временем для реформы офицерского образования и вообще для осуществления какой-либо интеллектуальной программы. Единственное, что имело значение в это трудное время, – это военные действия, в самом непосредственном смысле этого слова, и «бумагомаратели» были мишенью для насмешек. Лишь в последовавшие за тем долгие годы мира образовательная идея смогла снова расправить крылья, и военные училища Шарнхорста постепенно заняли свое место в армейском порядке вещей. Вскоре, однако, стало понятно, что между теорией и практикой по-прежнему лежит огромная пропасть. Проблема заключалась не в том, что не хватало молодых офицеров или кадетов, стремящихся получить требуемое образование, дело заключалось в общей ситуации, сложившейся в то время в Пруссии. Из доклада комиссии под руководством принца Вильгельма, рассматривавшей этот вопрос в 1825 году, мы узнаем, что молодые люди поступали в дивизионные училища, где они должны были обучаться в течение трех лет, в восемнадцать или девятнадцать лет. Но, как показала практика, у них не было почти никаких начальных знаний, а они уже достигли такой стадии в своем умственном и физическом развитии, на которой люди перестают быть восприимчивы к основам технических знаний. Они также больше не придерживались моральных стандартов, необходимых для своего благополучия. В дивизионных училищах проявилась тенденция к пренебрежению как учебой, так и нравственными принципами. Ученики усваивали материал очень медленно и поверхностно, и к тому времени, когда они могли сдать офицерский экзамен, они были уже в таком зрелом возрасте, что это затрудняло всю их дальнейшую карьеру.

Чтобы исправить сложившееся положение, комиссия рекомендовала «уменьшение срока обучения в дивизионных школах с трех лет до одного года и принимать туда лишь тех, кто уже имеет необходимые познания по тем предметам, которым раньше обучали в этих школах. Но, поскольку сыновья небогатых офицеров не могли получить необходимый уровень образования дома, предполагалось, что определенное количество мальчиков будет получать все нужные им знания на более ранней стадии, в гимназиях. Они должны были дать им тот элементарный уровень знаний, который до того времени они получали в дивизионных школах, но слишком поздно и всегда не полностью. Такое учреждение даст им те образовательные преимущества, которые обеспечивают своим детям состоятельные родители, желающие, чтобы их сыновья сделали карьеру в армии. К тому же дивизионные школы перестанут давать невежественному рабочему классу возможность претендовать на высокие армейские должности. Конечно же путь к вершинам военной карьеры не должен быть закрыт или затруднен для всякого, кто постарается с помощью таланта и упорного труда преодолеть препятствия, обусловленные его происхождением. Тем не менее не в интересах армии, чтобы посредственные и необразованные люди за государственный счет достигали уровня, на котором они начинают требовать более высокого вознаграждения еще до того, как научатся приносить больше пользы. Поэтому мы делаем следующее предложение: в каждой провинции в гимназиях нужно выделить несколько сот мест для сыновей нуждающихся офицеров, где они могли бы обучаться в течение четырех лет, начиная с тринадцатилетнего возраста, и, если их родители живут далеко, им должны быть предоставлены стол и кров, а также они должны быть обеспечены форменной одеждой».

Как видно из доклада, взгляды, принятые среди правящих классов в 1825 году, существенно отличались от тех, что господствовали во времена Шарнхорста и Бойена. Какой резкий откат назад демонстрирует нам этот отрывок! В нем не найдется и строчки, которая не дышала бы плохо скрываемым отвращением к «соревнованию» с «невежественным рабочим классом», желающим вступить в государственные дивизионные школы. «Посредственным и необразованным людям» должно быть указано на их место, хотя бы только в отношении «нежелательных» кандидатов на офицерские должности. Для «правильного» контингента (что означает сыновей из дворянских семей старой Пруссии) нужно расстелить ковровые дорожки, хотя, по общему признанию, их тоже следует признать «посредственностями». Здесь вопрос набора офицеров был тесно связан с вопросом об образовании. Однако предложение о предоставлении стипендий провалилось, натолкнувшись на противодействие министерства образования, а также в связи с нехваткой средств.

Но второй тип дивизионных школ закрыли в 1828 году, и тогда поместное дворянство и офицеры стали все громче жаловаться на то, как трудно им стало давать сыновьям образование. Положение существенно изменилось с тех пор, когда Фридрих-Вильгельм I вынужден был чуть ли не силой отправлять сыновей сельских дворян в кадетские школы. У этих людей теперь был влиятельный представитель в лице генерала фон Рюделя-Клейста, который поддерживал их требование, чтобы государство позаботилось о подготовке их сыновей к экзамену на звание унтер-офицера. К этому времени (1835) Бойен давно уже перестал быть военным министром, но кронпринц (впоследствии Фридрих-Вильгельм IV) очень его уважал и интересовался его мнением. Как и другие военные, Бойен резко возражал против требований юнкерства. Государство, заметил он, содержит армию за счет налогов, которые платят все граждане, и это обязывает все классы служить в ее рядах, поэтому нельзя позволить какому-либо одному классу присваивать себе единоличное право на все офицерские должности, а следует принимать наиболее способных. Кроме чисто военных познаний, офицер, если он не хочет лишиться уважения других классов, должен обладать таким уровнем образования, который соответствовал бы требованиям времени.

Под этим Бойен понимал так называемое «общее образование», и буквально на следующий год этот принцип был впервые воплощен в учебном плане для прусских офицеров.

В конце концов новый и типично буржуазный идеал общего образования был безоговорочно принят и нашел свое выражение в приказе Фридриха-Вильгельма IV от 14 февраля 1844 года о наборе офицеров в действующую армию в мирное время и об организации кадетского корпуса. Во вступительной части указа (основные положения которой были воспроизведены почти без изменений в 1861 году) открыто говорится, что «наблюдавшийся в последнее время в нашем обществе рост уровня профессионального и общего образования делает необходимым, чтобы офицеры, наравне с остальными членами общества, получали хорошую подготовку и сдавали экзамены такой степени сложности, какая позволила бы им сохранить уважение, которым они в настоящее время пользуются, и, если понадобится, легко сменить профессию». Вся формулировка этого заявления о намерениях выдает нежелание, неприязнь и ощущение форс-мажора, который чувствовался, когда армейский мир или, по крайней мере, язык военных приказов вынужден был признать образовательный идеал буржуазных «конкурентов». Как сказал один из наиболее авторитетных авторов того времени: «Офицерский корпус воспользовался интеллектуальными достижениями своего времени, но относился к ним с недоверием. Он научился извлекать из них практическую пользу, но не усвоил стоявших за ними идей».

Такое отношение преобладало среди офицеров прусской армии в течение долгого времени, и его типичным примером может служить принц Прусский, ставший впоследствии императором Вильгельмом I. Столкнувшись с «постоянно растущими стандартами общего образования», он заявил, что полностью согласен с повышением технической сложности экзаменов для кандидатов на офицерские должности. «Но как, – вопрошал он, – могут сыновья нуждающихся дворян и бедных офицеров получить требуемое образование? Где они найдут деньги, чтобы дать своим детям хотя бы среднее образование? Подобные семьи живут в сельской местности или в маленьких городках. Там можно получить лишь такое образование, какое ранее было необходимым условием для поступления на службу, после чего они получали дальнейшее образование и постигали основы военной профессии, обучаясь до семнадцатилетнего возраста в дивизионных школах. Но теперь все поменялось. Помня о том, что подобные семьи тесно связаны с прусской армией и являются хранителями ее духа, который привел к победам во многих сражениях, я полагаю, мы не можем лишать их средств к существованию и подвергать опасности их будущее. Если мы это сделаем, наша армия может приобрести совершенно иной характер». В связи с этим принц призывал увеличить бюджет кадетских училищ и выделить для сыновей офицеров бесплатные места в гимназиях, как уже предлагалось ранее. Как мы знаем, это последнее предложение не было принято, но система кадетских училищ постоянно расширялась, и большую часть учащихся составляли сыновья нуждающихся дворян и офицеров.

Многие, в том числе и главный инспектор военного образования и подготовки генерал фон Лук, призывали установить образовательный уровень, необходимый для приема, таким же, как в университет. Однако это предложение было отвергнуто, как и правило, согласно которому будущие офицеры должны были либо иметь свидетельство о получении среднего образования в гимназии, либо подтвердить свои знания на экзамене для младших офицеров перед поступлением в армию. Дальнейшее образование носило чисто профессиональный и технический характер, и в связи с этим дивизионные школы были преобразованы в подготовительные курсы для офицерских экзаменов, т. е. стали военными училищами, и такое положение сохранялось вплоть до Первой мировой войны.

Существование военных училищ, равно как и кадетских школ, подверглось опасности лишь однажды: в 1848 году Национальная ассамблея во Франкфурте приняла закон об оборонной политике Германии. В статье 62 этого закона говорилось: «Все специализированные военные учебные заведения должны быть закрыты», а статья 66 гласила: «Для целей высшего военного образования в нескольких университетах должны быть созданы кафедры военной подготовки. Условия, на которых офицерам, проходящим службу в армии, будет позволено посещать эти университеты, будут изложены в специальном постановлении». Данный закон – пример образа мыслей, уже описанного в первой части книги в связи с прусской военной реформой.

Было очевидно, что правящие военные и аристократические классы, представленные принцем Прусским, сразу же отвергнут эти предложения, но интересны основания, на которые они при этом ссылались. В опубликованных «Рассуждениях о законе» мы, среди прочего, читаем: «Обязанности офицеров обременительны. Чтобы исполнять их должным образом, офицер должен поступать на службу либо по зову сердца, либо готовиться к этому с детства. Поэтому представляется крайне важным существование таких учебных учреждений, откуда будут выходить кандидаты, которые с самого раннего возраста привыкли к строгой дисциплине, порядку, умеренности и подчинению, поскольку этим правилам они должны будут подчиняться всю жизнь, если хотят подавать пример своим подчиненным и служить поддержкой для собратьев офицеров из ополчения».

Изложив эти основные возражения, автор «Рассуждений…» перечисляет трудности, связанные с созданием кафедр военной подготовки при университетах. Науку ведения войны, говорится далее в этом документе, могут успешно преподавать лишь те, у кого есть опыт военных действий, но, даже если лекции в университетах будут читать офицеры, этого будет недостаточно, поскольку они не смогут проверить, насколько хорошо их слушатели усвоили материал. Последнее возражение было, разумеется, слабым. Даже в отношении студентов нельзя быть уверенным в эффективности академических лекций. Это можно проверить только при работе в группах, на семинарах и, в конце концов, на экзаменах. Более существенными можно считать возражения, основанные на принципах, изложенных выше, но по этим вопросам не было никакой возможности достичь соглашения. Тут речь шла о столкновении разных мировоззрений.

Закон об обороне умер вместе с франкфуртским парламентом, и старые соглашения в основном остались в силе. Но в том, что касалось экзаменов, события 1848 года принесли по крайней мере временное облегчение кандидатам на звание офицеров, поскольку король счел, что «в настоящих обстоятельствах унтер-офицеры, которые хорошо себя зарекомендовали перед лицом противника, будут производиться в офицеры без учета срока их пребывания на своей должности и без последующих экзаменов». Не удалось установить, в какой мере использовалась эта возможность освобождения от экзаменов – в дальнейшем такое было возможно лишь в военное время, – но приказ, последовавший вскоре после этого (19 сентября 1848 года), устанавливал общие требования для допуска к экзаменам на офицерские и унтер-офицерские должности, и освобождение от экзаменов применялось только как награда «за героический поступок перед лицом врага». «Настоящие обстоятельства» больше не упоминались.

Несмотря на экзамены для офицеров, теоретически каждый был волен сам решать, хочет ли он получить необходимые знания в военных училищах или в каком-либо другом месте. Только в 1859 году королевский приказ сделал обучение в военных училищах необходимым условием; в то же время открылись еще несколько таких учебных заведений в Потсдаме, Нейсе и Эрфурте. Тем не менее на следующий же год от этих разумных стандартов офицерского образования пришлось отказаться. В связи с реорганизацией армии возникла такая острая потребность в офицерах, что множество унтер-офицеров и офицеры ополчения, которые должны были сдавать предписанные экзамены, вынуждены были сразу же становиться в строй. С другой стороны, лишь малая часть надежд, выраженных в приказе принца-регента от 6 февраля 1860 года, могла осуществиться на практике после введения экзаменов, поскольку у офицеров, которые должны были за этим следить, у самих имелись пробелы в технической и профессиональной подготовке. В большинстве случаев это оставалось благими пожеланиями, а перевод большого количества офицеров ополчения в действующую армию вызывал у принца-регента и его советников опасения как в социальном, так и в политическом плане. «Преданность выбранной профессии, пригодность к несению службы и служебное рвение, чувство чести и уважение к званию офицера, восприятие духовных ценностей, которые всегда отличали прусский офицерский корпус», – вот те качества, которых требовал принц Фридрих-Карл, но ими не всегда обладали «новые люди» из ополчения. В связи с этим, как только в действующей армии появилось достаточное количество офицеров, действие чрезвычайных указов от 6 февраля 1860 года было приостановлено, но только в отношении офицеров ополчения.

Глава 11

Германия: консерваторы занимают оборону

Чрезвычайные приказы от 6 февраля 1860 года, кроме тех пунктов, которые касались офицеров ополчения, оставались в силе еще много лет, и вокруг них и вокруг поднятой ими проблемы развернулась отчаянная борьба, которую с одной стороны возглавлял военный кабинет Мантейфеля, а с другой – военное министерство, которым руководил Роон. Поначалу принц-регент склонялся к тому, чтобы принять сторону Роона, активной поддержке которого он был обязан успехом своей реорганизации. Но Мантейфель умело привлек на свою сторону группу боевых генералов, разделявших его точку зрения, и вскоре ему удалось изменить курс принца-регента. Необходимо более детально рассмотреть эту историю, поскольку борьба (с социологической точки зрения это было противостояние либерального и феодального миров) касалась решения вопроса о структуре прусского офицерского корпуса.

Обязательное посещение военных училищ было важно, но еще важнее было одновременное ужесточение требований экзаменов на получение офицерского звания. Это делалось для того, чтобы у молодых людей, не получивших должного образования, не возникало желания являться на эти экзамены. В приказе от 31 октября 1861 года ставилось условие, что кандидаты должны предъявить сертификат о среднем образовании. Более того, кандидаты не допускались к экзаменам, если по немецкому языку они имели отметку «неудовлетворительно», или не было никакой отметки вообще. Последнее требование может вызвать у нас улыбку, но в то время это было настоящее новаторство. Известно, что лишь за одно поколение до того такие знаменитые прусские генералы, как старый Врангель, или маршал Блюхер, или даже сам Шарнхорст не знали с точностью, как пользоваться дательным и винительным падежами. Многое еще оставляло желать лучшего даже во второй половине века, по крайней мере среди старшего поколения офицеров. По этому поводу Ханс Дельбрюк рассказывает интересную историю. В 1879 году его ученик, юный принц, собирался поступить в кадетский корпус, и, когда Дельбрюк обсуждал этот вопрос с главой военного образования, последний, кавалерийский генерал, заверил его, что придает «много значения грамматике», но сам сделал в этой фразе грамматическую ошибку. Приказ от 31 октября 1861 года, возможно, появился слишком поздно, чтобы повлиять на знание генералом грамматики, но у него хватало здравого смысла, чтобы руководствоваться этим приказом при исполнении своих обязанностей – по крайней мере, теоретически.

Приказ сразу же вызвал бурю негодования среди потерпевших неудачу «заинтересованных сторон», а также среди тех, кто по-прежнему был твердо намерен любой ценой сохранить «однородность» (подразумевая под этим «элитарность») прусского офицерского корпуса, пусть даже и за счет умения правильно говорить по-немецки. Политическое соперничество и социальная обида, столь типичные для середины столетия, разгорелись с новой силой и с такой неприкрытой злобой, которая до тех пор не проявлялась. На этот раз, надо заметить, инстинкт не подвел «заинтересованные стороны». Они боялись лишиться своих исторических привилегий, опасаясь, что с введением более высоких образовательных стандартов сыновья банкиров, «составивших себе состояния», займут их места в гвардейском корпусе – личной охране короля. Другими словами, они предвидели, что прусский офицерский корпус станет буржуазным. В главе военного кабинета Мантейфеле, наиболее последовательном и влиятельном защитнике их требований, они видели свою последнюю надежду, и к нему они обратились с воззванием (подписи, увы, утеряны), содержавшим шесть лапидарных вопросов, которое заканчивалось почти угрозой (см. приложение 5).

Следующим шагом Мантейфеля (мы не знаем, был ли он следствием этого имперского воззвания или нет, поскольку нам неизвестна дата его написания) стало обращение к военному министру с длинным меморандумом, имевшее место 25 ноября 1861 года. Ссылаясь на собственный опыт, Мантейфель объяснял, почему он принципиально возражает против нового приказа, хотя в данном случае делал это более сдержанно, чем обычно. Но, честно говоря, весь документ в целом есть не что иное, как грустное, безропотное прощание с рушащейся традицией, в соответствии с которой основу офицерского корпуса составляло старое прусское дворянство. Ужесточение экзаменационных требований уже привело к тому, что мекленбургское дворянство оказалось за бортом, а теперь подошла очередь старой прусской аристократии. Мантейфель не мог больше выносить это буржуазное поклонение книжной премудрости. Он никак не мог понять, что все это – прямое следствие шагов, предпринятых им для повышения образовательного уровня офицеров в 1836 и в 1844 годах, когда Фридрих-Вильгельм IV, чьи взгляды он разделял, счел, что для поддержания социального престижа офицерства необходимо, чтобы офицеры были столь же образованны, как и представители буржуазных профессий. Тогда эти шаги не обязывали ни к чему, кроме пустых слов, и казалось, что основание старого прусского офицерского корпуса несокрушимо. Однако теперь уже было невозможно отделаться от духов, вызванных для умиротворения реформистского пыла 1808 года.

Предупреждения Мантейфеля не могли не произвести должного воздействия на короля. Они «схватили его за темляк», как поступил однажды Бисмарк с императором. Двумя неделями позже, всего через шесть недель после выхода указа, король обратил внимание командиров полков на параграф в приказе своего отца от 6 августа 1808 года, в котором говорилось, что хорошему офицеру необходимы определенные нравственные качества, а также знания и «образованность». Однако Мантейфелю этого было недостаточно. Употребив все свое влияние, он получил гарантию, что ненавистные сертификаты начнут требовать лишь с 1 января 1863 года. 18 апреля 1862 года он послал королю меморандум (приложение 7), в котором иногда допускал весьма откровенные высказывания. В этом послании он говорит, что при отборе кандидатов на сдачу экзамена на звание офицера нужно не только требовать обязательного наличия сертификата об окончании военного училища, но и обращать на служебное рвение и здравомыслие не меньше внимания, чем на глубокое знание технических дисциплин.

Конечно же мы должны помнить, что в период, предшествовавший указу от 8 марта 1883 года, глава военного кабинета формально не был независим от военного министра, ибо был его подчиненным. Это объясняет, почему Мантейфель в своем сопроводительном письме просил фон Роона «не переносить на меморандум предвзятое мнение, которое, увы, сложилось у Вас обо мне, что я выступаю против военных училищ и технического образования, но прочесть все от начала до конца прежде, чем Вы приступите к правке». Снова и снова пытается он заверить, что его цель – всего лишь сделать так, чтобы в течение «следующих нескольких лет» в дополнение к предусмотренной законом образовательной лестнице существовал «другой путь» попадания на офицерские должности. Но он явно противоречит сам себе, добавляя, что даст возможность застраховаться в будущем от существующей тенденции использования унтер-офицеров для заполнения вакансий. Последнее, несомненно, преувеличение, вставленное, вероятно, для того, чтобы произвести впечатление на короля. Это правда, что в Баварии после революционного 1848 года не менее 250 унтер-офицеров было произведено в офицеры, но Пруссия не последовала ее примеру, и такая практика никак не заслуживала звания «существующей тенденции», даже если такое время от времени и случалось. И конечно, фраза Мантейфеля «лишь в течение следующих нескольких лет» была просто попыткой задобрить фон Роона.

По крайней мере, Вильгельм I понял Мантейфеля правильно, и по существу все его предложения были приняты. Указ от 23 апреля 1862 года перенес на 1 октября 1865 года дату, начиная с которой нельзя будет получить допуск на экзамен на получение офицерского звания без предъявления сертификата о среднем образовании, и далее объявлял, уже без указания каких-либо сроков, что особое служебное рвение и рекомендации достаточного количества офицеров могут полностью компенсировать отсутствие специального образования. Король, таким образом, уступал искусной демонстрации решимости и возлагал ответственность за набор новых офицеров на коллективное суждение офицерского корпуса. Но при этом он не покончил с двойственностью, которая постоянно сопутствовала вопросу об образовании начиная с 1808 года, и сохранил это положение вплоть до начала Первой мировой войны и даже позднее. По сравнению с предыдущим этот указ являлся еще большей уступкой определенным настроениям в рядах офицерского корпуса, чреватой серьезными последствиями.

Этот комплекс феодальных и провинциальных переживаний образовывал одно из многих направлений шедшей уже столетие «переоценки ценностей» – поскольку тут речь шла именно об этом. Разобраться в сути тех событий мы можем благодаря тому, что меморандум Мантейфеля был выслан для ознакомления трем генералам. Ответ одного из них (чье имя установить, к сожалению, невозможно, поскольку нет подписи или сопроводительного письма) говорит не о широте ума, но о глубоких чувствах и особенно о страстной ненависти к школам. Неизвестного критика – несомненно, это один из наиболее уважаемых генералов – больше всего раздражает положение меморандума, что кандидаты обязаны демонстрировать свой уровень образования до экзаменов, а не на самих экзаменах, как это было раньше, т. е. для того, чтобы им позволили сдавать экзамены, они должны принести сертификаты об окончании школы. Раньше, как он справедливо указывает, решение о допуске к экзаменам было всецело в руках экзаменационной комиссии, которая могла принимать во внимание не только соображения академической успеваемости; теперь же это решение принимается исключительно директорами школ. Он вообще не уверен в их объективности: они очень часто испытывают вражду или предвзятость по отношению к представителям лучших классов (под ними он понимал поместное дворянство и, вероятно, также офицеров), они также заражены деструктивным духом времени, и в придачу большинство из них – рационалисты.

Таким образом, генерал назвал вещи своими именами. Прямо и откровенно он сказал то, что остальные думали или, по крайней мере, смутно чувствовали, как, например: «К черту культуру и все ее произведения». Уроки обычного домашнего учителя, которыми ограничивалось образование сыновей поместного дворянства и офицерства до шестнадцатилетнего возраста, конечно, признавал он, грешат предвзятостью и не обеспечивают того объема знаний, которые дает публичная школа, но они все же предпочтительней, поскольку заключают в себе все физические и моральные преимущества воспитания в «приличной» семье. Но сопротивление было бесполезно: нельзя было противостоять тенденции к увеличению влияния города, интеллектуализма и единообразия на всю сферу образования, не говоря уже о влиянии буржуазии на общественную жизнь. Следуя правилам, установленным предыдущими королями, Вильгельм I платил дань духу своего времени, но никогда не выпускал этот дух на свободу. Но тем не менее, поскольку трудно было удовлетворить увеличившиеся потребности в офицерах только за счет социально «желательных» классов (насколько позволяла их численность), то дата, начиная с которой аттестат о среднем образовании становился необходимым условием допуска на офицерский экзамен, снова была перенесена, на этот раз на 1 октября 1865 года.

С другой стороны, год от года шло увеличение количества тех, кто приходил на экзамен недостаточно подготовленным. Сведения об экзаменах за два месяца 1868 года показывают, что из 111 претендентов 69 не имели среднего образования: либо они получили только начальное, либо вообще не посещали школу. Из этих 69 только 22 человека успешно сдали экзамен, а все, кто учился дома, получили отметку «неудовлетворительно». «Необходимо помнить, – говорится в документах по этому вопросу, – что все упомянутые выше кандидаты, которые не сдали экзамен, будут сдавать его снова, после определенного периода, во время которого они будут заниматься с репетиторами, и естественно было бы отнестись к ним с особой снисходительностью. Нельзя отрицать, что количество офицеров, не получивших формального образования, неизбежно будет расти, и это становится поводом для беспокойства». Ситуацию в определенной степени смягчал тот факт, что все большее количество молодых людей с аттестатами о среднем образовании вступали в это время в армию в качестве добровольцев без жалованья. Тем не менее соответствующий отдел военного министерства рассматривал «неоднородность образовательного уровня офицеров» как значительную проблему.

Это привело к тому (как было заявлено в 1870 году), что отдельные командиры, «принимая кандидатов на офицерские должности, придавали больше значения глубине технических знаний, чем происхождению кандидатов и воспитанию, которое они получили дома. В результате снизилось качество офицерского корпуса и возникла потребность ввести в него для укрепления другие элементы». Это, разумеется, были те элементы, из которых «наш славный офицерский корпус состоял в былые времена, но которые, увы, стали очень редкими в списках его состава сейчас. В такой ситуации военный кабинет считает своей насущной задачей поддержание прежнего порядка в этом отношении». Разумеется, поддержанию социального состава придается гораздо большее значение, чем прекращению практики «чрезвычайного приема», которая все еще оставалась в силе.

На самом деле военное министерство обращалось к военному кабинету за поддержкой своих намерений покончить с этими «чрезвычайными мерами», но не встретило там понимания. Министерство, тем не менее, попыталось обосновать свои предложения, ссылаясь на доклад военной экзаменационной комиссии за 1869 год. Для этой цели министерство подсчитало соотношение между «старым прусским контингентом» и всеми остальными офицерами и привело статистические данные, отражающие разницу в техническом образовании офицерского корпуса в целом и дворянства в частности. Эти таблицы были частично приведены в первой части книги. Суть противоречий между военным кабинетом и военным министерством относительно плохих и все более ухудшающихся результатов унтер-офицерских экзаменов (призванных подтвердить наличие общеобразовательной основы для дальнейшей профессиональной подготовки) заключалась в том, что кабинет относил это за счет чрезмерно высоких технических требований, принятых после 1844 года, в то время как руководители министерства придерживались совершенно противоположных взглядов и жаловались на излишнюю простоту тестов.

Тем не менее рекомендации экспертов военного министерства не убедили военный кабинет, руководствовавшийся в своих суждениях преимущественно политическими соображениями. Несколько дней спустя, 28 марта, рекомендации министерства были окончательно отклонены, и это решение существенно замедлило все последующее развитие в области образования вплоть до Первой мировой войны. Требование обязательного наличия сертификата о среднем образовании в конце концов вступило в силу, но оно не имело заметного практического значения, поскольку можно было обратиться напрямую к императору с просьбой об освобождении от этого требования – как часто и происходило на протяжении многих лет – и добиться желаемого. Например, в 1883/84 учебном году освобождение было даровано 118 ученикам прусских военных школ, и явно недостаточный объем знаний, получаемый ими от «репетиторов», заставил инспектора военных школ обратиться к императору с эмоциональной жалобой, в которой среди прочего указывалось, что «к сожалению, значительная часть из них носит имена, которые уже много поколений традиционно встречаются среди прусского офицерского корпуса». Очевидно, что военный кабинет, отвечавший за выдачу подобных освобождений, по-прежнему придерживался таких же принципов, которые он отстаивал в 1869—1870 годах, когда ему удалось добиться их принятия.

Тем не менее было бы ошибкой делать из этих различий во взглядах на формальное техническое образование вывод, что между военным кабинетом и компетентными отделами министерства существовали противоречия или что были сомнения относительно целей офицерского образования. В уже упоминавшейся жалобе инспектор военных школ заявлял в почти истеричном тоне, что кандидаты «не должны допускаться в благородное сообщество офицеров, пока они не докажут, что их мысли и чувства полностью соответствуют принятым там стандартам». В данном случае скрытый смысл был выражен эмоционально, но генеральный инспектор военной подготовки и образования изложил те же мысли в систематизированном виде в своем циркуляре от 23 ноября 1890 года: «Тема: цели проведения ускоренных курсов в военных школах». Каждым своим словом автор этого циркуляра настаивает на том, чтобы первоочередной задачей ставилось воспитание людей, которые станут хорошими товарищами офицерам и военными руководителям, а вовсе не высокий уровень технических знаний. Совершенно открыто провозглашалось – не только по отношению к этим укороченным курсам, но и по отношению к образованию вообще, – что военные школы не академии, и здесь главное не наука, а поистине трудная задача ознакомления молодых людей с основными военными принципами и, так сказать, с профессиональными хитростями, выпуск хороших учеников, из которых со временем и опытом вырастут настоящие профессионалы.

Яснее, чем этими словами, принцип инстинктивных, нерациональных действий не выразить. Однако следующая формулировка, к которой часто прибегали на практике, заводит нас еще дальше: «Случайный провал в памяти или даже серьезный просчет можно простить, но отсутствие здравого смысла – самая непростительная ошибка. Лень и нерадивость – худшие грехи, чем нечаянные ошибки». Последнее может в некоторых случаях быть серьезным преувеличением, но очевидно, что существенное предпочтение отдавалось факторам воли и воспитания в сочетании с чисто профессиональной подготовкой. По сравнению с этими качествами развитию технических способностей отводилась подчиненная роль, даже если им и уделялось внимание при условии, что они служат профессиональным военным потребностям или отвечают необходимости поддерживать образовательный стандарт на одном уровне с гражданскими профессиями.

В подобных обстоятельствах Пруссия также столкнулась с периодически возникавшим вопросом: требовать ли от будущих офицеров наличия сертификата не только о среднем, но и о высшем образовании? Но, как мы уже видели, множество исключений делалось даже для сертификатов о среднем образовании, как же можно было требовать сертификат более высокого уровня? Тогда исключения сделались бы правилами. Некоторые командиры полков были настолько строги в вопросе уровня технического образования, что требовали сертификат об окончании школы даже у добровольцев, желавших поступить в их полк. Император Вильгельм II выразил недовольство подобной практикой в указе кабинета от 29 марта 1890 года, который уже упоминался, но количество будущих офицеров с сертификатами об образовании продолжало расти, и не в последнюю очередь за счет того, что они рассчитывали получить за счет этого преимущества в окончательном назначении. С 1880 по 1912 год их доля возросла с одной трети до двух третей.

В таблице приводятся данные об унтер-офицерах, набранных в армии Пруссии, Саксонии и Вюртемберга. По сравнению с почти непрерывным ростом количества обладателей сертификатов о высшем образовании, вызывает удивление, насколько много будущих офицеров по-прежнему, вплоть до 1900 года, освобождалось от необходимости представить аттестат о среднем образовании, хотя эти молодые люди в большинстве своем занимались с «репетиторами». Конечно, при старом императоре терпимость к отсутствию соответствующего образования должна была способствовать главным образом интересам старого прусского дворянства, но из документов, относящихся к временам его внука, видно, что она объяснялась исключительно нехваткой офицеров. Последняя была вызвана дальнейшим увеличением армии, и этим объяснялся его указ от 13 ноября 1890 года. Экзаменационные требования, говорилось в нем, не должны быть излишне строгими, и подходящие кандидатуры могут быть зачислены и без аттестата о среднем образовании, если на то будет повеление короля. Подробные правила о зачислении без аттестата никогда не были опубликованы, но фон Ханке, глава военного кабинета, заметил в официальном документе, что, «хотя этого нельзя признавать открыто, к экзаменам следует относиться как к чистой формальности: самое главное поскорее надеть на них форму!».

К 1899 году нехватка офицеров уменьшилась. Только тогда император обратил внимание на жалобы экзаменаторов, отмечавших «очень поверхностные знания, продемонстрированные кандидатами, которые обучались в подготовительных учреждениях» (т. е. у «репетиторов»). В результате он выразил пожелание, чтобы начиная с весны 1900 года уменьшалось количество молодых людей, получивших должности унтер-офицеров без предъявления аттестата о среднем образовании. Процент освобождения от экзаменов после этого существенно снизился, но в период между 1901 и 1912 годами более тысячи человек было допущено к экзаменам на получение должностей пехотных унтер-офицеров без представления аттестата. В кавалерии и артиллерии к этому вопросу подходили значительно более серьезно, поскольку количество желающих быть зачисленными в эти рода войск, несмотря на связанные с этим расходы, было вполне удовлетворительным. Но относительно пехоты военный кабинет рассудил, что некоторые послабления в вопросе освобождения от необходимости представлять аттестат (который в любом случае имел мало ценности как свидетельство высокого уровня общего образования) дадут возможность набирать пополнение. По тем же причинам ничего не предпринималось для того, чтобы повысить уровень образовательных учреждений, занимавшихся подготовкой к экзаменам, хотя качество обучения в них оставляло желать лучшего, и даже военный кабинет признал, что те, кто ими владеет, думают лишь о сохранении своих высоких доходов.

У военного кабинета были основания не признавать аттестат о среднем образовании единственным критерием наличия технического образования. Но нельзя отрицать, что, если бы молодым людям пришлось соответствовать хотя бы этому минимальному требованию, они прикладывали бы гораздо больше усилий для закладки фундамента общего образования, расширения своего кругозора и самосовершенствования в целом. Но в сложившейся ситуации они могли жить вполне счастливо, сознавая, что в любом случае они прекрасно без этого обойдутся. Этим объясняется тот факт, что, по сравнению с другими странами, общий уровень образования прусского офицерства оценивался весьма низко как на родине, так и за рубежом. Для офицеров военно-морского флота морской кабинет добился, чтобы начиная с 1909 года аттестат о среднем образовании был обязательным, а позднее этот же критерий был принят генеральным инспектором военной подготовки и образования.

И все же если стремиться к исторической объективности, то подобный взгляд на проблему, хотя в определенных случаях и оправданный, следует признать предвзятым. Не следует упускать из виду, что образовательный уровень среднего прусского офицера нельзя оценивать по тому, как он успевал в школе, до того как поступить на службу. Интеллектуальный уровень полковых офицеров сильно зависел от личности и общей культуры командующего и еще больше от уровня, принятого в обществе в том месте, где был расквартирован полк. Столица, вроде Берлина, или университетский город, такой как Кенигсберг или Геттинген, могли предоставить гораздо больше стимулов и возможностей для офицеров – а таких было немало, – наделенных живым умом и стремящихся повысить свой интеллектуальный уровень, чем сонный деревенский городок, даже если он являлся столицей какого-нибудь княжества. Так было в XVIII и начале XX века, мы можем судить об этом по первым годам ганноверской службы Шарнхорста и по лекциям, которые Кант читал в Кенигсберге. Мольтке также пишет о том, как он, работая в инспекторской службе в Берлине, посещал не только лекции по французской литературе и современной истории в университете, но даже курс, посвященный Гете, который в то время был еще жив. И Мольтке не был чудаком: он с гордостью пишет, что по меньшей мере треть аудитории составляли военные и что английскому языку обучалось больше офицеров, чем студентов. Он также выучил пятый иностранный язык – русский. И в 50-х годах, как мы знаем, большую часть тех, кто посещал лекции Шталя по конституционной и парламентской истории, составляли офицеры в форме. Во время службы в Берлине, на которое пришелся период его наивысшего творческого подъема, Шарнхорст вместе с несколькими молодыми офицерами и двумя гражданскими профессорами основал «Военное общество», и под его руководством оно быстро получило широкое признание. Секрет этого успеха заключался не только в способности Шарнхорста увлекать за собой аудиторию (как писал его ученик Клаузевиц, в действительности он говорил довольно монотонно и совершенно неэмоционально), но частично в увлекательном, небанальном содержании его лекций, а частично в восприимчивом сознании способных молодых офицеров, которые составляли его аудиторию.

Такие качества были нередки среди офицеров по всей стране. Даже Гете проводил много времени в обществе офицеров, участвовавших в войнах за освобождение, а кроме того, выходили военные журналы, предъявлявшие своим читателям высокие интеллектуальные требования. Во время военного, политического и социального возбуждения общества факт их регулярного выхода свидетельствовал о том, что у них был большой тираж и что среди их подписчиков были даже офицеры на действительной службе. Затем появились «Военный еженедельник» и «Тактика», которые продолжали выходить вплоть до Первой мировой войны. Но помимо этого даже во времена империи было бесчисленное множество офицеров, которые не могли прожить без ящика с книгами даже во время учений. Это были не только офицеры Генерального штаба, которые со времен Мольтке служили воплощением понятия «образованный офицер». Появление таких людей было не только результатом прилежания и упорного труда, но и влияния интеллектуального климата в Генеральном штабе, где почти каждый имел высокий уровнь общей культуры.

В принципе, конечно, глава Генерального штабы был на стороне военного министерства в его войне с военным кабинетом. Этот офицер также считал «настоятельно необходимым» обеспечить кандидатам на звание офицера хорошее подготовительное образование и часто указывал на опасность отстать от остальных армий. «Но, – добавлял он в меморандуме от 2 ноября 1911 года, – я бы не хотел выделять лишь интеллектуальное образование, оно должно идти рука об руку с формированием характера и мировоззрения». В этих нескольких словах вся суть его расхождений с военным кабинетом. Двумя годами раньше его глава писал (см. приложение 10): «Разумеется, желательно, чтобы новое пополнение офицеров было как можно более высокообразованным, но при нынешних условиях мы вынуждены признать, что нельзя требовать более высоких стандартов. На мой взгляд, эта беда невелика, поскольку моральные качества пополнения по-прежнему высоки». Короче говоря, барон фон Линкер при подготовке офицеров отдавал предпочтение душевным качествам, а не интеллекту. В его понимании интеллектуальное развитие было лишь ступенью к желаемому результату, в то время как более молодой Мольтке хотел видеть гармоничное развитие интеллекта и характера. В Пруссии борьба между этими двумя точками зрения шла в разных формах с 1808 года, и в конце концов в целом победила концепция гармоничного сочетания ума и характера.

Во время Первой мировой войны эти принципиальные вопросы выглядели достаточно академичными, поскольку кадровое офицерство все в большей степени занимали непосредственные военные надобности. Возникла хроническая нехватка офицеров, и в довершение того общество и рядовой состав начали настаивать на том, что офицеры должны быть старше и опытней. Чтобы удовлетворить эти два требования, видные генералы, такие как Эйнем фон Марвиц, предложили распространить право на ускоренное повышение по службе на претендентов более низкого уровня. Идея заключалась в том, что с точки зрения практических потребностей войны было бы лучше, если бы командование ротами поручали не совсем юным младшим офицерам, а более зрелым людям, пусть даже не соответствующим обычному уровню мирного времени и не обладающим аттестатами об окончании школы. Более того, в подобной ситуации они указывали на высшее руководство общественных организаций и промышленных предприятий, считая, что эти люди обладают качествами лидеров и умеют командовать людьми. Тщетные шаги в этом направлении были предприняты военным министерством в конце октября 1918 года, но кроме этого минимальный уровень образования по-прежнему был необходим для получения звания офицера. Исключения делались лишь для тех, кто отличился в бою, и даже при таком условии количество исключений было ничтожным. Тот факт, что предложение о реформе поступило из консервативных, а не социалистических кругов, не имел значения: военное министерство игнорировало его до последней возможности. А что касается военного кабинета, он никогда не считал, что офицеры должны быть более образованными, и нисколько не беспокоился о том, что теперь уровень их образования опустится еще ниже.

Глава 12

Бавария и Саксония

В Баварии не было военного кабинета отдельного от министерства обороны, и дворянство, особенно поместное, было гораздо меньше представлено в баварском офицерском корпусе, чем в прусском. Не считая местных особенностей, это, несомненно, было главной причиной того, что образование баварских офицеров развивалось совсем в другом русле. С конца Тридцатилетней войны и до начала XVIII века между Баварией и Пруссией не было практически никаких отличий. В обоих государствах можно было встретить офицеров, получивших классическое гуманитарное образование и не умеющих читать и писать. В то время им не нужны были никакие конкретные технические знания, и их военные навыки либо были получены собственным опытом, либо переданы им старшими офицерами, прошедшими подготовку в иностранных армиях. Образовательный и социальный уровни были очень тесно связаны, поскольку второй определял, сколько внимания в данной семье уделялось первому. Но даже среди мелкого дворянства, высокопоставленных государственных служащих и буржуазии в начале XVIII века образовательные требования были не слишком велики. В этом отношении, соответственно, во второй половине века не имело большого значения, состоял ли офицерский корпус целиком и полностью из дворян, как это было в Пруссии, или, как в случае с Баварией, в значительной степени из сыновей образованных чиновников и буржуазии, или даже сыновей ремесленников.

Баварский кадетский корпус, созданный в 1756 году по модели Берлинского после визита генерала фон Мейндреса, не оказал серьезного влияния на общий уровень претендентов на офицерские должности, и только в 1805 году в ходе генеральных преобразований, проведенных Монтжеласом в баварском государстве, он был преобразован в образовательное учреждение исключительно для офицеров. Главная роль в этих преобразованиях принадлежала полковнику барону фон Вернеку. Его основным принципом было следующее: «Ученики должны как можно раньше усвоить понятия, связанные со статусом офицера, но во многих отношениях противоречащие естественному стремлению к свободе, т. е. повиновение приказам, субординацию, дисциплину, чувство воинского долга, храбрость, благородство, умение стойко переносить лишения и изучение военных дисциплин». Не слышится ли в этих словах «прусский дух»? Не похож ли этот идеал на прусский? Разве это не одна из сторон борьбы за профессиональное образование современного офицера – часть общего движения, описанного в начале этой книги? Вернек далее говорит, что весь учебный план должен быть направлен на то, чтобы из ученика получился военный профессионал.

Из учебной и подготовительной школы кадетский корпус превращался в то, что мы сегодня назвали бы школой управления, и Вернек старался закрепить за ней монополию на обучение всех баварских офицеров в будущем. Подобно Шарнхорсту в Ганновере, он видел причины существующего несоответствия в бедности, глупости и плохом воспитании. Несмотря на все реформы, одних кадетов было недостаточно, чтобы удовлетворить потребность в офицеpax, не говоря уже о назначениях, возникших в последующие годы войны. Приходилось принимать так называемых «полковых кадетов» и предоставлять им возможность продвижения по службе. Технические знания, которые от них требовались или могли потребоваться, были весьма скромными и не выходили за рамки того, что может усвоить неглупый мальчик в начальной школе. Чтобы дать им дальнейшее образование, были основаны полковые школы с двухгодичным обучением (точно как в Пруссии, где они назывались военными или дивизионными школами). 26 апреля 1827 года король Людвиг I постановил, что полковые кадеты должны два раза в год (после 1840 года только раз в год) сдавать письменные экзамены по тем предметам, которые они изучали. Эти экзамены были в Баварии первым шагом к экзаменам на получение офицерского звания. Кадет, дважды за два года получивший оценку «посредственно», вычеркивался из списков на повышение. Учащиеся полковых школ существенно отличались друг от друга по уровню предварительного образования, воспитанию, возрасту и сроку службы, и такие школы не могли даже стремиться к среднему уровню образования. Тем не менее эти школы, по крайней мере, давали минимальный уровень общего образования, а также военной подготовки. И все-таки они были временной мерой.

С другой стороны, в эти ранние годы, последовавшие за реформой государства, высшее военное руководство Баварии очень хорошо понимало ценность и значение технического образования для офицеров. При сравнительном изучении соответствующих баварских и прусских архивов создается впечатление, что баварский взгляд на этот предмет был более последовательным, чем прусский, хотя бы чисто в военном аспекте. В последней, несмотря на основу, созданную военной реформой Шарнхорста – Бойена, образование, пусть в более позднее время, стало предметом яростных, даже ожесточенных споров. В Баварии эта линия стабильно развивалась без серьезных противоречий. На короткое время она была прервана революцией 1848 года, потребовавшей значительного увеличения численности армии. Так, внезапно возникшую потребность в офицерах нельзя было удовлетворить только за счет тех, кто числился в списках на повышение. В результате было набрано большое количество студентов университетов, а несколько сот старослужащих унтер-офицеров получили офицерские звания без дополнительной технической подготовки. Чтобы судить о значимости такого шага, необходимо помнить, что он был предпринят не сразу, а только осенью следующего, 1849 года, когда Франкфуртская национальная ассамблея, а вместе с ней и демократическое движение в целом потерпели сокрушительное поражение. Тогда это объяснялось «исключительными обстоятельствами последнего времени». Вскоре после этого предыдущие требования относительно технического образования снова вступили в законную силу. (По всем событиям 1848—1849 годов см. приложения 11 и 12.)

Тем не менее если произошла быстрая отмена одних революционных преобразований, то были возвращены другие, столь же прогрессивные. Такая двойственность, как мне кажется, свидетельствует о том, что новый король Максимилиан II подошел к проблеме исключительно беспристрастно и что просвещенная интеллектуальность, которую он отчетливо демонстрировал в вопросах, относящихся к университету, была ему органически присуща. Председателем ликвидационной комиссии в деле об унтер-офицерах был генерал-лейтенант барон фон Хейдек, и он же возглавлял комиссию, назначенную для проверки Баварского кадетского корпуса, который он сам и закончил. В своем докладе вторая комиссия была полностью на стороне «интеллекта» в противовес «рождению» и «воспитанию». «Острый ум можно встретить в любых слоях общества», – утверждалось в нем. «Способность командовать войсками не является исключительной принадлежностью какой-либо одной касты и не передается по наследству». В подготовленной к тому времени программе реформ подобные лапидарные предложения встречались довольно часто.

В том, что касалось кадетского корпуса, при воплощении этой программы на практике вино в немалой степени разбавили водой, но общее стремление к образованности – хотя и без связи с социальным фактором – оставалось главным в вопросе о наборе и образовании офицеров в Баварии. Оно позволяло, так сказать, держаться середины между двумя крайностями: полного слияния офицерского корпуса и сержантского состава и сохранения наследственной элиты.

Более высокий уровень интеллектуального образования соответствовал как демократическим, так и аристократическим принципам.

Но среди офицеров уровень технического образования был очень разным. В 1847 году военное министерство высказало мнение, что полковые кадеты – «это просто мальчишки, бросившие школу, и среди них почти нет таких, в ком можно найти искреннее желание служить и главенствующее чувство чести». Подобные высказывания могли принадлежать фон Вернеку в начале века, и условия, заставившие военное министерство высказаться в том же духе, были теми же самыми. В 1855 году король Максимилиан II поручил генерал-адъютанту барону фон Танну, пользовавшемуся его доверием, составить меморандум о наведении порядка в вопросе об образовании в армии. В результате на свет появился документ, в котором давалась весьма нелестная оценка уровня технического и теоретического образования офицеров, которые обучались в полковых школах, по сравнению с теми, кто закончил кадетский корпус. После этого предполагалось, что военный министр, генерал фон Манц, сделает совершенно определенные предложения по реформам. Чтобы получить точные факты, на которых он смог бы основывать свои выводы, Манц дал поручение генеральным инспекторам доложить ему о положении дел. Они должны были запросить данные о моральном облике и способностях офицеров и уделить самое пристальное внимание их интеллектуальному уровню и технической квалификации, учитывая все факторы, имеющие отношение к их образованию, умственному развитию, служебному соответствию, добропорядочности, расходам и социальному поведению в соответствии с их офицерским статусом. Обратите внимание, в каком порядке выстроены качества офицеров, о которых следовало сообщить: интеллектуальный уровень предшествует нравственным и социальным критериям.

Результатом этого исследования стало закрытие второго класса полковых школ и создание в 1858 году «объединенных дивизионных школ» для подготовки офицеров по военным наукам. Учебные планы и условия поступления были составлены по образцу прусских дивизионных школ, которые, как считалось, «уже давно доказали ценность максимального распространения технического образования среди офицеров». Баварский военный министр был высокого мнения о прусской системе, включая условия поступления, и это говорит о том, что он либо был не в курсе событий в Пруссии, либо недооценивал сильное недовольство, которое вызывали там эти условия, а главное – «максимальное распространение технического образования» среди офицеров. Пройдет совсем немного лет, и это недовольство выльется в открытое противостояние. Однако в Баварии эти нововведения обеспечили мирное и гармоничное развитие военного образования.

Более того, личная инициатива Максимилиана II внесла огромный вклад в повышение интеллектуального уровня его офицеров. В 1859 году, будучи в своем замке Хохеншвангау, он написал министру обороны фон Людеру следующие показательные слова: «Вы знаете, как искренне я хочу, чтобы в моей армии было достаточно надежных, толковых офицеров на каждом уровне, особенно на самом верху. Настоящая война[17] снова показала, как мало стоит армия, если храбрость не соединяется с интеллектом и превосходным образованием». Далее король просил своего министра, чтобы тот на основании своего опыта сказал, какие качества (не считая тактических способностей) необходимы для офицера и какие шаги следует предпринять, чтобы улучшить военное образование. Король очень доверял суждениям Люд ера по военным вопросам, и Люд ер с готовностью откликнулся на его просьбу. В качестве «прекрасного способа добиться того, чтобы толковых офицеров стало больше», он порекомендовал «больше строгости и разборчивости при выборе кандидатур на новые должности». При этом в улучшении и расширении существующей системы военного образования он также видел способ «выдвижения способных и квалифицированных молодых людей с большим запасом знаний в качестве кандидатов на освободившиеся должности».

Тщетно стали бы мы искать в архивах военного министерства или военного кабинета Пруссии какое-либо авторитетное суждение, в котором развитию «интеллектуальных возможностей» офицеров придавалось бы столь важное значение, как в Баварии. В Пруссии «домашнее воспитание» занимало первое место во всех оговорках по этому вопросу. Ничто, как мне кажется, так отчетливо не показывает различия между двумя системами, как значение, которое они придавали этим двум факторам в образовании, поскольку их можно считать фундаментальными. Они выходят далеко за рамки формальных аспектов в первобытную темноту априорных суждений, где нельзя проследить их дальше. Но все равно, по своей сути они безошибочно ассоциируются с одной из двух групп: первый связан с поместным дворянством, «юнкерами», проживавшими к востоку от Эльбы, а второй с городской буржуазией. Это не означает, конечно, что поместное дворянство было обделено «интеллектуальными способностями» или что образованному горожанину, будь он дворянином или нет, не хватало «домашнего воспитания». Я имею в виду лишь систему ценностей, превалирующую в каждом конкретном случае.

Но факт остается фактом: в Баварии, где в XIX веке среди офицеров было больше выходцев из образованной городской буржуазии, чем в Пруссии, значительно больше внимания уделялось интеллектуальным аспектам образования будущих офицеров. Более того, в 1868 году, когда в Пруссии борьба за обязательное среднее образование для офицеров была в полном разгаре, Бавария ужесточила правила приема, потребовав свидетельство об окончании гимназии, продемонстрировав таким образом свои взгляды по этому вопросу. То, что в Пруссии преобладала другая точка зрения, отчасти было вызвано личными качествами главных действующих лиц и отчасти государственным устройством Пруссии с ее системой образования. Разумеется, тут сыграло свою роль резкое увеличение потребности в офицерах.

Баварское общество сохранило передовые взгляды на проблему офицерского образования, несмотря на то что в ходе войны 1866 года и после создания Германской империи в Баварии была принята прусская модель построения армии. Однако в последующие годы прусские представления об офицерском образовании все же оказали влияние на Баварию. Заявив в 1878 году, что части учеников военных училищ не хватает «воспитания, подобающего для приличного общества», баварский военный министр продолжил:

«Основная задача военных училищ дать кандидатам в офицеры знания военных наук. Необходимо также стараться привить им представления о том, как должен вести себя офицер на службе и в обществе, но по-настоящему высокий стандарт «всестороннего развития» пока еще недостижим». С другой стороны, в вышедшей двадцатью пятью годами позже, в 1905 году, инструкции для военных училищ говорилось: «В военных училищах сержанты будут получать образование и практическую подготовку к офицерской службе, а также у них будет заложена основа для успешной сдачи выпускных экзаменов». Было бы преувеличением на основании этого делать вывод о переносе центра тяжести с образования на воспитание, но, так или иначе, тон изменился и идее воспитания уже придается большое значение. В дальнейшем подобные соображения встречаются во многих документах, хотя в основном их можно обнаружить, только читая между строк.

Прослеживаемое в связи с главной линией развития «изменение акцентов» согласуется с переменой, произошедшей в то время в баварской политике. Либерального Максимилиана II сменил на троне Людвиг II – романтик, по убеждениям сходный с Фридрихом-Вильгельмом IV Прусским. Наконец, при его преемнике принце-регенте Леопольде корабль государства лег на консервативный курс, который, несмотря на свою католическую природу, очень походил на протестантский консерватизм прусского образца. И поэтому, учитывая популярность, которой пользовалась в Германской империи Бисмарка Пруссия и особенно ее победоносная армия, неудивительно, что со временем она стала для Баварии образцом для подражания, хотя копировалась скорее внешняя форма, чем содержание.

Что касается Саксонии, проблема офицерского образования здесь была ясно и четко сформулирована в 1835 году генерал-лейтенантом фон Черрини, командовавшим саксонской армией, за два года до того, как его баварский коллега генерал фон Баур записал свои мысли, используя более осторожные выражения. В тот год Черрини, прекрасно разбиравшийся в сущности офицерской профессии и веяниях времени, послал королю Саксонии письмо с изложением своих взглядов на «образование, необходимое для кандидатов на офицерские должности в будущем».

Суть его высказывания заключалась в следующем: «Нельзя отрицать необходимость общего образования, однако оно не должно иметь преимущества перед чисто военными дисциплинами, а должно ему подчиняться. Найти золотую середину совсем не трудно. В общих словах, радикальные изменения характера военных действий постепенно привели к тому, что значение чисто военных элементов в подготовке офицеров сильно возросло. В современной войне на исход сражения может повлиять даже самый младший офицер, поэтому его знания и сообразительность исключительно важны. Следует последовательно доказывать несостоятельность утверждения, что образование делает офицеров самонадеянными и внушает им отвращение к службе, поскольку иногда оно подкрепляется наглядными примерами. Если такие явления и встречаются, их можно скорее считать не результатом приобретения технических познаний, а того, каким образом эти познания были получены. Самонадеянность – неизменный спутник поверхностных знаний, а не истинного понимания, поэтому следует развивать последнее и последовательно изводить верхоглядство. Знания, как таковые, бесполезны на поле сражения: с этим легко согласиться. Что нам нужно, так это навык. С другой стороны, особенно в мирное время, скорейший путь к приобретению навыков – образование».

Глава 13

Рейхсвер и Третий рейх

Взгляды генерала Черрини на проблему военного образования были почти дословно воспроизведены столетие спустя генералом фон Зеектом, когда он говорил об основополагающих принципах военного образования рейхсвера: шаг от знаний к навыкам, возможно, велик, но от невежества – значительно больше. Зеект был не столько создателем рейхсвера, сколько его главным архитектором. Несмотря на нападки со всех сторон, генерал сумел установить четкие и исключительно строгие требования к кандидатам на офицерское звание. Он последовательно отстаивал позицию, что кандидаты должны представлять документ, подтверждающий их основательную интеллектуальную подготовку, то есть аттестат, дающий право на поступление в университет. Возражения против такого порядка, которые раньше раздавались в Пруссии, теперь утихли. Но вначале, согласно Версальскому договору, необходимо было уволить огромное количество офицеров, и в последующие годы количество молодых людей, желающих поступить на службу, было настолько велико, что из них можно было действительно выбрать достойнейших. Пока численность рейхсвера была невелика, предложение превышало спрос. На самом деле Зеект предпочел бы как можно больше упростить вступительные экзамены. Его часто обвиняли в высокомерии и приверженности своей касте, но в опровержение этого мнения он ввел одно дополнительное требование вполне в духе времени, которое звучало так: «Каждый, кто желает в будущем стать офицером и не обучается в кадетском корпусе, должен вступить в молодежную организацию или спортивный клуб, одобренный школой. Таким образом он укрепит и закалит свое тело, а также познакомится с небогатыми слоями общества и поймет их образ мыслей и чувств». Подобной идеей он руководствовался и когда решительно отменил давнюю привилегию на «добровольную службу в течение одного года». Этим правом пользовались после шести лет успешного обучения в средней школе или при получении другого, приравненного к этому, образования, и оно всегда играло большую роль как в социальном, так и в военном наследии империи. Это нововведение, несомненно, совпадало с настроениями молодой германской демократии, но для Зеекта это было логичным следствием его политики унификации – политики, которую он стремился применить не только к офицерам, но и, в измененной форме, к другим чинам и к резервным частям, т. н. «черному рейхсверу».

Шагом, полностью соответствовавшим духу времени и не связанным с Версальским договором, стал роспуск Прусского кадетского корпуса – учреждения, ставшего камнем преткновения для первых либералов в 1848 году и для возникшего в более позднее время сообщества демократов и социалистов. Он был распущен 10 марта 1920 года приказом генерала Рейнхардта, который в то время был военным министром Пруссии. Он сам был родом из Вюртемберга и не был лишен симпатии к южногерманским демократичным взглядам, но в своем декрете воздал дань всему тому, что было хорошего в этом освещенном вековой традицией прусском учреждении: физической закалке, внушению веры в Бога, верности долгу, товариществу, чести, дисциплине и самопожертвованию. Пятнадцать лет спустя это учреждение было возрождено с соответствующими изменениями национал-социалистами в так называемом «Национально-политическом образовательном учреждении». Среди видных военных было немало таких, кто говорил, что эти заведения страдают от предвзятости и недостатка интеллектуальной подготовки.

С точки зрения Зеекта, все это относилось к прошлому. Он, напротив, провел открытую и успешную кампанию за интеллектуализм, высокий культурный уровень не только среди офицеров Генерального штаба, но и среди всех армейских офицеров. 26 ноября 1919 года, еще до того как он был назначен командующим сухопутными войсками, он приказал объявить, что в январе 1920 года будет проводиться экзамен, цель которого – дать «общее представление об уровне военного и общего образования» среди офицеров. Его настоящей целью было снова ввести экзамены при поступлении в военную академию, что, разумеется, было запрещено без учета мнения общественности и, особенно, наблюдательной комиссии союзников. Он также убедительно показал, что в условиях современной войны солдаты должны действовать осмысленно. Мужество, отвага и способность принимать решения были для него чем-то само собой разумеющимся. Уже в 1920 году было опубликовано руководство по обучению подчиненных офицеров, и в нем также содержалось требование уделять основное внимание теоретическим вопросам. Стоит упомянуть так называемые «Пятничные лекции», которые Зеект также ввел во время своего пребывания на посту министра рейхсвера. Они были предназначены главным образом для тех офицеров, которые сражались на фронте, но их уровень образования был недостаточен. На этих лекциях ведущие специалисты освещали проблемы политики и истории, а также широкий круг текущих вопросов.

Другой распространенной практикой было направление офицеров на учебу в университеты и особенно в высшие технические училища; это являлось отражением общественного мнения о том, что были сделаны выводы из того, что в обществе было распространено мнение, что причиной поражения центральных держав в 1918 году стал, среди прочего, тот факт, что их офицеры были невежественны в технических вопросах и медленнее осваивали новую военную технику, чем офицеры западных держав. С дальнейшим усовершенствованием военной техники, утверждали сторонники этой точки зрения, технические навыки будут иметь решающее значение. В таком упрощенном виде подобные соображения теряли всякий смысл. Тогда, как и сейчас, доктрина Клаузевица о «стойкости характера» оставалась верной для обеих сторон. Но армейские руководители ясно осознавали, какое большое значение для национальной обороны имеют экономика и новые технологии, и со временем это становилось понятно все большему числу людей. Сам Зеект в своем приказе от 11 октября 1920 года в общих выражениях указал на то, что «нужно знать и понимать социальную и политическую жизнь». В своих самых первых приказах относительно образования офицеров в декабре 1919 года он подчеркивал, что «офицеров следует учить обращать внимание на общие вопросы».

Хотя усилия в этом направлении предпринимались незадолго до войны, в старом офицерском корпусе этим вопросам уделялось слишком мало внимания. Период, когда командующим рейхсвера стал Зеект, был, напротив, отмечен традиционализмом и «реставрационным» подходом; он обладал высоким интеллектом, прошел прекрасную школу в Генеральном штабе, бывал в зарубежных странах, что расширило его кругозор, и поэтому, несмотря на природный консерватизм, он не держался за старое ради сохранения существующих порядков. Гесслер, его министр, не испытывавший к нему особых симпатий, все же признавал, что Зеект был полностью чужд идеологической предвзятости. Его сила заключалась в остром уме, позволявшем ему проникать в суть вещей и быстро ориентироваться в обстановке. Зеект был врагом бессмысленного «героизма» и дилетантства в военном деле. Он не был догматиком и поэтому мог определить слабые места в интеллектуальной сфере и в течение нескольких лет заменить их новыми современными методами, что позволило поднять общий уровень образования офицеров рейхсвера до такого уровня, достичь которого ранее удавалось лишь очень немногим. Тот факт, что Гесслер, ответственный, как военный министр, перед рейхстагом и общественным мнением, безоговорочно поддержал далеко идущие преобразования Зеекта, свидетельствует о широте его ума. Но историческая заслуга принадлежит Зеекту и его подчиненным. Он задал курс, которому следовали его преемники.

Во втором кабинете Германа Мюллера генерал Гройнер был вынужден работать с социал-демократами, и в 1930 году он снизил уровень вступительных экзаменов на офицерские курсы до такого уровня, что их могли сдать даже кандидаты, закончившие лишь начальную школу. В том же году он заявил в рейхстаге, что в вопросах продвижения унтер-офицеров следует придавать больше значения личным качествам, чем образованию. Такие заявления (в устах бывшего вюртембергского генерала) звучали как эхо старого прусского военного кабинета, однако они никак не противоречили личным склонностям Гройнера, который даже в Берлине оставался южнонемецким демократом. Несущественные нюансы такого рода не могли внести значительных изменений в общую картину высокого образовательного уровня офицеров рейхсвера, который к тому времени был уже достаточно высоким.

В Восточной Пруссии, по ту сторону польского коридора, было труднее поддерживать этот уровень, и уж тем более подтягивать его к идеалу. Генерал Вольф, командующий 21-й пехотной дивизией в Эльбинге, выражал в связи с этим беспокойство. В откровенном личном письме Беку, занимавшему тогда пост командующего Генеральным штабом, он писал: «Молодым офицерам и всем новоприбывшим нужно еще освоиться на новом месте прежде, чем из них выйдет какой-нибудь прок. Кроме того, у нас тут много таких, кто прибыл из «небольших гарнизонов». Меня беспокоят мысли о предстоящей зиме. Как мы сможем внушить этим офицерам интеллектуальный интерес к их профессии и удержать их от местного обычая просиживать все вечера в кафе или пивных без всяких внешних стимулов, которые могли бы нам в этом помочь?» В центральных областях рейха, где условия были гораздо более благоприятными, генерал Дитрих фон Кольтиц, проведший большую часть своей жизни в Восточной Германии, старался подчеркнуть, что «во многих городах, где расквартированы войска, особенно пехотные части, и которые расположены вдалеке от больших городов, люди живут активной интеллектуальной жизнью. Выдающиеся ученые приезжают туда читать лекции в офицерских клубах, часто проходят концерты известных музыкантов, доставляются последние книжные новинки и периодические издания. Однако на все это молодые лейтенанты должны отдавать значительную часть своей поистине нищенской зарплаты». Но сейчас уже трудно установить, можно ли было считать такую ситуацию типичной.

У нас также нет достоверных сведений, могло ли и в какой степени старшее и среднее поколение офицеров, сохранившее преданность стилю, уровню культуры и социальным устоям, усвоенным ими в 20-х годах, передать в конце 30-х эти качества своим младшим собратьям. Разумеется, раздавались жалобы на «личные недостатки», на «снижение качества» части офицерства, на то, что общность взглядов теряется из-за постоянного притока молодых офицеров, усвоивших идеи, поведение и лексикон национал-социализма, несовместимые с существующим среди офицеров корпоративным духом и уровнем образования, заданным Зеектом. Точку во всех этих разноречивых суждениях поставил специальный приказ генерала Шёрнера, командующего XIX горнострелковым корпусом, 6 марта 1942 года: «Между военным и интеллектуальным лидерством нет никакой разницы. Сегодняшний солдат добивается победы своим оружием и своей идеологией». 1 февраля 1943 года, после катастрофы под Сталинградом, он воспроизвел эти идеи в новом и многословном специальном приказе, который Верховное командование затем распространило на дивизионный уровень, сочтя, что он будет способствовать поднятию воинского духа. Но это был смелый, чтобы не сказать безрассудный, вызов истории и судьбе. Более того, он был направлен против самих основ как образования, так и понятия о чести.

Часть третья

Честь

Глава 14

Двойственная природа чести

Честь может быть категорией объективной или субъективной, чисто личной или коллективной. У понятия «честь» есть параллели в различных значениях слова «благородный». Личная честь основана на морали, и она применима для всего человечества в целом. Моральные принципы прямо или косвенно признаются значимыми всем цивилизованным человечеством. Корпоративная честь, напротив, находится лишь в косвенной связи с личными моральными ценностями каждого отдельного индивидуума; она основывается на этике той или иной группы лиц и на объективных потребностях этой группы как «сообщества».

По сути, любая честь – это групповая или кастовая честь, и то представление о чести, которое в нашем понимании индивидуально или разделяется всем человечеством, – лишь абстрактное представление, которое стало возможно лишь благодаря размыванию границ между классами. В действительности существуют лишь специфические представления о чести, свойственные определенным группам: например, честь семьи, офицерская честь, деловая репутация или правила чести, принятые у малолетних хулиганов. Если человек принадлежит сразу к нескольким группам, он обладает несколькими видами чести, отличающимися один от другого. Человек может сохранить деловую репутацию бизнесмена или научную репутацию химика даже в том случае, если честь его семьи будет запятнана. Воры могут строго соблюдать воровской кодекс, но ни в грош не ставить никакой другой кодекс чести. Женщина может утратить женскую честь, но во всех других отношениях оставаться самым уважаемым членом общества. Честь в столь большой степени определяет наше поведение, поскольку человек, заботящийся о своей чести, заботится тем самым о чести своей социальной группы, которую он представляет.

Современная социология рассматривает общество как единое целое – не только как замысел, но как живой организм, наделенный собственными законами жизни и эволюции. С этой точки зрения нельзя отрицать, что человеческое общество в свою очередь подвержено основному правилу любой формы жизни – стремлению к самосохранению. Этот закон, этот инстинкт отчетливо проявляется в моральном кодексе, который мы считаем общим для всего человечества, по крайней мере для самых высокоразвитых стран, – в десяти заповедях. Не зря современная психология, проводя различие между социальным и антиобщественным поведением, не придает значения принадлежности к какой-либо семье, касте или любой другой группе. Однако различные социальные группы обладают общими взглядами и правилами поведения, отличающими их от всех остальных. Одна из таких групп – немецкий офицерский корпус – и является предметом нашего изучения.

Личные переживания касаются лишь одного конкретного человека и должны принадлежать ему лично. Но человек – «социальное животное», и в его душе есть две сферы деятельности и восприятия: личная и общественная. Социальная сфера, само собой, обуславливается его личностными особенностями, но она также подвержена влиянию группы. Более того, чем проще, чем узнаваемее влияние группы, тем она сплоченнее. В данном контексте не важно, имеет ли эта группа физическую или психическую природу, хотя чисто психические группы, состоящие из тех, кто исповедует одну и ту же веру, принадлежит к одному и тому же ордену или партии, могут при определенных условиях демонстрировать большую сплоченность, чем физическая группа, как, например, семья. Степень сплоченности социальной группы определяется ее природой и стоящими перед ней задачами. Чем важнее для peaлизации целей и задач, которым служит конкретная группа, тесное сотрудничество и прочные связи между ее членами, тем сильнее будет эта группа, как таковая, требовать от каждого своего члена развития качеств, способствующих ее успеху, и тем самым оправдывать смысл своего существования.

Теперь перейдем от общих соображений к предмету нашего исследования – офицерскому корпусу. В чем видели члены его смысл своего существования? К чему они себя готовили? Что было их высшей целью? Ответ можно дать одним словом, полным смысла, – «война». Даже если война действительно служит целям обороны – единственная цель войны, которая приемлема для цивилизованных наций и их правительств, – она все равно остается «последним аргументом». Мы можем осуждать войны в принципе, на рациональной или иррациональной основе, мы можем делать все возможное, чтобы навсегда покончить с ними, но нет смысла отрицать, что война – одно из главных явлений в жизни наций. Это верно для любого времени и любой ситуации. Только признав этот факт, мы можем получить твердую научную социологическую основу для нашего исследования и понять – не с позиции добра или зла, а в свете объективной целесообразности – то, что офицеры называли «неписаным кодексом чести». Более того, чтобы понять это, нам следует рассматривать, как он проявлялся в той или иной исторической обстановке. Мы увидим, что если офицерский кодекс чести соответствует своей неизменной задаче, то по своей сути он должен быть моральным инструментом для достижения победы в некой гипотетической войне, хотя его носители могут об этом и не подозревать.

Когда солдату в бою (например, в самом примитивном виде сражения – рукопашной схватке) грозит опасность, даже храбрейшие могут на какой-то момент быть охвачены страхом. Биологически страх – естественное проявление инстинкта самосохранения, которое знакомо каждому, включая героев. Чтобы одержать победу, это элементарное физическое чувство должно искусственно подавляться, то есть компенсироваться противоположным инстинктом физического или морального свойства, преобразованного в действия. Отрицательная составляющая этого противоположного инстинкта – чувство стыда. «Если, – говорит оно, – ты не будешь держаться стойко, а убежишь, остальные поднимут тебя на смех и будут презирать». В моем анализе этот мыслительный процесс занимает какое-то время, но, разумеется, в действительности страх подавляется за долю секунды, и человек даже не отдает себе в этом отчета и даже не помнит, что испугался. Так будет (и в хорошем подразделении обычно так и происходит), если все идет хорошо и человека влечет за собой поток общей уверенности. Такое может также случиться, если человека захватит азарт сражения и законы жизни и смерти на какой-то момент станут для него не важны. Но такие моменты случаются в ходе войны редко, и на них нельзя рассчитывать при подготовке солдат к сражениям. По мере того как развивается кампания, с ее успехами и неудачами, начальный энтузиазм проходит, и лучшее в человеке, его готовность к подвигу, неминуемо ослабевает.

Поскольку война дело долгое и утомительное, у солдата необходимо выработать – если только природа не позаботилась об этом заранее – умение подавлять свои чувства, которое в момент опасности (как внешней, так и внутренней) не даст ему окончательно пасть духом. Дисциплина, конечно, может удержать его как внешний фактор, но его моральная защита от собственной слабости – это чувство чести. Первейший долг офицера пробуждать в солдатах это чувство, поддерживать его и воодушевлять личным примером, и для того, чтобы он мог это сделать, офицер должен сам быть человеком чести. Поэтому офицеры всегда придавали такое большое значение вопросам чести, зачастую жертвуя ради этого всем остальным. Но, называя офицерскую профессию «профессией чести» (как это часто делалось в Пруссии), мы используем выражение, которое считалось, даже в XIX веке, оскорбительным высокомерием, поскольку предполагало, что все остальные занятия и профессии бесчестны. Это выражение, как и всю построенную на нем терминологию, следует воспринимать как преувеличенную констатацию того факта, что офицерство, как профессия, придает особое значение специфическому чувству чести, выработанному применительно к особому явлению, именуемому войной. Это чувство заставляет человека постоянно помнить о своих сослуживцах, смещает идеальный центр притяжения от личности к ее окружению, от личной жизни к окружающему миру. В подобной перестройке личности заключается суть солдатского юмора.

Эта абсолютизация военной жизни и воинской чести впервые появилась на германской почве в форме идеалов рыцарства, олицетворявшего героическую концепцию жизни и ее ценности. Этическим идеалом рыцарства служит битва, в отличие от христианской доктрины, где главное место отводится любви, а убийство строго осуждается. Бесчестье для рыцаря было хуже греха, верность рыцарской чести он ценил выше дружеской привязанности, и целью его подвигов была не божественная милость, а героизм, оцененный светским обществом. Другими словами, его этика в значительно большей степени основывалась на язычестве, чем на христианстве. Но мы не должны забывать, что принятое в Западной Европе того времени представление о вселенной основывалось на идее Блаженного Августина «О граде Божьем», и этот идеал наложил отпечаток на средневековую империю, равно как на крестоносцев или на практику паломничества в Рим. Влияние этого идеала было так велико, что даже рыцарству нашлось место под его знаменами. Оно стало мощной светской силой, используемой церковью, его этика героизма была поставлена на службу борьбы за христианскую доктрину. Зигфрид стал святым Георгием. Этот союз христианской веры и языческого героизма типичная – но также и иррациональная – черта европейского военного сословия, и это основная составляющая того глубокого влияния, которое рыцарству суждено было оказать на все последующее развитие западной цивилизации.

Глава 15

Дуэли: причины появления и попытки их искоренения

Основные элементы, на которых основывались воинская жизнь, с одной стороны, и воинская честь – с другой, были весьма разнородными, – этот факт нам необходимо помнить, если мы хотим понять исторический и социологический смысл борьбы между ними, которая продолжается, хотя и в скрытой форме, до сегодняшнего дня. Классический пример тому – офицерский корпус старой германской армии, и это связано с тем, что офицерство (по крайней мере, прусское) произошло от рыцарства – сообщества, в котором впервые сформировался синтез этих двух составляющих и в котором эта форма была развита сильнее, чем где-либо еще. Историческое развитие дуэли[18] и ее порождения – трибунала чести ясно свидетельствует о раздвоении идеалов, часто приводившем к тому, что обе стороны оказывались в состоянии конфликта не только друг с другом, но и сами с собой. Эта была очень серьезная проблема для офицерского корпуса, и ее развитие с начала XIX века до Первой мировой войны привело к тому, что элементы обращенной «наружу» классовой чести были постепенно вытеснены – не без драматических возвратов к прошлому – элементами обращенной «вовнутрь» личной чести.

Сама по себе дуэль – это война в миниатюре. Но не только внешние факторы создают естественную связь между дуэлями и офицерской профессией. Есть и внутренние факторы, и это гораздо важнее. Когда офицер, будь он виновен или нет, получает вызов или чувствует, что его честь настолько оскорблена, что никакая возможная в рамках закона компенсация не может быть достаточной, его противник как бы ставит перед ним вопрос: «Хватит ли у тебя физической смелости рискнуть жизнью ради чести?» В этот момент возникает вопрос: «Что такое честь и чего требует от меня моя честь?» Эта трудная проблема касается жизни человека и существования его семьи. Отношение к ней социальной группы, как таковой, или отдельной личности в значительной степени зависело от того, на какой стадии развития находилось в тот момент понятие чести.

Самая частая психологическая причина дуэли – жажда мести и стремление к самоутверждению, являющиеся одними из самых основополагающих человеческих инстинктов. Историю может заботить только вопрос о том, какого выхода искал себе этот основной инстинкт, а нас интересует лишь его современная форма: дуэль чести. Как показали исследования, эта форма появилась относительно недавно. По примеру Испании и Франции в Германию она проникла с XVI века, а потом, когда в ходе Тридцатилетней войны в Европе произошло смешение народов и культур, приведшее к брожению умов и распалившее страсти, практика дуэлей получила широкое распространение во всех классах общества. Но еще в 1617 году император Маттиас издал указ против «совершенно устаревшей, беззаконно узурпированной справедливости и самосуда» и, чтобы предотвратить дуэли, постановил, что в случаях нанесения оскорблений власти должны немедленно созывать судей и улаживать вопрос или рассматривать его в кратчайшие сроки, чтобы уязвленная сторона как можно скорее получила сатисфакцию.

Разумеется, эти дела чести были разновидностью кровной мести и таили в себе угрозу для имперского и общественного согласия. Имперская конституция того времени требовала, чтобы князья всячески боролись с этим явлением, поэтому начиная с XVII века во всех немецких землях существовало антидуэльное законодательство, где было прописано, что дуэли противоречат законам божеским и человеческим, а также здравому смыслу. С точки зрения законодателя, дуэлянт брал закон в свои руки, и это было несовместимо с концентрацией государственной власти и юрисдикции в руках абсолютного монарха или законного правительства. Однако во времена Бисмарка все эти моменты, включая конституционный, в значительной степени перешли от правительства к парламенту. Поэтому, чтобы судить о том, какое влияние оказывали дуэли на жизнь общества, необходимо более внимательно рассмотреть дуэльный кодекс в новой империи. В частности, мы должны обратить внимание на отношение офицерского корпуса к попытке государственной власти повлиять на его корпоративное представление об этом предмете.

Первый прусский закон против дуэлей датируется 17 сентября 1652 года. В этом документе великий курфюрст выразил свое негодование в связи с тем, что «не только молодые люди, уволенные в отставку после наступления мира, который был заключен незадолго до этого милостью Божьей, но и множество других, незаконопослушных граждан повсюду, где бы они ни находились, ищут повод для ссор и поединков. Это приводит к тому, что повсеместно люди не могут встретиться друг с другом без того, чтобы это не привело к скандалу, или драке, или к возникновению шума и беспорядка, который пугает пожилых людей и порядочных женщин, а также наносит ущерб домовладельцу и нарушает общественное спокойствие». Далее курфюрст запретил «под страхом телесных наказаний и смертной казни все преднамеренные оскорбления, беспорядки, потасовки и вызовы на дуэли». Он обещал защиту «каждому, кто будет защищать свои права законным путем». Следует заметить тот факт, что дуэль все еще отождествляется с обычной дракой и закон относится к ней соответствующим образом. Более того, в заголовке третьей части «Законов и правил войны» этого же курфюрста участие в дуэли приравнивается к бунту.

Несмотря на недвусмысленность этого указа, мнения юристов по поводу дуэлей разделились. Немало их посчитало, что этот вид дуэлей (т. е. споры, затрагивающие вопросы чести) может быть разрешен в тех случаях, когда знатный человек подвергся оскорблению и не может найти судью, или противоположная сторона отказывается явиться в суд. Если же оскорбленная сторона может найти судью, она обязана защищать свою честь в обычном суде. Другие ведущие юристы возражали, что дуэли должны быть запрещены вне зависимости от того, что послужило поводом для ссоры. В кратком комментарии, сделанном гражданским лицом в XVII веке, заслуживает внимания тот факт, что юристы, которые считали допустимой дуэль с участием знатного человека (поскольку они полагали, что такие люди защищены от судебных преследований), скорее всего, сами принадлежали к высшему сословию. Эти возражения могут толковаться настолько широко, что найти им основания в законе невозможно. Тем не менее это делает их тем более значимыми, поскольку привилегии, применимые только к самой верхушке, распространялись таким образом на все дворянское сословие.

Однажды начавшись, процесс, разумеется, пошел дальше, и эти оговорки распространились на общественные классы, которые стояли близко в социальном и профессиональном отношении к мелкому дворянству, а именно на юристов и государственных служащих высокого ранга.

Служба закону и правосудию могла наравне с военной службой принести человеку дворянское звание или, по крайней мере, привилегии, сравнимые с привилегиями мелкого дворянства. По-видимому, в период зарождающегося абсолютизма стало складываться убеждение, что человек, носящий оружие, будь он офицер, чиновник или даже студент, имеет право быть своим собственным судьей по мелким юридическим вопросам. Подобная идея позволяет понять, откуда впоследствии появилось представление о «возможности дать удовлетворение», которое сплотило те слои общества, к которым это было применимо, и укрепило в них чувство принадлежности к привилегированному классу. Какую большую роль играл этот социологический фактор, особенно в Баварии, в формировании социального происхождения офицерского корпуса, мы видели в первой части. Тем не менее, с точки зрения конституции и политики в целом, это конкретное выражение классовой солидарности было анахронизмом, совершенно несовместимым с абсолютной государственной властью. Целью внутренней политики Гогенцоллернов того времени было строительство централизованного государства и подавление центробежных тенденций, для чего им было необходимо подавить эгоистичное упрямство своих вассалов и заставить их повиноваться.

Тем не менее в предисловии к своему исчерпывающему эдикту от 6 августа 1688 года о дуэлях курфюрст Фридрих II, впоследствии первый король Прусский, настойчиво старался подчеркнуть, что «всемогущий Господь дал право карать лишь Его Величеству и поставил на земле государей, наделенных властью использовать меч, чтобы пресекать злодеяния и несправедливости. Самоуправство, которым, по существу, является дуэль, ведет не только к пренебрежению божескими законами, но и к умалению авторитета судов, назначенных государем, оно навлекает на страну и ее жителей гнев Божий, подвергает опасности души дуэлянтов, за которые Христос заплатил столь дорогую цену, а также наносит ущерб добропорядочным жителям. Дуэли и другие подобные беспорядки часто уничтожают и калечат тех из нас, кто хорошо и порядочно служит и может служить нам и в будущем, Священной Римской империи и нашим землям, своей отвагой, опытом и добродетелями, как на гражданском, так и на военном поприще и в других сферах, включая молодых людей, обучающихся в академиях, находящихся в самом расцвете юных лет. Итак, эти бессмысленные потасовки теперь грозят сделаться почти распространенным явлением в наших землях и особенно при нашем дворе и в нашей армии… И следовательно, – продолжает курфюрст, – я принял решение усилить запрет моего предшественника на дуэли и провозгласить этот эдикт против всех подозрительных и незаконных дуэлей, поединков и нарушений мира и установить постоянный закон и распорядки, которые положат конец таким безответственным злодеяниям, дабы полностью искоренить дуэли, обеспечить каждому человеку его доброе имя, его честно заработанную репутацию и миролюбивое умонастроение и ввести самые суровые наказания всем преступникам без исключения, а также другим правонарушителям, которые намеренно попирают нашу вечную и милостивую конституцию». Далее в шестнадцати длинных статьях, составленных с образцовой ясностью и четкостью, следовало перечисление мер наказания с подробными, исчерпывающими списками дел. Простой вызов и принятие его карались увольнением со службы или конфискацией трехлетнего дохода наряду с заключением в тюрьму. Если дуэль все же проводилась (даже если не была пролита кровь), участников приговаривали к смертной казни, и такое же наказание применялось в случае, если дуэль проводилась за границей; секунданты подвергались наказаниям на тех же принципах.

«Те, кто разоблачают их, между тем будут вознаграждены нами: им будут переданы вещи и имущество виновных преступников и нарушителей этого эдикта». Это обещание, которое, возможно, не является деликатным в психологическом смысле, свидетельствует о твердом намерении автора и может быть объяснено предположением, что составитель закона пребывал в неком отчаянии, столкнувшись с неискоренимо упорной практикой поединков на дуэлях.

В ходе XIX столетия огромное значение придается попытке с помощью этого эдикта (сверх общего обещания о защите и покровительстве, впрочем, слишком общего, чтобы иметь практическую ценность) принять поистине эффективные меры, чтобы люди могли, не прибегая к дуэли, ограничиться сатисфакцией стороне, оскорбленной действием или словами. На этот счет в статье 11 указано, «что все оскорбления, не важно, состоящие из взглядов или жестов, дурных или обидных слов, должны в соответствии с тяжестью и обстоятельствами быть наказаны в суде согласно устному или письменному приказу посредством временного отстранения от службы, денежным штрафом, тюремным заключением или наказанием или, в случае аристократа, изъятием права на ношение меча. Такие деяния, как удары, затрещины или швыряние предметов в голову и т. д., влекут за собой наказание в виде тюремного заключения на три или четыре года. Но предварительно, до заключения виновного под стражу, он должен в присутствии других почтенных людей заявить, что он готов получить такие же удары и оскорбления от обиженной им стороны, и объявить устно либо письменно, что он поступил жестоко и неразумно, и попросить оскорбленную сторону простить его и забыть все это дело». Позднее среди всех пасторов распространилось правило, что один раз в год, в конце воскресной службы, они должны были напомнить своей конгрегации об этом эдикте. В последней статье эдикта даже запрещалось «всем подряд, к какому бы сословию или достоинству они ни относились, осмеливаться подавать нам ходатайство или прошение о снисхождении, например, в связи со счастливыми родами нашей королевы, рождением или свадьбой одного из наших принцев или принцесс и тому подобным, дабы не вызвать нашего негодования и недовольства».

Этот эдикт 1688 года дает нам представление о двух аспектах социальной жизни, которыми историки склонны пренебрегать, но которые помогают нам в понимании интеллектуального и социального развития в период после Тридцатилетней войны, когда мир современных государств еще только принимал свои формы. Эдикт также позволяет взглянуть на мир конституционных и этических идей, господствовавших в Пруссии. Для нас ценно то, что мы имеем дело с первым тщательно разработанным планом полного искоренения дуэльных поединков. Этот план до некоторой степени логичен: он не только угрожает дуэлянтам наказанием, но и идет дальше, устанавливая определенные правила для обеспечения обиженной стороне сатисфакции, посредством обыкновенного судебного процесса.

О тщательности, с которой курфюрст занимался этим предметом и пытался, по крайней мере, подстраховаться от всех возможных случайностей, свидетельствует тот факт, что его эдикт во многом был воспроизведен в законе, изданном его преемником в 1713 году. И все же Фридрих-Вильгельм I ограничил пределы применения смертной казни: для дуэлей без фатального исхода предписывалось лишь тюремное заключение сроком от восьми до десяти лет, а если в результате дуэли один из участников погибал, то наказание зависело от «летальности» раны.

Фридрих Великий подтвердил эдикт 1713 года, не добавив к нему ничего от себя. Его личная точка зрения на сей счет изложена в диссертации, которую он написал в 1749 году, – «Основания, на которых должны составляться или отменяться законы».

После прочтения прославленного трактата Esprit de Lois («Дух закона») Монтескье, в котором философ назвал честь принципом монархии, Фридрих, осуждая практику дуэлей, применял следующие выражения: предубеждения; ложные взгляды; спутанные идеи о вопросах чести; эта варварская мода; это ошибочное представление о чести, которое стоит жизни столь многим хорошим парням, от которых страна могла бы ждать, что они сослужат ей великую службу.

Он все еще полагал, что дуэль можно простить в том случае, если в ней участвовал военный, который мог быть уволен со службы и не сможет служить ни в одной стране Европы. Другими словами, Фридрих Великий сам был вынужден отступить, когда на практике столкнулся с классовым сословным менталитетом, классовыми обычаями и классовым деспотизмом своего офицерского корпуса. Он справедливо и обоснованно полагал, что эту трудную, щекотливую проблему может разрешить одно лишь общественное мнение. Поэтому он поддерживал идею созыва генерального конгресса всех князей и принцев Европы, которые были согласны подвергнуть остракизму любого, кто, презрев запреты, принимал участие в дуэли, и которые отказывали во всяческой защите этому сословию убийц и наказывали дерзких правонарушителей со всей строгостью.

Эта идея ни в малейшей степени не является свидетельством добрых намерений, которыми был движим просвещенный автор. Она отражает те невообразимые трудности, с которыми сталкивался даже абсолютный монарх величины Фридриха Великого, когда дело доходило до открытого столкновения с глубоко укоренившимся сословным самомнением и предрассудками офицеров, которые во всех прочих аспектах были ему всецело преданы.

Глава 16

Пруссия: введение трибуналов чести

В конце жизни Фридриха Великого в 1785 году был опубликован проект общего прусского гражданского кодекса, составленного канцлером фон Гармером с помощью Суареца. В этом проекте было высказано пожелание, чтобы дела о нанесенном оскорблении и применяемом наказании рассматривались в трибунале чести. Тяжелые наказания должны применяться к тем, кто участвовал в дуэлях, презрев решение трибунала или введя последний в заблуждение. Например, в случае смерти одного из дуэлянтов выживший участник дуэли должен понести наказание за убийство. Существенно, что идея суда чести, состоящего из представителей социально равных сторон, должна была впервые появиться в проекте общего гражданского кодекса Пруссии. Однако настоящей целью этой законодательной реформы, о которой долго мечтал Фридрих II, было внесение элементов германской юриспруденции в преобладающую систему римского права.

В любом случае прусский офицерский корпус, будучи традиционно аристократичным и привилегированным, уже воплотил в высокой степени типично германское представление о товариществе, и начиная с времен ландскнехтов этой концепции было придано новое значение. В XVII веке полковник находился лишь в частных контрактных отношениях с территориальным сувереном (правителем). Вследствие этого полк обладал в большой степени корпоративной автономией, в частности, имел собственный трибунал. Таким образом, офицерский корпус был правомочен самостоятельно решать, исключать или нет из своих рядов нежелательного члена. Начиная с конца XVII века и далее, до недавних времен, офицер классифицировался как нежелательный, если он отказывался драться на дуэли. Даже после того, как территориальные суверены отменили эту автономию в принципе, многие ее черты сохранились в каждом полку офицерского корпуса. Тем не менее было понятно, что идея суверена состояла в том, чтобы отобрать этот структурный элемент и встроить его в новую законную систему и порядок, который он должен был создать. Опыт, уходящий по крайней мере на столетие назад, показал, что в конце концов частная групповая юрисдикция, которой пользовались офицеры, могла привести к открытому столкновению с существующим законодательством. В целом, несомненно, мотивы, лежавшие в основе принимаемых мер, были чисто практического, эмпирического свойства; но они исходили из определенных принципов юриспруденции. Первой попыткой укрепить законный порядок и было внесение раздела о трибуналах чести в проект общего гражданского кодекса для Пруссии.

Между тем этот раздел так и остался проектом. Фридрих Великий, который, несомненно, был его вдохновителем, в следующем году умер, и его оппоненты взяли верх. Трудно сказать, можно ли было называть их сопротивление консервативным или анархичным, ибо прусский консерватизм, столкнувшийся с выдвижением новой и абсолютной концепции государства, принял подчеркнуто революционный тон. Каван, главный аудитор, несомненно, озвучил не более чем общее мнение офицеров, когда официально заметил, что «предполагаемые суды чести будет сложно примирить с самоуважением офицера и что означенное самоуважение может опираться в вопросах морали до некоторой степени на обычаи, а эти обычаи, как хорошо известно, имеют такое благотворное влияние на армию его величества, что настоящий дух и характер их ценятся весьма высоко». Эти высказывания старшего военного юриста привели к тому, что армейский совет стал возражать против проекта, рекомендованного высшей гражданской властью. Кабинет министров в приказе от 21 марта 1791 года посчитал, что в то время, как целью остается полное запрещение дуэльных поединков, введение трибуналов чести в армии будет самым неудачным шагом, ибо оно приведет ко многим нежелательным эффектам, воздействующим на дух армии. И поэтому было постановлено, что в отношении дуэлей между офицерами должно соблюдаться нынешнее и будущее законодательство, применимое к армии. Это означало, что раздел 77 преамбулы к общему гражданскому кодексу («Никто не имеет права искать справедливости по собственной воле») применялся в равной степени к офицерам, а раздел 79 гласил: «Споры следует решать, а наказания должны быть определены только судами, которым подчиняется каждый законопослушный житель государства».

Возможно, это выглядело так, словно обращалось внимание на букву закона, однако ничего не делалось, чтобы на практике улучшить положение – ничего, что могло бы перекинуть мост через пропасть, образовавшуюся теперь между законом земли и кодексом чести. На самом деле сам король воспринял эту пропасть как непреложный факт, ибо косвенно дал разрешение офицерам самостоятельно искать сатисфакции в вопросах чести и в то же время искренне признал, что вновь составленный гражданский закон неадекватен. Такое признание можно похвалить за искренность, однако невозможно назвать его мудрым. В любом случае законодатель спонтанно объявил себя банкротом и таким образом уменьшил власть государства. Как мог законник примириться с таким гражданским кодексом, где написано: «На аристократии, как первом сословии государства, лежит, по ее собственному выбору, главная ответственность за защиту государства и поддержание его внешнего достоинства и внутренней конституции».

И все же идея о разрешении ссор и других поводов для дуэлей среди офицеров судами чести продолжала жить. Если вначале она не нашла благосклонности в общественных дебатах, то все равно была далека от того, чтобы зачахнуть. В самом деле, она определяла направления, по которым этот вопрос развивался в течение последующих ста лет, и каждый Гогенцоллерн-преемник придавал вопросу различные нюансы – иногда подчеркивая корпоративный аспект, иногда – авторитарный. Реформа, если ее можно назвать таковой, началась в Пруссии в тот самый месяц и год, когда произошла «либерализация» набора в рекруты офицеров. Связь между этими двумя нововведениями и катастрофой под Йеной достаточно очевидна, а то, что эти события произошли в один и тот же месяц, делает связь еще более четкой.

На самом деле 3 августа 1808 года Фридрих-Вильгельм III издал важный приказ о наказаниях для офицеров. Он постановил, что офицер, ведущий распущенный образ жизни, не соблюдающий субординацию или выказывающий иную душевную низость, объявлялся непригодным для дальнейшего продвижения по службе. Вопрос должен был решаться большинством его сослуживцев-офицеров. Каждый офицер имел право обратиться за помощью к «суду чести» и, если он чувствовал, что его ложно обвинили, мог подать апелляцию и попросить провести расследование в другом полку. Это был своего рода манифест: «Если офицеры данного полка внимательно следят друг за другом, если старшие офицеры вовремя предупреждают своих подчиненных о том, что скрупулезное исполнение приказов должно стать для них вопросом чести, если доброе имя всего офицерского корпуса становится ответственностью каждого из них и если каждый ревностно, как это и должно быть, следит, чтобы ничто не отвлекало от службы, командующий офицер будет редко сталкиваться с неприятной необходимостью следить за дисциплиной офицеров, чье происхождение и образование должно гарантировать, что они не будут нуждаться в том, чтобы их побуждали выполнять свои обязанности». Дела, связанные с оскорблениями, по-прежнему не подлежали решению в судах чести. Однако это было сделано (как мы позже рассмотрим) в отношении всех прочих проступков в вопросах долга и поведения в частной жизни, которые могли бы опорочить истинное достоинство и доброе имя офицеров как группы или любого из них как члена этой группы. Более того, если допускалось, чтобы товарищество офицеров влияло на своих членов (что откровенно квалифицировалось как «слежение»), то оставался лишь маленький шаг до того, чтобы сделать «вопросы чести» в более строгом смысле этого слова объектом для судов чести. Прошло не менее двадцати лет, прежде чем такой шаг был предпринят.[19]

Декларация Фридриха-Вильгельма II от 21 марта 1791 года была слишком откровенна; и пагубные последствия, которые она породила, проявились в решении военного суда в 1809 году, который высказал еще более откровенное мнение о том, что в вопросах дуэлей применим не закон земли, но исключительно закон «чести». На это Фридрих-Вильгельм III отреагировал весьма остро. Что касается закона о дуэлях, то он твердо решил сохранить за собой право судить, заботясь лишь о том, до какой степени принимать в расчет «предрассудки» и позволить своему милосердию перешагнуть закон. Социальные условия внутри офицерского корпуса в годы, последовавшие за Наполеоновскими войнами, были таковы, что они давали повод для дуэлей среди офицеров почти каждый месяц, и очевидно, что они рассчитывали на то, что не обо всех дуэлях станет известно, а также полагались на милость суверена. В 1820 году эта милость фактически распространилась лишь на одно дело офицерского корпуса, а именно когда король, вопреки решению военного трибунала, оставил на службе лейтенанта, с которым незаслуженно грубо обращались, но он не бросил вызов своему обидчику. Генерал фон Борштель, командующий в Кенигсберге, где произошел этот инцидент, теперь должен был выполнить приказ короля. Далекий от мысли подать в отставку, он направил меморандум, в котором сделал ряд предложений о том, каким образом можно избегать дуэлей посредством судов чести (приложение 13). Борштель был справедливым и весьма энергичным офицером, всегда полным идей, встречавших одобрение короля.[20]

Предложения Борштеля попали на благодатную почву и привели к появлению приказа кабинета от 19 сентября 1821 года. Вопрос о судах чести для офицеров, таким образом, был вынесен если не на последнюю стадию, то на поворотный пункт. Теперь судам чести доверяли дела, в которых поведение офицера порочило не просто его самого, но и отражалось на чести всего сословия. Следовательно, с этого времени суды чести должны были стать компетентными органами, посредством которых офицерский корпус мог по собственной инициативе вмешиваться в ситуацию, чтобы обеспечить мирное, законное решение вопросов чести среди членов сообщества. С одобрения короля офицерское сообщество могло предписывать освобождение от службы и потерю офицерского статуса[21]. Появилось даже намерение преобразовать классовый дух и классовые интересы офицерского корпуса в первого и активного посредника для подавления дуэльных поединков.

Если оставить в стороне их естественный акцент на превосходство закона, государства или монарха, старые, направленные против дуэлей эдикты, выпущенные Фридрихом III и Фридрихом-Вильгельмом I, опирались лишь на постулаты личной христианской нравственности. Между тем в своем приказе Фридрих-Вильгельм III попытался подойти к делу по-другому. Впервые он в принципе признал существование классово сознательных офицеров и их коллективного представления о чести; он сделал это в надежде укрепить его элементами личной морали и чувством персонального достоинства. Например, в 1823 году в связи с дуэлью между неким Куртом фон Блюхером и актером по имени Стих Фридрих открыто заявил: «Я не стану терпеть офицеров, которые пытаются укрепить свое дворянское достоинство, проливая кровь в ответ на оскорбления, которые они же сами спровоцировали. И наоборот, я ожидаю, что они будут опираться ради этого на приличное, правильное поведение и станут избегать проступков, которые осуждаются по закону как морали, так и чести».

Такие же представления о «нравственности» и «истинном чувстве чести» и тот же призыв (фактически относящийся к 1808 году) к взаимной слежке и исправлению поведения в очередной раз прозвучал в приказе кабинета от 13 июня 1828 года (приложение 14). Там фактически прямо цитируется приказ от 15 февраля 1921 года, по вопросу о том, что дела, связанные с дуэлями, подвергаются рассмотрению на судах чести; и в этом контексте новый приказ добавлял: «Офицерский корпус, который положит конец дуэлям посредством соответствующего управления этими вопросами чести, получит мое благорасположение и докажет, что дух чести там сохраняется». Фактически это новое выражение королевской воли просто соединило более ранние приказы 1808, 1821 и 1823 годов; однако теперь было более четко провозглашено, что суды чести компетентны и по вопросам дуэлей – «с тем, чтобы противодействовать пагубному обычаю».

В приказе также содержался следующий пассаж: «Любой человек, который намеренным оскорблением приличных манер или беспричинно нанесенной обидой спровоцирует дуэль, будет немедленно осужден». Прошло не более девяти месяцев, прежде чем судебная ошибка на военном трибунале привела к тому, чтобы король объяснил свою точку зрения – также подстегнутую старым меморандумом Зитена о дуэлях (приложение 15). «Если, – говорил король в приказе кабинета от 29 марта 1829 года, – имеют место оскорбления, которые по текущим стандартам столь пагубны для личной чести, что их можно смыть только кровью, то отсюда следует, что тот, кто способен неосмотрительно наносить необдуманные оскорбления, показывает, что он более не может принадлежать сословию, о священном характере которого он утратил всяческое представление. Ибо для человека, которого он необоснованно оскорбил, утрата обидчиком своего статуса также составит полнейшее удовлетворение, и я желаю видеть, чтобы такое положение было признано всеми». Согласно этому решению офицеров призывали к тому, чтобы в будущем подобные дела служили для них ориентиром.[22]

По сравнению с предыдущими приказами на сей раз гораздо более четко выражалось мнение, что оскорбленная сторона менее, чем обидчик, пригодна к тому, чтобы оставаться членом офицерского сословия. Другими словами, делалась попытка сместить центр тяжести чести с «внешней» на «внутреннюю» сторону и заменить коллективное представление о чести критерием личного достоинства и личной морали. Однако следующие два короля постепенно отбросили этот принцип, и представления, которых придерживался Фридрих-Вильгельм III, как было подчеркнуто выше, снискали расположение лишь при императоре Вильгельме П.

В 1837 году королевская комиссия по ревизии военного закона создала проект регуляций по судам чести и о наказаниях, которым должны были подвергаться офицеры в связи с вызовами и дуэлями. И вновь комиссия рассудила так, что одна из ее главных задач – это сделать все возможное, чтобы выявить странное непостоянство взглядов, которых обычно придерживались по вопросам офицерской чести. Например, в то время как посягательство на честь вышестоящего было бедствием, несовместимым с жизнью, нанесение подобного оскорбления на социально равного человека ни в коем случае не было возмутительным. Несомненно, таковы были глубинные представления самого короля, и все же комиссия быстро отошла от основополагающего принципа в самой преамбуле к проекту, потому что именно там утверждалось, что человек, чья честь была запятнана, ни в коем случае не должен был заботиться о том, будет ли наказан обидчик согласно гражданским законам. То, о чем он мог заботиться больше, чем о самой жизни, – это чтобы у его обидчика и общественности (особенно у равных ему по социальному статусу людей) сложилось хорошее мнение о нем. Исходя из этого соображения, комиссия заявила, что обычай проводить дуэли имеет «поразительную силу и жизнеспособность». Чувство чести, указывала комиссия, должно быть по самой своей природе невосприимчивым к влиянию власти, если не противостоять ей. Следовательно, оказавшись перед лицом неуменьшающейся власти старого классового духа, комиссия вновь капитулировала. Она сделала слабый жест в сторону реформирования функций трибуналов и обращения понятий офицеров о чести в вопрос личной нравственности, но быстро отреклась от старого представления о достоинстве как о вопросе, направленном «наружу» – то есть ориентирующемся на мнение остальных. По сравнению с убеждениями короля комиссия была глубоко ретроградной.

Следовательно, от этой комиссии не стоило ожидать каких-либо реальных реформ. Ее проект был отложен из-за возражений военного министра и министра юстиции, однако и переделанный проект не снискал одобрения у Фридриха-Вильгельма IV, который тем временем сменил своего предшественника на престоле. Мы не знаем, какие возражения он выдвинул, также неизвестно, каким было отношение нового короля к вопросам чести и к самим дуэльным поединкам. Мы все же можем сделать заключение, опираясь на документы, оставленные новым военным министром, уже пожилым Бойеном, который в свое время пользовался полным доверием монарха. В конце концов, Фридрих-Вильгельм IV наверняка не стал бы посылать за Бойеном и сообщать ему свое мнение о реформе судов чести, если бы они не беседовали с глазу на глаз. Бойен в молодые годы, чтобы быть точным – в 1815 году, – как-то раз бросил вызов Вильгельму фон Гумбольдту, предложив драться на пистолетах; дуэль, к счастью, закончилась без кровопролития. В начале 30-х годов он написал, что дуэлей, похоже, невозможно избежать в любом государстве, законы которого направлены на то, чтобы дать гражданам максимальную свободу, возможно, согласующуюся с целями, ради которых существует государство. Более того, написанные им слова о том, что честь нужно ставить выше, чем саму жизнь, внесли свой вклад в развитие национального характера.

Впрочем, это было простым повторением laisser faire, laisser aller (пусть все идет своим чередом), спетым в другом ключе, в другой постановке и в других костюмах.

У самого Бойена такой либеральный настрой мысли странным образом смешивался с консервативными представлениями об основанном на классах обществе. Перед комиссией 1841 года он изложил мнение о том, что честь офицеров – не единственный вопрос, подлежащий обсуждению; это также вопрос посева семян нового и вразумительного закона о сословной и буржуазной чести, ибо если бы такой закон был выработан, он ответил бы на настоятельную необходимость времени. Он надеялся, что суды чести для офицеров вскоре можно будет сочетать в каждом регионе с другими законами, действующими среди владельцев феодальных поместий и их ровней. Они будут применимы для высших чиновников провинциальных правительств и в конечном итоге для всех других сословий и организаций, которые смогут их применить и которые будут в них нуждаться. На самом деле он пошел дальше и (несмотря на то что он, похоже, официально не ставил этот вопрос перед комиссией 1841 и 1842 годов) пожелал, чтобы трибуналы чести действовали для младших офицеров и солдат запаса. Грандиозные идеи подобного рода опирались на общие представления класса и, несомненно, были весьма близки романтику, занимавшему трон. Однако единственный раздел этого общего проекта для государства и общества был частью, относившейся к офицерскому корпусу. Это был сектор общества, который, как мы уже видели, был занят культивированием духа товарищества на психологической и социологической почве. Более того, в Пруссии считалось особенно пикантным присваивать себе мантию средневекового кавалера. «Таким образом, – подводит итоги биограф Бойена, – весь его труд служил лишь для укрепления единственного бастиона – военного и аристократического духа класса»; следовательно, он служил консолидации и легализации этого причудливого положения офицерского корпуса внутри растущего организма конституционного государства, в котором он (корпус) заявлял о себе столь разными способами.

Глава 17

Пруссия: дальнейшие усилия, советы чести и реакция

Бойен принялся за работу, опираясь на директиву, полученную им от Фридриха-Вильгельма IV. Работая без посторонней помощи, он создал проект целого ряда правил по судам чести (всего 54 пункта), равно как и комплекс из 36 пунктов относительно «обращения с делами чести, дабы максимально предотвратить дуэли среди офицеров прусской армии, и о наказаниях, которые должны налагаться по этому поводу». В целом оба проекта Бойена получили одобрение высшего командного офицерства. Единственным человеком, который не одобрил предложение в первоначальном виде относительно того, что суды чести должны стоять на страже офицерской чести, был принц Вильгельм, который впоследствии стал регентом, королем и императором. Тогда принц отверг основной тезис проекта, впрочем не выступив против него в окончательном варианте. По ряду деталей проект получил целый поток комментариев, однако в сущности это была работа одного Бойена. Формально проект был разделен на две отдельные части: «Регуляции для судов чести» и «Регуляции для процедуры судов чести, когда расследуются споры и оскорбления, происходящие между офицерами, и по наказаниям за дуэли среди офицеров». Оба свода регуляций (правил) были изданы 20 июля 1843 года.

В самом первом разделе первого свода регуляций отход от взглядов, высказанных Фридрихом-Вильгельмом III, проявился в изменении формулировок. Раньше ключевой фразой была «основательность мысли», теперь она превратилась в «поведение, несовместимое с правильным понятием о чести или с принципами, управляющими статусом офицера». Ранее главный критерий относился к персональной этике, теперь же на первый план выводилась коллективная этика, а стандартом считалась уже не «чистая нравственность», а простой обычай[23]. Второй свод регуляций в общем следовал приказам от 13 июня и 29 марта 1829 года, однако он по-прежнему не стремился положить конец серьезным дуэлям, возникавшим по действительно веским причинам.

С другой стороны, судам чести была придана исключительная юрисдикция по всем ссорам и предполагаемым афронтам, случавшимся среди офицеров, помимо тех, что могли возникнуть непосредственно в ходе деяний по ходу службы. В таких случаях было обязательным обращение в суды чести. Надо иметь в виду, что были два различных органа: трибуналы чести с исполнительными функциями и советы чести, игравшие лишь посредническую роль.

Если дело само по себе не могло привести к мирному урегулированию или если стороны отказывались от примирения, трибунал чести должен был составить формальное признание того, что конфликт существует и что никаких дальнейших извинений по этому поводу от сторон не требуется. Впрочем, одно обстоятельство могло во многом лишить эти условия эффективности: стороны могли привести заседание трибунала чести к мертвой точке, объявив, что они не могут сдерживать себя узами вердикта трибунала, «в силу особых условий, которые управляют статусом офицера». Дополнительно к трибуналам учреждались суды за дисциплинарный проступок в случае состоявшихся дуэлей (хотя, если не применялись пистолеты, суды не проводились). Последнее было средством, которое, по сути, ставило уголовный проступок под прямой надзор государства и таким образом до некоторой степени делало его легальным.

Это заходило слишком далеко даже для принца Пруссии, как бы он ни хотел выказать свою доброжелательность корпоративному духу офицеров. Разумеется, ему возражали по основным принципам этой целостной реформы, ссылаясь на роль, приписываемую трибуналам чести как органам прежде всего морального характера. Принц быстрее всех заметил противоречивую, чтобы не сказать гротесковую, идею сделать их третейскими судьями. Тщетно пытался он выбросить этот пункт из проекта и со скепсисом, свойственным Фридриху-Вильгельму III, сочетавшим решительность и отчаяние, настаивал на том, чтобы наказания в первую очередь поставить в один ряд с общепринятым мнением, а затем довольно жестко укрепить. Это в любом случае могло бы заменить крупные полумеры менее значительными.

Однако меры, страдавшие от подобной непоследовательности, вероятно, не могли оказывать должного влияния, которое было необходимо для преодоления старых, традиционных предрассудков или, скорее, глубоко укоренившихся инстинктов. Большинство офицеров рассматривало обращение в суд чести как скрытый способ отказа от вызова, то есть как бесчестный сам по себе прием, и эта идея впоследствии почти не пользовалась благорасположением. Поэтому 16 мая 1844 года, почти год спустя после выхода в свет этих регуляций, сам король обнаружил, что он должен усилить наказания за намеренное введение в заблуждение судов чести, и добавил пункт об увольнении со службы. Мы не можем сказать, применялось ли на практике такое наказание. В любом случае даже оно по-прежнему казалось королю «чересчур мягким», и он, очевидно, не был доволен собственной работой, хотя большая часть ее, разумеется, была проделана Бойеном. На самом деле проект о реляциях страдал непримиримыми противоречиями, даже если оставить в стороне конфликт с гражданским правом.

Поэтому неудивительно, что комитет обороны Национальной ассамблеи во Франкфурте предложил суды чести полностью упразднить. К ним относилась презрительно не только большая часть офицерского корпуса, но и общественность, ибо под их компетенцию подпадали «расследования политических мнений и тенденций, разговоры, проводимые в общественных местах, и сплетни». Неизвестно, как бы принималось это предложение или каким оно могло быть, если бы Национальная ассамблея смогла завершить эту работу. Тем не менее 8 марта 1849 года на ассамблее была представлена декларация, в которой 119 депутатов заявили, что они не желают принимать участия в промежуточных выборах в комитет обороны, «потому что все члены этого комитета уже представили свои взгляды лишь с одной стороны (то есть справа) и что все они, видимо, одного политического цвета». Недовольные, таким образом, не «могли убедить себя, что комитет, который по-настоящему предполагает, что создаст нечто новое, должен состоять почти полностью из технарей ортодоксальной школы». Этот образец сарказма проливает свет не только на ситуацию во Франкфурте, но и на положение дел, которое сохранялась еще несколько лет после этого.

Один из высших духовных иерархов военной ортодоксии, Эдвин фон Мантейфель, в письме к историку Ранке, которое он написал в 1871 году, указывал, что верит в следующие слова: «В армии, в которой я был взращен, просто никто не просил судью дать вам сатисфакцию. Вы сами добивались ее для себя. Вы вытаскивали пистолет, и, если другой человек отказывался драться, вы изрядно колотили его с помощью своих друзей». Каким бы отрезвляющим ни казалось это грубоватое письмо, ясно одно: узкая тропинка к новому представлению о чести, с таким тщанием расчищенная Фридрихом-Вильгельмом III, быстро заросла при его старшем сыне Фридрихе-Вильгельме IV, а при его втором сыне Вильгельме след ее полностью исчез из поля зрения.

Принц Вильгельм, как мы видели, не одобрил регуляции по судам чести, изданные при его старшем брате. Впрочем, было очевидно, что он желал отложить их в сторону, едва заняв трон. Прошли десять триумфальных лет, в течение которых он реформировал армию, преодолел внутренние проблемы и завоевал Францию. Затем он энергично взялся за это дело. В 1872 году Вильгельм учредил большую комиссию, состоявшую из высших командных офицеров. Они доложили, что «в общем регуляции при исправлении» доказали, что они чего-то стоят, что советы чести следует сохранить, даже в роли третейских судей. Вновь и вновь они настаивали на том, что их работа не напрасна, а совет чести должен как можно быстрее завершать свои посреднические функции – в течение двадцати четырех часов или около того. За мошенничество следует наказывать со всей суровостью, а наказания должны доходить вплоть до увольнения со службы. Только четыре генерала были против обязанности приведения на суд чести. Трибунал, говорили они, следует созывать не для того, чтобы уладить споры, а лишь для того, чтобы определить пределы, в каких ссора нанесла ущерб чести профессии или была способна сделать это. Кое-кто поддерживал такую точку зрения, но, разумеется, они считали незначительными делами рассмотрение почвы для ссоры и ее урегулирование, одновременно полагая главным «правильное» поведение.

К ним относился генерал-лейтенант фон Пап, который занимал самую крайнюю и в то же время наиболее логичную позицию. Его главная мысль состояла в том, что лучший судья и охранник собственной чести – сам офицер. Следовательно, каждый офицер должен быть в состоянии судить собственное поведение без вмешательства третьей стороны. Суды чести не должны вмешиваться и вступать в дело перед дуэлью, а все наказания за участие в дуэлях должны быть отменены, кроме тех, которые назначают, если дуэли не связаны с исполнением военного долга. Другими словами, дуэльные поединки должны быть законной деятельностью только для офицеров, но более ни для кого. Говоря в целом, такова была позиция королевской комиссии, которая и была принята в конечном итоге. Она рекомендовала полный отказ от второго свода регуляций от 20 июля 1843 года и была одобрена королем. Одно оставшееся обязательство заключалось в том, что в случае частной ссоры, затрагивавшей честь офицера, совет чести должен включиться в самый последний момент, когда вызов на дуэль получен другой стороной. Задача совета ограничивалась тем, чтобы тут же составить рапорт, если возможно (но не обязательно), перед дуэлью, которая должна была состояться, и затем, согласно общей традиции офицерства, предпринять попытку к примирению. И в качестве последней меры следовало попытаться разобраться, соответствуют ли условия дуэли тяжести дела. И наконец, если дуэль все же состоится, президент или член совета должен присутствовать на ней в качестве свидетеля и проследить за тем, чтобы соблюдались традиционные формальности. Что же касается судов чести, то их действия в связи с дуэлями ограничивались случаями, когда одна сторона из поссорившихся наносила обиду чести профессии в провокационной манере либо еще более резко. Одновременно тайный приказ делал дисциплинарный проступок в случае особых дуэлей (за исключением поединков на пистолетах) делом тайным.

Регуляции 2 мая 1874 года (приложение 16), таким образом, предоставляли судам чести право объявлять, позволяет ли обычай офицерской среды искать примирения (то есть мирного урегулирования ссоры). В результате зачастую дуэли не проводились, если стороны считали предпочтительным решить дело мирным путем. Следует отметить один существенный пункт: «Офицера, который способен на безрассудное оскорбление чести своего товарища-офицера, нельзя терпеть в армии в большей степени, чем того, кто не способен защитить свою честь». Иными словами: если вы вынуждаете своего товарища-офицера драться на дуэли, нанеся ему оскорбление, то будете уволены со службы, а он уволится сам, если не сможет бросить вам вызов.

Регуляции предварялись несколькими возвышенными словами о понятии чести – «прекраснейшем драгоценном камне» «товарищества» офицеров, – которая заставляет выполнять свой долг как можно лучше, об истинной дружбе, об уважении к другим сословиям и профессиям, о «давно испытанной традиции рыцарства в офицерском корпусе и о «высоких обязанностях» последнего. Эти благородные призывы не могли скрыть того факта, что текст самих регуляций давал очень мало для механизма практического разрешения конфликтов. Вознося рыцарский дух офицерства, Фридрих-Вильгельм ГУ и Бойен попытались построить новую концепцию офицерской чести. Она должна была быть более благородной и чистой, чем коллективное представление о ней, которого придерживались ранее. Придаваемые ей этические стандарты должны быть более рафинированного свойства. Классовый дух был возведен до статуса абсолюта, суверенного принципа поведения. Если, согласно регуляциям 1843 года, роль советов чести, хотя и ограниченная на практике во многих деталях, была довольно действенной, то сейчас она была сведена к нулю. Непоследовательность прежней системы была устранена, однако на ее месте возник гораздо более серьезный конфликт – между новой конституцией судов чести и гражданским правом современного законного и конституционального государства.

Глава 18

Германия: победа принципа личной чести над коллективной

В начале этой части была предпринята попытка провести исторический анализ и составить социологический очерк о двух радикально разных концепциях юстиции, двух расходящихся взглядах на жизнь. Эти два представления теперь стояли лицом к лицу. В 1874 году чисто «классовая» система, соответствовавшая феодальному представлению о государстве и правосудии, предстала как совершенно устаревшая. Это во многом определялось огромным преобладанием в государстве военного элемента, которое основывалось на впечатляющих успехах прусско-германской армии в трех войнах предыдущего десятилетия.

Однако головокружительный престиж меча был обречен постепенно померкнуть в памяти о тех ярких победных днях; мало-помалу силы, определявшие общественное развитие, сместились и сформировали новый образчик отношений – гораздо более сдержанный и уравновешенный. Борьба идей, точек зрения и партий, стремившихся к власти и влиянию, не могли игнорировать особое положение, которое занимал в государстве офицерский корпус – положение, самой поразительной чертой которого была юрисдикция его трибуналов чести. До какой степени имела место борьба идей внутри самого офицерского корпуса – это вопрос, на который, вероятно, никогда не будет дан точный ответ. Между тем несомненно, что в нем наблюдалось настоящее брожение. Свидетельства тому можно обнаружить во многих жалобах самих офицеров, которые доходили до депутатов парламента, особенно левых, и каковые, таким образом, становились темой широко распространенных политических дискуссий. Вопрос оставался в силе благодаря публичности, которую пресса придавала самым серьезным дуэльным поединкам.

В рейхстаге эта тема впервые прозвучала в 1885 году, в соответствии с петицией от берлинского портного по имени Pep, который потребовал «на почве истории и целесообразности», чтобы дуэли были запрещены или сведены до минимума. Для достижения этого он предлагал ввести суровые наказания для нарушителей закона, а также для членов судов чести. Инициировал этот вопрос в парламенте депутат центральной (католической) партии по имени Рейхеншпергер. Вначале, 26 ноября 1886 года, он сделал это в общей форме, но позднее, начиная примерно с 1900 года, он, в частности, ссылался на мнение самих военных, выступивших против дуэлей. В те тридцать лет, которые оставались до Первой мировой войны, в рейхстаге периодически звучали аргументы за и против дуэлей, особенно среди офицеров, и при этом доводы никогда не варьировались. Консерваторы и национал-либералы защищали дуэли потому, что они призывали к мужеству, прогрессисты и социал-демократы возражали против них на конституционной и социальной почве, в то время как центральная партия характеризовала их как противоречащие христианству. И даже консерватор граф Вестарп заявил, что «он и его друзья твердо убеждены, что дуэльные поединки противоречат закону Божьему и человеческому», однако одновременно он продолжал предостерегать парламент против нападок на догматы офицерского корпуса.

Правое крыло и само правительство цеплялись за идеи, вдохновленные регуляциями 1874 года, однако речи их представителей, лишенных понимания психологии тех, к кому были обращены, мало влияли на публику, которая в основном с ними не соглашалась. Тем крепче было постоянное давление, которое в этой связи партии большинства оказывали на военачальников. Отчеты о соответствующих дебатах в рейхстаге в течение этих лет красноречиво это иллюстрируют. Первое впечатление, которое они производили на каждого, кто читал их, – обе стороны говорили главным образом о недоразумениях, поскольку, выступая с различных позиций, они хотя и использовали одинаковые же слова, но имели в виду разные вещи. Однако постоянные откровения и разоблачения того, что происходило в армии, и непрекращающиеся протесты партий большинства, вероятно, послужили причиной того, что сами правящие круги были склонны ограничить дуэльные поединки настолько, насколько это было в их силах, и, что особенно важно, – пытались трансформировать само представление о чести.

Произошедшая целая серия сенсационных дуэлей, в которых участвовали некие сомнительные личности, побудила императора Вильгельма II вмешаться. Он вновь обратился к докладу комиссии 1837 года и регуляциям по трибуналам чести, изданным Фридрихом-Вильгельмом III, и через них к основополагающим принципам прусского антидуэльного эдикта 1688 года. Существенный вопрос заключался в том, должен ли, и если да, то до какого предела, проступок, который нанес оскорбление, оставлять его автора удовлетворенным. Иными словами, может ли человек, признанный виновным в проступках достаточно серьезных, чтобы его можно было квалифицировать как преступника, драться на дуэли и будет ли это все еще классифицироваться как мера, приносящая удовлетворение другому человеку того же сословия. Все согласились с тем, что это качество сохранится, если затронута личная нравственность человека, и что коллективная честь и обычаи будут обусловлены факторами индивидуальной морали. Это вернуло императора к вопросу о том, что предпринять, чтобы советы чести могли играть более весомую роль, чем та, которую они исполняли в течение прошлых пятидесяти лет, и в особенности со времен регуляций 1874 года. Он предложил искать решение вопроса в достижении компромиссов. Сами дуэльные поединки должны быть устранены, и, более того, советы чести должны вменять в обязанности – и это было новаторской мыслью – вступаться за честь человека, который был безвинно оскорблен. Нанесшую обиду сторону следует вынуждать устраниться от дуэли, а если обидчик откажется сделать это, то он должен предстать перед трибуналом чести. Это было личное указание Вильгельма, которое легло в основу публикации 1 января 1897 года «Дополнительных правил к вводному приказу к регуляциям от 2 мая 1874 года по офицерским трибуналам чести в прусской армии».

Совершенно новым и психологически важным в этих «Дополнительных правилах» было то, что совет чести должен был «вмешаться» в защиту офицера, который был оскорблен без провокации. Это на деле могло означать, что при определенных обстоятельствах совет чести мог также повлиять на мнение товарищей-офицеров, которые могли бы сдерживать обиженного человека, не допуская умаления его достоинства и уважения к нему. Это, разумеется, был своего рода психологический эксперимент, успех которого во многом зависел от нравов офицерского корпуса и косвенно также от лидерских качеств командующего офицера. С другой стороны, это влекло за собой риск, что роль совета чести могла сводиться лишь к консультативной функции, а решения по всем серьезным вопросам будут приниматься высшей властью, и в качестве последней инстанции – самим императором, что на самом деле и предусматривали «Дополнительные правила». Так развивались события вплоть до Первой мировой войны, и по всем признакам это был именно тот фактор власти в отношении дуэлей, который должным образом поддерживал чисто коллективный «феодальный» дух, мало-помалу сводя его на тропинку «буржуазной» морали. Почти нет сомнений в том, что большинство офицеров приветствовало это; они были рады заполучить сильную руку в таком деликатном деле, как освобождение их от языческого обожествления чести, от того, что Теодор Фонтень назвал «идолопоклонством».[24]

Направление реформ теперь искали другими способами. Разумеется, это не совпадало с тем, что катехизис, опубликованный в 90-х годах прусским капелланом доктором Рихтером (который использовался кандидатами в конфирмацию во всех кадетских школах Пруссии и в военных учреждениях), назвал поединки на дуэлях аморальными, пагубной защитой человеком своей чести, защитой того, что у человека невозможно отнять, если только он сам не согрешит и не покроет себя позором. Мужество, говорилось в катехизисе, никогда нельзя доказать насилием над законом Господа, но следует подчиняться ему, несмотря на силу предубеждений. Человек вполне может верить религиозным учениям, как романам, поскольку они влияют на слушателей в их последующей карьере.

Это частично повлияло на то, что фон Гееринген, прусский военный министр (который в других случаях упорно защищал принцип дуэли), заявил в рейхстаге в 1913 году, что «все, кто служили в армии определенное количество времени, вышвырнут меня вон, если я скажу, что взгляды офицерского корпуса на необходимость дуэлей постепенно, начиная с 1897 года, претерпевают значительные перемены. Многие дела по вопросу чести теперь улаживаются мирным путем; однако до 1897 года немыслимо было решить их иначе, кроме как путем поединка». В предыдущие годы тот же фон Гееринген уже указывал на семьдесят одно предложение о примирении, которое было сделано начиная с 1897 года, то есть почти по пяти случаев в год.

Лейтенант-полковник Фишер, связной военного министра с дуэльным комитетом в рейхстаге, в меморандуме, написанном для его шефа за несколько месяцев до Первой мировой войны, писал: «Такие убеждения (о необходимости дуэлей) не будут длиться вечно. Они изменяются со временем и вскоре полностью исчезнут». В последние несколько лет перед 1914 годом офицерские суды чести все чаще высказывали мнение, что офицер, возможно будучи пьяным, произносил оскорбительные слова или соблазнял жену другого человека, и таким образом от него нельзя требовать сатисфакции. Он должен просто исчезнуть из офицерского корпуса, и, следовательно, в дуэли отпадает необходимость. Здесь на первый план выдвигается личная мораль. А может, это было «истинным духом рыцарства и настоящей христианской моралью», как заявил военный министр Фалькенхайн в рейхстаге 13 марта 1914 года, говоря об усилиях, которые армия предпринимала в «давно прошедшие времена», пытаясь положить конец дуэлям?

Несмотря на все пробелы, статистика по дуэлям между офицерами в XIX веке достаточно интересна, чтобы оправдать мое стремление привести ее здесь. Цифры впервые были использованы, когда Бойен составлял проект указа о трибуналах чести. Они показывают, что с 1817 по 1929 год (то есть в последние тринадцать лет перед регуляциями Фридриха-Вильгельма III) всего из тридцати девяти серьезных дел, в среднем по три в год, привели к наказаниям: двадцать четыре из этих дуэлей закончились ранами, пятнадцать – смертью. Однако даже если и был вынесен судебный приговор (один за двадцать лет), то через несколько месяцев за ним следовало помилование, самое большее, через восемнадцать месяцев. Один человек, который был приговорен к суровому телесному наказанию, был прощен через шесть месяцев, «пожизненный заключенный» – через год, еще один «пожизненный» – через шесть лет. Четыре случая ареста сопровождались освобождением от службы, но похоже, что последний был вновь возвращен на службу в результате амнистии через четыре или двенадцать месяцев.

Между 1832 и 1842 годами, когда строгие регуляции 1829 года были в силе, ежегодные доклады главного аудитора по военной юстиции показывают, что двадцать девять случаев дуэлей (в среднем 2,5 в год) вызывали наказания – то есть немногим более, чем раньше. В пяти случаях поединки завершились гибелью одного из участников.

Первые четырнадцать лет действия регуляций 1843 года (то есть с 1843 по 1856 год) приводили ежегодно в среднем к исполнению 4,6 наказания, и эти цифры едва ли намного изменились в период с 1856 по 1961 год, ибо процентное содержание оставалось постоянным за последние двенадцать лет (с 1862 по 1873 год) существования этих регуляций. Согласно абсолютным цифрам, показатели поднялись до восьми, но мы должны помнить, что реорганизация 1860—1861 годов почти удвоила действующую армию.

С другой стороны, между 1874 годом (годом регуляций Вильгельма I) и 1885 годом (единственным периодом, в котором сохранились соответствующие цифры) ежегодный процент служащих офицеров, наказанных за участие в дуэлях, возрос с восьми до двенадцати.

Как только приказ Вильгельма II 1897 года помог восстановить базовый принцип, поддерживаемый Фридрихом-Вильгельмом III, ежегодная цифра для служащих офицеров сразу сократилась до четырех процентов, и с начала века до Первой мировой войны она снижалась еще больше.

Между тем данные для офицеров резерва оставались довольно постоянными. Хотя они заметно поднялись после 1876 года, они всегда были гораздо ниже, чем показатели для служащих в армии офицеров. Приказ 1897 года едва ли сократил эти цифры, и в результате с тех пор они казались больше по сравнению с цифрами для служащих офицеров. Этот факт вызывал частые дебаты в рейхстаге, что было также замечено и обсуждалось военным министром и военным кабинетом. Самое правдоподобное объяснение этого заключается в том, что офицеры резерва не рисковали своей жизнью, как это делали регулярные военнослужащие и как это было принято в закрытом круге офицерского братства и среди равных им в социальном отношении людей. Можно подозревать, что у резервиста имела место постоянная готовность получить оскорбление. У него имелась тенденция считать, что, находясь лицом к лицу с офицером, он хотя бы своим мужеством должен доказать, что является равным регулярному военному.

Я должен повторить, что эта статистика покрывает лишь наиболее серьезные дела о дуэлях, но даже так, взятые как целое, они показывают, что в последние сто лет перед Первой мировой войной регуляции по дуэлям и судам чести, выпущенные суверенами Пруссии, продолжали оказывать все большее влияние на представление офицеров о чести, чем, например, во времена Вильгельма I.

По вопросу дуэльных поединков среди офицеров баварский военный министр издал меморандум 1858 года (см. приложение 17). Однако нет необходимости обсуждать этот вопрос подробно, поскольку статья 61 германской императорской конституции 1871 года применила прусские правила и регуляции (включая регуляции по дуэлям и судам чести) к непрусскому контингенту в германской армии, включая баварцев.

Тем не менее был еще один вопрос, по которому Бавария существенно расходилась с Пруссией и другими государствами Германии: 1 января 1870 года процессы всех военных трибуналов в Баварии были сделаны доступными для общественности[25]. В последующие годы в рейхстаге и в прессе часто признавалось, что сокращение числа дуэлей среди офицеров-баварцев, по сравнению с другим контингентами, объясняется тем, что процессы выносились на публику. Газета Kolnische Volkszeitung проявляла особый интерес к этой проблеме, а статья, опубликованная 18 августа 1901 года, заставила прусского военного министра просить у своего баварского коллеги статистику дуэлей за прошедшие четыре года (1897—1900). На основании данных баварцев пруссаки рассчитали сравнительные цифры: соотношение служащих офицеров за 1900 год, в частности, было 7:1. В отношении дуэлей среди регулярных офицеров, впрочем, пропорция составляла 18:1 и была 10:1, если туда включали резервистов.

Если мы сравним эти баварские данные с приведенными ранее (например, для 40-х или 50-х годов, когда количество дуэлей было гораздо больше среди баварских офицеров, чем среди пруссаков), то мы можем сделать вывод, что почти полное исчезновение дуэлей в Баварии (доклады с 1897 по 1900 год показывают лишь один случай в год как для регулярных офицеров, так и офицеров-резервистов) во многом объясняется тем, что военные трибуналы были доступны для общественности. Возникает соблазн вспомнить высказывание Канта о том, что все меры, которые требуют публичности, по этой самой причине служат счастью людей, поскольку это является высшей целью всей политики. В любом случае эта баварская «публичность», похоже, предоставляет еще один аргумент для мнения, что этический кодекс офицерского корпуса не был столь пагубен, чтобы влиять на личную волю, – хотя вместо «не» следовало, вероятно, сказать «больше не».

Глава 19

Рейхсвер: Третий рейх

Независимый, деспотичный, саморегулирующийся – коллективный этический кодекс по дуэлям утрачивал свою силу, и одним из наиболее заметных признаков этого было постепенное, но решающее изменение взглядов офицеров относительно необходимости личных дуэльных поединков и того, что в целом требовала их офицерская честь. Изменения эти привели к признанию фактора личной нравственности в более высокой степени, а также к перекладыванию ответственности за решение с личности на императора. В то время казалось, что достигнут эпохальный успех в деле порядка, одержана победа христианского духа над тиранией. За исторической аналогией следует заглянуть в глубь Средних веков, обратиться к триумфу легендарного рыцаря, святого Георгия, над языческими идеалами Зигфрида. И все же кто на заре XX века мог предвидеть, что произойдет менее чем через пятьдесят лет? В 1935 году Гитлер решил наградить фельдмаршальским жезлом пожилого германского генерала Эриха Людендорфа, и, когда тайный советник фюрера генерал Бек, в то время бывший начальником Генерального штаба, отказался доставить жезл, Людендорф отреагировал на этот отказ раздраженно: «Тирания способна убирать веховые столбы, называемые честью и свободой». Эти слова впоследствии оказались пророческими.

Людендорф служил на стороне Гинденбурга во время Первой мировой войны, с 1916 года и почти до горького и бесславного своего конца. Отчасти можно винить эту войну со всеми ее почти невыносимыми жертвами, с отчаянным утверждением национальной воли перед лицом зачастую превосходящей силы противника, в том, что абсолютное повиновение теперь было более важно, чем абсолютная честь. И все же первые симптомы этих перемен в глубинной природе офицерского корпуса, вероятно, проявились, по крайней мере, полвека назад. В 1860 году, когда принц Фридрих-Карл написал свое эссе (приложение 1), великая экспансия прусской армии заставила его офицерский корпус распространиться намного дальше за пределы древних социальных ограничений и впитать в себя много незнакомых элементов. Во многом этому способствовало то, что принц выдвинул концепцию о том, что офицерская честь превыше послушания. Между тем Фридрих Великий, руководствуясь опытом длительной войны, наверняка не стал бы выносить подобное суждение; соответственно, и в Первую мировую войну основной закон самосохранения охватил всю военную машину, а борьба не на жизнь, а на смерть поднялась до принципа абсолютной власти и абсолютной же ценности. Это был экзистенциальный принцип войны: он процветал и усилился благодаря противоположному опыту революции 1918 года; и именно на этих двух принципах офицеры рейхсвера из старой армии основывали свое мышление и чувствовали себя солдатами. Ни у кого не возникало сомнения, что они не потеряют единственную возможность утвердить эти принципы абсолютного повиновения. В циркуляре от 4 ноября 1923 года всем командующим офицерам Зеект фактически зашел настолько далеко, что заявил: «Солдатская честь опирается не на лучшее знание или представление, но на повиновение».

Основополагающее значение имело то, что циркуляр Зеекта откровенно объявил повиновение составной частью солдатской чести, и прежде всего – чести офицера. Генерал Рейнхардт, предшественник Зеекта, был достаточно профессионален, чтобы судить о том, в чем состояли главные достижения кабинета Зеекта. И он был не далек от истины, когда годы спустя писал об «успехах Зеекта в восстановлении дисциплины в армии». Не самое последнее место в этих успехах, которые можно записать на счет Зеекта, были его упорные попытки найти замену юрисдикции судов чести, которые были упразднены республикой как символы классовых привилегий. В конце января 1924 года он издал свой первый свод «Правил для поддержания достойного поведения в армии». На самом деле в прежние дни для этого имелась должность специального генерал-адъютанта. Его назначение облекало его исключительной властью, уполномочивало (если он не был раболепным придворным, а человеком независимым, справедливым по характеру) следить за тем, чтобы в армии поддерживался стандарт чести. При новом министре рейхсвера новые персональные отделы сухопутных и флотских сотрудников пользовались гораздо менее независимым статусом; вследствие этого у них было гораздо меньше власти, и полномочия их проявлялись намного слабее. То же самое относилось к кабинету министров рейхсвера, который (когда главой его был Шлейхер) был гораздо более озабочен политической стороной дел.

Конечно же многие из решений Зеекта в то время имели политическую окраску. Так, доктор Отто Гесслер, чье суждение можно расценить не более чем подозрение, наделял его политическим чутьем и даже политической амбицией. Этому политическому чутью мы, вероятно, можем приписать его план введения соответствующих регуляций для защиты чести не призванных на службу офицеров, хотя у него не было достаточно времени, когда он находился у власти, чтобы в деталях разработать свою идею. Был один вопрос, в котором он просчитался с политической точки зрения, – вопрос о дуэлях, ставший весьма деликатным в Веймарской республике. В течение нескольких лет Зеект весьма искусно удерживал его от того, чтобы он стал предметом публичного обсуждения. В начале октября 1926 года, как раз перед тем, как ему предстояло сложить полномочия (из-за того, что он незаконно принял принца Гогенцоллерна в качестве краткосрочного добровольца в рейхсвер), он подготовил новые правила по судам чести, которые могли вновь разрешать дуэли. Между тем доктор Гесслер, как министр, был вынужден указать, что раздел по дуэлям невозможен с политической точки зрения. Когда Зеект возразил, Гесслер переубедил его. Никакой иной подписи не требовалось, и он просто выбросил этот раздел.

Ненамного позже, когда национал-социализм глубоко проник в офицерский корпус и стал завоевывать все больше приверженцев даже среди высших чинов, решение Верховного командования армией, датированное 22 февраля 1937 года, вновь делало дуэльные поединки легальными. Озаглавленное «Вызовы на дуэли и последующие процедуры» решение называло дуэль крайней мерой защиты чести офицера, как индивидуальной, так и коллективной. Год спустя, 1 марта 1938 года, это положение было повторено в циркуляре «Защита чести», составленном главнокомандующим фон Браухичем (отрывок из него приведен в приложении 18). У каждого офицера должен был быть экземпляр циркуляра, а его главная цель состояла в том, чтобы изложить «способ, которым поддерживалась честь в офицерском корпусе». Основополагающий принцип звучал так: «Права и обязанности высшего офицера – наблюдать за честью офицерского корпуса и его членов, что не освобождает отдельного человека от права и обязанности следить за собственной честью… Всеми имеющимися в его распоряжении средствами он должен защищать или восстанавливать чистоту не только свою собственную, но и честь своей фамилии, а женатый офицер также ответственен за любой проступок или пренебрежение нормами морали его жены, которые затрагивают вопросы чести». Это последнее было абсолютным новшеством, которое почти полностью затмило аргумент «воспитания» и которое позднее стало столь популярной и варварской чертой национал-социалистического «порядка».

Весь тон этого документа, смесь нового со старым, насквозь отмечен нацистским менталитетом и стилем. Однако там можно еще было услышать отголоски более старых мыслей и понятий, например, когда упоминалось «сословие» офицеров и других чинов. И это несмотря на тот факт, что в других случаях любые ссылки на понятие «сообщество» встречались возражениями, а сам Гитлер издевался над своими генералами, как над «старомодными рыцарями с засиженными мухами представлениями о чести».

Этот документ важен как образчик мировоззрения наступившего времени; однако в преамбуле содержится одно предложение, которое заслуживает специального упоминания, ибо оно связано непосредственно со старым миром идей и со старым порядком вещей: «Истинная честь немыслима без уважения к чести других!» Эти слова принадлежали главнокомандующему армией Браухичу, а сам документ был подписан на церемониальном торжественном мероприятии. Браухич был высшим офицером на службе фюрера и государства. Исходившие от такого человека типично рыцарские слова, заимствованные из прежних времен, кощунственно звучали в ушах каждого немца. Однако даже убийство Шлейхера не побудило офицерский корпус к действию или к протесту, как и последующие нападки на приличия и честь, хотя их тайно и осуждали. В целом офицеры не воспользовались мудрыми словами Теодора Фонтеня: «Времена меняются; есть время для ожидания и подчинения, и есть времена, когда действие – первейшая из обязанностей… Достойно презрения – говорить людям, что главная добродетель человека – тупое подчинение. Наивысшее из того, что мы знаем, – это свобода и любовь». Поступок генерала Йорка при Таурогене[26] – исход долгого ожидания и тяжелой борьбы с самим собой, в которой вопрос был решен в пользу высшего интереса его страны и короля, – этот поступок теперь стал неуместным мифом. А человек, «который предпочел бесчестие, когда послушание не принесло чести» (как написано на его могильном камне), также был давно забыт. На самом деле «времена меняются», и теперь офицерский корпус предпочитал засыпать при малейших угрызениях совести, убеждая себя, что такие незначительные, пустяковые вещи случаются во время любой революции, что в любом случае следует во всем винить мелких сошек, подчиненных, и что в конце концов фюрер добился невероятных результатов дома и за границей и сделал так много для вермахта в частности, что такого рода нарушения порядка на самом деле следует отнести на его счет. До недавнего времени фактически для офицера физическое сопротивление могло быть названо мятежом, и, более того, для офицера старой школы и офицеров, служивших в Первую мировую войну, это было бы настоящим преступлением.

Это верно, что старшие офицеры того времени вынесли суровый приговор армии, которая попрала свою честь, когда не смогла отреагировать на преступное убийство Шлейхера. Однако мы не должны забывать (и даже желать забыть) о том, что в отношении вопросов чести германский офицерский корпус жил много лет, а может, с незапамятных времен по имманентным законам трагедии в классическом понимании Еврипида и Софокла или их наследника Шиллера. Это был разрушительный рок судьбы, что представление о чести, имевшееся у прусского офицерского корпуса и почти у всех немцев, было так тесно связано с суверенами и их службой. Это представление воспитывалось веками. А потом, когда все монархии пали, традиционная вера внезапно сменилась другой и показала иную, совершенно неожиданную, ужасную сторону. У офицерского состава похитили королевскую путеводную звезду, офицерский кодекс чести утратил свои закрепленные в веках свойства и сместился в опасный крен, в тревожное положение нестабильности. Затем мало-помалу офицерство, похоже, нашло новую путеводную звезду, новую центральную точку во власти: вначале в своде «Правил» генерала Зеекта, потом в позиции Бенка в отношении флота и, наконец, в Гинденбурге, поскольку тот являлся президентом.

Но затем последовали дальнейшие сокрушительные удары. Человека, которого Гинденбург еще недавно называл «богемским капралом», он лично назначил канцлером. Вскоре после этого Гинденбург умер; Гитлер сменил его на посту, став главой рейха и его вооруженных сил; и что еще хуже, обязал Бломберга немедленно привести весь офицерский корпус к клятве верности лично фюреру. Совокупный эффект всего этого сделал абсолютно верным постулат, что при условии, что монархические традиции еще живы в офицерском корпусе, там мог возникнуть предательский образ, миф о фальшивой монархии.

Новая динамичная личность во главе народа, рейха и вермахта без труда добилась абсолютного повиновения во всем, что ей было нужно. В прошлом монархам всегда приносили клятву верности; теперь же ее приносили лично фюреру, и очень скоро случилось так, что его личность перекрыла собой все, включая и представление о чести, как индивидуальной, так и коллективной. Не существует других возможных объяснений того факта, что генерал Йодль (которого я назвал здесь как типичного из бессчетного числа старших офицеров и генералов) мог 13 мая 1945 года сказать такое: «Как солдат я подчинялся и верил, что моя честь требует от меня сохранять послушание, в котором я поклялся… Я провел эти пять лет, работая молча, несмотря на то что я часто полностью не соглашался и думал, что приказы, которые я получал, абсурдны и невозможны. Я понимал, что с весны 1942 года мы не могли выиграть войну…» Этот кодекс чести был полезным орудием для обучения офицеров их долгу при старой, настоящей монархии, но при фальшивой монархии, диктатуре, это было обречено на некое фальшивое же существование. В этом, в частности, заключалась трагедия высшего офицерства. Эта трагедия уходила корнями в ту же почву, что и они сами, но она держалась на взаимной связи исключительно враждебных обстоятельств – войны, ее последствий, а также двух революций.

Каждая революция до некоторой степени является брешью в цепи последовательности. Несмотря на гражданскую войну, такая страна, как Соединенные Штаты, преодолела эту брешь. Появился Вест-Пойнт, восхитительное военное училище, которое осталось верным традициям лояльности, уходившим в год его основания – 1802-й. Эта традиция сама основывалась на проекте, составленном в 1783 году генералом Фридрихом Вильгельмом фон Штейбеном, который когда-то был офицером при Фридрихе Великом, а позже стал гражданином Америки. Германский гость непременно поразится тому, что представление о чести в Вест-Пойнт нашло отражение в девизе училища: «Долг, честь, страна» – оборот почти прусского характера. На другом полюсе в совершенно иных условиях, чем в Германии, имело место нарушение традиции, посредством чего большевики в 1917 году разложили царскую армию. Мы слишком мало знаем о том, каким образом Красная армия справилась с возникшей впоследствии проблемой.

Что же до нашей соседки – Франции, чья история имела так много точек соприкосновения с нашей собственной историей, то мы можем припомнить, что в 1959 году ее старейший и наиболее уважаемый генерал Максим Вейган прочитал лекцию перед офицерами Высшей военной школы, в которой он передал свой большой практический и технический опыт и дал представление о мыслях и чувствах французских офицеров. По вопросу, который интересует нас, следующий отрывок кажется нам наиболее характерным: «Здесь следует четко провести черту между честью и тем, что может быть не более чем «вопросом чести», ибо в последнем всегда больше работает частичка чего-то личного, такая как привязанность человека или репутация, которую следует сохранять… По этой причине мне кажется, что для офицера прежде всего важно избегать приношения клятвы, которая привязывает его к человеку… Ибо из этого может возникнуть вопрос чести, который может вызвать конфликт с самой честью, притупить чувство абсолютного долга и терзать совесть». Именно такому трагическому искушению подверглись лидеры национал-социалистов и германский офицерский корпус. И это трагическое положение затрагивало в еще большей степени глубинные принципы германского государства.

Часть четвертая

Государство

Глава 20

Отношения с сувереном: «либерализм»

В 1920—1930-х годах появились два известных военных исследования. Одно из них – посмертная книга Клаузевица Vom Kriege («О войне»), а другая представляла собой труд сорокалетнего историка Леопольда Ранке, который рассматривал эту тему под углом зрения новой интерпретации военной истории, происходившей из Франции, а именно: что военные институты должны по своей природе отражать состояние гражданского общества. Для нас это может показаться очевидным; однако в его время логику политической истории нужно было еще распознать в путанице событий и убедиться, что она имеет под собой твердое основание. Состоятельность исторических исследований Ранке была показана на предыдущих страницах этой книги, и нигде она не проступает более отчетливо, чем в связи с офицерским кодексом чести, и прежде всего в деле дуэльных поединков, которое когда-то казалось столь важным. И все же условия, в которых эта проблема была задумана до Первой мировой войны, казалось, несли в себе непримиримый конфликт с легальными и конституциональными представлениями о государстве – государстве, которое становится более демократичным и которое в конечном итоге опирается, по крайней мере в теории, на христианские ценности и достоинство отдельного человека. До таких пределов, например, моральный конфликт, включающий индивидуума, совпадал с конфликтом, включавшим моральный характер государства. Один вырабатывался из другого, но время от времени весь комплекс претерпевал изменение аспектов.

В этом процессе имелись три стадии развития, три последовательные смены идей и представлений, которые стоит различать, а именно: феодальные, абсолютистские и конституциональные. Феодализм характерен для средневекового государства, основанного на представлении о социальном статусе. С одной стороны, существовало что-то вроде республик землевладельцев, с другой – правительство городов, управляемых гильдиями. Все это сообщество было в постоянной опасности впадения в политическую анархию или в неорганичный конгломерат политических субъектов, крошечных и вследствие этого бессильных. Их сохраняло создание средневековой империи, которая теоретически, если не фактически, была универсальной. Направление, в котором развивалась Священная Римская империя германской нации, заключалось в том, что входящие в его состав территории, и особенно восемь электоратов, становились все более и более независимыми. Наконец, после заключенного в 1648 году Вестфальского мира они обрели полный международный суверенитет, в то время как империя, как таковая, превратилась в жалкую тень былого могущества и престижа и в конце концов полностью прекратила существование.

Вначале территориальные суверены оказывали влияние на феодальное организованное общество, то есть феодальную субструктуру своего государства. Между тем в Германии, и в особенности в Пруссии, как и во Франции, удалось построить общество на совершенно иной основе, создав рациональное государство, в котором основой бытия была власть. В отличие от настоящего феодального государства оно состояло не из горизонтальной формации, а из вертикальных слоев. Вся власть сосредотачивалась и персонифицировалась в суверене, а он, в свою очередь, старался сделаться единственным источником закона и всего правосудия; более того, он ставил своей целью отделить правосудие (где это было необходимо) от неодушевленных предметов и привязать его лишь к отдельному индивидууму. Отмена государства вследствие революционного движения позволила французам довести этот процесс до формального конца. Этот конец был волюнтаристским, тем не менее в основе его лежала логика общественного развития.

Старые поместья обладали некой ценностью как форма популярного представительства. Это означало контроль над правительством; однако они были постепенно вытеснены в течение XIX века почти во всех германских государствах современными парламентами, которые управляются большинством голосов и основаны на новом представлении о национальном государстве, в котором все граждане равны перед законом. Таким образом, абсолютная власть суверенов постепенно сократилась, в одних местах больше, в других – меньше, а власть парламентов возросла. В результате этого постепенно совершенствовалось равновесие сил конституционального государства; и начиная с этого процесса стало ясно, что каждая из трех систем – феодальная, абсолютистская и конституциональная – последовательно переходили из одной в другую.

Этот факт имел огромное значение как в отношении органов государства, так и, в особенности, в отношении армии и ее командных органов. Их широкие полномочия безошибочно указывают на следы их тройного происхождения. С феодальной эры германский офицерский корпус вел свое происхождение и вырабатывал общий, корпоративный дух; его преобладающие направления уходят корнями в средневековое рыцарство, при этом обнаруживая следы системы гильдий, унаследованной от времен ландскнехтов. И все это в целом сочетало в себе не менее средневековое рыцарское представление о лояльности, лояльности, оказываемой вассалами. В эпоху абсолютизма, которая придала офицерскому корпусу ее основную, современную форму, дворянство полностью преобразовалось из поместного в простое сословие. Суверен же сохранил за собой право назначать не только генералов и полковников, но офицеров каждой ступени. Таким образом, офицер становился слугой и представителем власти абсолютистского государства и лично своего монарха. Следовательно, это правило предполагало абсолютное послушание монарху и абсолютную автократию по отношению к народу. И наконец, от легального конституционального государства XIX века офицерский корпус впитал идею национализма, которая была его историческим сопутствующим обстоятельством и сущностью. Тем не менее после периода неуверенности и компромиссных реформ окончательное отношение офицерского корпуса, переместившееся в сторону принципов либеральной конституции, было принципом отстраненного, если не прямого, отрицания.

С административной стороны дела развивались логически, поскольку абсолютистская концепция государства и его службы давали дорогу конституционности. Однако это был не тот путь, по которому пошел германский офицерский корпус, ибо до 1918 года его истинные отношения с государством были вопросом личных отношений с монархом. Несомненно, что в Пруссии и до некоторой степени в рейхе после 1870 года офицерский корпус укрепился и ужесточился в этом отношении благодаря тому факту, что в самом государстве находились определенные структурные элементы, которые указывали в сторону прошлого и в некоторых отношениях в сторону феодального прошлого. Можно найти достаточно примеров, если взять депутатов прусской палаты, с их основанным на сословных различиях правом голосовать; то же самое касается верхней палаты[27]. Кроме того, рейхстаг не имел финансового контроля над мерами, которые император принимал в качестве Верховного командующего. Следовательно, типичный германский офицер XIX века, естественно, рассматривал парламентскую озабоченность военными делами как не более чем бесцеремонное вмешательство в его собственную, особую сферу, с его частными делами.

Его чувство связи между ним и монархией, таким образом, становилось все более сильным. Военная клятва – наиболее важная тому иллюстрация. В отличие от клятвы, которую приносили гражданские служащие, военная клятва представляла собой обещание верности не конституции, а непосредственно, лично королю (ее продолжают приносить даже в некоторых современных конституционных государствах). Это было заметным шагом вперед. В контексте генеральной реформы прусской армии Штейн смог изменить текст военной присяги, которая теперь приносилась не военачальнику, а королю и отчизне. При этом он опирался на теорию, что военачальник подходил для наемников, но не для военной службы, которую теперь рассматривали как функцию взаимоотношений между гражданином и государством. Таким образом, король выступал как глава государства, а не как военачальник, и, следовательно, солдат должен был принести клятву верности ему, а также своей отчизне. Эти два коротких слова «а также» очень важны. Они проливают яркий свет на план реформирования, на котором настаивал Штейн, несмотря на то что ему мешали сдвинуть этот план с первоначального этапа. Присущая ему практическая основательность была настолько велика, что если бы он был способен воплотить свой план немедленно, то армия и народ стали бы тождественны, и в появившейся в результате этого «военной демократии» служба офицера с соответствующими поправками была бы такой же, как гражданская служба.

Однако движение в этом направлении сталкивалось с такими трудностями, что лишь в декабре 1848 года король Пруссии – и лишь ненадолго – пообещал, что армия должна принести клятву конституции; но когда о конституции начались дебаты 10 октября 1849 года, эту идею полностью и энергично отвергли. На этом дело закончилось. Сам офицерский корпус, разумеется, не слышал ни о какой присяге конституции. Все это могло показаться им несовместимым с их собственными монархистскими идеями, с их преданностью королю. Это был шокирующий промах в направлении либерализма, «деструктивной тенденции времени», «демократического обмана», если использовать понятия, имевшие хождение в те дни.

В Саксонии офицеры сначала отнеслись к этому иначе, чем в Пруссии. 22 марта 1848 года новый «свободно мыслящий» саксонский министр начал работать над тем, чтобы заставить армию принести присягу конституции. Большинство офицеров считало, что такая присяга – ненужная формальность, некоторые, особо упрямые, сопротивлялись этому, однако нашлось очень немного и таких, кто полагал, что это может дать выход из конфликта между армией и народом, который в то время становился реальностью. За день до того, как саксонский гвардейский полк и стрелковый батальон собирались принести присягу в Вурцене, каждый офицер с большим трудом раздобыл экземпляр конституции, чтобы самому прочитать ее хотя бы раз, а затем разобрать ее со своими солдатами, чтобы они могли понять, чему собираются присягать. Однако ни у местного помещика, ни у мэра, ни у священника и даже школьного учителя не было экземпляра конституции. И поэтому когда аудитор прочитал формулировку таким слабым голосом, что ветер унес его слова прочь, то ни один человек не понял, чему он приносит клятву верности.

В марте 1848 года вюртембергский офицерский корпус, исполняя долг, принес клятву верности конституции, которая через три года была упразднена. С другой стороны, в Баварии, где этот вопрос возник за четверть века до того, общее отношение офицеров к нему было недоброжелательным и отрицательным. Даже во Франконии, которая только что объединилась с Баварией, незадолго до этого, люди, которые благосклонно относились к присяге конституции, очень скоро переменили свое мнение и отступили, вероятно, в меньшей степени из-за того, что потеряли уверенность в правильности своего поступка, чем из страха, что их перестанут продвигать по службе. Например, в гарнизоне Вюрцбурга даже прошло собрание младших офицеров (лейтенантов и капитанов), на котором принесение присяги конституции энергично обсуждалось, возникли дебаты. «Почти все офицеры рассудили, что несмотря на то, что конституция была добровольным даром, свидетельствовавшим о милости и благорасположении Его Величества, это (то есть принесение присяги конституции) могло не встретить одобрения со стороны Его Величества, поскольку такие слова дошли до нас сверху и потому что злые языки могли ложно истолковать просьбу (то есть чтобы им позволили принести такую клятву)». Когда этот инцидент расследовали, свидетель заявил под свое честное слово, что «все офицеры выказали самую сильную привязанность к Его Величеству королю и что, несмотря на то что просьба о принесении клятвы конституции была в целом расценена как невинная и безвредная, вопрос был решен в пользу явной привязанности, которую все офицеры испытывали к священной особе короля».

Еще более поучительными были причины, вызвавшие волнения как в Вюрцбурге, так и в Рейнском палатинате. По этому вопросу мы также располагаем устным сообщением некоего очевидца, единственного, которого удалось отыскать, – генерала, графа Беккера из штаб-квартиры в Нюрнберге, которому было поручено провести расследование. Прежде всего, наблюдалось недовольство жалованьем большинства младших офицеров, однако также имело место желание оградить себя от личных капризов недоброжелательно настроенных высших начальников, равно как и от военного правосудия, которое было несправедливым и необоснованно суровым. Но все это были профессиональные жалобы, обычно распространенные больше среди младшего, а не старшего офицерства. Тот же очевидец заявил, что корень конституциональных проблем лежит в том, что законно сомневающееся общество в далеком 1821 году ставило вопрос (среди прочих) о том, «может ли офицер, который не принес клятву верности конституции, находиться на службе у государства и может ли даваться какая-либо сатисфакция ему за оскорбление, полученное по ходу службы». Похоже, что было решено, что такого офицера «следует рассматривать просто как наемника, а не как слугу государства, ибо он зависел лишь от воли короля и мог быть уволен от службы в любой момент, когда того пожелает король. А наемник (который служит за деньги) не имеет права требовать сатисфакции от любого гражданина или слуги государства».

Такой взгляд на конституциональное положение офицеров как профессиональных солдат, вероятно, больше заинтересует филолога, чем юриста. В то же время такой взгляд сам по себе симптоматичен из-за двусмысленности положения, в котором оказались бы офицеры, как только старая структура абсолютного государства, будучи откровенно не способной противостоять грубому ветру перемен, начала бы свой конституционный капитальный ремонт. Если сравнить дела прусского и баварского военных министров 20-х или 30-х годов после 1848 года, то станет ясно, что в Баварии, в силу отсутствия специального военного кабинета, отделенного от военного министра, была большая готовность, чем в Пруссии, уравнять положение офицера по отношению к государству с положением государственного служащего. Но даже в Баварии такого уравнения не было: ему мешала, вероятно, конституция новой империи, определявшая генеральную линию, на слияние обеих армий. Ибо для жизни в государстве народа и, прежде всего офицерского корпуса, этот факт был не без последствий.

Его влияние на отдельного офицера могло быть либо благоприятным, либо наоборот. Это зависело от того, до каких пределов его политические взгляды поддерживали абсолютную монархию, свободную от либеральных и конституциональных помех. Это стало ясно в годы, когда конституциональные идеи начали претворяться в жизнь. Их новизна породила мощные эмоции, а сужающееся революционное окружение все еще вызывало тревогу у монархов и сторонников старого режима. О том, как военачальники относились к либерально мыслившим офицерам в Баварии несколько лет спустя после принятия конституции 1848 года, свидетельствуют документы, приведенные в приложении 19—22. Эти документы, как мне кажется, представляют особый интерес потому, что они исходят не из Пруссии, а из Баварии, где конституциональное правительство до какой-то степени существовало уже много лет.

Офицеры, которых подозревали в либерализме, в годы кризиса в баварской армии встречались нередко, о чем можно судить по документам. Королевское письмо от 23 июля 1831 года с сожалением отмечает, что «как бы ни были надежны старшие офицеры, есть более молодые люди, не имеющие опыта активной службы, которые были подвержены разлагающим принципам, имеющим сейчас хождение». Но в 1848—1849 годах, когда либеральное движение достигло пика, оказалось, что эти страхи были беспочвенны, хотя в баварской армии то тут, то там вспыхивали беспорядки, и особенно в Кемптене, в городе, который тогда приобрел репутацию «средоточия республиканизма». Но офицеры вряд ли где-либо теряли контроль над своими солдатами, и сами оставались полностью преданными королю, несмотря на слабое давление либерализма, которое они испытывали со всех сторон. И когда все движение либералов на некоторое время иссякло, офицеров такого сорта рассматривали лишь как незначительное темное пятно, а весь офицерский корпус получил сертификат «надежности» в монархическом смысле этого слова. Даже такой человек, как капитан граф Ботмер, которого в свое время подозревали в либеральных взглядах, позднее был назначен начальником баварского Генерального штаба.[28]

Среди прусского офицерского корпуса движение 1848 года вовсе не оставило следа, если не считать левое дворянство, ибо среди него ощущение этого влияния было более сильным, если это было возможно в условиях их традиционной привязанности к короне и лично к тому, кто ее носил. Общественная реакция, которую породили события 1848 года, была в большинстве своем негативная. В любом случае младшие офицеры не имели никаких политических убеждений. Тем не менее партия «юнкеров» постепенно сумела склонить всю армию на свою сторону и в образе мышления. И к тому времени, когда государственное правление Бисмарка в соединении со стратегией Мольтке сделали Пруссию лидером новой Германской империи, Бисмарк стал идолом офицерского корпуса. В его глазах канцлер не мог ошибаться. Так, сын генерала фон Бернарди писал: «Мы, офицеры, никогда не имели понятия о том, что значит Kulturkampf. Этот термин характеризует конфликт между старыми и новыми идеями, и в частности, религиозный конфликт в Германии, который последовал за первым Советом Ватикана.

Мы лишь видели, что действия правительства безуспешны, и нам стоит винить в этом не столько ослепленный германский народ, сколько политических и религиозных агитаторов, а также рейхстаг». Здесь мы имеем почти безупречное свидетельство неприязни офицерского корпуса к парламенту.

Военный чрезвычайный посол Баварии в Берлине характеризовал такой образ мыслей как «настоящее раздражение старых пруссаков народными представителями». Однако такие люди, как генерал Гронер (швабский демократ), признавали, что во время его пребывания в Военной академии в Берлине в 90-х годах многие газеты, которые он читал, приводили его в ярость из-за постоянных нападок на рейхстаг. Более того, в своих мемуарах он описывает (и это можно принять за беспристрастное мнение) консервативный политический нрав академии. «Политика, – пишет он, – играла не большую роль в академии, чем в полку, и мои однокурсники из Северной Германии были не больше политически настроенными, чем я. По религиозным вопросам у нас возникали разногласия, ибо очень немногие кадеты были ярыми приверженцами капеллана Штокера. Но большинство вовсе не пользовались его идеями… Отставка Бисмарка и особенно канцлера Каприви и его неискреннее письмо от 9 июня 1892 года, как казалось всем, наложили крепкую узду на наше монархистское сознание. В разногласии между императором и прежним канцлером большинство из нас были на стороне Бисмарка…Даже высшие офицеры не обладали политическим чутьем, а не только те, кто находились среди кадетского корпуса… На флоте все было иначе. Иностранные путешествия лучше готовили морских офицеров, и они могли лучше судить о политических событиях. В армии единственными людьми, кого интересовала политика, были военные атташе» и, как он мог бы добавить, – военные полномочные послы, которых более крупные государства рейха направляли в Берлин.

Глава 21

Военная журналистика: политика, гражданские свободы

«Паршивые овцы», следовавшие за капелланом Штекером, разумеется, были главным образом озабочены внутренней политикой, однако у них были противники, которые придерживались крайних взглядов относительно политики внешней. Типичный пример – вышеупомянутый генерал фон Бернарди, который распространял свои взгляды не только среди друзей, но и публично. Офицер, «игравший в политику», политический писатель в форме, был редким феноменом, и те, кто заработал такой ярлык за последние двадцать – тридцать лет перед 1914 годом, конечно же не всегда были такими яростными сторонниками пангерманского национализма, как Бернарди. Но если едва ли имелся какой-то верхний предел для тех, кто занимал подобную позицию, то нижний предел существовал. Для регулярных офицеров «игра в политику» была довольно деликатным, ограниченным делом, и, как правило, дисциплинарная сторона для большинства из них не всегда играла здесь решающую роль. Впрочем, не для офицеров, получавших половину ставки, или для отставников. Увеличение числа офицеров в связи с расширением армии в 1860 году привело к росту числа военных, вышедших в отставку. Большинство из них дошло лишь до чина майора и находилось в полном расцвете физических и интеллектуальных сил, однако пенсии у них, как правило, были маленькие. Если у них не было других средств к существованию, то они зачастую были вынуждены или, во всяком случае, испытывали соблазн попытаться зарабатывать больше, находясь на гражданке. Они содержали государственные конторы по продаже лотереи, становились секретарями в госпиталях или занимались чем-то подобным. Между тем некоторые пытались попробовать свои силы в писательском труде, точно так же, как это делали многие в XVII веке, когда после окончания Тридцатилетней войны им пришлось зарабатывать себе на хлеб любыми путями. Именно тогда поэт из Клева написал свои сатирические вирши:

Sonst war der blanke Degen

Der Feder uberlegen,

Nun wendet sich das Blatt:

Der Degen stecht im Leder,

Man sucht hervor die Feder

Dieweil man Frieden hat.

Эти вирши можно перевести примерно так:

Недавно мы знали время,

Когда меч был сильнее пера.

Теперь все перевернулось.

Солдат отложил клинок,

А перо его затачивается для драки:

Ибо мир нарушен.

Ближе к концу XIX века газеты, периодические издания и печатные материалы в целом стали появляться в большом количестве, что давало возможность вышедшему в отставку офицеру больше возможностей испытать себя в сочинительстве. Более того, сильная тяга к получению образования среди офицерского корпуса устранила остроту (хотя далеко не полностью) старого антагонизма между «борзописцами» и «шляпниками с загнутыми краями».

Два других фактора усилили общий интерес к делам, касающимся армии: с одной стороны, возвышение Германии до уровня мировой державы, а с другой – рост пацифизма. Был еще один существенный фактор – немалая часть получала настоящее удовольствие от чтения время от времени статей, в которых офицеры более или менее остро критиковали армию или военную политику в целом. Вероятно, срабатывал и простой закон выживания или ощущение потребности в какой-то работе; возможно, такие офицеры пытались сослужить стране службу, делясь своим разочарованием и недовольством, которое (справедливо или нет) они испытывали, находясь в рядах армии. Но факт остается фактом, что многие офицеры, выставляя напоказ недостатки армии, обнаруживали, что их мнение совпадает со взглядами газет и партий левого крыла.

Сознательно или нет, такие писатели вступали в конфликт с кодексом офицеров – с теми его частями, которые стали предметом регуляций. Генерал Константин фон Альвенслебен, хорошо известная фигура войны 1870 года, сформулировал проблему в двух словах. «Прусский генерал умирает, – писал он, – но не оставляет после себя памяти», и пояснял, что прусская традиция запрещала офицеру обращаться к общественности. Это на самом деле было самоограничением, и если оно применялось к простому повествованию о прошлых кампаниях, то в еще большей мере должно было применяться к политической журналистике, которой занималось более молодое поколение – люди вроде генерала Бернарди. Основание новой империи привело к созданию новых экономических и социальных условий, однако уже через пять лет императору представился первый случай вмешаться в ход дискуссии вокруг армии. Он указал, чтобы «вышедшим в отставку офицерам всех рангов напомнили, что в отношении общественных дискуссий они должны соблюдать правила, которые применимы к регулярным офицерам, так чтобы любой промах можно было устранить соответствующей властью».

Было признано «невыносимым положение дел, когда офицеры публично выражают мнение, которое противоречит взглядам, одобренным Его Величеством». Частые приказы и регуляции привлекали внимание к тому факту, что в своей политической деятельности вышедшие в отставку офицеры также должны соблюдать кодекс своей профессии, который «обязывает их к сдержанности в высказываниях и в письменных сочинениях и предполагает, что они станут оказывать поддержку лишь тем партиям, лояльность и патриотические чувства которых вне всяких сомнений». Пределы, до которых могло дойти терпение императора и его ответственных советников, показывает, например, дело принца Шёнайх-Каролата, который в 1885 году был членом рейхстага от либерально-национальной партии, а также адъютантом Вильгельма II. Но однажды, по вопросу, который имел значение для императора, он проголосовал заодно с прогрессивной партией, вызвав таким образом невообразимо громкий скандал и утратив право носить униформу.

В 1892 году Вильгельм II хотел пойти еще дальше и категорически запретить офицерам вступать в какой-либо контакт с ежедневной прессой; однако в свете закона о печати от 7 мая 1874 года и статьи 27 прусской конституции ему пришлось отступить. Но уже через два года он распорядился, чтобы офицеры, виновные в публикации материалов, вызывающих возражения, представали перед военным трибуналом или перед судами чести. Это больно ударяло по либерально мыслящим офицерам, а также вызвало резкое сокращение количества регулярных офицеров, которые писали для военных журналов любого рода, даже для чисто технических. В конце концов военное министерство и Генеральный штаб были вынуждены согласиться с тем, что следует позволить некоторое послабление в отношении отдельных военных журналов. Эффективность вооруженных сил прусско-германской армии зависела в большой степени от специальной прессы на немецком языке. Прусское правительство в целом, а не только военный министр, придерживалось взглядов, что права субъекта, в том числе его взаимоотношения с прессой, можно попрать как в отношении офицеров, так и гражданских служащих, поскольку они должны подчиняться особым обязательствам, возникающим из их службы. Единственный вопрос заключался в том, как правильно определить эти обязательства, чтобы до максимальной степени сохранить права отдельного человека и ограничить их не более, чем требуется настоятельной необходимостью. Разумеется, в отдельных случаях такие ограничения приводили к бесконечным диспутам, как в отношении гражданских служащих, так и, в большей степени, военных. Причина состояла в том, что офицерская служба была намного более обусловлена «особыми обстоятельствами», чем служба чиновничья, – тем сочетанием статуса и ответственности, которое называется простым словом – дисциплина. Министр юстиции высказался в пользу «особой лояльности», которую должны проявлять офицер и гражданский служащий по отношению к государству.

Однако для офицеров само это представление о лояльности было весьма сильно обременено значением для офицерского корпуса власти императора. Для них это было больше чем простая лояльность, которая требовалась от гражданских служащих, ибо была окрашена иерархической традицией прежних времен. Следовательно, офицер, который опубликовал нечто, что оскорбляло офицерский статус, брал на себя большую вину, чем гражданский служащий в схожих обстоятельствах. Офицера, совершившего такой проступок, клеймили не только с профессиональных позиций, но также и с моральной стороны. Такой подход определялся всеми регуляциями, о которых мы уже упоминали, но яснее всего он проступает в приказе кабинета от 1 января 1904 года, где император, воспользовавшись прямо-таки непарламентским языком, горько пожаловался на сильную нехватку вкуса, выказанную в сочинениях, опубликованных старшими офицерами регулярной армии. Более того, он отметил, что административный метод оценки офицеров обращал слишком много внимания на достижение чисто военных навыков и слишком мало – на их воспитание; обучение офицеров в старопрусском духе было ущербным с этой точки зрения, поскольку офицерский корпус «часто высмеивается на социальной почве». «Теперь, когда начали набирать военнослужащих из других сословий, не так, как было прежде, должно быть обращено дополнительное внимание культивированию настоящего духа рыцарства и целостности мышления, особенно в отношении подчиненных».

В социологических терминах, конечно, настоящей темой этой военной и моральной элегии были модернизация, дефеодализация и embougeoisement (обуржуазивание – фр.) офицерского корпуса. Несмотря на постоянные настоятельные увещевания, угрозы и дисциплинарные взыскания, офицерский корпус фактически начал, вначале спорадически, а потом с некоторым упорством, претерпевать изменения, которые воздействовали даже на его отношение к государству. XVIII век отрицал идею политической свободы действий и даже отвергал право требовать ее. XIX век обеспечил свободу каждому гражданину, и теперь острие этого требования начинало проникать в офицерский корпус. Теперь возникла угроза, что свобода начнет пронизывать внутреннюю иерархию армии, угрожать традициям офицерского сословия и таким образом поставит под угрозу один из основных столпов личной власти – власть императора. Требование продвижения в сторону достижения полной свободы и независимости для каждого гражданина прозвучало и в парламенте. По ходу его некоторые офицеры периодически перешагивали границы того, что позволяли обязанности государственного служащего. Впрочем, с академической точки зрения это был просто феномен, который обычно сопровождает развитие интеллектуальной сферы. Такое развитие всегда проходит путем продвижений вперед и отступлений, откатов, и постоянная линия продвижения становится очевидной, лишь когда процесс можно рассматривать как одно целое. В 70-х годах линия этого продвижения становилась более очевидной до тех пор, пока сам император об этом не узнал. Нельзя сказать, что регулярный офицерский корпус, как целое, стал политически активным. Социолог Франц Оппенгейм был прав, когда говорил, что офицерский корпус консервативен и в то же время аполитичен. Исключения лишь подчеркивали правило. Между тем это не совсем верно в отношении офицеров запаса. Как единый организм они унаследовали весьма разные традиции, в том числе и либеральные, характерные для ландвера, когда-то вошедшего в состав основной армии, и восприняли стиль и мировоззрение последнего. Но из-за постоянного контакта с регулярным офицерским корпусом люди, уходившие в запас, были заражены тем же консерватизмом. Сделанные уступки регулярный офицерский корпус рассматривал как нечто бессмысленное. Регуляции кабинета 1876 года не позволяли вышедшим в отставку офицерам участвовать в публичных дискуссиях. Эти регуляции оставались основой для всех последующих приказов и так и не были отменены. Но когда в 1907 году некий чиновник попытался интерпретировать этот запрет как препятствующий отставному офицеру подписывать «безвредное обращение», высшие власти опровергли его. Правда, через четыре года офицеры из резервного списка могли даже участвовать в политической деятельности на стороне социал-демократической партии, не привлекая внимания суда чести. Какой короткий промежуток времени и при этом какое громадное расстояние отделяет такую терпимость от закона Бисмарка о социализме, который запрещал каждому германскому гражданину какую-либо деятельность в пользу социал-демократии, и считалось немыслимым, чтобы кто-нибудь, наделенный правом носить королевскую униформу, посмел хотя бы шевельнуть пальцем, чтобы помочь революционной партии.

И только в «других сословиях» в то время можно было обнаружить такие намерения и известных приверженцев социал-демократического движения. И даже до появления закона Бисмарка о социализме некоторые из этих людей находились под слежкой широко распространенной системы политической и военной разведки. Но даже в отношении таких людей генерал-полковник фон Клук высказывался весьма положительно, отмечая, что они обычно хорошо выполняли свой долг и «были хорошими солдатами». Однако законы о социализме постепенно были отменены. Социальное развитие общества все больше вдохновляло правительство на то, чтобы иметь дело с рабочим классом, изо всех сил пытаясь отвоевать сочувствие людей, в основной массе стоявших на стороне социал-демократии, и вернуть их в существующий порядок в государстве и в обществе. Офицеры, также захваченные общественными процессами, читали лекции, а в XVIII армейском корпусе во Франкфурте-на-Майне это делалось по личной инициативе его командира, генерала фон Эйхорна (приложение 23). Между тем в военном министерстве, которое услышало об этом случайно, такие факты возбудили серьезное недовольство. Главная причина беспокойства заключалась в том, что в своих лекциях офицеры касались социальных и политических вопросов. Министерство полагало – и не без причины, – что офицеры не могли по-настоящему знать достаточно много о таких вещах; рабочие же могли пуститься в дискуссии и после лекций, и лидеры социал-демократов получили бы наилучшую возможность для агитации среди них. Поэтому министерство попросило императора издать запрет на обсуждение социальных и политических вопросов на лекциях офицеров, что и было незамедлительно сделано согласно приказу кабинета от 3 января 1907 года.

Впрочем, позднее министерство, поразмыслив над тем, какое воздействие мог оказать этот приказ, попыталось смягчить его путем иного истолкования. Сотрудники министерства разъяснили, что приказ от 3 января 1907 года запрещал офицерам во время лекций давать указания и просвещать рабочих насчет демократических нападок на монарха, государство и религию. При этом они советовали офицерам избегать дискуссий относительно заработной платы, взаимоотношений между трудом и капиталом и роли общественной помощи в экономических конфликтах. Офицерам пришлось столкнуться с неразрешимой задачей улаживания запрета императора с комментариями его военного министра.

Та же причина, но с гораздо более очевидной политической целью привела Верховное командование к учреждению «патриотического обучения» летом 1917 года, в то время, когда Первая мировая война направила мир к катастрофе. Предполагалось, что обучение должно было «установить единство среди разных расходящихся тенденций образования». Для этого широкая сеть «обучающих офицеров» была создана в армии; одновременно требовался унифицированный подход в обучении, особенно в сфере политических и экономических проблем. Ожидалось, что эти меры возродят «неистребимую веру» армии в победу и устранят последствия поражения. Как писал генерал Гронер, «это было сущее безумие – попытаться преодолеть социал-демократические симпатии с прогерманскими листовками и лекторами. Думающие, чувствительные старшие офицеры говорили мне, что они конфисковали некоторые материалы, которые предполагали распространить среди солдат, поскольку листовки могли оказать противоположный эффект тому, какой они ожидали. Никто не верил в теорию и требования, которые в ней содержались. Если материалы такого рода могли циркулировать, говорили офицеры, то они просто разрушили бы доверие солдат к офицерам».

Тем не менее для того, чтобы завоевать и удержать такое доверие даже в мирное время, не говоря уже о военных условиях, нужен был пример того, что Клаузевиц называл «моральными качествами». Примечательно, что усилия Верховного командования опирались на поддержку «Патриотической партии», вдохновленной Тирпицем. Однако ландвер в основном состоял из людей определенного возраста, вероятно имеющими собственные семейные проблемы, с которыми им приходилось справляться. Было совершенно неуместно приниматься за «патриотическое образование» таких людей, оно просто не работало. В то же время сами «обучающие офицеры» 1917 года не обучились толком своей работе, и, помимо этого, против них стояла многовековая традиция имперской армии. Но офицеры с передовой, которых цитировал Гронер, были в основе своей правы: в существе проблемы лежал жизненно важный психологический вопрос – вопрос доверия офицера к своим солдатам и доверия солдат к нему.

Глава 22

Руководство, дисциплина и гуманитарный дух

Здесь мы подходим к вопросу военного руководства как таковому. Место, которое он занимает во всем этом исследовании, настолько важно, что он вполне заслуживал бы отдельной главы, однако лучше разобраться с этим вопросом сейчас, ибо он исторически и социологически неотделим от положения офицерского корпуса по отношению к государству и народу. Именно под этим углом зрения здесь будет рассмотрен этот вопрос. Перед Первой мировой войной и после нее были проведены разные исследования его, некоторые из них весьма полезные. Еще со времен Шарнхорста, Клаузевица и Мармонта (которым весьма восхищался принц Фридрих-Карл Прусский), все трактаты по военной психологии, написанные в XIX и в XX веках, соглашаются с тем, что первейшее психологическое требование – это взаимное доверие между офицером и солдатами. Офицер должен понимать психологию своих воинов и завоевывать их симпатию; он должен следить за их физическим и моральным здоровьем, а они отвечать ему добровольной дисциплиной.

Тем не менее за несколько лет до начала Первой мировой войны было справедливо замечено, что концепция дисциплины изменялась при переходе от мира к ведению военных действий. Как писал ван ден Берг в 1906 году: «В наши дни солдаты это не заводные часовые из Потсдама. Человеческий материал, который призовут на какую-нибудь будущую войну, не тот, каким он был раньше. Нам больше нет пользы от солдат, которые слепо и автоматически подчиняются своим офицерам; то, что нам нужно, – это зоркие, осмотрительные солдаты, люди, которые вложат весь свой ум и личное отношение в общее дело, каждый настолько, насколько сможет». Но разумеется, перемены в связи с ведением военных действий были не главным фактором, который начал изменять представление о дисциплине. Методы оплачиваемой военной службы подчиняются воле тех, кто зарабатывает на этом, короче говоря – государства. Дальнейшие перемены в концепции дисциплины включали аналогичные изменения методов и форм поддержания ее как в период войны, так и подготовки к ней. Другими словами, отношение офицера к его солдатам само по себе подвергалось изменению, как по форме, так и по содержанию, и, по всей видимости, это определилось отношением офицера к государству или отношениями между теми, кто управлял и представлял государство, и теми, кем они управляли.

Это уводит нас назад к серии этапов в эволюции государства и конституций, которые были очерчены в начале этой части. Во времена ландскнехтов, которые являлись частью феодальной эпохи, войска, которые собирал и коими командовал капитан, представляли собой некое военное братство, род гильдии. Отношение капитана к его войскам представляло собой тип отношения мастера к подмастерьям, основанного на ограниченном контракте службы – обычно на три месяца. Дисциплина, как справедливость, поддерживалась отчасти на почве гильдии-товарищества, а отчасти на патриархальной почве, происходившей из древнего германского народного закона. Со временем солдатское ремесло по-прежнему оставалось обыденным родом занятий, ибо войска и полки всегда распускались через несколько месяцев или лет. Тем не менее рост населения наряду с исчезновением окостеневших, консервативных гильдий и компаний не сократил, а увеличил число солдат. Подмастерье, который не мог стать мастером или не имел работы, был легкой добычей для сержанта, осуществлявшего рекрутский набор. Таким образом грубое военное ремесло привлекало все больше и больше людей, у которых «не только были дурные характеры, – бродяг и прочих подонков общества, – но и тех, кому нечего было терять, кроме собственной жизни». Именно такие типы и привели ландвер к такому дурному состоянию в конце XVI и в начале XVII века. Если такое сборище людских отбросов и можно было склонить к выполнению каких-либо приказов и извлечь из них какую-либо пользу для ведения войны, дисциплина, и особенно наказания, должны были весьма ужесточиться. Командование таким способом мало привлекало приличных образованных людей, которые если и шли в военное ремесло, то рассматривали его просто как способ заработать деньги. Именно эти позорные, шокирующие факторы привели Тридцатилетнюю войну к ее трагическому финалу. Но даже в первые годы упадка, когда солдаты были больше не «богобоязненными» ландскнехтами дней Реформации, произошли перемены в отношении офицеров к их подчиненным. Об этом говорит, в частности, тот факт, что Вальхаузен, один из наиболее уважаемых представителей военных писателей тех дней, просил (еще перед Тридцатилетней войной), чтобы была упразднена должность «регулярного представителя, отца и защитника», охранявшего интересы солдат перед офицерами, которую обычно выбирали ландскнехты. Причина заключалась в том, что эти «представители» приносили больше вреда, чем добра, подогревая беспорядки и выступая в защиту мятежников. Несомненно, здесь включалась проблема дисциплины, но проблема доверия тоже. И до недавних пор сохранялось напоминание о разнузданных спорах в бундестаге по вопросам создания должности «солдат-комиссионеров». Однако в те дни важно было то, что вместо патриархальной системы записи солдат в некого рода гильдию людей насильно вынуждали к абсолютному подчинению капитанам, полковникам и генералам; товарищество заменили властью, и страх перед поркой занял место спонтанной дисциплины. Начала крепнуть идея, что солдаты должны бояться своих офицеров больше, чем врага.

Как можно было вести войну в течение тридцати лет с такими морально угнетенными войсками и руководителями, которые были немногим лучше своих солдат даже по их собственным стандартам, и когда «мораль» войска могла устанавливаться лишь путем диких наказаний? «Война питает войну» – такой устрашающий итог мог быть сделан из анализа условий взаимоотношений внутри военных союзов того времени.

Дельбрюк называл это новой и эффективной системой военной дисциплины, «управляемой усилением авторитета высшего руководства».

Эта система не только поддерживалась после окончания войны, но укреплялась и расширялась. Типичные формы муштры включали маршировку шагом, обращение с оружием, маршевые переходы, отдание чести и так далее; и такими примитивными методами воля солдата ломалась и подчинялась воле офицера. Вальхаузен, процитируем его снова, пишет, что, если солдату пару раз сказать, как стоять, а он все равно не сделает так, как ему было приказано, «следующему будет хорошая зуботычина, ибо человек, который без дубинки не выполняет приказы, должен этой дубинкой получать». Вновь и вновь княжеские главнокомандующие издавали предупреждения против слишком жестокого применения дубинок и розог, однако единственное, что могло по-настоящему удержать командиров от того, чтобы они не заходили слишком далеко, – был страх дезертирства и расходов на рекрутский набор новых людей взамен сбежавших. С другой стороны, человек, который когда-то вступил, или его заставили сделать это силой, в незавидное ремесло солдата, едва ли мог надеяться, что с ним будут лучше обращаться, если он дезертирует даже к другому генералу. И кроме того, если человек несколько лет вел грубую кочевую жизнь во время войны, ему было нелегко принять упорядоченный образ жизни. Следовательно, оба этих фактора прикрепляли армию к системе поддержания дисциплины силой; а в германских армиях, в отличие от французской того времени, это переросло в традицию, которая имела весьма глубокие корни.

И все же даже эти глубокие корни питались из интеллектуальной почвы раннего рационализма, лежавшего в основе физического и психического воздействия на человека, совершаемого путем муштры и маршировки, с целью обеспечения движения в направлении к абсолютному правительству с его меркантильной экономикой и социальной политикой. Но чем больше солдаты заботились о себе и сохраняли за собой право на личность, тем лучше они приспосабливались к законам войны. Более того, требование подчинения воле власти не просто ломало неповиновение ландскнехтов старого типа, оно вызывало к жизни машину, жестокость которой формировала сильный контраст с другим продуктом эпохи – гуманитарным духом. И все же по мере того, как Просвещение XVIII века продвигалось вперед, его лучи начинали освещать мрачный мир, который представляло собой положение солдат. За пять лет перед Французской революцией такой человек, как Бойен, мог написать, что те ужасающие сцены, в которых несчастного рекрута пинали и избивали для того, чтобы он правильно двигал руками и ногами, уже принадлежат прошлому. «Нынешнее поколение командиров, – писал он, – почти все ненавидят это и принимают сегодня принципы, состоящие в том, что рекрутов надо учить их делу без битья». Такое обобщение может поразить нас как слишком оптимистичное. Однако Бойен не был предвзятым свидетелем, и мы можем поверить ему на слово, что если дисциплина сама по себе была не менее строгой, то наказания были менее суровыми, чем раньше, в жестокие времена великого курфюста. К тому времени, как Бойен написал свои заметки, смерть вырвала устрашающий костыль из рук Фридриха Великого. Однако его более поздние планы по военной реформе в Пруссии, похоже, в одном отношении уже были реализованы.

Разумеется, будет неправильно приписывать заслугу в этих улучшениях одному только Просвещению. Немалую толику внесла в это дело универсальная военная служба. Она была вновь введена примерно в начале XVIII века, с обычными, чтобы не сказать неизменными принципами дисциплины и, разумеется, без перемен в методах рекрутского набора. Однако универсальная служба не дала нового интеллектуального и морального тона, и это постепенно начало откладывать свой отпечаток на обращение офицеров с солдатами. Но даже если можно сказать, что это было общей тенденцией еще в XVIII веке, то оно получило настоящий стимул, только когда Пруссия потеряла большую часть своих негерманских провинций и перешла к настоящей воинской службе. Армия теперь стала «вооруженными людьми», телесные наказания исчезли (согласно приказу о военных наказаниях от 3 августа 1808 года), и были предприняты усилия по введению более личных, менее формальных взаимоотношений между офицерами и солдатами. Это иллюстрирует приказ об отношении к солдатам-новобранцам: «Офицеры должны проявлять интерес к своим подчиненным. Недостаточно узнать наиболее действенных солдат; их нужно сделать действенными, для чего следует завоевать их доверие». Это был тот же самый приказ, который, как мы видели в части первой, пытался положить конец режиму классовых привилегий в армии.

Идеалистические реформаторы прусского государства хотели, чтобы офицеры имели представление об отдельном солдате и его достоинствах, с тем чтобы это отразилось на реорганизации всей армии. Теперь, вероятно, этот идеал проявился в более радикальной, на самом деле более революционной форме, чем в трогательных словах «Солдатского катехизиса», который написал Арндт с таким патриотическим пылом в ноябре 1812 года: «Германская военная честь такова: солдат должен чувствовать, что он мужчина и немец, всякий раз, когда он слышит о немецких королях и принцах. Он должен чувствовать, что эта земля немецкая, на которой всегда жили короли и принцы, и всеми фибрами своей души он должен желать, чтобы эта земля и ее народ были бы бессмертны и вечны, но чтобы господа и принцы со своим достоинством и позором ушли бы прочь». А солдатам он прокричал: «Ты – человек, ты надеваешь королевский плащ; так не снимай же с себя твое достоинство!» Это мелодия лилась со многими вариациями прямо из XIX века и перешла в мощное крещендо ближе к его концу, но всегда это была одна мелодия, сливавшаяся с понятием об абсолютном государстве, обе ее тональности сливались в величественном контрапункте.

В ходе XIX века, правда, демократические принципы правления, исходившие из Франции и Англии, все больше раскачивали равновесие власти суверена в сторону народа. Однако в Германии старый принцип абсолютной власти обладал большой жизненной силой, благодаря которой он сохранялся; и в тесной связи между офицерским корпусом и личностью монарха этот принцип приобретал свой максимальный идеал. Не в силах изменить такую ситуацию, армейские командующие не пытались тем не менее адаптировать офицеров – будущих командующих армией – к новым условиям, в которых оказались государство и народ. Но даже так было ясно, что абсолютистские структуры этого здания и его стильный модернистский фасад не были полностью совместимы.

Эти конфликтующие тенденции явственно проступили в начале попыток реорганизации армии Бойеном, когда он ставил своей целью ввести тот же дух в ландвер и в линейные полки. Он требовал, чтобы на маневрах с ландвером принимался в расчет возраст, буржуазное мировоззрение и интеллектуальный уровень воинов. Это вызвало сомнения у принца Пруссии. «Почему, – спрашивал Вильгельм, – буржуазное мировоззрение, интеллектуальный уровень и более зрелый возраст отцов семейств, десятников, владельцев фабрик и т. д. дает право считать, что несение военной службы для них не столь обязательно, чем для вновь набранных рекрутов?» Такой обмен мнениями, конечно, в большей степени относился к ландверу. Это подняло целый ряд вопросов о состоянии духа новой армии, породило то противостояние, которым была отмечена дальнейшая эволюция армии в XIX веке и которое проявилось непосредственно в Первую мировую войну. Динамичный принцип противостоял статичному: первый был представлен сначала Бойеном и демократией, а второй – Вильгельмом I и консерватизмом.

Дух времени оказал значительное влияние даже на линейные полки, прежде всего в области дисциплины, теоретически и практически. В 1818 году появились комментарии, специально изданные для офицеров, о ревизии статей артикула войны от 3 августа 1808 года. «Там нет ошибки, – говорилось в них, – преимущество, которое отличает новое отношение к людям от прежних времен, – более гуманное обращение с ними, которое вытекает из предположения, что они обладают моральными привычками и инстинктами. Все регуляции сейчас предполагают более высокий стандарт чести среди людей; суровые и публичные телесные наказания, которые применялись раньше, отменены; и березовые розги также полностью отменены. Избиение сохраняется только для тех, кого нельзя удерживать в порядке и исправлять более снисходительными способами, но даже так битье нельзя производить публично, но только в присутствии других солдат. Другие наказания, более подходящие к достоинству профессии офицеров, и для людей почтенных также были введены». Главная цель всех этих последних регуляций по дисциплине состояла в том, чтобы возбудить и поддержать чувство чести даже у каждого рядового солдата, и эта цель была выражена в терминах человеческого достоинства. К 1844 году мы уже находим упоминание об угрозе наказания для младших офицеров, которые злоупотребили властью, и наконец, появился прусский военный уголовный кодекс, опубликованный 3 апреля 1845 года (после тридцатилетней подготовительной работы), который призывал к чувству собственного достоинства у солдат-рядовых и в то же время рекомендовал, чтобы с ними обращались с большей справедливостью и добротой.

Это было прямое возвращение к реформистским идеалам 1808 года. Новые меры были приняты не только в вопросе обращения с солдатами их офицеров, но и по многим другим проблемам. С тех пор как Бойен стал военным министром, король чувствовал своим долгом издать приказ о том, что каждый офицер, который плохо обращался с солдатами, должен подвергнуться наказанию. Разумеется, это вызвало возражения. Принц Фридрих-Карл, например (тогда капитан гвардейских гусаров и не особенно цеплявшийся за формальности), настаивал, что офицер всегда должен быть прав, однако он был не единственным из тех, кто полагал, что королевская униформа была почетным плащом и что лучшим другом рекрута был его офицер.

Среди тех, кто разделял взгляды прусского принца, был баварский квартирмейстер Генерального штаба. В 1867 году, когда была введена по-настоящему универсальная военная служба, штаб высказался за то, чтобы «по сумме способностей командующий офицер был лучше тех, кем он командует. Сила офицера не заключается лишь в ношении им меча и эполетов, и гарантией против бедствий во время войны и мира должна стать истинная власть, опирающаяся исключительно на моральное и интеллектуальное превосходство». Кризис 1848 года сделал очевидным тот факт, что подлинная власть и дисциплина – по крайней мере, в XIX веке – не могли быть просто декларированы: они также требовали того, чтобы отношения между офицерами и солдатами были бы не только профессиональными, но также и личными. Более того, высшее командование сознательно работало в этом направлении. Революционное движение 1848 года проникло в баварскую армии гораздо глубже, чем в прусскую; однако в периодических рапортах военному министру относительно настроения людей постоянно говорилось об осмотрительном поведении офицеров по отношению к солдатам и о непоколебимом доверии между ними.

В тот революционный год телесные наказания были объявлены «вышедшими из употребления» согласно королевскому указу от 11 октября, после того как специальная комиссия на этот счет порекомендовала сделать такой шаг, поскольку это было сделано по всей Германии (приложение 24). В соответствии с тем, что предписывали регуляции начиная с 1819 года, от таких наказаний на самом деле было мало пользы, в то время как березовые розги и дубинки были отменены еще в 1821 году и в 1826-м соответственно. Были явные уступки гуманитарным принципам, однако в 1848 году реакция все еще действовала в высших военных кругах – в Баварии даже больше, чем в Пруссии, и в Баварии полному упразднению телесных наказаний все еще активно сопротивлялись. Однако гуманные идеи вскоре взяли верх, и в этом надо отдать должное генералу фон Лезюиру (см. приложение 25), который вскоре после этого был назначен военным министром.

В целом понятие дисциплины в формальном смысле этого слова развивалось довольно неровно в разных постоянных армиях после образования рейха в 1871 году; но в сущности, все они двигались в одном и том же направлении и с той же конечной целью. В воздухе носился новый дух, новое представление о людях и государстве, и, как заметил Арндт, появилась основная идея о монархе как о правителе по закону, а не превыше его. Таковы были факторы, которые оказали наиболее сильное влияние на развитие армии. Опасения реакционеров, что более свободная дисциплина или более легкие наказания положат конец армии и власти, не были обоснованными, ибо армия едва ли была заражена революцией 1848 года, и объединенные германские армии продолжали одерживать решающие победы над Францией.

И как ни парадоксально, эти факторы успеха придавали мощный импульс установке на муштру и парады, а вместе с этим и на укрепление абсолютистской, авторитарной концепции руководства. Эти широко варьирующиеся направления образа мыслей вскоре привели к конфликту и послужили толчком для инцидентов, которые давали основание для яростных дискуссий в прессе и в рейхстаге. Начиная с 70-х годов и далее тема дурного обращения с солдатами сделалась частью шаблонных дебатов в рейхстаге и на страницах печати.

Глава 23

Обращение с подчиненными

Статистика наказаний за дурное обращение с подчиненными является показателем того факта, что даже в последнюю четверть XIX века и в первые годы XX германский офицерский корпус все еще не до конца расстался с прежним авторитарным, холодным и профессиональным подходом к роли офицера и его функции лидера. То здесь, то там мы наталкиваемся на следы традиции, уходящей корнями в те времена, когда эпоха ландскнехтов завершилась подъемом абсолютизма. В рассматриваемое время этот строй совершенно не соответствовал социальным гарантиям и законам о компенсации для рабочих, ибо каждый акт разрабатывался с тем, чтобы примирить рабочий класс с государством, «классами собственников» и с капиталистическим порядком общества. В то же время никто не отрицал, что социальная политика, проводимая Бисмарком, на самом деле содержала в себе некие черты, которые говорили о резком отходе от патриархального феодализма.

Феодальные полудикие времена, когда еще не было нации в нашем понимании этого слова, породили обычай дурного обращения с солдатами. Жизнь человека ценилась крайне мало, тем более жизнь человека низших сословий, и доброта, которую проявляли к ним представители высших классов, была скорее проявлением милости, чем долга. Однако с 1870 года и далее, до 1914 года, дурное обращение с солдатами было предметом справедливой озабоченности вышестоящих. Некоторые акты, вероятно, были совершены и оставлены без внимания молодыми офицерами по ходу обучения рекрутов; в других случаях, без сомнения, унтер-офицеры злоупотребляли своей властью за спиной офицеров. Подобные злоупотребления совершались на самом деле в десять раз чаще, чем случаи дурного обращения офицеров с рядовыми, и офицеров наказывали за оскорбления суровее, чем унтер-офицеров и сержантов. Первые были лучше образованны, и от них ждали, что у них будет выше чувство ответственности. Конечно, в других обстоятельствах они не преминули бы показать, насколько живым и тонким чувством чести они обладают. Мораль очевидна. Однако степень, до какой эти случаи отражались на офицерском корпусе в целом и вредили его общей репутации, не так-то просто определить.

Удивительно, что сами офицеры – сослуживцы обидчика – не слишком сильно реагировали на такие социальные оскорбления, ибо сочетание солидарности с вопросом чести вполне могло исключать столь «неподходящие» элементы в процессе службы. Однако коллективный профессиональный инстинкт морального самосохранения, очевидно, был недостаточно силен; а это, в свою очередь, отражалось на классовой солидарности, которая делала столь трудным приспособление офицерской концепции о чести к главным заповедям личной христианской нравственности. Тот же социологический базис учитывался при весьма легких приговорах, которые применяли по отношению к офицерам, совершавшим проступки подобного рода. Несколько дней или недель заключения в казарме было обычным наказанием. И только накануне Первой мировой войны генерал Фалькенхайн, в то время прусский военный министр, выразил резкое неодобрение такой снисходительности (приложение 26). И все же из-за недостаточного обеспечения права пожаловаться только небольшая доля таких случаев попадала на заметку высшего начальства. Вдобавок имели место случаи, когда офицер, который, предполагалось, должен был над этим надзирать, был настолько равнодушен или неопытен, что сам в большей или меньшей степени допускал дурное обращение с подчиненными со стороны младших офицеров. Разумеется, в такого рода делах обстоятельства зачастую были неясны, и установить ответственность было невозможно. Вследствие этого некоторые случаи редко достигали такого резонанса, когда офицера могли бы за это наказать. Между тем даже в этих обстоятельствах случаи оскорбления часто выплывали на свет, что заставило императора Вильгельма II издать серьезное предупреждение еще в самом начале своего правления (см. приложение 27).

В качестве способа оправдания таких неподобающих поступков, между прочим, указывалось, что высокий процент рекрутов часто был осужден за гражданские преступления, такие как воровство, нанесение телесных повреждений и т. д. Но если в основе их лежали высшие цели командования и обучения рекрутов, то такие факты могли служить почвой для снисходительности, а не для оправдания. Впрочем, это был болезненный вопрос, и его старались обходить. Было очень много полков, фактически весь армейский корпус, в котором, несмотря на «грубые, но добрые» нравы казарм, такие случаи на самом деле были неизвестны. В целом можно сказать со всей справедливостью, что основная масса офицеров, молодых и в большинстве своем неопытных военных, которым приходилось обучать молодых людей почти своего возраста, были невиновны в подобных эксцессах.

Глава 24

Веймарская республика: «неполитический» рейхсвер

Суть вопроса о роли офицера как лидера и учителя людей – базовое отношение офицерского корпуса во времена монархии к самой идее государства, как такового. Это отчасти объясняется природой профессии офицера, отчасти исторической традицией его класса. Тот факт, что офицер ответственен не только за своих солдат, но и перед государством (а в конечном итоге перед одной только короной), нес в себе риск того, что, осуществляя свою власть, менее уравновешенные люди (а такие всегда есть в больших сообществах) будут мало руководствоваться личным уважением к своим товарищам-сослуживцам и слишком много – обезличенным стандартом их сословия или института власти.

Разумеется, глядя с расстояния на картину, которую я нарисовал, увидим, что она предстает во всем своем величии. Если же мы подойдем к ней ближе и станем изучать ее в деталях, то мы заметим то тут, то там некоторые несогласующиеся черты. Они появились вскоре после образования новой империи, но тогда никто еще не мог подозревать, что под ними лежит глубоко сокрытое могучее семя трагического конфликта. Этот конфликт впервые возник и начал развиваться после 1918 года, хотя социальный и политический взрыв тех дней на самом деле был вызван иными причинами. Свой вклад сюда внесло то состояние социального изнеможения, которое царило среди старших военных офицеров, хотя оно было не таким сильным, как ранее. Говоря о заговоре Катилины, римский историк Саллюст заметил, что теми же средствами, которыми была завоевана власть, можно с легкостью удерживать ее. В отрицательном смысле эта аксиома подходит в не меньшей степени к тесно связанной организации, такой как офицерский корпус. Этот корпус формировался вокруг личности короля и оставался связанным с ним множеством тесных уз. Тогда, в ноябре 1918 года, персональное, интеллектуальное и профессиональное ядро его неожиданно исчезло. Падение монархии, неуклюжее отречение императора и всех других королей и принцев – все эти бедствия ошеломили громадные пласты народа. И никто не пострадал больше, чем офицеры. Они оказались в замешательстве, в смятении, как пчелиный рой, лишившийся матки.

Еще 29 октября 1918 года из Генерального штаба, к которому он был прикреплен в качестве связного офицера министерства иностранных дел, фон Гинце написал своему государственному секретарю доктору Зольфу следующее: «…в армии ходят слухи, что от фельдмаршала Гинденбурга и императора скоро избавятся. Эти слухи сеют панику. Офицеры начинают разделяться. Младшие офицеры настроены против обеих сторон, старшие твердо стоят за обе стороны. Ходят разговоры о гражданской войне… После страшного мира, который ждет нас, любому правительству нужна будет армия – по крайней мере, твердое ядро, которое можно из нее извлечь. Люди должны придумать, каким образом спасти армию. Поражение и революция погубят ее. Есть офицеры, суждения которых я уважаю, и они думают именно так…» Эти несколько пророческих слов предвосхитили то затруднительное положение, с которым столкнулся офицерский корпус в следующие пятнадцать лет: его отношение к новой форме государства, постепенное проникновение в политику, разрыв между поколениями и сохранение истинного характера армии в тисках военных поражений и падения монархии…

Через несколько дней все величественное сооружение рухнуло – государство, монархия и все остальное. Однако основание, на котором можно было построить нечто новое, в большой степени осталось неповрежденным, и вера сохранялась благодаря созданному для данного случая альянсу, заключенному уже 10 ноября между штабом армии (то есть Гинденбургом и Тренером) и лидером социал-демократов Фридрихом Эбертом. Это спасло жизнь обеим партиям. В Берлине проводились многочисленные публичные митинги офицеров. На одном из них присутствовал новый прусский военный министр (сам родом из Вюртемберга), генерал Рейнхардт. Он стал объектом нападок молодых капитанов, в то время как на других собраниях уже обсуждались теоретические доводы в пользу большевизма. Затем пришло 19 января 1919 года – день выборов германской национальной ассамблеи, и при поддержке пакта Гинденбурга – Гренера – Эберта стало возможным для Army Gazette, которая все еще выходила, напечатать обращение Рейнхардта, в котором прозвучали такие простые, но судьбоносные слова: «В ответ на призыв своих лидеров офицеры и младшие офицеры пошли на службу в распоряжение нового режима. Удалось избежать великого разлома».

В то же время Рейнхардт поставил два элементарных условия, которыми следовало руководствоваться для создания нового вермахта для республики. Во-первых, должна быть четкая структура командования в армии, и, во-вторых, нужно было для начала устранить практическую власть солдатских советов в их революционной для того времени форме. Позднее он справедливо охарактеризовал это решение как «нечто вроде взаимного мирного договора ради сил обороны». А 6 марта 1919 года, почти шесть недель спустя, после многодневных дебатов в Национальной ассамблее Рейнхардт издал закон об образовании временного рейхсвера, который в основном он составил сам. Там ничего больше не говорилось о солдатских советах, и более того, регуляции, сопровождавшие закон, содержали элементы более поздней структуры рейхсвера. Большая историческая заслуга Рейнхардта, по мнению первого начальника штаба, заключалась в том, что он путем прямых действий помешал народным депутатам и первому президенту рейха принять радикальный курс. «Так, с одной стороны, рождение рейхсвера было тесно связано с реформацией рейха, в то время как, с другой стороны, ее корни лежали глубоко в жирной почве старой армии». В этот первый послевоенный год рейх и социальные образования подвергались многочисленным опасностям; однако костяк новой армейской структуры был воздвигнут, и ее сильнейшие опоры составляли великодушие Носке и спокойное чувство военной и политической целесообразности, проявляемое Рейнхардтом и его персоналом.

Среди последних был Зеект. Он занимал пост главы штаба, и в марте 1920 года Зеект занял место Рейнхардта. При Зеекте начался второй этап – период, в котором был построен рейхсвер и когда он приобрел отчетливые черты в глазах общественности. Именно на этом этапе, когда казалось, что все худшее удалось преодолеть и под ногами можно было обрести твердую почву, скрытое напряжение, тлевшее в офицерском корпусе, стало проявляться в его отношении к миру (имеется в виду Версальский договор 1648 года), который вызвал существование нового государства. И вскоре это напряжение сделалось заметным и острым. Оно проявлялось, например, в проблеме так называемых «свободных корпусов»[29], офицеры которых теперь вступали в рейхсвер. Они не поднялись выше местных путчей, которые устраивались то тут, то там. Однако был очевиден факт, что впервые за прусско-германскую историю, начиная с «дикого, отчаянного набега в Лютцове в 1813 году» (эпизод в освободительной войне против Наполеона), офицеры попытались повлиять на политику. Более того, они часто вели себя как ландскнехты, а рейхсвер быстро разглядел, что они могут стать угрозой для структуры, которую затевало военное ведомство. И они избавились от «свободных корпусов». Однако были и другие офицеры, во всяком случае, согласно рапортам, те молодые люди, которые служили в траншеях и думали, что их роль – воплотить принципы Макиавелли на практике. Между тем такие амбиции привели их к прямому столкновению со стандартами старшего командующего офицерства, которые были взращены имперской армией.

Однако в последней также имелись свои политические проблемы. Вплоть до начала войны существовала сильная враждебность (которую можно понять) между офицерским корпусом и социал-демократами. Когда последние проголосовали за необходимые для войны суммы денег на решающей сессии 4 августа 1914 года, томагавки вроде бы зарыли. В траншеях и под артиллерийским обстрелом у обеих партий были иные заботы, а некоторое примирение было порождено их общей службой и самопожертвованием. Более того, определенное количество социал-демократов получили назначения – о таком невозможно было бы даже подумать до 1914 года. Эти примиряющие факторы принесли дальнейшие плоды и после революции, когда армейское командование сочло возможным сотрудничать с народными представителями. В бурное время гражданской войны обе группы сумели положиться друг на друга ради достижения единства рейха и в борьбе с большевизмом. Во время ноябрьской революции офицеры были разоблачены как «члены и представители капиталистического класса», однако теперь обе партии работали в тесной дружбе друг с другом. И все же обида, нанесенная офицерам, оставила после себя жало, и это отчасти стало причиной, почему основная масса офицеров, разумеется выходцев из старой армии, теперь вновь подспудно бурлила «настоящей старопрусской раздражительностью» против парламента, демократии и всей их деятельности. Разумеется, военное поражение, революция и гражданская война – все это повлияло на то, чтобы возбудить в офицерах традиционную неприязнь. Они искали иных способов компенсировать унижения, обрушившиеся на них с 1918 года, и постепенно их оценка произошедшего с ними остановилась на мифе о «кинжале в спину». Основная ответственность за их поражение, таким образом, была переложена на политиков левого крыла – тех самых людей, в руках которых теперь находились бразды правления.

Тот же менталитет подобным образом обернулся против немцев, подписавших Версальский мирный договор, за его суровые условия по разоружению, что особенно затронуло рядовых офицеров. Таковы были противоборствующие чувства с обеих сторон во время Капповского путча и в последовавших контрмерах. Другие аспекты и результаты этого дела здесь исследовать не обязательно. О чем стоит упомянуть – это двусмысленное заявление Зеекта о том, что «рейхсвер не станет стрелять по рейхстагу». То, что оно выражало, – это намеренная политика «выжидай и смотри», и ей суждено было стать типичной линией поведения генералов рейхсвера и, несомненно, большинства офицеров по отношению к Веймарской республике, а позднее – и к Третьему рейху. Это не означает, что у рейхсвера и офицерского корпуса, которые постоянно «ждали, чтобы посмотреть», были шансы на государственный переворот. Напротив, опыт идиотского Капповского путча вместе с воспоминаниями о губительной революции 1918 года, несомненно, заставили их отвергать все мысли о вооруженном восстании. Одна только дисциплина – эта высшая добродетель, о которой Зеект всегда молил для своих офицеров, – уже запрещала всякого рода «мятежи». Таким образом, единственным логическим ходом для него было запретить какую-либо партийную политику в рейхсвере в то время, когда свободно действовали разрушительные силы, а офицерский корпус обхаживали как правые, так и левые. Даже социал-демократ Носке, будучи летом 1919 года министром рейхсвера, запретил всяческую политическую пропаганду в казармах. Либеральные взгляды Рейнхардта были аналогичными. И в глазах Зеекта при существующих обстоятельствах не было ничего более значительного, чем вопрос жизни и смерти для рейхсвера и для тех, кто был более всех ответственен за то, чтобы не допускать в казармы всякого рода «политиков».

Разумеется, при монархии эти старшие офицеры в любом случае заражались политикой. А теперь, вместо культа монархии, насаждалась идея «фатерланда» – государства, власти которого офицер был обязан подчиняться. Мысль о том, что офицерство является «верхней партией», была включена в закон от рейхсвере от 31 марта 1921 года, который, естественно, соответствовал Версальскому договору. Самый первый проект его был написан в последние недели 1919 года, то есть перед Капповским путчем. Закон 1921 года оставался в силе ровно четырнадцать лет, то есть до 31 марта 1935 года. Многие основные вопросы внутренней организации, естественно, не могли быть охвачены текстом закона. Главными были «Принципы обучения в армии», включая офицеров. Следовательно, сразу же, в начале 1921 года, Зеект выдвинул эти принципы в форме основополагающего приказа, который представлял собой непреходящую ценность и как военный документ, и как один из примечательных моментов германской истории (приложение 28). Годом позже, 6 апреля 1922 года, старые армейские «Артикулы войны» были пересмотрены и заново изданы как «Профессиональные обязанности германского солдата». Оба этих документа отчетливо показывали, что военная политика была направлена на то, чтобы твердо поставить армию на служение высшей власти.

Тем не менее такая политика и успехи, которые ей сопутствовали, были дважды оспорены группами младших офицеров уже при жизни Веймарской республики. Первым выступлением был «гитлеровский путч» 8 ноября 1923 года в Мюнхене, в так называемой «столице движения», «штаб-квартире порядка в рейхе». В его политической атмосфере доминировало крайне правое крыло, и Мюнхен стал городом, где национал-социалисты одержали свою первую победу. Особенно отличился мюнхенский гарнизон, где баварский дух явно взял верх над прусской традицией, которую поддерживало армейское командование в Берлине. Призыв о помощи, который написал некий лейтенант 22 октября 1923 года (приложение 29), дает представление о политической атмосфере, царившей в то время в Мюнхене. Этот документ показывает, хотя по этому поводу существуют и другие мнения, что Мюнхенская пехотная школа, куда стекались молодые офицеры со всей страны, также была серьезно заражена. В любом случае похоже, что практически весь персонал школы принимал участие в «гитлеровском путче», хотя он делал это, будучи введенным в заблуждение бывшим офицером «свободного корпуса», лейтенантом Россбахом. Он заявил, что школу призвал к действиям генерал Людендорф, который в то время еще пользовался высоким авторитетом. Зеект назвал участников «мятежниками» во время их второго выступления, инцидент привел к тому, что школа из объятого заразой Мюнхена была перенесена в Дрезден. «Гитлеровский путч» обернулся крахом, и главная причина этого заключалась, скорее всего, в том, что командующий гарнизоном фон Лоссов и другие главные носители военной и гражданской власти не поддались панике и сумели удержать дисциплину. Тем не менее это дело пробило первую явную брешь в разрекламированной претензии офицерского корпуса на то, что он стоит «над партией», т. е. над политикой.

Путч, хотя и оказался неудачным, произвел гораздо больший эффект на общественность и на политиков, чем на рейхсвер. Одно последствие этого заключалось в том, что начальник штаба армии был облечен высшей исполнительной властью в рейхе. Подозрение, что рейхсвер был доверенным институтом государства и рейха, стал, таким образом, легальной реальностью. Между тем Зеект, к разочарованию крайне правого крыла, не стал переходить Рубикон, а лояльно и со всем доверием подчинился правительству. Конечно же в официальных кругах это добавило много веса позиции рейхсвера и укрепило веру в преданность конституции. Звезда его поднялась еще выше весной 1925 года, когда президентом рейха был избран фельдмаршал фон Гинденбург. Для офицерского корпуса это было почти так же хорошо, как если бы вернулись прежние времена. Один из них снова встал во главе государства, пользуется их полнейшим доверием, и под его покровительством они чувствуют себя в безопасности. В результате уход в следующем году Зеекта не оказался большим бедствием. С одной стороны, старшие офицеры постепенно привыкали под крылом Гинденбурга к республиканской форме государства. Между тем, с другой стороны, слишком бурная парламентская жизнь оказывала ослабляющий эффект на весь механизм политики, и, когда доктор Гесслер оставил пост министра рейхсвера, пришедший ему на смену генерал Гронер (хотя и монархист в душе) решил теснее связать рейхсвер и офицерский корпус с демократическими силами в государстве. Такой шаг был необходим из-за опасного давления растущего национал-социалистического движения, которое наступало на самые основы конституции. Как мы уже упоминали выше, древняя традиция офицеров служить монархическому государству несла в себе семена трагедии; и, как только настоящая монархия пала, трагедия начала разворачиваться. Когда министр рейхсвера по тактическим соображениям изменил политический курс, повернув его влево, угроза трагедии начала вызывать серьезное беспокойство.

И опять же, как и в Мюнхене в 1923 году, самые молодые офицеры, мальчишки, которые едва ощущали узы традиций, первыми подчинились вздымающемуся валу «национального» движения. В 1929 и 1930 годах они снова были вовлечены в него. Два лейтенанта, Шерингер и Людин, из артиллерийского полка № 5, стоявшего в Ульме, под командованием Бека (позднее он станет начальником Генерального штаба), и обер-лейтенант в отставке по имени Вендт[30], проводили дискуссии в Коричневом доме в Мюнхене с бывшим капитаном, который раньше был старшим офицером штурмовых отрядов. Позднее они начали обходить военные подразделения, набирая членов для гитлеровского движения и образовывая нацистские ячейки в армии. Затем они были арестованы за конспиративную деятельность, ставившую целью государственную измену, 4 октября 1930 года они были осуждены Верховным судом рейха в Лейпциге. Подоплекой этих событий служил тот факт, что многие молодые офицеры утратили доверие к вождям армии. Важность, которую генерал Гронер придавал этому делу, отразилась в приказе, который он двумя днями позже адресовал всем офицерам рейхсвера, и в его специальном приказе генералам и офицерам, также командующим полками (приложения 30 и 31). Он попрекнул командующих, что они не имеют «достаточно уверенности в себе», и назвал их людьми, у «которых не хватает мужества иметь собственные убеждения»; в то же время он осудил молодых офицеров за «огромную самонадеянность» и «крайнюю чувствительность». При этом он приветствовал страстное чувство собственного достоинства у молодых офицеров, их высокий интеллект и возвышенные идеалы, которые ими двигали.

Впрочем, эти поучения не принимали во внимание социальное происхождение, которое явно делало столь многих офицеров, особенно более молодых, мишенью для социалистических пунктов в программе Гитлера, не говоря уже о «патриотических» или националистических. Ибо завидное положение офицера имперской Германии, его социальный статус были своего рода компенсацией за его бедность, по сравнению с процветающим гражданским населением. «Переоценка ценностей», вызванная войной, революцией и инфляцией, положила конец этому. Большинство молодых офицеров теперь происходили родом из семей, которые никогда не имели чувства принадлежности к «первому сословию страны». В результате молодые офицеры были слишком склонны чувствовать себя в социальном отношении ниже и охотно подставляли уши доктринам, пусть даже не марксистским, но в любом случае призывавшим к социальной революции[31]. Если многие из молодых офицеров разделяли такого рода социальные взгляды, то антидемократическое «неполитическое» отношение было распространено среди офицеров старшего возраста. Эти факторы, вероятно, были причиной того, почему приказы Гронера в целом, похоже, не породила эффект, на который тот надеялся. «Ориентационные лекции», которые позже генерал Шлейхер заставил своих сослуживцев доставить во все соединения в стране (вопросы, разумеется, были сформулированы в соответствии с военными обычаями), аудитория слушала в ледяном молчании. Возможно, слушатели еще не были настроены на национал-социализм и не разделяли эти идеи, но немногие среди них чувствовали, что интересы рейхсвера «правильно соблюдаются на самом верху». Общее отвращение ко всему, что было связано с действиями парламента, вполне вероятно, сыграло решающую роль во всем этом и, так сказать, задало тон.

Глава 25

Влияние национал-социализма

Независимо от отношений к партиям и их политике в последние годы в Веймарской республике действовали еще некоторые важные факторы. Перемены наступали во всем мире военных и особенно в отношении офицеров к государству. В 1931 году, через шесть месяцев после дела офицеров в Ульме, ситуацию довольно четко проанализировал доктор Юлиус Либер, парламентский специалист по вермахту в национал-социалистической партии: «Я боюсь, что рейхсвер был построен на колоссальной ошибке фон Секта. Он полагал, что дисциплины довольно, и подчинение командирам станет достаточной гарантией для правильного функционирования армии. Однако ни одно соединение в то время не отдало бы себя безоговорочно в руки командующего. Связи между солдатами и общественностью слишком тесны для этого, и все части общества слишком сильно озабочены социальными и политическими направлениями разного рода. Недостаточно отдавать солдату приказания. Он должен иметь мысленное представление о том, из чего состоит его задача… Он нуждается не только в одной дисциплине, но и в стимулах другого рода… В настоящее время стало аксиомой, что правители и те, которыми правят, их идеи и задачи образуют одно целое с общей целью и должны подчиняться общим идеалам… Если эти идеалы и символы не будут доводить до молодых военных в армии, они пойдут за другими идеалами и найдут себе другие символы, замену – такую, как воспоминание об имперской славе и патриотические фразы. Почему национал-социалистическое движение сумело обрести поддержку в армии? Потому что оно было достаточно разумно, чтобы предложить молодым людям замену таких вещей, которые им не могла предложить республика…»

Помимо совпадения идеалов между вермахтом и государством доктор Либер также признавал, что юноши и молодые офицеры того времени имели право на идеализм, воображение и в некоторой степени на романтику, хотя идея Геббельса о «романтике со сталью» маячила в будущем. В любом случае очень молодые офицеры были не единственными людьми в начале 30-х годов, для кого флаг со свастикой был символом мечты и желаний. Были гарнизоны, где каждый офицер был заражен национал-социализмом, и одним из них, как ни странно, был гарнизон в Потсдаме – истинный наследник традиций прусских гвардейцев. В Берлинской военной академии (главнокомандующий которой симпатизировал нацистам) офицеры, проходящие курс обучения, были далеко не так молоды. Но даже там можно было выделить три группы: яростных нацистов, тех, кто отвергал национал-социализм (их было гораздо меньше), и тех, кто был либо равнодушен, либо сочувствовал (большинство). Первая группа в основном состояла из баварских офицеров, некоторые из них были давними друзьями Рема еще со времен Мюнхена. Но среди старшего поколения многие также испытывали влечение к новому движению – некоторые инстинктивно, другие только в какой-то степени. Свидетельские показания на сей счет приводит генерал-майор Ганс Остер, бывший глава центрального отдела департамента контрразведки при главном штабе, когда его допрашивали после покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года (приложение 32).

Чувства, которые испытывал офицерский корпус по отношению к идеям и деятельности национал-социалистов, можно описать как весьма сложные. Мнения, во многих случаях, время от времени менялись, колеблясь между сочувствием и враждебностью. Следовательно, будет полезно провести широкое сравнение противоположных по своей сути аргументов и фактов. Некоторые из них были рассчитаны на то, чтобы привлечь сторонников к движению. Другие могли более или менее подтолкнуть офицера в другом направлении. Более того, эти факторы были разного рода в соответствии с тем, касались ли они отечественных, иностранных или военных дел, и до некоторой степени все они были переплетены между собой, особенно же военные и те, что касались выступлений либо за, либо против Второй мировой войны.

Факторы, игравшие в пользу Гитлера и национал-социализма и выглядевшие привлекательными для высших чинов в армии, были следующие. Прежде всего, это предваряющее гитлеровский захват власти основополагающее заявление о легальности, которое он сделал 25 сентября 1930 года в контексте процесса Верховного суда над офицерами из Ульма. Само по себе это заявление было двусмысленным; оно исходило от лидера того, что было, в конце концов, революционным движением, и явилось обещанием, которое не могло не произвести впечатления на всех широко мысливших людей. Например, уже в конце лета 1932 года Шлейхер сказал Гитлеру: «Если вы придете к власти законно, со мной будет все в порядке. Если нет, я застрелюсь». Одновременно он сделал такие же предупреждения Герингу и Рему. С формальной точки зрения, конечно, Гитлер пришел к власти «законно», ибо Гинденбург вызвал его и назначил канцлером. Главы рейхсвера теперь полагали, что они могут законно принять новое движение как фактор введения национального обновления и «принять его в лагерь», то есть рассчитывали привести движение к чувству «ответственности».

Тогда на всех произвели глубокое впечатление срочные меры, предпринятые Гитлером для стимулирования экономики. Он начал со строительства «автобанов», которые его пропагандистская машина разыграла как великую мирную работу, и сумел довольно быстро покончить с безработицей, которая выросла до фантастических размеров в результате мировой экономической депрессии 1929-го – 1930-х годов.

Он сделал то, что было явной противоположностью всеми принятой экономической теории, и это можно было сделать лишь предвосхищая будущий экономический успех, однако большинство людей об этом не знали. В любом случае нельзя отрицать факт, что Гитлер практически справился с риском, что германский рабочий класс может быть «большевизирован». Не стоит забывать и ловкость, с которой национал-социалисты идеологически обрабатывали массы, предоставляя им «патриотическое» руководство.

Прежде чем мы оставим тему внутренней политики, укажем еще на один фактор, работавший в пользу Гитлера. Существовала надежда или скорее иллюзия, что в нацистской партии имелись выдающиеся люди, которые испытывали озабоченность из-за того, что нарушения Гитлером Версальского урегулирования постепенно наращивали напряженность в мире. Такое прочтение ситуации разделяли многие. Например, генерал-майор фон Штюльпнагель писал Беку 30 декабря 1936 года: «Несомненно, мы можем держать мир в волнении еще некоторое время; но в один прекрасный день с мира будет достаточно, и он призовет нас к порядку. В любом случае мне это так представляется. И что весьма интересно в этой связи. Если подходить к этому вопросу осторожно, говоря с лидерами партии, то даже до них начинает доходить, что все идет не так хорошо, и об этом они даже смогут услышать. Они все больше и больше заискивают перед нами…» Человек, который написал эти слова, был членом группы сопротивления Бека и покончил с собой после попытки убийства Гитлера в 1944 году. Этот последний великий заговор, провалившийся так же, как и более ранние, естественно, не рассчитывал на то, чтобы повысить популярность фюрера в офицерском корпусе; между тем он внес вклад в миф о том, что Гитлера на самом деле охраняло Провидение, о чем он сам часто говорил, и, таким образом, большая часть критики его замалчивалась или существенно ослаблялась.

Теперь перейдем к военным факторам, которые работали в пользу Гитлера. Самым большим из них был Tag (день – нем.) в Потсдаме в марте 1933 года. Там, в гарнизонной церкви, в присутствии всех лидеров гражданской и военной жизни, Гитлер, глава партии и новый канцлер рейха, вождь новой «патриотической революции», низко склонился перед старым президентом рейха, фельдмаршалом фон Гинденбургом, в знак глубокой признательности – вполне возможно, что она была искренней. Это был красивый жест, и он, разумеется, подразумевал признательность рейхсверу.

Гитлер вначале испытал облегчение оттого, что рейхсвер не вмешивался в захват им власти. Он оставил рейхсвер действовать по его собственному усмотрению и обращался с ним, что называется, в бархатных перчатках. Однако личный интерес, который он выказывал к военно-техническим вопросам, возбудил живые надежды у многих офицеров гудериановского типа. Это был тот самый интерес, который имел значение для расширения люфтваффе. Молодые пилоты были вне себя от радости, когда им вновь разрешили летать. Все остальное было забыто, а политика просто казалась им каким-то смехотворным шумом на задворках.

Вначале армия, возможно, не слишком хорошо поддавалась, однако свежий ветер дул в ее сторону, давая ей ощущение, что она может развернуть паруса. В конце концов, Гитлер всегда лично обращался к вермахту, равно как и Бломберг, как «единственный носивший меч нации». И наконец, всеобщая воинская повинность вновь была введена 16 марта 1935 года (характерно, что это было сделано без предварительного обсуждения с армией), и после этого вермахт был модернизирован и широкомасштабно перевооружен. Такие вещи не могли не заставить сердца офицеров биться быстрее, по крайней мере вначале. Прежде всего, они означали фундаментальные перемены в рейхе и в его политике самообороны, а также намеренный возврат к традиционным германским военным принципам. Более того, широко открылось весьма желанное поле для офицеров, жаждущих повышения по службе. Ограниченные перспективы Веймарского периода направляли их амбиции в русло, которое порой вступало в конфликт с честью или даже с общепринятыми приличиями по отношению к товарищам-офицерам. И даже без парадной униформы старая романтика солдатской службы, казалось, вновь возрождалась к жизни.

Модернизации вермахта предшествовал ряд сенсационных действий со стороны Гитлера, большинство из которых касались внешней политики. Упомянем лишь самые важные. Произошел разрыв с Женевской конференцией по разоружению и с Лигой Наций 14 октября 1933 года – Лига рассматривалась большинством офицеров и другими «патриотическими кругами» как простой полицейский, надзирающий за Версальским договором. Для тех, кого беспокоило сохранение мира, германо-польский договор о дружбе и ненападении (от 26 января 1934 года) означал успех. Первые настоящие политические и военные триумфы Гитлера последовали 12 марта 1938 года, когда он без сопротивления вошел в Австрию и на следующий день присоединил ее к Германии, образовав «Великий германский рейх». Этими двумя действиями он создал эффект того, что большая часть людей, говоривших на немецком языке по обе стороны австрийской границы, искренне желала этого со времен Наполеоновских войн, студенческой ассоциации 1815 года и далее, вплоть до неудачи во Франкфурте в 1848—1849 годах. Затем последовало Мюнхенское соглашение 29 сентября 1928 года, а через два дня – бескровное вторжение в судетско-германские области Чехословакии, с последующей оккупацией их и созданием германского протектората над Богемией и Моравией 15 и 16 марта 1939 года. И наконец, появился советско-германский пакт о ненападении 25 августа 1939 года. Это была головокружительная серия политических и военных триумфов, и за ними сразу же последовали победные кампании, вначале в Польше, а затем во Франции.

В частности, французская кампания была предметом некоторых размышлений, записанных фельдмаршалом Кейтелем, когда тот находился в тюрьме в Нюрнберге, незадолго до того, как был повешен. Просматривая свои записи, когда он был главнокомандующим вооруженными силами, он написал с неким раскаянием о «воображении и убедительности, которые были выказаны фюрером и главнокомандующим и которые производили на нас такое сильное впечатление, что я, во всяком случае, верил в его гений. Мы шли за ним даже в тех случаях, когда объективное изучение и использование нашего собственного опыта войны требовало от нас сопротивления». Под словом «мы» Кейтель имел в виду, разумеется, внутренний круг старших генералов, самое высшее командование. То, что он говорит по этому поводу, подтверждается не только генералом Йодлем, но и, помимо прочих, фельдмаршалом фон Клюге. В прощальном письме, которое написал Клюге Гитлеру перед тем, как совершить самоубийство, он также говорил о «гении» фюрера. Историк П.Е. Шрам – один из тех, кто установил, что, хотя после обучения в Генеральном штабе старшие офицеры переставали симпатизировать образу мыслей Гитлера, они подчинялись ему «не просто из повиновения Верховному командующему и главе государства, но потому, что они уважали Гитлера как человека, который, несмотря на все свои ошибки и промахи, обладал большим талантом, чем они сами».

Следовательно, мы должны предположить, что обобщение Кейтеля (которое в любом случае было сделано для того, чтобы оправдать собственное его поведение) следует приложить только, и с известными оговорками, к самым высшим командующим. Насколько его можно отнести к общей массе офицеров – это вопрос, который еще труднее объективно оценить, хотя бы потому, что до сих пор у нас есть очень мало доказательств. С другой стороны, заявление Кейтеля позволяет оценить степень, до которой успехи Гитлера (несмотря на все негативные факторы, которые сопутствовали им) все же производили впечатление на офицерский корпус в целом и на всех немцев и невероятно повысили престиж фюрера. Тот факт, что могущественные державы признали его (а может, боялись), но в любом случае уважали, также нельзя отрицать, и это был еще один фактор, который завоевал для этого политического феномена по имени Гитлер поддержку офицерского корпуса.

Но достаточно о факторах в его пользу. С противоположной стороны, разумеется, было так же много весомых аргументов. Многие из них по себе однозначно играли против фюрера. Другие вызывали неуверенность и сомнения. Насколько значительное влияние оказывал тот или иной фактор на группу или на отдельного человека и как далеко волна эмоций определяла их отношение – это опять же вопросы, на которые, за исключением некоторых определенных случаев, почти невозможно дать уверенный ответ. Более того, еще труднее точно установить, какую роль сыграл тот или иной, на первый взгляд благоприятный фактор.

Характерный пример – попытка захватить власть, которую предприняли штурмовые отряды (СА) в 1933 году. С их собственной точки зрения, они имели на это право. Статья 22 партийной программы, в конце концов, обещала роспуск «наемной армии» и ее замену «народной армией». Сам Гитлер также настаивал в Main Kampf, что штурмовые отряды должны стать ядром будущей армии. В письме, написанном отцу летом 1932 года, Кейтель уже упоминал претензии штурмовых отрядов к вермахту и что это дает ему много работы в военном министерстве. В записи Фриша от 1 февраля 1938 года приводятся подробности этого дела. «Штурмовые отряды, – отмечает он, – были нацелены на захват места рейхсвера… в 1933 году было положено начало с люфтваффе, однако для армии ничего не было сделано. Наоборот, годы тяжкой работы по охране границ были потрачены впустую из-за поведения штурмовиков. Такие отряды, какие были тогда, широко использовались для того, чтобы в ускоренном темпе обучить солдат, а само обучение в войсках из-за этого страдало. Я полагаю, что каждый мыслящий солдат разделял мое убеждение в том, что штурмовые отряды предназначались для того, чтобы занять место армии, хотя Бломберг и Рейхенау вновь и вновь отрицали это. И все же я сам подумал бы, что это было бы совершенно естественно, если бы таким было намерение фюрера. Все равно меня пугала мысль о последствиях – о полном разрушении основ армии: военных, моральных и этических. Могло пройти много лет – год, десять или, возможно, двадцать, – прежде чем новая армия заслужила бы имя, которое поднялось бы из хаоса. Такой период завершился 30 июня 1934 года». Это был день «кровавой бани», когда были убиты Шлейхер, Бредов, Рем и многие другие.

Это описание напряженной обстановки 1933—1934 годов напоминает нам о том, что армия была приведена в подобное критическое состояние социалистическими маневрами, которые нанесли поражение Носке и Рейнхардту сразу после 1918 года. Будущее, которое теперь лежало перед штурмовыми отрядами, было настолько очевидно, что определенное количество офицеров рейхсвера решили к нему присоединиться; среди них были и некоторые весьма разумные, вроде лейтенанта Мерца фон Квирнхейма, друга Штауффенберга, организатора попытки убийства Гитлера 20 июля 1944 года, судьбу которого он разделил в 1944 году. Другой человек со схожей судьбой – граф Фридрих фон Шуленбург, бывший шеф штаба группы армий «Кронпринц» и начальник Бека в последний год войны. Впрочем, 1 августа 1934 года он писал Беку: «Моя отставка из рядов активных служащих штурмовых отрядов принята… Я избежал кошмара, сурового переплета (не говоря уже о моей личной позиции, которая стала неприлична и невозможна); ожидалось, что я буду вести себя как автомат – требование, которое никогда не выдвигали ни армия, ни гражданская служба… Я боюсь, что те люди еще воображают, что могут снова работать в вермахте…»

Разочарование Шуленбурга касалось одних только штурмовых отрядов; к этому времени, когда он писал эти строки, они практически попали в западню черной гвардии (СС) и вытеснялись с более широкого политического поля. Генерал Гальдер, тогда начальник штаба дивизии, был другим высшим офицером вермахта, который все еще верил в благие намерения Гитлера. Тем не менее 5 августа 1934 года, через несколько дней после Шуленбурга, он также написал Беку: «Намерения канцлера чисты и вдохновлены идеализмом; однако они были попраны и на практике извращены роем совершенно некомпетентных и зачастую откровенно бесполезных партийных организаций… Там, где должно быть сотрудничество, растет антагонизм между двумя группами. Одна группа хочет, как фюрер, строить на существующих ценностях, цель другой, которая достаточно изобличена, – уничтожить все существующие ценности во имя кучи путаных заплесневелых лозунгов. Настоящая база для противоречий двух групп на самом деле та же, что и в дни коммунистической опасности; однако группа, которая сейчас представляет коммунистическую опасность, укрывается под авторитетом фюрера. Конечно, она не имеет права так делать, но на практике это прикрытие весьма эффективно. Во многих случаях люди, которые озабочены этим, являются боссами местных штурмовиков или лидерами NSBO – Организации национал-социалистической гражданской службы.

Если вы узнаете подробности местного террора, который установили штурмовые отряды, – как они обращаются с людьми из «Стального шлема»[32], откровенно запугивая лидеров бизнеса, – то восхититесь терпением, которое до сих пор проявляют жертвы, пытаясь избежать насилия. В любом случае я вполне уверен, что мятеж Рема был лишь одним из нарывов на больном теле Германии, и, может, не самым серьезным».

Получатель этого письма имел основания дать взглянуть на него Фришу, ибо во Фрише (как позднее записал Бек) партия видела «не только человека, который преградил дорогу штурмовым отрядам» и их попытке захватить власть, но и человека, который пытался не допускать партийные лозунги в армию». Сам Бек, в 1938 году, предусмотрительно писал: «Совершенно очевидно, что, хотя сегодня основа армии – национал-социализм, как оно и должно быть, нельзя допустить, чтобы влияние партии проникло в армию, ибо это может оказать губительный, разъединяющий эффект». Большинство офицерского корпуса, как и основная масса населения, разделяло взгляды Шуленбурга, Гальдера и Фриша по поводу террористических актов, посредством которых штурмовые отряды и другие партийные организации выполняли намерения фюрера; нельзя сомневаться и в том, что офицеры и обычные граждане не одобряли вмешательства партии в чисто военные вопросы.

Убийства, которые приказал совершить Гитлер в связи с делом Рема 30 июня 1934 года, и в частности намеренный расстрел генералов фон Шлейхера и фон Бредова, конечно, были достаточным основанием, чтобы возбудить сильное недовольство. Однако ничего подобного не произошло – никакой открытой реакции не последовало. Разумеется, следует помнить, что тоталитарный захват прессы, как и контроль над общественным мнением, зашли уже довольно далеко. Одна Frankfurter Zeitung была способна продержаться еще несколько лет, тщательно следя за каждым своим словом; ее существование было допущено, потому что министр иностранных дел Нейрат считал, что это – единственная газета, которую еще будут читать и воспринимать всерьез за границей. Между тем офицерский корпус рассматривал ее как ведущую еврейскую газету и вследствие этого издание почти не пользовалось популярностью среди офицерства. Но даже Frankfurter Zeitung не могла печатать всю правду, и не существовало никакого другого источника, который мог бы дать офицерской массе или гражданскому населению – и даже тем, кто стоял на самом верху, – исходную информацию, в которой они нуждались, если бы собирались разглядеть события сквозь густой туман, которым окутали общественное мнение манипуляторы из партии. Во времена Зеекта офицерский корпус все еще гордился незыблемостью своей «аполитичности». Однако «патриотическое» движение Гитлера играло на том, что общая цель нации – отразить повторение революции 1918 года, и на протяжении нескольких лет «неполитическая» солидарность офицеров была подорвана до такой степени, что офицерский корпус, столкнувшись с убийством Шлейхера и Бредова, оказался не способен на действия.

Одна из причин этого, конечно, простая нехватка информации. И все же, видя, что делает их главнокомандующий, мог ли офицерский корпус выступить сообща? Старый президент Гинденбург лежал при смерти в своем доме в Нейдеке, далеко на востоке Пруссии. Слишком старый для того, чтобы отличать причину от следствия, и содержавшийся в неведении относительно того, что произошло на самом деле, он отправил своему канцлеру послание с благодарностями и поздравлениями по поводу того, что тот сокрушил ремовский путч, в котором президент видел атаку на рейхсвер. Эта официальная интерпретация появилась в послании Бломберга к самому рейхсверу, в котором объявлялось, что «с воинственной решительностью и восхитительным мужеством фюрер сам напал на предателей и мятежников и уничтожил их».

Глава 26

Личная клятва Гитлеру и ее последствия

Неудивительно, что офицерский корпус подчинился без сопротивления (хотя и с изредка проявлявшимся недовольством), когда Бломберг 2 августа 1934 года, через день после смерти Гинденбурга, нагло заставил весь вермахт принести присягу лично новому президенту и главнокомандующему Адольфу Гитлеру. Бек рассматривал приказ Бломберга как попытку взять офицеров врасплох, а его собственным первым порывом было подать в отставку. И все же, хорошенько подумав, Бек отказался от такого шага. «Похоже, – писал позднее его брат Вильгельм, – он дал Фришу себя уговорить и поверить, что, судя по всему, такой шаг невозможен и что рейхсвер этого не понял бы. Большое количество старших генералов уже бросили свою судьбу под ноги Гитлеру, и они в любом случае должны понимать, что может принести присяга лично Гитлеру впоследствии. В случае самого Бека это привело к тяжелым угрызениям совести на более позднем этапе». При большом уважении к цельной личности Бека и ко всему, что он делал в 1938-м и особенно в 1944 году, невозможно уйти от факта, что лейтенант Шерингер из Ульма был прав – может, чуть забегая вперед, – насчет событий 1934 года в целом, когда он писал: «Борьба между сражающимся солдатом и бюрократом началась». В данном случае бюрократические размышления и робость взяли верх над рвением солдата. В любой армии должно быть послушание; но каждого немецкого офицера – в том числе старших офицеров – учили, по крайней мере, половину века (отчасти под давлением Первой мировой войны) тому, что подчинение должно превышать все прочие военные добродетели и должно рассматриваться как абсолютная ценность, как тайное табу. Для офицеров, которые были вышколены в продолжающихся традициях монархии, на самом деле не оставалось места для личной ответственности или же для поисков законных или моральных оправданий приказов, полученных с самого верха. Провал старших офицеров, которые не смогли выступить в 1934 году, вспоминать неприятно. Но если нужно возложить на кого-либо бремя ответственности, то историк, всегда вынужденный писать sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности – лат.), обязан смотреть не только на момент принятия решения, но и на исторические факторы, которые сделали его именно таким. Вина и судьба образуют неразрешимую дилемму.

Присяга, принесенная «перед Господом», связала каждого человека в рейхсвере обязательством абсолютного повиновения Адольфу Гитлеру как фюреру и Верховному главнокомандующему, обязала быть готовым в любую минуту отдать за него жизнь. Это была беспрецедентная клятва. Ее текст, составленный Рейхенау, неприличен сам по себе, а у Бломберга вовсе не было законного права заставлять вермахт приносить присягу. Но фактически он сделал это, явно в нарушение закона об обороне от 1 декабря 1933 года.

Однако клятва была принесена. Никто из офицеров или солдат не мог в то время знать, что она является поворотным пунктом в отношениях между офицерским корпусом и национал-социалистическим государством. С этого дня и далее на каждое новшество, с которым офицерский корпус сталкивался, он мог реагировать только руководствуясь клятвой верности, принесенной «перед Господом».

Примером этого может служить лишение гражданских прав, которое пришлось перенести рейхсверу зимой 1938/ 39 года. В германской армии начальники штабов, начиная с уровня корпуса и выше, которые были не согласны с важным политическим решением, принятым их генералом, могли излагать свои взгляды письменно. Такая система означала, что начальник штаба разделял ответственность за решения и действия своего генерала. Согласно инструкции Гитлера такая система была упразднена, причем не делалось никакого исключения даже для начальника штаба рейхсвера. Диктаторский характер режима сильно укрепился с 4 февраля 1938 года, когда Гитлер принял на себя прямое личное командование всем вермахтом (армией, флотом и военно-воздушными силами). Это произошло после того, как Бломберг оставил свой пост из-за женитьбы (свидетелями у него были Гитлер и Геринг) на «даме», записи в полиции о которой были далеко не безупречными. Таким образом, удар, нанесенный офицерскому корпусу, был сильнейшим. Кейтель после 1945 года назвал его «чудовищной интригой» против Фриша.

Тот факт, что черная гвардия Гиммлера (СС) приложила к этому делу руку, равно как и к партии в целом, достаточно очевиден, судя по записям, сделанным самим Фришем, которые были процитированы выше. Методы, использованные СС, вызывали у регулярных офицеров глубочайшие переживания с самых первых дней – уже со времен пресловутого «Приказа о деторождении» от 28 октября 1939 года. Многие регулярные офицеры тем не менее перешли в СС в последний год или два перед тем, как Гитлер захватил власть. Разумеется, в основном это были младшие офицеры, которые видели мало перспектив для себя в армии, насчитывавшей лишь 100 000 человек. И все же махинации, начатые СС осенью 1934 года, не были нацелены только на одного Фриша, но на всю армию в целом, внутри которой были созданы собственные экстренные соединения – позднее названные ваффен СС. Простой факт существования таких соединений вызвал трения между армией и ее руководителями. На армию навалились всяческие взыскания за малейшие нарушения, за ее командующими шпионили, для армейского офицера было редкостью, чтобы ему отдал честь эсэсовец. «Инциденты между вермахтом и СС» фактически были темой частых процессов на открытых судах; однако это, естественно, было нежелательно, ибо «наносило вред устоям обеих партий и подрывало доверие общественности к единству рейха». Было выработано общее соглашение между вермахтом и СС, опубликованное 25 января 1938 года. Цель его – «урегулировать все инциденты, не доводя до суда». Со своей стороны, вермахт придавал «особое значение установлению духа товарищества с СС, так же как с другими отделами движения». Текст этого приказа наверняка был составлен Бломбергом, когда тот еще был военным министром.

Такова была ситуация в армии в целом. Положение отдельных ветвей вермахта было еще более запутанным. Рейхсвер был разбросан по громадному пространству и, таким образом, подвержен местным беспорядкам, трениям и ссорам со всякого рода «маленькими гитлерами». По сравнению с этим флот находился в гораздо более простой ситуации, будучи сосредоточен в нескольких больших базах, где он численно превышал все другие рода войск. «Флот, – говорил адмирал Редер, – получил довольно широкую должность, и в партии в целом не было «свершенным» действием заключение договора с моряками». Это было не только потому, что Редер «заботился о том, чтобы все подразделения флота вели себя правильно по отношению к партии». Для этого были более глубокие политические основания. Еще со времен Тирпица и Морской лиги пангерманские взгляды были широко распространены среди морских офицеров, и флотский мятеж в Киле в ноябре 1918 года вызвал в военно-морском флоте особое раздражение против марксизма и демократии, между которыми моряки не видели разницы. Два морских «свободных корпуса», которые принимали участие в Капповском путче, позже были приняты во флот и использованы в качестве кадров для его возрождения. Естественно, они были восприимчивы к национал-социалистической заразе. Захват Гитлером власти во флоте был встречен весьма горячо, по крайней мере, более тепло, чем в армии, где традиции были гораздо старше, а дух более аристократичен. Что же касается третьей ветви вермахта – люфтваффе, то национал-социалистическое правительство возвысило их до статуса независимого рода войск. Поэтому понятно, что члены люфтваффе испытывали теплое чувство к национал-социализму; его глава Герман Геринг, второй человек в Германии после Гитлера, страстно мечтал, чтобы «его» люфтваффе заняли самое высокое положение. Как-то раз Гитлер заметил: «У меня прусская армия, имперский морской флот и национал-социалистические воздушные силы».

Поэтому тем больше было у него причин извратить эту «прусскую» армию и заставить ее погрузиться в национал-социалистическую трясину. Более того, нужные инструменты для этого оказалось найти довольно легко. Нацистский лексикон уже проник в язык армии и угнездился, в частности, в «Обязанностях германского солдата» (приложение 38), которые были изданы 25 мая 1934 года за подписями Гинденбурга и Бломберга. Там провозглашались такие постулаты, как «носитель меча германского народа» (обратите внимание: не государства), «народа, объединенного национал-социализмом и его жизненным пространством»; «доверие, на которое опирается дисциплина, прямая и преданная, богобоязненная и правдивая», и т. д. Эти добродетели должны были сделать солдата примером для других. Тайный приказ, вышедший в следующем году (22 июля 1935 года), регламентировал «Отношения офицеров запаса к государству»: «В отношении государства вермахт безоговорочно принимает национал-социалистическое мировоззрение. Следовательно, необходимо обращать офицеров резерва в такой же образ мышления. Вследствие этого никого нельзя назначать офицером запаса до тех пор, пока он искренне не воспримет национал-социалистическое государство и не выступит за него публично вместо того, чтобы проявлять безразличное или даже враждебное к нему отношение». Впрочем, было не слишком-то разумно требовать «искреннее восприятие», поэтому естественным результатом этого стала вынужденная ложь и неискренность многих офицеров, что влекло недоверие к ним со стороны партии и рост фанатизма, который всегда был врагом разума и человеческих взаимоотношений.

Из года в год росло напряжение. Вслед за кризисом Фриша, весной 1938 года, Гитлер потребовал у нового главнокомандующего рейхсвером «привести армию в более тесный союз с государством и его философией». 17 августа 1938 года, через три месяца после падения Фриша ваффен СС были формально объявлены независимым «носителем меча», равным по статусу армии. Такого рода вызов партии не мог принести ничего другого, кроме углубления скрытого недоверия армии к режиму. Одних только соображений самосохранения было достаточно, чтобы привести к этому. Война не принесла никаких улучшений. Приказ Гитлера «об эвтаназии» от 1 сентября 1939 года вначале не был широко известен. Но 28 октября 1939 года Гиммлер заметил, что «из-за войны выпускается лучшая кровь», и приказал СС «рожать детей». Некоторые подразделения армии выразили крайнее негодование, и через некоторое время Гиммлер, прибегнув к объяснениям, фактически был вынужден извиниться. Были и другие шокирующие моменты. Отношение армии к СС и к полиции после завоевания Польши варьировалось между ненавистью и отвращением. Солдаты были возмущены преступлениями, совершаемыми эсэсовцами, такими же немцами – людьми, которые представляли мощь страны; армия была в шоке оттого, что подобные зверства совершались под ее прикрытием и при этом оставались безнаказанными.

Однако только вторжение в Советский Союз, начавшись 22 июня 1941 года, сделало идеологическую цель Гитлера совершенно очевидной. Можно многое сказать относительно того, что, по мысли Гитлера, это нападение было следующим этапом тайного сражения, которое он когда-то успешно вел против коммунистов в Германии. Борьба идей продолжалась теперь в области между Вислой и Волгой. Как таковая, она осуществлялась, согласно приказам, с жестокостью, которая со временем лишь усиливалась. 6 июня, незадолго перед нападением, было издано руководство «по обращению с политическими комиссарами». Оно попирало международный закон и военную традицию, сводя их к нулю. «В принципе, – говорилось в руководстве, – их нужно казнить немедленно, если они будут обнаружены за работой или будут оказывать сопротивление». Достаточно многозначительно, что письменно этот приказ должен был распространяться только среди армейских командующих и маршалов военно-воздушных сил; ниже этого уровня он должен был распространяться устно. После 1942 года армия этот приказ молчаливо игнорировала.

Идеологическая нота зазвучала вновь 10 октября 1941 года в тайном приказе, в котором говорилось: «Имеется еще много замешательства насчет отношения, которое следует принять войскам к большевистской системе. Главной целью кампании против еврейско-большевистского режима является полное уничтожение его военной мощи и искоренение его азиатского влияния на европейские цивилизации. На войска эта цель накладывает задачу, которая выходит за пределы обычных функций солдат. Воин на Восточном фронте – не просто солдат, сражающийся по правилам войны; он также несет в себе неистребимую веру народа…» Разгром под Сталинградом еще не повлиял на мировоззрение командующих. Доказательства этого можно найти в приказе генерала Шёрнера, которого Верховное командование ценило достаточно высоко, чтобы дать его приказу широкое распространение. Приказ был издан 1 февраля 1943 года, и в нем подчеркивалось: «Борьба ведется двумя идеологиями, между двумя концепциями жизни, двумя образами жизни». Одновременно развернулась кампания, ставившая своей целью «революционизировать» армию и офицерский корпус. Кампания осуществлялась партийной штаб-квартирой и достигла кульминации 22 декабря 1943 года в приказе, который был отдан Гитлером, создавшим «штаб национал-социалистического руководства» в Верховном командовании и посты «офицеров национал-социалистического руководства». Это были своего рода капелланы; они должны были быть «воинственными», а работа их считалась такой же важной, как тактическое руководство и обучение (приложение 34).

Если до войны, в понимании Гитлера, государство покоилось на двух столпах: политическом (национал-социалистическая партия) и на военном (вермахт), то в ходе войны подход изменился: вермахт должен был быть «рукою, держащей меч», а партия (очевидная аналогия со Средневековьем) – светской рукой церкви. Однако «миссионерская» деятельность «офицеров национал-социалистического руководства» сводилась на нет «самим широким распространением недостаточного понимания» и, разумеется, «старой прусской военной традицией». Морской флот и люфтваффе «случайно» были исключены из таких опытов, ибо они непременно получили бы огласку. Гитлер между тем был непоколебим. Чем туманнее было мировоззрение, тем более цепко он держался за мысль, что его мировоззрение чудесным образом преодолеет оружие. В это едва ли можно поверить, но это правда, что 13 марта 1945 года, примерно за полтора месяца до того дня, когда он покончил жизнь самоубийством, Гитлер издал приказ, который гласил: «растущие невзгоды и счет войны требуют последнего усилия, если мы хотим обеспечить победу. В такой борьбе, как эта, самое мощное оружие, которое у нас есть, – это идеология, политическая вера… Поэтому я отдаю следующий приказ: первая задача командующего офицера – сделать свои войска политическими фанатиками, а командующие офицеры ответственны передо мной за национал-социалистические убеждения их солдат». Поскольку Гитлер был подвержен подобным «идеям», неудивительно, что они присутствуют и в его последних приказах, которые он писал в расчете «передать их потомству»; при этом он мог посвящать целые страницы разоблачению «предательства» армейских офицеров и Генерального штаба.

Абсолютный и неизлечимый комплекс Гитлера, подозревавшего всех и вся в предательстве, рос в течение многих лет. Это было результатом подсознательных элементов недоверия, факторов как психологических, так и социальных, вероятно, также и физических, но, несомненно, и военных. В июле 1944 года этот комплекс получил признаки полного и окончательного оформления.

Между тем в штаб-квартире служил офицер, чье суждение о ситуации внушает доверие. Обязанностью этого офицера было вести военный дневник вермахта, и благодаря этому он был достаточно широко информирован. Более того, будучи образованным историком, он мог вполне профессионально судить о происходящих событиях. Так, он писал о ситуации, сложившейся после 20 июля: «…Никогда и ни при каком театре военных действий ход войны не подвергался воздействию измены. Это справедливо, в частности, и для периода после 20 июля 1944 года. Примечательно, что в число заговорщиков входили командующие армией, равно как генералы и штабные офицеры, занимавшие ключевые должности; однако как на Восточном, так и на Западном фронте они оказывали военное сопротивление врагу так же яростно, как и другие, которые не были в это втянуты. Поведение фельдмаршала Роммеля в данном случае весьма показательно». После короткого описания стратегических и политических идей заговорщиков он продолжает: «Таким образом, конспираторы имели точно те же интересы, как Гитлер… Теория измены не больше объясняет исход войны, чем теория «саботажа». Наоборот, ход войны был настолько логичен сам по себе, что ее исход не нуждается ни в каких других объяснениях».

Тем не менее известно, что в кровавой бане мщения, которая последовала после покушения на жизнь Гитлера, более пятидесяти генералов настигла смерть, в то время как сотни менее значительных офицеров были тихо переведены в другие места службы. Многие из них, такие как Штауффенберг и Мерц, когда-то сами были национал-социалистами, и в их жилах текла солдатская кровь. Должно было случиться что-то совершенно исключительное, чтобы у этих и подобных им людей открылись глаза. Сыграли роль, безусловно, политические и военные факторы, но также религиозные и многие другие. Мотивы заговорщиков вытекали из многих причин и обстоятельств, и ни один из этих разнообразных факторов нельзя изучать в отрыве друг от друга и оценивать без изрядной степени допущения. Уже только по одной этой причине вряд ли о деле 20 июля 1944 года когда-либо будет достигнуто единственное, общепринятое суждение. Однако можно сказать со всей определенностью, что эта трагедия унесла жизни людей, которые своим поступком показали великую веру в свою страну и в человечество.

Что же касается человека, на которого было направлено справедливое возмездие, то к нему вполне применимы слова Теодора Фонтеня, сказанные им по адресу другого деятеля, который стремился стать диктатором всей Европы: «Это порочная злая амбиция – связать сотни миллионов людей в горе и в радости, подчиняя их своему капризу, и, возможно, безумию одного человека и взывать к имени Всемогущего в таком кукольном театре, – это не что иное, как святотатство».

Часть пятая

Общество

Глава 27

Введение: сообщество и общество

Перемены, наступившие во взаимоотношениях между государством и офицерским корпусом после Первой мировой войны, начались как процесс дезинтеграции, а затем превратились в частичную адаптацию.

«Адаптация» справедливо понимается как существенный признак современного индустриального массового общества, и социологи с 1930 года, или около того, сделали ее краеугольным камнем своих теорий. В качестве формального принципа она происходит от теории Дарвина о способности видов приспосабливаться, но в качестве средства интерпретации исторических и социологических феноменов она довольно часто оказывалась несостоятельной, на смену ей пришел более обещающий принцип, выдвинутый Фердинандом Тоннисом: полярность «сообщества» и «общества». В германском офицерском корпусе эти два полюса, или категории, находились в состоянии взаимного рефлекса, так что часто невозможно сказать, какой из них был первичный, а какой – вторичный. Для нашего исследования доминирующим фактором всегда было «сообщество», образованное военной профессией. Теперь цель настоящей части книги – исследовать, по крайней мере, главные линии направления напряжения между двумя полюсами. Они касаются жизни офицеров вне службы, жизни, которую они вели вне казармы, жизни, которая лишь отдаленно и косвенно соотносилась с военной. Тем не менее некоторые из этих невоенных аспектов военной карьеры внесли значительный вклад в образ жизни офицерского сообщества.

Глава 28

Церкви, секты, франкмасоны

Лучше всего начать наше исследование с религии – самого высокого из всех факторов, которые повлияли на социальную жизнь цивилизованных народов. Между тем мы должны скорее говорить «церковь», чем «религия». В Средние века это была наднациональная концепция христианства и Божественного порядка, царившего над землей и определявшего отношения между людьми. Наряду с этим иерархической идее должна была служить роль меча. Насколько далеко отдельный рыцарь следовал этому религиозному идеалу в частной жизни – это вопрос, в который мы здесь не будем вдаваться. Затем последовал великий раскол, потом пришла секуляризация жизни наряду с великим ослаблением идеи единой католической империи. Даже если рыцарство, как таковое, не вымерло, такая эволюция могла вызвать определенный разрыв в традиционной связи между мечом и императорской короной. Когда Лютер решил объединить свои силы с сепаратизмом правящих принцев, сочувствовавших его религиозному движению, он принял судьбоносное решение, одним из результатов которого было то, что военные силы того времени вызвали к жизни новый политический порядок и изменение характера самих вооруженных сил.

Вначале этот разрыв со старыми традициями рыцарства как слуги империи был, до некоторой степени, замаскирован существованием ландскнехтов, которым сопутствовала контрактная, или коммерческая система. Но по этой же самой причине система ландскнехтов была полностью вытеснена, как только владетельные князья стали независимыми. Это особенно проявлялось в протестантских землях, ибо принц теперь стал высшей главой национальной церкви, равно как и принимал участие в обращении своего офицерского корпуса в прямой инструмент и символ своей абсолютной власти. Следовательно, в протестантских странах взаимоотношения между офицерским корпусом и его сувереном теперь опирались на совершенно иную религиозную платформу. Католический монарх не имел личной неразрывной связи с иерархами церкви, но продолжал, как и его подданные, принимать папу как свою верховную власть. С политической точки зрения император также сохранял большее влияние на католических принцев, чем на протестантских, персонифицируя собой идеал универсального христианства.

Возможно, в этом заключается одна из причин того, почему в Баварии (которая до своего объединения с Франконией, Швабией и Рейнским палатинатом была чисто католической страной) местная аристократия, пришедшая на смену средневековому рыцарству, составляла гораздо меньшую часть офицерского корпуса, нежели в протестантской Пруссии, где малочисленная аристократия поставляла почти всех офицеров. В Баварии XIX века в любом случае благодаря позиции большинства ее королей вопрос религии не играл столь значительной роли, как в Пруссии.

В Пруссии после смерти Фридриха Великого многие наиболее влиятельные паладины прусского национального духа оказывали длительное сопротивление каждому предложению о равных правах для обеих религий. Они хотели видеть Пруссию ведущей протестантской властью на континенте. Частично это широко распространенное антикатолическое отношение объяснялось тем фактом, что в доминирующей восточнопрусской половине страны католиками по национальности были в основном поляки и вряд ли они были лояльными, поскольку их рассматривали как низших в социальном и культурном плане людей. В начале 1880 года граф фон Шлиппенбах, инспектор Прусского военного училища, зашел так далеко, что предложил, чтобы «те кандидаты, которые обучались в старых прусских гимназиях, и особенно в протестантских, считались бы определенно высшего качества, чем те, что учились в католических школах или в учебных заведениях Южной Германии». Но с 1885 года и далее подобное мнение уже исчезло из рапортов инспектората. Вероятно, старый император способствовал этому. Еще за десять лет до этого, когда Kulturkampf была в самом разгаре, он доверительно высказался по этому поводу перед высшими офицерами, приказав предпринять «все усилия, чтобы сделать так, чтобы все вопросы, связанные с несчастной религиозной борьбой настоящего времени, не были бы вынесены на суды чести». Однако нельзя сказать, что нетерпимый дух Kulturkampf не сохранялся среди старших прусских офицеров даже в 1914 году и позже.

Другие религиозные организации или секты были запрещены в Пруссии. Например, был случай, когда сын отставного генерала из благородной семьи захотел поступить на службу, но этому помешали религиозные мотивы. Его отец был весьма религиозным человеком, однако он отходил все дальше и дальше от своей местной евангелической церкви, пока в конце концов не образовал собственную религиозную общину. Сын его не был конфирмован и не принадлежал ни к евангелической, ни к римско-католической церкви. Когда дядя, также отставной генерал и дворянин, спросил, каковы перспективы у молодого человека, тот ответил, что «его величество, скорее всего, их не одобрит».

Этот инцидент показывает, что Вильгельм II был верен своей религии. Однако в целом он был терпимым в религиозных делах, и, в отличие от ряда предшественников, его милость распространялась и на католицизм. Офицерский корпус в целом держал церковные и религиозные дела в рамках показных формальностей – такое было частью общих обычаев общества. Частные верования были личным делом индивидуума, и в целом офицеры обращали на это мало внимания. И все же «церковь» служила важным инструментом как в армии, так и на флоте, поскольку «трон и алтарь» воспринимались как глубоко связанные друг с другом. Божественная и военная службы были взаимосвязаны, вне зависимости от личных убеждений отдельного человека, и это слияние символизировало основание государства в христианстве.

Веймарская республика объявила религию частным делом, а в рейхсвере религиозная деятельность была признана делом добровольным. Тем не менее Зеект учредил институт военных капелланов наряду со старыми правилами, действовавшими в армии. Даже после 1933 года вначале не последовало никаких изменений. Поскольку народные массы еще не полностью обратились в национал-социализм и для того, чтобы не будоражить общественность, партия приняла 24-ю статью своей программы, выражающую приверженность «позитивному христианству». По той же причине официальное заявление правительства от 23 марта 1933 года содержало отрывок, утверждавший, что правительство «рассматривает христианство как непоколебимый фундамент общественной морали и этики». Было еще много других заявлений подобного рода. Даже кампания по объединению евангелических церквей казалась поначалу проводимой с благими намерениями. Это было незадолго до того, как «Германское религиозное движение» приобрело иное мировоззрение. Подогреваемая Гиммлером и Геббельсом, разразилась яростная борьба между католической и протестантской церквами. В этой борьбе вермахт не только пытался занять позицию религиозного нейтралитета, но и отказывался терпеть пропаганду какого-либо вероисповедания или позволять отдельным людям менять их религиозную ориентацию. Более того, имеются доказательства, свидетельствующие о том, что до 1936 года в вермахт принимались только члены двух ведущих деноминаций. Фриш и Браухич в армии, Редер и Дёниц на флоте – все четверо при поддержке большого количества старших офицеров стремились учредить институт капелланов. В люфтваффе, разумеется, никаких капелланов никогда не было.

Институт военных священников (капелланов) был традиционным военным учреждением. Период до 1939 года предоставляет множество свидетельств, которые позволяют сделать вывод «о том, что в любом случае армия была достаточно твердым ядром офицеров, твердо привязанных к традиционным религиозным узам и ценностям. Враждебное влияние и даже директивы сверху либо игнорировались, либо намеренно неправильно истолковывались. Например, имеются рапорты о случаях, в которых обязанности «руководства офицеров национал-социалистов» передавались теологам, из-за чего центральный офис партии принимал меры для того, чтобы большая часть такой работы носила их собственное клеймо христиан. С другой стороны, усилия этих людей распространить вирус новой тоталитарной веры оказывали эффект подобный тому, как зараженный организм начинает усиленно сопротивляться; и даже те, кто до тех пор не были весьма «христиански настроены», начали ощущать, что они должны сомкнуть свои ряды. Повышенное чувство общей христианской веры начало распространяться по всем деноминациям и их связям и сделало религиозную терпимость живой силой среди германского офицерского корпуса.

Такого рода терпимость, уходящая корнями в этику и в человеческие чувства, была, разумеется, естественным противостоянием тоталитаризму. Между тем для офицерства эта терпимость существовала более сотни лет. В Пруссии Фридриха Великого «каждый человек мог свободно идти собственной дорогой в рай».

Кронпринц Фридрих, став королем и будучи франкмасоном, публично демонстрировал терпимость и всячески опекал ее. Среди его членов были бесчисленные генералы и другие старшие офицеры (особенно во время Наполеоновских войн), а также многие интеллектуальные лидеры и правящие германские принцы. Императоры Вильгельм I и Фридрих III даже оказывали личное покровительство трем так называемым «старым прусским ложам христианской веры». Во времена Вильгельма II франкмасонство утратило большую часть своего интереса к офицерскому корпусу и аристократии, и причина этого лежала, по-видимому, в растущих тенденциях классового сознания, в определенной секуляризации жизни, наряду с профессиональной специализацией и сужающимися интересами. Разумеется, для католических офицеров постоянно растущая враждебность Ватикана к масонству должна была стать дополнительным сдерживающим фактором. Впрочем, ничто не указывало на то, что какая-либо часть офицерского корпуса до 1914 года неприязненно относилась к франкмасонству или даже в принципе отвергала его.

Одним из результатов поражения, которым закончилась Первая мировая война, было то, что Людендорф был отправлен в отставку. Этот генерал закончил свой путь «мировым революционером и предвестником германского народного образования». Народные, в высшей степени антихристианские теории, которые он яростно пропагандировал, являлись бессознательным предчувствием национал-социалистической идеологии, внедряемой Гитлером и Розенбергом. В итоге Людендорф смешал в кучу иудаизм, христианство и франкмасонство под оскорбительным названием «наднациональные силы». За исключением нескольких бывших офицеров младшего ранга, его экстремистские тезисы не вызвали особого отклика у его бывших сослуживцев, молодых или старых, хотя он никогда не прекращал относиться к ним с высочайшим уважением, фактически с любовью, как солдат. В рейхсвере ни у одного офицера не спрашивали, был ли он или является теперь франкмасоном. И только при Третьем рейхе всем офицерам, как и всем гражданским служащим, запрещалось принадлежать к ложам или к чему-то подобному. Даже членство в них до 1933 года могло нанести ощутимый вред карьере офицера – если он служил под началом человека, который его недолюбливал или заискивал перед партией. Дело могло кончиться отставкой. Такому риску подвергались не только офицеры полка, но и другие, как, например, офицеры медицинской службы[33]. В апреле 1935 года, вскоре за тем, как он отклонил предложенный Гитлером чин фельдмаршала, Людендорф направил письменные и устные послания генералу Беку через одного из бывших офицеров, все еще стоявших на его стороне, в которых выразил свою «озабоченность», а заодно предупреждал насчет «наднациональных» сил. То, чего он хотел, – это чтобы люди, стоявшие во главе вермахта, дали бы «ясное и четкое указание относительно проблем, возникавших из-за расового пробуждения и решение которых призывало бы к методам, продиктованным самой природой». Впрочем, ни Фриш, ни Бек не понимали, каким образом он собирался реализовывать свои предложения.

Глава 29

Евреи

Рассмотрим, каким же на самом деле было отношение офицерского корпуса к людям другой национальности, и в особенности к евреям. В XIX веке такие вещи не были вопросом принципа ни для общественности в целом, ни для офицерского корпуса в частности. И только ближе к концу века национальные проблемы, как таковые, стали выноситься на общее рассмотрение и постепенно сфокусировались на евреях. Подоплекой этого было, с одной стороны, растущее знакомство с популярной теорией эволюции и с другой стороны – падение общего благосостояния. Однако следует признать, что еврейский вопрос еще в XIX веке уже имел некое практическое значение для офицерского корпуса, особенно в Пруссии, потому что там возникали дебаты вокруг проблемы, может ли еврей стать офицером.

Даже в отношении одной только веры не существовало фактических правил, отстранявших евреев от несения военной службы. Статистика их назначений на военную службу в Пруссии имеется лишь за последние несколько лет перед 1914 годом. Однако можно принять за факт, что евреи, приверженцы Моисеевой веры, не призывались в регулярную прусскую армию[34]. Обычно ссылались на различия в питании, на соблюдение Шаббата и так далее, то есть на те религиозные нормы, которыми были связаны правоверные иудеи. И фактически официальное мнение, приведенное в Фульде в 1913 году доктором Канном, главным раввином провинции, показало, что не может быть дано никакого разрешения на отступления от этих норм. И все же в Баварии евреев призывали не только в резервную, но и в регулярную армию – что пруссаки отмечали с широко распространенным неодобрением.

Что же касалось офицеров из резервного списка, позиция Пруссии была такой же, как и в Баварии, и вплоть до 1885 года евреи часто призывались в резерв. Впрочем, начиная со следующего года эта практика прекратилась как в Пруссии, так и в других государствах, в том числе и в Саксонии, чьи армии полностью строились по прусскому образцу. Циркуляр, изданный прусским военным министром 10 июня 1908 года, содержал, однако, памятку, что нет правила лишать прослуживших один год волонтеров и кандидатов в резерв офицеров специального обучения и продвижения по службе исключительно на почве их принадлежности к какой-либо определенной религиозной деноминации. Опираясь на этот циркуляр, военный министр фон Эйнем заявил в рейхстаге 19 марта 1909 года, что не правомерно для корпуса офицеров запаса отказывать молодому человеку в приеме на том лишь основании, что он – еврей. Пришедший ему на смену фон Гееринген между тем, выступая там же 10 февраля следующего года, откровенно признал, что «здесь и там, в отдельных случаях, может возникнуть нежелание, разумеется, вполне несправедливое» – продвигать по службе еврея, прослужившего год добровольцем, в офицерский резерв. Причина этого, как он сказал, в том, что необразованные люди иногда представляют себе, что еврей не будет выказывать уважение к вышестоящему. Такие представления нельзя было сбрасывать со счетов. С другой стороны, год спустя Союз германских евреев был вполне способен назвать двадцать шесть дел, в которых крещеные сыновья еврейских родителей стали офицерами запаса прусской армии. В последнем случае свидетельство о крещении рассматривалось как достаточное основание, хотя это было весьма неубедительное свидетельство.

Расовое сознание на самом деле не играло особой роли даже среди прусских офицеров; фактическое подтверждение этому можно найти в следующем инциденте, имевшем место в 1913 году. Бельгийское законодательство задало вопрос, может ли человек-полукровка, смешанной белой и индийской крови, отец которого или мать были германскими подданными, стать прусским офицером. Прусский военный министр не согласился с тем, что такой вопрос вообще должен приниматься во внимание, и возразил против мнения министра иностранных дел, что все зависит от личности кандидата (образования и т. д.), от социального происхождения и положения его родителей и от его религиозных убеждений. По мнению военного министра, не существует ограничений, которые могли бы воспрепятствовать человеку смешанной крови получить назначение на военную должность. Военный министр заметил мимоходом, что «закон не признает никакого исключения, основанного на смешанной крови. Мы принимаем египтян, японцев, американцев, бразильцев и т. д., и кое-кто из них стал офицерами; однако можно усомниться, изучался ли вопрос смешанной крови и решался ли он в каждом отдельном случае!». Этот эпизод также разъясняет, что против других рас возражений не было, в отличие от евреев. Все же не было возражений против женитьбы на крещеной еврейке при условии, что она была достаточно богата.

Разброс и путаница мнений, существовавшие в отношении еврейского вопроса, еще более выпукло демонстрируют тот факт, что в то время, как евреи могли быть офицерами запаса, некоторые христианские «раскольники» таковыми быть не могли. Более того, «раскольников» отвергали не на какой-либо принципиальной почве, а просто потому, что еврейские вольнодумцы, атеисты и тому подобные личности приписывали себе диссидентство сознательно. Считалось возможным, что «для назначения на должность отдельные личности обозначают себя как раскольники, чтобы скрыть свое членство в каких-либо религиозных деноминациях, что обычно не позволило бы им быть избранными в офицеры запаса». Местные военные власти были конфиденциально проинструктированы расследовать термин «раскольник» в каждом отдельном случае и действовать соответственно в отношении членов деноминаций свободной церкви. Произошел случай, в ходе которого лейтенант ландвера, который был магистратом в гражданской жизни, покинул местную евангелическую церковь и отказался объяснить местным военным властям, почему он это сделал. В результате механизм, имеющий отношение к вопросу признания «диссидентов» в прусском офицерском корпусе, был запущен, и решался он согласно разъяснениям военных властей, приведенным выше. «Классификация в качестве диссидента», как информировал военный министр рейхстаг в конце 1907 года, «не дисквалифицирует автоматически человека, не позволяя ему быть избранным для назначения, и не влечет за собой его отставку. Членство в религиозной деноминации, однако, признавалось государством таким желанным для офицера, что стало необходимостью, если человек покидал церковь, расследовать основания его поступка… В любом случае эта процедура ставила преграду отдельным людям, пытавшимся получить назначение на военную службу, назвав себя раскольниками». За это время только два офицера и семь офицеров запаса – медиков во всей прусской армии охарактеризовали себя диссидентами.

Так решалась проблема «раскольников», и это показывает, каким был сам еврейский вопрос, который в то время действительно стоял на повестке дня; о нем судили официально и в принципе меньше с расовой точки зрения, чем с религиозной. Антисемитизм как вопрос принципа возник в Древнем мире и в Средние века из-за экономических и религиозных конфликтов. В современном мире он распространился – отчасти открыто, а отчасти скрытно – по всей Европе и Америке. Однако в Германии, где по отношению к евреям имела место определенная доля презрения и пренебрежения, имелись большие слои населения, в которых такое отношение едва ли прослеживалось вплоть до 1914 года. Только среди интеллигенции и потом среди тех, кто читал Вагнера, Ницше, Хьюстона, Чемберлена, подобное отношение нашло своих приверженцев. В целом доктрина антисемитизма оставалась чем-то довольно абстрактным, чем-то, что не вполне имело смысл. Во многом это относилось и к офицерскому корпусу: «Армия не проеврейская, однако она и не антисемитская». Если еврей в Первую мировую войну вел себя с отличием, выказывал отвагу на поле боя или проявлял себя исполнительным солдатом, то его признавали и почитали, как всякого другого. Две тысячи «германских подданных еврейского вероисповедания» (как тогда говорили) были призваны на эту войну, равно как и 1200 офицеров-медиков и военных чиновников, и среди них были многие, заслужившие высокие награды, даже высшую германскую награду за доблесть.

С другой стороны, немало людей было склонно думать, что было слишком много евреев, занятых на «легкой» работе за линией фронта, и особенно в военных экономических организациях (которые в любом случае не пользовались популярностью); это вызывало так много нареканий на фронте, что начиная с зимы 1916/17 года и далее власти приказали некоторым образом «прочесать» ряды тыловиков.

Вальтер Рейнхардт, вюртембергский генерал, который был назначен военным министром Пруссии в ноябре 1918 года, был, в общем, за равные права для евреев, включая право быть призванными на военную службу. В то же время он прекрасно понимал, что это было «вероятно, не то, что от него ждали». Рейнхардт был человеком, привыкшим думать о себе, а его карьера в армии научила его исключительно хорошо понимать настроение и нравы офицерского корпуса сверху донизу. Его осторожные высказывания являются показателем того, насколько велико было разнообразие мнений по отношению к еврейскому вопросу среди офицеров. Зимой 1918/19 года произошли революционные мятежи, и ведущая роль, которую в них играли евреи, очевидно, нанесла некоторый ущерб всему еврейству в целом. Офицеры, почувствовавшие, как земля зашаталась у них под ногами, и ранее в целом настроенные проеврейски, теперь, естественно, стали менять свое мнение. Между тем политика Рейнхардта оставалась неизменной, намеренно «реставрационной» по своему характеру, ибо среди большого количества имевшихся в наличии офицеров число избранных евреев не было впечатляющим. Отсюда следует, что в более поздние года очень немногие офицеры были вынуждены покинуть вермахт по расовому признаку согласно так называемым нюрнбергским законам. Как вспоминал адмирал Редер, только два офицера из всех флотских офицеров были вынуждены уйти, и о них позаботились, чтобы они получили хорошую и подходящую работу в гражданской жизни. Когда разразилась война, их приняли обратно на флот. Более того, старшие офицеры успешно заступались за младших офицеров, которым грозила опасность по причине «их не чисто арийского происхождения»; известно лишь о нескольких из них, кто пострадал из-за своей родословной. Нет причины сомневаться в том, что в целом в армии все устраивалось таким же образом. То, что реально имело значение, – это порядочность офицера. Разумеется, в люфтваффе вопрос, кто еврей, а кто – нет, решался самим Герингом.

Во время Второй мировой войны и особенно во время русской кампании еврейская проблема получила фундаментально иной аспект во всем вермахте. В России это было совсем иначе даже по сравнению с тем, что имело место в польскую кампанию. Там впервые преследование евреев в наиболее брутальной форме было приведено в действие в качестве орудия войны; и даже поражение под Сталинградом не открыло финального акта страшной трагедии. В каждой армейской газете (большинство которых редактировалось членами нацистской партии), на каждом фронте – от «Атлантической стены» до степей России, от африканской пустыни до арктического круга – систематически проводилась кампания ненависти к евреям. На русском фронте за словами последовали действия – фактически массовые убийства. Многие генералы вермахта всеми силами старались противодействовать широко распространившемуся ужасу, который подобные вещи вызывали у офицеров и рядового состава. На русском фронте генералы, похоже, в большой степени преуспели в том, чтобы удерживать вермахт от бойни, как таковой, и от формальной ответственности за нее. 24 сентября 1941 года, например, штаб южной группы армий (фон Рундштедт) направил всем подразделениям следующий циркуляр: «На оккупированных территориях задача расследования и сопротивления вражеским действиям и элементам (коммунистам, евреям и т. д.), которые не входят в вооруженные силы врага, принадлежит исключительно специальным коммандос полиции безопасности и службе разведки, и они примут необходимые меры под собственную ответственность. Отдельным членам вермахта запрещается действовать по собственному усмотрению, и членам вермахта запрещается присоединяться к эксцессам по отношению к евреям: они не должны присутствовать или делать фотографии, когда специальные коммандос принимают собственные меры».

Приказы подобного рода редко издавались, когда действия, которые они запрещали, уже имели место. Более того, существуют свидетельства, что даже после того, как приказ был издан, вермахт иногда помогал специальным коммандос в их чудовищной работе. Имеется, например, рапорт службы безопасности о 53 432 казнях, проведенных во второй половине октября 1941 года в одной только Украине одним специальным коммандос; утверждается, что жертвы были «главным образом евреи и опять же большое количество еврейских военнопленных было передано в руки вермахта». И вновь подробный рапорт из Борисполя, где за два дня было расстреляно 1109 еврейских военнопленных, особенно подчеркивает, что «гладкость, с которой была проведена операция в Борисполе, объясняется не в меньшей степени эффективной поддержкой, оказанной местными подразделениями вермахта». Таково было положение вещей в то время; подобные «успешные истории» были склонны, вне сомнения, содержать большую долю преувеличений или приукрашивания для штаб-квартиры в Берлине. Однако, столкнувшись с рапортами о сотрудничестве коммандос с местными подразделениями вермахта, трудно поверить, что это – чистейшей воды измышления. Службы безопасности участвовали в фанатичных оргиях уничтожения, а генерал-лейтенант Хейзингер, в то время глава оперативного штаба армии, едва ли был одинок в своем мнении (которое он позже подкрепил клятвой), «что он всегда рассматривал эти жестокие методы как военное безумие, которое без необходимости добавляло армии трудностей в борьбе с врагом».

По словам генералов фон Зенгера и Эттерлина, использование столь организованной жестокости против беззащитных расовых меньшинств было оскорблением военной чести. И в самом деле, между нацистской партией и солдатами пролегала непроходимая пропасть. Партия претендовала на то, чтобы эта адская работа стала необходимым следствием «религиозной веры», и взывала к Провидению и к исторической культурной «миссии», в то время как армия поддерживала идею «рыцарства», стремилась сохранять верность кодексу, на принципах которого германский офицер воспитывался с самого начала и вплоть до 1933 года.

Глава 30

Мораль, «материализм», «милитаризм», манеры

Эти кошмары организованной жестокости основывались на вызванных к жизни национал-социалистами темных сторонах человеческой личности. В противоположность им этические принципы, которым следовал офицерский корпус вплоть до конца XIX века, отвечали общечеловеческим нормам нравственности. Например, офицеры тревожились о том, как они должны вести себя, если их сотоварищ совершает самоубийство, и эта проблема волновала весь корпус, вплоть до самого императора. Вильгельм I все еще придерживался строгих религиозных взглядов; он не одобрял того факта, что «офицерский корпус должен часто объявлять в газетах о смерти офицеров, совершивших самоубийство». Сведение счетов с жизнью такого рода могло породить глубокие переживания, признавал он, но они не оправдывают «офицерский корпус, который публично выражает сочувствие тому, кто расстался с жизнью и при этом пренебрег своим долгом по отношению к Господу и своим товарищам». Впрочем, Вильгельм II занял гораздо более снисходительную позицию: он соглашался с тем, что «офицер, который покончил жизнь самоубийством, может в исключительных случаях быть похоронен с воинскими почестями, а офицерский корпус может дать объявление о его смерти в газетах».

Моральное поведение офицеров вне службы не требует особого внимания в данной книге. Но в любом случае оно вряд ли было лучше или хуже поведения их современников с тем же уровнем образования. Все, что имеет значение для нас, во всяком случае, до определенной степени, – это то, как относились к отдельным личностям, совершившим серьезные нарушения морального кодекса. Здесь на самом деле можно проследить ту же эволюцию мысли, как и в вопросе о дуэлях. Во времена Фридриха-Вильгельма IV Прусского и Людвига I Баварского преобладал этический стандарт. Король Баварии не получал особого удовольствия, выслушивая проповеди, однако, когда дело доходило до содержания любовниц, он относился к этому серьезно. Он называл это «положением дел, которое шло вразрез с честью офицерской профессии и морали». Он дал проверяющим генералам строжайшие инструкции по этим вопросам и ясно дал понять, что ждет, чтобы старшие офицеры подавали хороший пример, ибо, по его мнению, наилучшим лекарством было «обращение к чувству чести, а если это не помогало, то перевод». Его отец также не был склонен «продвигать по службе тех подданных, которые не заботились о том, чтобы поддерживать свой почетный статус и не вели себя в строгой, моральной и заслуживающей уважения манере».

В 1841 году скандал, разразившийся на бале-маскараде в Берлинском оперном театре, также подвиг Фридриха-Вильгельма IV довести до общего сведения в его эмоциональной манере, что «его почетное призвание не пострадает, если он потеряет того, чье поведение показывает, что истинное представление о чести для него не имеет значения». Это произошло в то время, когда проект регуляций по судам чести готовился прусским кабинетом. В преамбуле к своему приказу король воспользовался следующими словами: «…благородство ума, которое одно только и есть настоящее благородство и без которого не может быть общественных приличий, – это то, что я ожидаю от высших слоев общества в целом и особенно от офицеров моей армии; согласно этому стандарту я буду судить ценность отдельного человека и назначать его на соответствующее место и в отношении высших должностей, и в отношении социального порядка».

Это никоим образом не может свидетельствовать о том, возбудило ли это на практике возвышенное представление о частной морали и можно ли было это в полной мере отнести к осуждению и наказанию в каждом отдельном случае или только в принципе. В королевских указах того времени выражались идеалы прежних времен; однако на практике преобладал традиционный моральный кодекс офицерского корпуса. В целом вопросы морали, а также дуэлей выглядели так, словно офицеры были озабочены только защитой не персонального, а коллективного интереса офицерской профессии, задавшись вопросом: угрожает ли поведение сотоварища-офицера репутации или положению всего братства[35]. Этот вопрос был скорее вопросом обычая, чем морали, этикета, чем этики. Настоящей нормой было поведение «приличного человека».

Предполагается, что «приличный человек» ведет себя как те, кто устанавливает стандарты, и от него ожидается, что он будет избегать того, что может вызвать их неодобрение. Он соотносит свои поступки и оплошности с внешними стандартами. Этот переход морального центра от него самого к коллективному моральному центру его группы типичен для любого тесно переплетенного между собой человеческого сообщества. Доминирующим является, если воспользоваться фразой Фридриха фон Визера, – психология анонимности, которая основывается на том, что «люди» думают. Если дух сообщества глубоко укоренился в коллективном кодексе группы и если он стал жизненно важной «биологической» потребностью группы, то тем более отчетливо группа будет склоняться к такой безликой психологии. В офицерском корпусе это было развито в весьма высокой степени, а особый опыт войны только укрепил бы такое положение. Страху перед неминуемой смертью автоматически противостояли честь и мужество, а они, в свою очередь, отчасти приводились в действие мыслью: что скажут другие офицеры, если ты струсишь? По самой своей природе героический инстинкт презирает смерть, но этот инстинкт по-настоящему силен и активен, когда ставит человека перед необходимостью думать «о других», о товарищах-сослуживцах и прямо или косвенно – о людях, находящихся под его началом.

В основе этого лежит идея, объясняющая, почему товарищество играет главную роль во всей офицерской жизни и почему оно всегда методично опекалось высшими властями. Первый долг офицера, как ему говорили, состоял в том, чтобы культивировать истинный дух товарищества; это дело «старших по чину» – обучать молодых. Это ответственная задача; они должны всегда иметь это в виду и оберегать тесные отношения между сотоварищами-офицерами. Это представление больше всего ударило регуляциями и запретами по частной жизни офицеров. В Пруссии высшее командование было наиболее активным в преследовании этих идеалов, а причина этого, несомненно, заключается в том, что из-за размера прусской армии старшим офицерам трудно было держать в поле зрения каждого человека. В Баварии, Саксонии и Вюртемберге офицерский корпус был намного меньше, поэтому личные контакты и надсмотр осуществлять было намного легче. Здесь можно было наблюдать за поведением младших офицеров и офицеров-кандидатов и делать выводы о том, насколько они готовы к дружескому общению, до какой степени склонны замыкаться в себе, популярны ли они среди товарищей и так далее.

Одно из важнейших средств цементирования отношений между офицерами начало вырисовываться в конце XIX века – им был общий обеденный клуб офицеров, который в армии называли «Казино», а во флоте «Кутерьма». Любое общество или клуб извлекает огромную пользу из владения собственным постоянным местом для встреч, будь это целый дом или только комната, но это так же эффективно, как униформа или любой отличительный знак. Изначально такие клубы создавались для того, чтобы сделать жизнь молодых, неженатых офицеров дешевле и удобнее, но со временем клубы превратились, как говорили, «в лучшие и наиболее подходящие места для встреч». Именно там прежде всего, а не в общественных местах, молодые офицеры должны были обучаться и искать себя; таким образом, все высшие офицеры с удовлетворением восприняли указ императора от 1 января 1897 года. Мы видим в этом социологическую параллель в тенденции прусского дворянства времен Вильгельма II – сосредотачиваться в определенных гвардейских полках и в провинциальной гвардии и делать их своего рода заповедниками.

Теперь, когда подобного рода заведения стали популярными, начали проявляться некоторые негативные моменты, а именно страх перед внешним миром, перед его чуждой, соблазнительной и разделяющей силой. Сообщество начинает терять уверенность в собственной силе притяжения. Признаки этого проявились в упомянутом указе от 1 января 1897 года, в котором император выказывает свою тревогу за младших офицеров, часто посещающих общественные места, «вступая в контакты, которые могут привести их к конфликту с исполнением долга офицеров и, более того, могут иметь для них самые тяжелые последствия». Та же нота звучала и в 1911 году, когда офицеров предупреждали, что нежелательно посещать «послеобеденный чай» в больших берлинских отелях по той причине, что там собиралось весьма «смешанное» общество. Это была почти паническая попытка самоизоляции касты перед лицом идей, трансформировавших остальной мир.

Еще более опасным был риск того, что изолированная каста могла начать воспринимать простые внешние признаки современного капиталистического общества – их материальные жизненные стандарты. Фактически офицерский корпус уже был слишком заражен тягой к роскоши, чтобы его можно было удерживать под контролем рядом средств, рекомендованных императором.

Стремление поддерживать более высокий, зачастую экстравагантный образ жизни был типичен, однако глубинные причины этого скрыто вырабатывались на уровне инстинкта, – разумеется, этого не осознавал ни отдельный офицер, ни офицерский корпус в целом. Еще один фактор – это экономическая революция, хотя, возможно, и не самая главная причина. Короче говоря, перемены в офицерском корпусе коренились в преобразованиях, которым подверглось само общество. Прусский офицерский корпус был «первым сословием в государстве», и в качестве такового он провел последние двести лет или около того обладая безоговорочным правом лидерства. Несомненно, их превосходящие достоинства выделялись на фоне прочих сословий и классов Пруссии. Однако Французская революция произвела небывалый хаос в частной и общественной структуре всех европейских государств; и с тех пор молодое поколение прусской буржуазии, а в некоторой степени и старое поколение оказывало давление на государство, чтобы то признало новый тип лидера и новые права руководства. Целью было ввести обновление старого, некомпетентного рейха в формы нового и сильного, который должен по-настоящему господствовать над своими составными частями. Более чем чего-либо они хотели, чтобы естественные права человека были зафиксированы в конституции. Буржуазия была на марше, и, хотя она оказывала давление на верхние и нижние слои, силы «реакции» упорно сопротивлялись. Тем не менее в армии высшие чины почувствовали, что старому социальному превосходству был брошен роковой вызов, и такое ощущение постепенно распространялось. Чем больше их реальное социальное превосходство ослабевало перед неисчислимыми нападками времени, тем более инстинкт самосохранения заставлял офицеров цепляться за внешние признаки «власти», «уважения», за ценности той фикции, которая в наше время называется «престиж». Такое цепляние за статус, такая приверженность внешним эффектам, которые, как понимал каждый, больше не соответствовали реалиям социальной и политической жизни, жажда престижа, в сущности, втягивали офицеров в «роскошь и долги», как это называют военные историки.

В контексте данного исследования уместен вопрос, является ли роскошь на самом деле признаком буржуазии, а не аристократии? Разумеется, в принципе очевидно, что если расходы пропорциональны доходам или удерживаются в их рамках, то в результате не возникает никаких психологических стрессов. Это просто вопрос поведения. В нашем случае менее значительное дворянство было гораздо больше пропитано социальными стандартами тех, кто был выше их по положению, стремилось воспринять их образ жизни и копировать его. Таким образом задавался тон для всего дворянства, презиравшего деньги и материальные ценности, поскольку было ими в изобилии обеспечено и не имело вкуса к упорядоченному ведению своих дел. Делать это дворянство предоставляло наемным работникам. И опять же классовая солидарность связывала все слои дворянства, а отсюда вытекали следующие последствия. Менее знатное дворянство, утратив свои привилегии в XIX веке, сохраняло ведущее положение в обществе, хотя и не могло позволить себе вести жизнь в стиле высшего дворянства и на самом деле жило в стиле экономившей на всем буржуазии. Поскольку социальная позиция их была обеспечена, они не нуждались в том, чтобы казаться чем-то большим, чем они были на самом деле, тратя больше, чем у них есть. Преимущества, объясняемые благородным рождением, всегда возвышали их над буржуазией, какой бы богатой та ни была.

Вследствие этого parvenu (выскочка – фр.) все упорнее пытался скрыть свой комплекс неполноценности, которым он страдал от рождения, пытаясь обрести внешние манеры и обычаи старой аристократии. На самом деле он мог посчитать их слишком переоцененными, однако это была роскошь и внешняя показуха, которая, как им казалось, вызывала уважение. И теперь наступила очередь менее знатного дворянства почувствовать себя неустроенным, иногда даже униженным этим процессом компенсации буржуазии за преимущества, полученные им при рождении, и, в свою очередь, оно легко подвергалось искушению жить на более широкую ногу. Таким образом они надеялись держаться вровень с буржуазными нуворишами, к которым испытывали чувство социальной конкуренции и которым завидовали. Все это заставляло их жить не по средствам и делало их еще более нуждающимися в деньгах, чем когда-либо.

Естественно, что в основе своей дворянский офицерский корпус также ощущал такую потребность в соревновании с богатой буржуазией, в показном благополучии, и больше всего это было заметно в Пруссии, где офицеры жили в течение двухсот лет вне конкуренции со стороны других сословий, являясь «первым сословием в государстве». Ответственными за это были правители Пруссии.

Именно они жаловали высокий социальный статус своим офицерам и стремились поддерживать его. Затем, проводя в высшей степени меркантильную экономическую политику, они помогли создать и обогатить буржуазию, высокий материальный уровень и образ жизни которой теперь являлся угрозой, настоящей или воображаемой, социальному положению этого «первого сословия». Вдобавок офицерский корпус обладал собственным причудливым мировоззрением, которое делало его исключительно восприимчивым к внешним материальным приманкам жизни.

Поэтому неудивительно, что такая привлекательность становилась все сильнее по мере того, как другие слои общества получили возможность повышать свои жизненные стандарты, что объяснялось улучшением их благосостояния. Другая причина состояла в том факте, что развитие массовой мануфактуры привело к реальному или кажущемуся падению цен на многие товары.

Для прусского офицерского корпуса действие этих факторов было усилено другим, который начал действовать в эти же годы. Офицеры родом из областей, где было хорошо поставлено фермерское хозяйство, уже были знакомы с миром, жившим на спекулятивных кредитах. Выходцы из семей крупных землевладельцев имели представление о спекулятивном дефицитном финансировании как средстве сохранения или увеличения собственности или отданного в аренду поместья либо сохранения их социального положения. Семья, жившая в такого рода «капиталистической» атмосфере, была слишком склонна скрасить жизнь сына в армии, а это иногда приводило к банкротству.

Выражение Мантейфеля о том, что в Пруссии «преследовали за долги», полностью распространимо на статус офицера, а широкий армейский опыт Мантейфеля придает авторитет его свидетельству. И только в более поздний период начали циркулировать возвышенные представления, основанные на ложной идее об особом положении офицера. На самом деле прогрессивная дефеодализация и обуржуазивание прусского офицерского корпуса стали по-настоящему заметны. Истина, как показывают исследования Сомбарта, заключалась в том, что строгое выполнение контрактов было типично буржуазной чертой, в то время как наиболее богатые аристократы склонны были проявлять элегантную беззаботность относительно своих финансовых обязательств и обращаться с ними свысока.

Из того, что мы знаем о взглядах Фридриха-Вильгельма III о дуэлях, вполне можно предположить, что такой поистине буржуазно мыслящий человек, как он, должен был предпринять решительные меры против столь разнузданного поведения. Однако ничего подобного в его записках не сохранилось, а уцелевшие архивы по этому поводу молчат. После Наполеоновских войн бедность была всеобщей, и потребности были настолько скромными, что офицерам, вероятно, редко приходилось стыдиться за свою бедность или пытаться казаться кем-то большим, чем они были на самом деле, и стремиться к высоким стандартам жизни.

Большие перемены произошли в следующие тридцать лет, и новому королю было предоставлено широкое поле для реформ в направлении религии и морали. В течение года после своего восшествия на трон Фридрих-Вильгельм IV почувствовал своим долгом «освободить от службы офицеров, которые были не способны удержаться от расточения своих средств до такой степени, которая отражалась на их профессиональной пользе». Командующие офицеры должны были присматривать за финансовым положением младших офицеров, делать предупреждения и налагать запреты в случае нарушений. Что же касается экстравагантных расходов на лошадей (этот вопрос вызывал частые призывы к личной милости короля), то его желание состояло в том, чтобы офицеры кавалерии, разумеется, содержали хороших и вышколенных лошадей, однако он не мог одобрить «расходы, которые превышали средства офицеров и были вызваны лишь тем, чтобы казаться привлекательнее». Он призывал офицеров «избегать всех трат в офицерских столовых-клубах, сводя их до уровня, который не мог бы выносить тот, кто обладает более скудными средствами». Как писал Бисмарку десять лет спустя Мантейфель, «прусский офицер вполне привык голодать с достоинством», однако к тому времени это уже не было правдой. И также нельзя полностью доверять сказке о бедном прусском лейтенанте, который, чтобы свести концы с концами, устраивал себе раз в неделю расстройство желудка, объедаясь пирожными, чтобы оставшиеся дни недели не страдать от голода, который он не мог позволить себе удовлетворить.

Фридрих-Вильгельм IV следовал указу от 1841 года рядом прокламаций, обращений и предупреждений в том же ключе, с той лишь разницей, что с 1843 года и далее в них поднимались и вопросы чести. В 1845 году король вменил в обязанность всем командующим полками «установить регулярный контакт для этой цели с местной полицией и таким образом получать необходимые рапорты» о поведении офицеров. Дело зашло столь далеко, что финансовые дела большинства офицеров становились поднадзорными полиции. Этот указ, в отличие от обычной практики, две недели рассматривался перед тем, как был запущен в генеральные штабы. Военный министр Бойен внес в него свои личные комментарии. По поводу последней регуляции он пояснил, что «Его Величество, главным образом, имел в виду заем денег ради непомерных запросов, нарушение офицерского честного слова, игры на высокие ставки в общественных местах, участие в частных азартных играх, а также в так называемых «частных» вечеринках неженатых людей, когда те, кто участвовал в подобных мероприятиях, часто погрязали в роскоши, намного превышавшей их средства».

Все это не приносило ничего хорошего. Причину следует искать в протоколе, написанном Бойеном. Командующие офицеры, как указано в протоколе, «всегда были осторожны относительно выражения своего настоящего мнения в личных конфиденциальных оценках из страха спровоцировать перевод. Неуместная похвала, вероятно, неизбежна. В прошлые времена любой человек, который безжалостно чистил свой полк, корпус и так далее, рисковал получить в качестве замены тех, кто был немногим лучше, если вообще лучше тех, от кого он совершенно справедливо хотел избавиться». В этих словах Бойена подмечена слабость, которая была распространенной в офицерских корпусах и в каждой части армии. Фридриху-Вильгельму IV не было нужды приказывать, чтобы в любом случае невыплаты долгов выносились на суд чести. Офицер, который был вечно в долгах, постепенно начинал рассматриваться как плохой офицер, ибо у него недоставало моральной силы удерживать свои расходы в рамках доходов. Отдельный человек, разорившийся из-за долгов, наносил урон репутации всего офицерского корпуса.

Если усилия, которые предпринимал Фридрих-Вильгельм IV по этому поводу, рассматривать как единое целое, становится ясно, что он пытался иметь дело скорее с симптомами, чем с болезнью. Вильгельм I, пришедший ему на смену, сосредоточился на том, что приводило к долгам и всем нежелательным последствиям этого. Еще 2 августа 1860 года, когда он был принцем-регентом, Вильгельм высказал свое мнение: «Я также твердо не одобряю, – заявил он в указе кабинета, подписанном фон Рооном, – вкус к роскоши, проявляемый разными подразделениями. Это в высшей степени не по-солдатски и весьма отличается от простоты, которая желательна в военной жизни. Я также не одобряю практику банкетов и обмена дорогими подарками по всякому возможному случаю. Профессиональная эффективность – вот настоящая ценность, которая охраняет положение человека в глазах его сотоварищей-офицеров и оставляет после него доброе имя, когда он уходит; это не внешняя демонстрация богатства или признание товарищей по оружию, выраженное в прощальных обедах, дорогих сувенирах, подарках и так далее».

Впрочем, вскоре после этого пришли войны 1864, 1866 и 1870—1871 годов, и они едва ли добавили жалобы по такого рода делам. Тем не менее во время войны 1870 года баварцы были потрясены дороговизной и роскошью полевого снаряжения прусских офицеров – последнее включало обслуживание за столом, в то время как баварцы снабдили себя лишь карманным ножом и вилкой. Более того, во время перемирия и оккупации Франции многие офицеры получали солидное жалованье и сделали своей привычкой жить с большим комфортом[36]. В контексте общего положения дел в Германии офицерский корпус все больше склонялся к экстравагантности и символам статуса; дело дошло до того, что эта тенденция вызвала беспокойство у императора и военного министра. В начале 1876 года военный министр фон Камеке написал меморандум о роскоши в армии и о сопутствующих ей опасностях. Несмотря на то что фон Альбедиль, глава военного кабинета, отрицал это, министр откровенно признал, что материализм все больше завоевывает позиции в армии, что офицеры становятся весьма буржуазными в худшем смысле этого слова и что старая, традиционная простота больше не является прочным фундаментом офицерского корпуса, каким она раньше была. Хотя и завершенный со слабой нотой надежды, меморандум в целом дышит духом меланхолической покорности силе обстоятельств. В какой-то мере это может быть объяснено тем, что Камеке, как сказал его друг, саксонский генерал, был человеком склонным к тревожным мыслям – «в отличие от типичного прусского офицера».

Камеке был не единственным, чья тревога была доведена до сведения военного кабинета[37]. Однако Альбедиль полагал, что молодые офицеры имели меньше долгов, чем в прошлом, и считал это заслугой офицерских клубов. Однако другие, и их было большинство, полагали, что клубы дают возможность для совершения таких трат на предметы роскоши, которые далеко превышали средства офицеров. Впрочем, Альбедиль признавал, что «хорошего офицерского материала» становится все меньше, однако он приписывал этот факт в меньшей степени стремлению офицеров жить не по доходам, чем «вымиранию и обнищанию неродовитого дворянства и разложению офицеров и семей высших гражданских чиновников». Вывод, который он делал, был весьма прост: дворянство следует поставить на ноги, а офицерские семьи нужно защищать от бедности. Увы, как именно это сделать, он не сказал.

Можно заметить, что взгляды военных советников Вильгельма I не подкреплялись социальными или экономическими факторами, и вследствие этого не было сделано ничего эффективного в решении этой насущной проблемы. Даже меморандум военного министра Альбедилю, похоже, провел три года среди бумаг, не требующих срочного рассмотрения, после чего его подшили в дело. И все же в свете многочисленных дополнительных расходов, которых едва ли мог избежать молодой офицер, частные средства были именно тем, что было ему нужно, если он хотел свести концы с концами.

В любом случае сам император всегда давал своим офицерам хороший пример, ведя исключительно простой образ жизни.

Это справедливо и в отношении его внука, Вильгельма II, который в частной жизни следовал традициям своей семьи, как, впрочем, и большинство представителей германских династий. В то же время у него было развито личное ощущение прав и обязанностей современного германского императора, и он не оставил в стороне материальные проблемы офицерского корпуса, стараясь привить ему представление о том, как должно вести себя «первое сословие» в государстве. Однако, каковы бы ни были намерения императора, давний крен в сторону больших расходов не был преодолен. Поступки офицеров были их личным делом, но они все в большой степени приходили в столкновение с их официальным положением. Многие офицеры стонали под тяжестью расходов (особенно если они женились молодыми) и были бы довольны, если бы вели намного более скромный образ жизни. «Роскошная нищета» – так можно охарактеризовать существование многих офицеров. Однако тон задавали более богатые их товарищи, и их ряды росли не только в «аристократических» полках, но также и во многих других.

Вильгельм II так же, как и его предшественник, имел повод быть недовольным «излишней роскошью» и предпринял шаги, чтобы ограничить ее. 5 июля 1888 года он издал указ офицерскому корпусу и изложил ряд своих пожеланий. Среди прочего он высказал свое неодобрение в адрес офицеров, которые носили форму ультрамодного покроя, и объявил, что если регуляции по униформе требуют дополнений или исправлений, то он сохраняет за собой право следить, чтобы это было сделано. На более позднем этапе он часто менял униформу различных армий и служб, чем вводил офицеров (всех, кроме баварцев, которые этому не поддавались) в серьезные дополнительные расходы, в которых, в сущности, никакой необходимости не было.

И все-таки не ради развлечения последний из императоров проявлял такой большой интерес к униформе. Очевидно, император ожидал, что это приведет к снижению жизненного стандарта у офицеров, дисциплинирует их и сократит их тягу к роскоши. Более того, имеются указания в архивах, что случаи проявления «экстравагантности» в более аристократических полках рассматривались весьма снисходительно, не говоря о том, что их поощрял даже военный кабинет, в отличие от более прямолинейно мыслившего военного министра.

Одним из проявлений «роскоши» были ставки в скачках на лошадях, игра в тотализатор, которая не слишком далеко ушла от обычной азартной игры на деньги. Несмотря на неодобрение императора, эти явления продолжали распространяться не только среди прусских офицеров, но также и среди саксонцев. Вильгельм I в 1866 году учредил комиссию, поставив перед ней задачу рассмотреть, стоит ли офицерам запрещать участвовать в публичных скачках. Комиссия единодушно высказалась против. Император выразил удовлетворение, одобрив лишь некоторые незначительные ограничения, например офицеры не должны соревноваться с жокеями, а могут скакать на лошадях, принадлежащих таким же, как они сами, офицерам и т. д. Такого же рода подход к этому вопросу проявил и Вильгельм II.

Все нарастающий источник опасности, который уже волновал Фридриха-Вильгельма IV, получил широкую известность из-за сенсационных судебных процессов. Он заключался в том, что во время скачек собиралось весьма смешанное общество, что, в свою очередь, приводило к тому, что офицеры близко знакомились с людьми, с которыми, «несмотря на их сомнительное происхождение, обращаются как с социально реальными». Некий чиновник из военного министерства писал, что «даже стандарты истинного патриотизма, казалось, идут по границе международного спорта».

Среди баварских офицеров, жизненные стандарты которых были типичными для Южной Германии, азартные игры и скачки были, что называется, известны из вторых рук. Причина этого могла быть в отсутствии современных городов, потому что в то время термин «большой город» едва ли можно было применить к Мюнхену. Однако основная причина, я думаю, покоилась в социальной и экономической структуре Баварии и особенно в социальном составе офицерского корпуса. То тут, то там в Баварии, как и повсюду в Южной Германии, появлялись отдельные предприятия тяжелой индустрии и росла широкомасштабная коммерция, но настоящие центры крупного германского капитала лежали на севере от реки Майн. Более того, начиная с XVIII века и далее, и особенно в XIX столетии, баварский офицерский корпус, как было показано, был гораздо более буржуазным по характеру, чем прусский. С другой стороны, если мы исключим украшенный мишурой полусвет, то именно высший свет, который играл в азартные игры и участвовал в несвойственных ему спортивных скачках, всегда находил великих покровителей и тех, кто их поддерживал. Во всяком случае, экстравагантность в любой форме, которую искали офицеры, имелась в буржуазном обществе.

Социальное положение баварских офицеров, конечно, было отличным от положения их коллег в Пруссии. Это означает, что от баварских офицеров тоже не ожидали, что они будут держать определенную социальную дистанцию между собой и обычными людьми. В середине XVIII века курфюрст Макс-Йозеф все еще выказывал глубинный феодальный дух, когда объявил, что он слишком высокого мнения о своих офицерах, чтобы считать, «что какой-нибудь из них может опорочить себя, имея дело с буржуазией или с любым человеком, не подходящим его статусу; даже если он сочтет, что такой человек оскорбил его, баварский офицер должен полагать ниже своего достоинства искать сатисфакции. Он должен понимать, что такой человек не способен оскорбить или обидеть его, и он может искать защиты за такую наглость у властей». Однако баварские офицеры все равно «свободно смешивались» с простыми людьми, когда у них было настроение. Иначе курфюрст вряд ли был бы вынужден упомянуть в том же декрете о своей уверенности «в том, что офицеры не зайдут настолько далеко, что станут танцевать с официантками или другими простыми горничными или прислугой в винных магазинах или в пивных, а если такое произойдет, то замеченный в этом офицер должен понести примерное наказание за свое поведение».

Тот же декрет позволял женатым офицерам развлекать других офицеров, но только не гражданских лиц. «Однако, – продолжает курфюрст, – офицер может позволить своей жене пойти покупать продукты на рынок или в лавку мясника с корзинкой в руке, и позволительно рядовому солдату вежливо освободить ее от покупок и нести их для нее». Более того, «если офицер опорочит себя тем, что женится на особе хотя бы и вполне обеспеченной, но не равной ему по социальному статусу, ему будет не только отказано в разрешении жениться, но он понесет наказание, и с ним будут обращаться как с офицером без честолюбия». Командующие полками обязаны были не позволять офицерам останавливаться «в деревенских домах», ибо «Его Величество дает офицерам достаточно жалованья, чтобы им не было нужды так экономить». Ясно, что все эти регуляции или, скорее, запреты ставили своей целью подъем социального статуса баварского офицерского корпуса. Это, а также создание баварского кадетского корпуса, похоже, имело своим результатом отправку генерала фон Мейндреса в Берлин, чтобы узнать о состоянии дел в прусской армии и посмотреть, нет ли там чего-то полезного, что можно было бы ввести и в Баварии.

Однако эти попытки поднять социальный престиж баварских офицеров не имели особого успеха. Пришло другое поколение, и они оказались несовременными, ибо общая политика конституциональных и культурных реформ, которую проводила Бавария в течение XIX века, не оставляла места для офицерского корпуса в прусском стиле, отделенного от гражданского населения и возвышавшегося высоко над ним. Если в Пруссии гражданские жаловались на военные эксцессы, то в Баварии возникали противоположные инциденты. «Дело чести» в Вюрцбурге в 1827 году заставило штаб отметить, что «гражданские, которые осмелились серьезно покуситься на честь королевских офицеров, до сих пор не были заслуженно наказаны».

И все же отношения между военными и гражданскими в Баварии в целом были хорошими. Баварские офицеры не стояли, даже теоретически, на шаг выше гражданских, и традиция не заставляла их чувствовать, что они в чем-то превосходят гражданских, хотя это могло бы им гарантировать лучшее образование. После 1870 года произошли перемены. Бавария не оставалась защищенной от влияния прусского (особенно старого прусского) мировоззрения на взаимоотношения между офицерами и «остальными», хотя явно имело место параллельное улучшение эффективности баварской военной системы. Впрочем, в обоих государствах определенные признаки социальной исключительности никогда не были сглажены. На самом деле то тут, то там, вплоть до падения монархий они сохраняли форму глубоко укоренившихся стихийных различий.

Тем не менее в Баварии, особенно с 1830-х годов и далее, мы сталкиваемся с жалобами относительно офицерской роскоши и ее вредоносного воздействия на их личные финансы. Здесь, как и в Пруссии в свое время, военное министерство считало настоятельной необходимостью «принимать энергичные меры против состояния дел, которое ущемляет чувство чести офицеров, отвлекает их от понятия чести, долженствующей их статусу, снижает их социальную ценность и ложится неоправданным бременем на фонд помощи». Но даже и так частная жизнь баварского офицера в последние несколько лет до 1914 года была намного скромнее, чем в среднем жизнь прусского офицера. Это во многом объясняется, без сомнения, весьма простой жизнью, которую в то время вели баварская монархия и двор.

С другой стороны, существовала органическая связь между менталитетом двух последних баварских правителей и их довольно прохладным интересом к армии и ее офицерам. В этом отношении баварский офицерский корпус часто с завистью поглядывал на прусский, ибо последний веками был фаворитом своих хозяев – Гогенцоллернов. В Пруссии аристократия и офицерский корпус вместе составляли «первое сословие в государстве», и это благоприятствовало всем практическим целям еще долгое время после того, как государство потеряло свой классовый характер, а дворянство – свои привилегии, и даже когда офицерский корпус набирался все больше и больше из буржуазии. И соответственно его ощущение социального отличия от общей массы становилось все более сознательным и сильным; в то время как последняя все чаще выказывала раздражение по поводу высокомерного отношения к себе со стороны военных.

Правда, позднее, ближе к концу века, во время правления Вильгельма II, когда все классы в Германии постепенно слились в вульгарном обожании власти и престижа, отношение гражданского населения к военным преобразовалось в весьма противоположное. И даже простые серебряные эполеты безбородых младших офицеров вызывали чуть ли не низкопоклонство.

Все это было выражением, символом того, что в целом сегодня называют «милитаризм». На внутреннюю эволюцию прусского милитаризма сильное влияние оказал социологический фактор. Те, кто поднимался по социальной шкале и кто стремился наслаждаться социальным престижем во время правления Вильгельма II, все больше и больше находили, что они должны примириться с образом офицерского корпуса, ибо его широко принимали и им глубоко восхищались. Это, в свою очередь, означало, что офицерский корпус задавал тон другим сословиям – тон, который сложно определить и который едва ли можно обнаружить в демократических странах. Представление об «армии, как о формирующей власти в государстве», то есть «милитаризация общества», была другим фактором, который вносил вклад в придание этому статусу определенный блеск, что усиливало его эмоциональное воздействие даже на интеллигенцию. Это хорошо демонстрирует анекдот, относящийся к имперским временам в Берлине. Император хотел оказать честь некоему профессору, чтобы отметить его день рождения – семидесятипятилетие. У ученого мужа спросили, какого рода почести доставили бы ему наибольшее удовольствие. Предполагалось, что ему понравится, если его сделают действительным или личным советником, и что он будет носить титул Exzellenz (превосходительство – нем.), что в то время было высшим гражданским знаком отличия. Отнюдь: то, что пожелал ученый седобородый муж – это чтобы его продвинули с младшего лейтенанта до капитана запаса. В 1927 году бывший штабной офицер по имени Франц Карл Эндрес отчеканил определение: «Милитаризм – это состояние ума гражданских». Велик соблазн с этим согласиться.

Глава 31

Рейхсвер: национал-социализм

Тенденция к почтительному отношению к офицерскому корпусу со стороны офицеров-резервистов и большой части гражданского населения, впрочем, не была единственным, что вытекало из престижа офицерского корпуса. Он также, несомненно, оказывал влияние на социальное поведение и обычаи образованных людей, и, это влияние усилилось после Первой мировой войны, когда явно ухудшились манеры почти всех сословий. Во время войны, говорил Зеект, каждый человек должен был класть еду из полевой кухни в свою миску; однако он не мог понять, почему люди в армии, которые во всем так сильно полагались на свое руководство, не должны также научиться есть с приемлемой степенью приличных манер. Человек, который может есть горох с ножа, не станет героем, и отсюда не следовало, что человек, вытирающий рот салфеткой, – дурак.

Генерал фон Холтиц также описывал «поразительное социальное влияние», оказываемое офицерами рейхсвера, хотя их численность составляла всего около четырех тысяч человек[38]. Соединения в основном стояли в маленьких городках, они занимали все более или менее значительные строения под «казино», а офицеры зачастую представляли собой единственную группу со средствами и устраивали вечеринки или приемы на любом уровне. «Казино» было местом, где юноши и девушки могли знакомиться в благопристойной обстановке. Во многом таким же образом выстраивались отношения с местными известными коммерсантами и с университетами. Кроме того, этому способствовало проведение спортивных состязаний. Пехота добилась высоких результатов в атлетике, кавалерия, равно как и артиллерия, – в верховой езде; устраиваемые публично спортивные состязания обеспечивали военным тесный контакт с гражданским населением.

Однако удовольствие, которое получали офицеры от гражданской жизни в «казино», сошло на нет, когда власть захватили национал-социалисты. Разумеется, ожидалось, что офицерский корпус вермахта сохранит за собой «ведущее место» в социальной жизни, где бы он ни размещался; однако вскоре поступило распоряжение, чтобы социальной жизнью офицеров вне службы управляли «узы крови и судьбы, которые связывают вместе всех немцев». Традиции и прогресс должны были соединиться. «Старая практика поиска сообщества внутри особого социального сословия», как было отчетливо заявлено в тайном циркуляре от 25 мая 1934 года, адресованном всем офицерам, «больше не является долгом офицерского корпуса». Угрожающая нота также звучала в предостережении, что «любой, кто еще не полностью приспособился к концепции людей, как всеобщего объединения, сам исключает себя. У вермахта нет причин в дальнейшем замечать их». Вместе с тем циркуляр не мог не признать, что было бы преждевременно пытаться «точно определить, какого рода личности было желательно положить в основу как образец для социального единения»; от командующих офицеров просто ожидали, что они «найдут правильный способ» для себя (приложение 35).

Этот указ был издан за несколько недель до дела Рема, и его содержание не оставляет места для каких-либо сомнений относительно природы социальной революции, на которую оказывали влияние взгляды и намерения стоявших во главе вермахта национал-социалистов. Нет никакой возможности узнать с какой-либо степенью достоверности, насколько преуспели командующие офицеры в том, чтобы понять (если они на самом деле пытались сделать это), что имелось в виду под «правильным способом». Но верно то, что социологический процесс «адаптирования» даже армейского офицерского корпуса к «массовому обществу» распространялся сверху вниз и снизу вверх. Вековые традиции в области манер и воспитания в целом были постепенно упразднены. Как таковые, они могли показаться малозначительными, однако они были существенным элементом во всей схеме поведения офицеров и всего характера офицерского корпуса в целом как элиты.

Глава 32

Немецкие идеалы поведения

Таким образом, интегрированная модель образования и воспитания была обречена на постепенное искажение, если не на окончательное разрушение. Раньше можно было обнаружить одну принципиальную черту в социальном поведении всего германского офицерского корпуса, которая формировала общий знаменатель. Эта черта – социальный идеал джентльмена. Первоначально это был идеал или образец поведения, сама сущность формальной европейской цивилизации, основная часть социального поведения, манер. В XVII и XVIII веках эта модель главным образом представлялась французами. Затем, с некоторыми вариантами, она была развита британцами. В умах последних она утратила свой классовый характер и была преобразована в образец для всех, от аристократии до фабричного рабочего.

Этот идеал не поддается точному анализу, потому что он соединяет в себе рыцарство Средних веков с гуманистическими элементами Античности, однако во главе всегда стоял принцип «Все, что правильно, – позволено» – так говорил Гете устами принцессы в поэме «Тассо».

Это лаконичное изречение в высшей степени многозначительное. Другими словами, поведением людей в высшем свете управляют нормы общения, основанные на мировоззрении и духовности. Разбирать подробно, какие нормы могли быть предписаны и какие правила они могли укрепить, – эти вопросы лежат за пределами царства логики. Их нужно лишь принимать на веру и воспринимать как плоды органического роста.

Более благодаря интуиции, чем мыслительному процессу, германский офицерский корпус всегда чувствовал свое тяготение к этому идеалу рыцаря или джентльмена и даже в государстве, где контакты с дворянством игнорировались, контакты офицеров с двором, по крайней мере косвенно, приобщали их к миру элегантности и этикета, ибо все это там имело место. Такие навыки они могли приобрести и постичь при дворе принцев и прелатов. Различные способы, посредством которых старый офицерский корпус постигал и усваивал такие понятия, как мораль, раса, роскошь и престиж, вырабатывали культ «хороших манер», культ норм общения. Более того, это профессиональное сообщество, призванное дорожить образованием, честью и государством, было обязано самим своим существованием универсальным ценностям социальной жизни.

Впрочем, этот социальный идеал имел и другую разновидность в Германии, и она глубже всего проникла в мировоззрение немцев. Этот местный вариант был представлением о господине, хозяине, лорде. Эта концепция добавляла порыв динамизма, и причина того, почему это было настолько типичным для офицерского корпуса, заключалась в том, что в Пруссии офицеры образовывали элиту не только из лидеров, но также и из правителей. И все же эта тенденция таила в себе опасность, заключавшуюся в том, что элемент «хозяина» мог расти. Так, национал-социалисты, оказавшись у власти, зациклились на невежественном искажении концепции Ницше об интеллектуальном «сверхчеловеке» и принялись соединять ее с собственной теорией нордической арийской, или «господствующей» расы. Отсюда автоматически следовало, что «хозяин» теперь должен быть насильно превращен в нечто, чем он не собирался быть, – в нечто, совершенно чуждое ему по природе. Теперь он превращался в карикатуру на «джентльмена», который когда-то образовывал часть идеала «хозяина» и, более того, формировал общую для всей Европы нить, которая связывала воедино ее народы и разные цивилизации.

Разумеется, офицерская элита по-прежнему сохранялась, но ее главная составляющая теперь была устранена, а сама она была подчинена целям фюрера. Этой составляющей было то, что старый офицерский корпус ценил и оберегал больше всего, то, что более, чем что-либо другое, отличает человеческую расу от зверей, то, что на самом деле делает ее человечной. Имя ей – ответственность.

Глава 33

Заключение

Итак, мы тщательно рассмотрели пять разных аспектов германского офицерского корпуса с точки зрения истории и социологии. Эти аспекты не что иное, как разные стороны, или функции, единого целого, одной органической реальности, одного живого сообщества, чем на самом деле являлся офицерский корпус.

И все же если кто-нибудь в прежние времена воспринимал германский офицерский корпус (или даже прусский) как бронзовую скалу, которой не смогут повредить ни время, ни буря, то он ошибался.

Этот образ принадлежал Фридриху-Вильгельму I, который в 1716 году изрек: «Я уничтожу власть юнкеров и установлю мой суверенитет как бронзовую скалу».

Вначале это действительно была скала, и она возвышалась со многими остроконечными вершинами над ровной поверхностью современного общества. Но когда скала подверглась испытанию, то она оказалась не такой устойчивой, как выглядела на первый взгляд. Некоторое время она держалась перед разъедающей силой времени, однако это не могло длиться вечно, ибо единственное вечное в истории – это перемены.

Германский офицерский корпус продемонстрировал предостаточное количество перемен за короткий промежуток времени. Иногда эти перемены вносили внешние силы или влияние сверху, иногда они были порождением внутренних процессов; особое влияние на корпус оказало испытание огнем в годы Первой и Второй мировых войн. «Разрыва удалось избежать» – или так казалось. И все же бури 1930-х годов, ураган, перевернувший общество и государство, и дальнейшие его последствия оказались чем-то большим, чем можно было вынести. Год за годом офицерский корпус расслаивался и рассыпался, пока в конечном итоге не развалился.

Подвергаемая внешним влияниям, а также воздействию сверху, многовековая офицерская традиция была отброшена и затоптана в грязь. Ее место должно было занять нечто совершенно новое, нечто, чего мир еще никогда не знал, нечто, что было нарушением законов, установленных Господом и человеком для управления людьми и нациями в их жизни. Предполагалось, что это нечто – Третий рейх – продлится тысячу лет. Какая гордыня, какая безмерная самонадеянность! Неудивительно, что возмездие свершилось.

На фактах истории и социологии я пытался показать, что ценности и живая сила германской военной традиции уходят корнями в универсальный принцип человеческой порядочности и не могут служить ничему иному, кроме как миру и свободе человеческой цивилизации.

Приложения

Приложение 1

Сочинение принца Фридриха-Карла Прусского «Происхождение и развитие характера прусского офицера»

Штеттин, 3 января, 1860

Я полагаю истинным создателем и учителем нашей армии Фридриха-Вильгельма I. Это он создал опору армии – офицерский корпус, который с тех пор несет на себе печать его личности.

Потребности времени и взгляды последующих командующих – все эти факторы существенно изменили тактику, методы подготовки, которые применял великий «фельдфебель» (если вспомнить его прозвище), а также характер офицеров. Но все же в том, что касается названных факторов, то точка зрения, принятая в те времена, стала частью нашего национального наследия. Цель этого сочинения – проиллюстрировать этот факт обращением к взглядам на офицерство, принятым в сегодняшней Пруссии.

Большинство бранденбургских дворян не желали поначалу признавать над собой ничьей власти, но первые курфюрсты лишили их прежнего влияния, а Тридцатилетняя война уничтожила их богатства. В этот период было положено начало регулярной армии. Молодые дворяне – грубые, неотесанные и непривычные к дисциплине – выразили готовность поступить на службу и получили офицерские должности. Во множестве сражений, происходивших в те времена, офицеры вели своих солдат в бой, как раньше вели своих слуг, и личным примером вселяли в них мужество. Надо признать, офицеров тех времен отличало также и немалое своекорыстие, но, тем не менее, в их среде началось формирование корпоративного духа, отличительными чертами которого всегда служили товарищество и верность долгу.

Фридрих-Вильгельм I и фельдмаршал принц Леопольд I вместе систематизировали тактику того времени и пришли к выводу, что даже в мирное время войскам необходимы изнурительные ежедневные тренировки. По мере того как годы один за другим проходили без войны, надежды увидеть армию в деле (к чему так стремились офицеры) понемногу угасали, но это не повлияло на то, с каким усердием и точностью они воплощали в жизнь учебные планы. Они делали это не только из чувства долга и не по принуждению, а потому, что свободомыслящий человек, который ценит свою независимость, мирится с таким положением дел в надежде, что когда-нибудь будут война и сражения. Он делает это не как рядовой солдат, у которого нет выбора, он делает это с определенной целью.

Эту цель внушил им Фридрих-Вильгельм I, и он дал каждому офицеру возможность самостоятельно судить о приказах, которые он получает. Эта цель – честь. В испанском уставе 1726 года – первоисточнике, который король перевел на немецкий язык и раздал всем офицерам своей армии, говорится, что офицер обязан подчиняться старшим по званию, даже если это идет вразрез с долгом чести.

Поэтому появился обычай: если офицер хотел показать своему командиру, что честь не позволяет ему служить под его началом, он переворачивал свою пику. Младший офицер также мог помахать перед собой саблей, будучи на карауле, или даже перед лицом врага, если он считал, что старший офицер оскорбил его.

Злоупотребления могут случиться везде, и особенно в те времена, когда в офицерский корпус попадает много грубых, необразованных людей, когда офицеры каждый вечер напиваются пьяными и в их речи появляются непристойные выражения. Эти своеобразные представления о чести вошли в плоть и кровь каждого офицера, и нет смысла обсуждать, чего в этом было больше, пользы или вреда. Во всяком случае, отношение к ним было неоднозначным, и сложилось мнение, что подобные обычаи служат серьезным препятствием к установлению дисциплины. Поэтому, когда в 1744 году Фридрих II вносил исправления в устав, утвержденный его отцом, он опустил всякое упоминание об этом, наложив самый серьезный запрет на все, что напоминало бы о подобной практике.

Фридриху II удалось удержать это под контролем, но совсем искоренить подобные представления он был не в силах. Эти представления не исчезли и до сих пор. Они, я убежден, живы в нашем офицерском корпусе и в какой-то степени заражают каждого, кто получает военное образование. В поддержку этого утверждения я могу привести несколько примеров.

1. Массовый переход прусских офицеров на русскую службу между 1807 и 1812 годами. Незадолго до начала войны 1812 года несколько сот офицеров поступили подобным образом, и среди них было немало людей самого благородного происхождения и поведения, которыми мы сейчас восхищаемся. Они сделали это из духа противоречия, поскольку не желали воевать под командованием Наполеона против России. Они предпочли воевать против своей собственной армии, против прусской армии, потому что считали, что Пруссия, их Пруссия, теперь сражается не под черно-белым знаменем, а под русским флагом.

2. Позиция, занятая офицерством в апреле и мае 1848 года. Большое количество гвардейских офицеров, особенно тех, кто служил в полку «Царь Александр», сражавшемся в Берлине, хотели уйти в отставку, потому что они не одобряли то, что им приходилось делать, и считали, что это бросает тень на их офицерскую честь. Единственный, кому они доверяли, по всей видимости напрасно, был генерал фон Приттвиц, который только что ушел с поста командующего гвардией, чтобы принять командование корпусом. Его ежедневные призывы и деятельность некоторых его сторонников привели к тому, что незначительное количество офицеров все же подали в отставку. Два момента оказали нашим усилиям мощную поддержку – «обращение» офицеров данцигского гарнизона к офицерам гвардейского корпуса и, особенно, частое чтение вслух письма генералу Приттвицу от короля Эрнста-Августа Ганноверского.

3. Таурогенская конвенция. Эта конвенция – дело рук не одного только генерала Йорка. Это был смелый поступок, и к подобным действиям его подтолкнули настроения прусского офицерства – офицеров его собственного корпуса, а также тех, кто был тогда на русской службе. Они увлекли его на свою сторону, нимало не заботясь о том, какой опасности они могут подвергнуть короля. Они руководствовались соображениями чести. Свою честь они ставили выше требований долга. Аналогичные конвенции могут быть заключены и в будущем. Офицеры по-прежнему способны на такие поступки, и Таурогенская конвенция служит для них примером. Такие вещи невозможны нигде, кроме как среди прусского офицерства. Выступление фон Шилла в 1809 году – еще один подобный пример.

4. Офицеры большие роялисты, чем сам король, когда дело доходит до схватки. После марта 1848 года возникло множество заговоров, секретных обществ и собраний. Восемьдесят офицеров из Потсдамского гарнизона едва не отправились в Берлин, чтобы «освободить» короля «силой» и даже «против его воли» и привезти его в Потсдам. Все было уже готово, и оставалось только назначить дату, когда король появился среди офицеров в Мраморном зале Потсдамского дворца. Заявление короля о том, что «в Берлине он был совершенно свободен и под защитой своих граждан чувствовал себя в не меньшей безопасности, чем сейчас среди своих офицеров, и что он приехал сюда, чтобы сказать им об этом», вызвало у них бурю чувств: протест, негодование, сочувствие и слезы.

Одновременно с этим заговором существовал и еще один, организованный майором фон Рооном (ныне генерал-лейтенант в военном министерстве) и господином фон Бисмарком-Шенхаузеном (ныне министр в Санкт-Петербурге). План заключался в том, чтобы убедить генерала Врангеля, в то время командовавшего в Штеттине, отправиться маршем на Берлин, освободить короля и восстановить старый режим. Больше им было не к кому обратиться, но надежды, которые они возлагали на Врангеля, оказались тщетными, поскольку, как выяснилось, он мог вывести из казарм только три батальона.

Выборы в земельный парламент – ландтаг, проходившие в 1858 году, сразу после того, как регент назначил либеральный кабинет министров, – еще один эпизод, в котором офицеры проявили себя, за редким исключением, большими роялистами, чем король. Они почти все до одного проголосовали против кандидатов, выдвинутых кабинетом министров, что равносильно голосованию против пожеланий регента, хоть он и был введен в заблуждение.

И опять же, в тот год народных волнений (1848) младшие офицеры проявили себя большими роялистами, чем король, и старшее офицерство без поддержки своих командиров, несмотря на неодобрение и предупреждения, поддерживали в армии дисциплину и благонадежность. Те, кто этим занимался, были командирами рот и лейтенантами. Чтобы добиться своей цели, они подчас использовали неподобающие методы, но они не получали никакой помощи от своего руководства. Наши командующие и генералы совсем потеряли голову. Они пытались не обращать внимания не только на опасную политическую деятельность отдельных солдат, но и на обычные нарушения дисциплины, которые в то время были очень частыми и имели своей целью подрыв авторитета унтер-офицеров. Про армию нельзя было больше сказать слова, произнесенные нашим величайшим королем[39]: «У меня нет спорщиков». Этого нельзя сказать и сегодня, и, похоже, это время никогда не вернется, и все же «мир покоится на плечах Атласа, а прусское государство – на плечах своей армии».

5. В целом все, сказанное выше, приводит меня к заключению, что прусскому офицерству, как никакому другому, сегодня свойственно огромное стремление к независимости от командования и готовность взять на себя ответственность. Что может быть более убедительным тому доказательством, чем полное неповиновение, проявленное генералом фон Шлаком, когда он незаконно запретил своим подчиненным «раскольникам» или им сочувствующим посещать «раскольнические» собрания и, рискуя карьерой, добился своего. Сегодня вряд ли найдется хоть один генерал, который не ввел бы в своем корпусе каких-либо порядков, противоречащих правилам, провозглашенным Его Величеством. Возможна ли такая практика где-либо еще? Но здесь такое в порядке вещей.

Однажды, когда офицер Генерального штаба должным образом исполнял полученный им приказ, высокопоставленный генерал упрекнул его, заявив: «Сэр, король назначил вас офицером Генштаба, и вам должно знать, когда не следует подчиняться».

6. Привычка мыслить независимо, несомненно, оказала влияние на тактику ведения боя. Прусские офицеры не хотят чувствовать себя связанными множеством правил и ограничений, как это имеет место в России, Австрии или Англии. С такими офицерами, как у нас, невозможно организовать формальную оборону подобно той, что ввел Веллингтон, где каждый связан множеством правил и норм. Мы смотрим, как развиваются события, и предоставляем каждому полную свободу проявлять инициативу, мы отпускаем вожжи, мы поддерживаем каждый отдельный успех, даже если он входит в противоречие с намерениями командующего, в то время как Веллингтон настаивал на том, что он в любой момент должен иметь возможность контролировать передвижения любого подразделения. Но этого нельзя добиться, если подчиненные, не зная приказов командования, сами рвутся в сражение, используя каждую возможность, как это происходит у нас.

7. Этот обычай также характерен для прусского офицерского корпуса, и я склонен относить его за счет того образа мыслей, что внушил нам Фридрих-Вильгельм, – это обычай подавать в отставку, не получив ожидаемого повышения. Таково требование чести, и это, наряду со многими другими правилами, может создавать огромные трудности для командования. Это также может стоить государству больших денег и привести к преждевременному уходу многих способных офицеров. Нигде больше это явление не принимает таких масштабов, как здесь. Мы служим нашему Верховному главнокомандующему, и ему принадлежит право распоряжаться нашими талантами и способностями. Однако, если он считает кого-то из более молодых способнее нас и обходит нас чином, не подсластив пилюлю настолько, чтобы наша честь была удовлетворена, мы должны подать прошение об отставке. «Начальству виднее», – гласит поговорка. Пусть в остальных местах это не так, но к прусской армии это утверждение можно отнести с полным правом. Если главнокомандующий сочтет нас недостойными повышения, если он выказывает нам пренебрежение, не делая и не говоря ничего, что могло бы загладить обиду, нам остается единственный выход. Тут нет попытки обжаловать решение: король всегда прав, и, если кто-то полагает, что его честь и достоинство были унижены, тут уж ничего не поделаешь – пусть это случилось один-единственный раз и не важно, кто был в этом виноват. Репутация офицера должна быть незапятнанна, и он скорее уйдет в отставку по собственному желанию, чем позволит остальным показывать на себя пальцем и говорить: «Вон идет тот тип, что должен убраться отсюда и подыскать себе другую работу». Я сам был в таком положении, и я сделал то, чего ожидала от меня армия. Поначалу мое прошение было принято в штыки, и мне было отказано. После этого я на своем опыте узнал, что обида может становиться все сильнее и сильнее, и все, что происходит вокруг, только раздувает ее. Я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног. В конце концов я поступил по-своему и на год ушел в отпуск. Все, естественно, сочли, что это означает конец моей армейской карьеры, и я сам так думал. Но к принцу крови отношение особое, и это в полной мере относится и к моей отставке, и к полученной компенсации, и к восстановлению в должности.

Во всей этой истории меня, так же как и других армейских офицеров, глубоко оскорбило поведение генерал-майора фон Мантейфеля. Но я не собираюсь сейчас касаться этого вопроса, и, хотя это самое подходящее место, чтобы подробно описать тот ущерб, который он нанес нашей армии, я оставлю это до другого случая.

Однако он не единственный, кто нанес серьезный удар традиционным нравственным принципам прусского офицерства. В определенной степени сейчас происходит их возрождение, и для потомства эти истории лишь служат примером того, как высок был моральный дух офицерства. Однако некоторые из этих ран еще не зажили, они гноятся до сих пор, и это продлится еще долго. Вот самые болезненные из них:

1. Офицеры определенного типа, которые сражались в войнах за освобождение, остались в армии после установления мира. Среди них было множество «странных типов» – людей низкого происхождения, не получивших должного воспитания, офицеров других армий, бывших добровольцев-егерей, храбрецов, выслужившихся из солдат, и множества других чужеродных элементов. Ссоры, дуэли, взаимная неприязнь и разделение на группировки стали обычным явлением в офицерской среде после войны, но, как только удалось избавиться от чуждых элементов, ситуация нормализовалась. Прусский офицер снова, как и раньше, стал рядом с королем, и снова был готов отдать жизнь за своего монарха, и оскорбление, нанесенное королю, снова воспринималось каждым офицером как личное оскорбление. Но когда последние из этих добровольцев-егерей в конце концов – в 40-х и начале 50-х (т. е. около пяти лет назад) – дослужились до высоких чинов, таких как командующие полками и выше, оказалось, что не все они сделаны из того же теста, что и остальные прусские офицеры. В основном это люди, которые испортили многие наши пехотные полки, проявляя небрежность и безответственность при зачислении кандидатов на офицерские должности, так что в армию опять попало множество «странных типов». Ворон ворону глаз не выклюет – будет уместно заметить по этому поводу.

2. По-видимому, теперь все меньше остается людей, из которых может получиться настоящий прусский офицер. Но так было не всегда: когда страна была в опасности – в 1848, 1849, 1854, 1859 годах, – нужные люди всегда находились. Однако в мирное время перед молодежью открывается множество путей, которые больше подходят образованным людям. Бойен, военный министр, избавился от лишних офицеров, но, когда пришло время экзаменов, они сделали так, что сыновьям небогатых офицеров и безденежного дворянства, которые всегда были главным источником пополнения для армии, стало трудно попасть в кадетский корпус. Времена были трудные, стоимость воспитания и образования была выше, чем люди их круга могли себе позволить. Возникла нехватка офицеров, а для того, чтобы поддерживать боеспособность армии, их требовалось все больше и больше. Офицеров нужно было найти, и в конце концов их стали набирать отовсюду, где только можно было найти хоть что-нибудь подходящее: юноши из буржуазных семей производились в офицеры в таких количествах, какие раньше невозможно было представить, а из аристократов чаще всего шли в армию самые тупые из всех сыновей, – те, кто бросил учебу, и т. п. Примерно в то же время качество нашего военного образования заметно понизилось, и до сих пор оно оставляет желать лучшего. В Берлинском кадетском корпусе нередки случаи воровства. Мой адъютант Ягов был старостой в кадетской группе, и при нем за год трое кадетов были исключены за воровство. Качество пополнения, которое мы имели в предыдущие пятнадцать лет, неизбежно приведет к тому, что честь прусского офицерства не будет оставаться на таком же высоком уровне, на каком она была после 1848 года. Оскорбление короля перестало считаться личным оскорблением для офицеров. Монархизм, который был непременным свойством старого прусского офицерства, теперь остался в прошлом. Во многих местах – в газетах и даже в ландтаге – нашу профессию безнаказанно поливают грязью. Понятие чести, как его представлял себе Фридрих-Вильгельм I, дискредитировано сегодня некоторыми старшими офицерами, которые считают людей, служащих у них под началом, своими холопами, и обращаются с ними так, как ни один джентльмен себе не позволит обращаться с другими джентльменами. Подхалимство не пресекается, а поощряется продвижением по службе, сплетням уделяется такое внимание, как если бы это были донесения секретной полиции – и то и другое особенно приятно генералу Мантейфелю. Конечно, эти явления не приняли массового характера, но они оказывают свое разрушительное воздействие, поскольку скрыть это невозможно. И ситуация продолжает ухудшаться. Такие вещи происходят повсюду, и армия не исключение, и в настоящее время мы вынуждены смириться с ухудшающимся качеством нового пополнения офицерского корпуса. Время оказывает не укрепляющее, а, наоборот, расслабляющее, разобщающее действие. Результат не замедлит последовать, сколько бы прекрасных исключений мы ни наблюдали, или, вернее, сколько бы ни оставалось армейских подразделений, еще не затронутых этой заразой. Пока это не коснулось гвардейцев, всей кавалерии и старых частей, за исключением, насколько мне известно, 4-го и 5-го пехотных полков. В 32-м полку дела также обстоят не очень хорошо. Но все эти подразделения по-прежнему в лучшей форме, чем те, что стоят на Рейне, и в составе которых все еще много весьма своеобразных офицеров, попавших туда в 1848 и 1849 годах. В те дни на Рейн назначались самые худшие полковые командиры, и большинство из них были выходцами из этой части страны. Само собой, служить на Рейне офицерам не просто. Жизнь там не похожа на ту, к которой они привыкли в Пруссии. Все классы без исключения свалены в одну кучу, в трактирах и пивных офицеры вынуждены общаться с торговцами и тому подобными людьми, которые к тому же богаче их самих.

3. Я не могу не думать о том, не пострадает ли честь прусского офицерства еще больше, если в регулярную армию не прекратят переводить большое количество офицеров ополчения. Сколько же их уже туда попало? Я могу только судить по численному соотношению в 3-м дивизионе, которое мне известно. Здесь в армию хочет перейти сорок один человек, и четверть из них составляют дворяне. Преимущественно это молодые люди около тридцати лет, не стесненные в средствах и полностью независимые. К прошлому году большинство из них уже достаточно долго находились на действительной службе, они подружились с другими офицерами и были вполне довольны своим положением. Люди такого рода конечно же не могут считаться нежелательными элементами, в определенной степени, они – находка для армии, так же как и судейские служащие. Последние уже (с 1858 года) прекрасно вписались в офицерскую среду и были приняты очень тепло, поскольку все они хорошо – и даже очень хорошо – образованны и располагают собственными средствами. Очень скоро я смог произвести их в офицеры. В армии не требуется сдавать экзамены, у этих людей было свое обмундирование, и они получали жалованье. Для них эти деньги были не лишними, хотя они могли обойтись и без них, поэтому такой переход был желателен для обеих сторон.

Однако остальные, составлявшие примерно половину от общего количества, принадлежали к другой категории. Вступив в армию в прошлом году, они вынуждены были отказаться от должностей инспекторов и т. д., но они посчитали, что офицерская карьера подходит им больше и оплачивается выше, и предпочли остаться на действительной службе. О своих взглядах они особенно не распространялись, но некоторые из них действительно придерживались той точки зрения, что я описал. Плохо, если они вынуждены были так поступать, но еще хуже, если они это демонстрировали. К таким людям всегда относятся с недоверием, и их неохотно принимают в свой круг. Однако это не означает, что они не могут причинить никакого вреда, ведь даже в Генеральном штабе признают, что в армии найдется немало офицеров, чье воспитание и образование ничуть не лучше. Как я говорил в своей речи 8 января (я пишу это 21-го), мы надеемся, что высокое звание прусского офицера воодушевит и вдохновит их, как это уже много раз бывало в прошлом.

Дворяне занимают господствующее положение в нашем офицерском корпусе: они полагают, что офицерские должности предназначены лишь для них, а буржуазию допускают лишь в тех случаях, когда без этого невозможно обойтись. Но в Пруссии это не совсем так, даже в кавалерии. В битве при Хохенфридберге в драгунском полку четверо офицеров не были дворянами. И только после семилетней войны Фридрих II распорядился назначать на все офицерские должности, за исключением гусар и артиллерии, только дворян. Это была одна из тех французских идей, что этот великий человек слепо копировал. Во Франции, как и в Пруссии, это было связано с разложением дворянства. У дворянина нет никаких особых достоинств, даже как у офицера, за исключением, быть может, образования и всего, что с ним связано. Те же достоинства есть у всякого, кто родился и был воспитан в богатстве и комфорте. Обедневшее дворянство ничем подобным не обладало, по крайней мере от рождения. Когда по-настоящему бедный человек имеет манеры и взгляды, обычно встречающиеся среди богатых и знатных, то общество не без основания именует их снобизмом. У человека, воспитанного в нужде, мало шансов приобрести хорошие манеры и благородство души. Это невозможно без определенной финансовой свободы. Но, если он стал джентльменом в мыслях и поступках, он не сможет так легко отречься от своего воспитания, в какой бы жестокой нужде он ни оказался. Но конечно, всегда возможны исключения.

По-видимому, прусскому дворянству передался образ мыслей и кодекс чести, принятый у офицерства, а не офицерство переняло традиции дворянства XVII века (которые я ставлю не слишком высоко). Офицеры усвоили, главным образом, так называемые благородные страсти и сопутствующие им пороки: пьянство, драчливость, страсть к азартным играм, невоздержанность и праздность, которая так привлекательна для немцев в целом.

Еще одна черта, которая постоянно проявляется в нашем офицерстве, – это притязания на превосходство над остальными группами и классами во всех сферах жизни, т. е. своеобразный снобизм, опирающийся на благородное происхождение. В прошлом эти черты проявлялись у жандармов, потом в гвардии, и в последний раз они приняли небывалые ранее масштабы во 2-м гвардейском кавалерийском полку в 1850 году и в обоих гвардейских кавалерийских полках в 1859 году. Эта болезнь поражает полк, когда все его офицеры благородного происхождения и очень богаты. По-настоящему богатые люди редко становятся хорошими офицерами и, к сожалению, образ жизни богатых служит примером для бедных, а не наоборот, как следовало бы.

Кодекс чести прусского офицера распространяется даже на тех, кому принадлежит верховная власть. Ни один король или принц не может избежать его влияния или его требований. Честь превыше любых званий, хотя люди, обладающие ими, могут этого не сознавать. Человек чести выполняет приказы по своей воле, и ему не нужен кнут. Честь – его единственный надсмотрщик, совесть – его судья и его награда. Он служит не за деньги и не за почести. Слава и награды льстят ему, но не добавляют ничего к тому, как он выглядит в своих собственных глазах и глазах товарищей. Прусский офицер по-прежнему считает, что долг велит ему сделать все, что в его силах. Ему непонятно, почему у австрийцев считается лестным быть награжденным орденом Марии-Терезии, если он присуждается за то, что человек исполнил свой долг. Цитен и Фердинанд Брунсвикский за весь период Семилетней войны не представили к награде ни одного офицера. Их девиз был прост: «Долг прусского офицера – сделать все, что в его силах, на все остальное – Божья воля».

Фридрих-Карл

(Рейхсархив)

Приложение 2

Сведения о социальном составе учеников военных училищ в 1903—1913 годах, со сравнительными данными по 1888 и 1899 годам

Приложение 3

Сведения о процентном соотношении дворян среди офицеров рейхсвера, 1920—1932 годы

Приложение 4

Происхождение и развитие дворянства в Германии

Тацит свидетельствует, что даже у самых первых германцев была своя аристократия. Однако, по всей видимости, та аристократия, которую мы находим у германских племен после Великого переселения народов, лишь отчасти происходила от той, что упоминается Тацитом. После того как отряды германских воинов завоевали северные провинции Римской империи и установили там свое правление, началось формирование нового правящего класса. Этот класс состоял из воинов-победителей, а они, в свою очередь, делились на группы в соответствии со своим положением в обществе. Насколько нам известно, именно эта иерархия солдат и командиров положила начало европейской аристократии. Высшая аристократия произошла от придворных, а графы – от должностных лиц Каролингской имперской администрации, состоявшей из саксонцев и баварцев, подчинившихся франкам, и членов старой местной элиты, перешедшей на службу новым хозяевам. С другой стороны, более мелкое дворянство, составлявшее подавляющее большинство, – это потомки воинов более низкого ранга, ассимилировавшихся впоследствии с имперскими чиновниками. Часть из них жила при дворах королей, герцогов, графов, виконтов, епископов и аббатов или служила им в качестве смотрителей, например, замков или других оборонительных сооружений. Другая часть получила землю, на которой обосновалась, окружив себя подобающего размера двором. Эта земля принадлежала им на феодальных условиях, и за нее они обязаны были служить в войсках своего суверена как рыцари или конные воины.

Практические требования управления, защиты своих территорий и захвата новых сформировали основы средневековой феодальной системы. Феодальный надел можно считать своего рода платой за оказанные услуги. Он предоставлял вассалам материальные возможности для несения конной службы суверену во время войны, что было целью и смыслом раздачи земель, и в то же время служил вознаграждением за службу.

Общественное значение профессионального рыцарства первоначально было исключительно военным, и долго таковым оставалось, но начиная примерно с XII века на первое место выдвинулись собственно титул и положение, т. е. статус. По сути своей статус рыцарства, как такового, оставался неизменным до конца Средних веков и не сильно изменился в связи с появлением новой знати, вызванным «реальной политикой» Карла IV[40] с ее финансовой направленностью.

В начале Средних веков экономическая деятельность ограничивалась преимущественно сельским хозяйством и бартером. Однако по мере того, как производство все больше и больше отдалялось от обмена, расширялись торговые связи (чему способствовали также Крестовые походы и паломничество в Рим), развивалось горное дело (особенно добыча драгоценных металлов) и начался расцвет торговых городов, все больше возрастало значение золота как универсальной меры стоимости, что, в свою очередь, облегчало развитие в других областях. Бок о бок с простой аграрной экономикой возникала городская экономика, основанная на ремеслах и обмене товарами, что способствовало переходу к экономике, основанной на деньгах. Военное рыцарство было обязано своим рождением старой экономике, а новая экономика закономерно породила новый тип воина – наемника или солдата, и понемногу он занял место рыцаря, заставив того приспосабливаться к новым обстоятельствам. Наемники были характерным явлением для позднего Средневековья и могли существовать лишь при денежной экономике, а она заключала в себе силу способную уничтожить любой социальный статус. Сама по себе эта сила, вне всякого сомнения, не могла развиться во что-либо действительно революционное, но она подготовила почву для значительных изменений в технологии ведения войны, которые медленно, но неумолимо подталкивали старое рыцарство к полному исчезновению.

Среди новых и влиятельных факторов было появление, или, скорее, возрождение, такого рода пехоты, которая перестала быть лишь вспомогательным средством для сражающихся всадников и которая больше не нуждалась в полевых укреплениях, чтобы противостоять напору конницы. Эта пехота стала действительно независимым орудием. Она не уступала кавалерии, и ее тактика и организованность взяли верх во многих битвах XIV и XV веков. Тут можно вспомнить фламандских пехотинцев, а также гуситов из Богемии, но решающую роль в судьбе феодальных армий и рыцарства, как такового, сыграла конфедеративная Швейцария, чьи инновации в тактике и искусстве ведения войны доказали преимущества пехоты. После того как военный престиж рыцарства был подорван, дворянство стало утрачивать свое значение, и этот процесс ускорялся развитием огнестрельного оружия. С появлением ружей рыцарство, уже уступившее военное превосходство пехоте, становилось и вовсе ненужным. И этот факт был особенно горек для дворянства, поскольку это означало потерю социального статуса.

Логика, по которой развивались события последних двух столетий Средневековья, постепенно приводила к тому, что феодальные рыцари утрачивали свою главенствующую роль в сражениях, и к XVI веку они уже не имели никакого военного значения. Чем дальше заходил этот процесс, тем большее внимание дворяне стали уделять экономическому аспекту своей жизни и тем больше территориальная аристократия проявляла тенденцию к срастанию с городской знатью – патрициатом.

Тем не менее начиная с XVI века стали проявляться различия между путями, по которым пошло развитие феодального землевладения на востоке Германии (т. е. к востоку от Эльбы) и на западе и юге. В более ранний период владельцы поместий по всей территории Священной Римской империи обладали одинаковыми феодальными правами, и в течение некоторого времени эти взаимоотношения не претерпевали никаких изменений. Но с годами в Восточной Германии эти права стали манориальными, что привело к уничтожению большинства крестьянских сообществ. Крестьяне, которые раньше были обязаны лишь платить феодалу подати и отрабатывать строго ограниченное количество трудовых повинностей, теперь были лишены личной свободы и стали крепостными. Такая печальная эволюция характерна для государств, расположенных к востоку от Эльбы. Причины, приведшие к этому, определить нелегко, но тут действовало несколько факторов – исторических и географических. В настоящем контексте мы их рассматривать не будем.

Направив свою отвагу, жажду власти и цивилизаторские порывы в новое русло, восточногерманский рыцарь по-прежнему мог играть привычную для себя роль командира и повелителя. Начиная со второй половины XVII века и вплоть до конца XIX, этим его качествам снова нашлось военное применение в модернизированном прусском офицерском корпусе, приобретшем первостепенное значение. Со времен великого курфюрста (особенно при Фридрихе Великом) до эпохи правления Вильгельма I прусское поместное дворянство играло в обществе главенствующую роль. Пополнение в «старый прусский офицерский корпус» поступало либо прямо из феодальных поместий Восточной Германии, либо из семей старых прусских офицеров и, гораздо реже, из семей гражданских служащих, которые зачастую были потомками предыдущих групп или были связаны с ними родственными связями. С социологической точки зрения типичные черты прусского офицерства уходили своими корнями в родовые поместья к востоку от Эльбы.

С другой стороны, существовал ряд различий между типом офицера из юго-западных областей и его северным (или, точнее, северо-западным) коллегой. Эти различия нельзя было объяснить лишь социальным происхождением этих двух групп. Если мы будем сравнивать только дворян, то различия между ними объясняются тем, что в этих двух областях существовало два разных типа землевладения: феодальное и манориальное, что обуславливало основные направления развития дворянства в южных и западных областях. Источники доходов юго-западных офицеров диктовали им образ жизни совсем не похожий на образ жизни помещика в Восточной Германии. Как только меч был вложен в ножны и доспехи повешены на гвоздь, дворяне старой Пруссии стали сельскохозяйственными производителями, в то время как дворяне запада и юга, если их земли и доходы позволяли им жить в соответствии с их общественным положением, становились рантье, промышленниками и фабрикантами. Особенно этому способствовало увеличение концентрации капитала в форме феодальной земельной собственности, происходившее вследствие отмены земельных пожалований более крупными землевладельцами. Но если у дворян юга и запада не было ни средств, ни желания заниматься расширением своих владений, то они всегда могли поступить на службу к своему монарху в качестве чиновников или юристов.

Каноническое право уже давно претерпело революционные преобразования, и судьи уже больше не формировали закон в соответствии со своими суждениями, а придавали своим суждениям форму закона. Другими словами, приговоры стали подчиняться логическим правилам соотнесения каждого конкретного случая с областью действия какого-либо из существующих законов. По мере того как Средние века уступали место Новому времени, это основополагающее изменение все больше и больше распространялось на светскую юриспруденцию, а после принятия в Германии римского права это стало основополагающим принципом. Таким образом, древняя германская традиция утратила свое значение, и с наступлением Нового времени пришел черед постепенной секуляризации образования и культуры в целом. Тогда же начал формироваться класс профессиональных юристов, получивших университетское образование, и по мере того, как территориальные образования принимали более четкие формы, а экономика, основанная на товарно-денежных отношениях, становилась все более универсальной, у этого нового класса появилась возможность сосредоточить в своих руках всю юриспруденцию и управление. В прошлые века судьей, управляющим или казначеем был либо сам лорд, либо какой-либо другой человек благородного происхождения, и сохранившиеся с тех времен представления, вероятно, придали новому классу юристов, большинство из которых происходили из буржуазной среды, статус, связанный с их должностями. Со временем сложился обычай даровать им личное дворянство, как «солдатам армии закона», и они приобретали равные права с самыми родовитыми и привилегированными из наследственных дворян.

Эти высокопоставленные чиновники, обладавшие в судах такой же полнотой власти, как лорды прошлого в своих владениях, занимали весьма почетные и прибыльные должности, и это стало причиной того, что наследственная аристократия сознательно ринулась в ряды «дворян мантии». Тем не менее должны были быть веские основания, чтобы столь значительная часть дворянства согласилась на определенную экономическую зависимость, пусть даже неявную и подслащенную. Объяснение тому лежит в особенностях правил наследования. Вне зависимости от того, было ли поместье майоратным или нет, для того, чтобы оно оставалось доходным, нужно было предпринимать жесткие дискриминационные меры по отношению к младшим сыновьям (не говоря уже о дочерях) в пользу старших наследников. Неравенство было столь велико, что младшим сыновьям приходилось искать дополнительные источники доходов, если они хотели вести жизнь соответствующую их званию. В Средние века, когда рыцари были военным сословием, их младшие сыновья для пополнения своих скудных доходов часто прибегали к разбою на больших дорогах, но постепенное укрепление общественного порядка (для этой цели в 1495 году был создан Имперский уголовный суд) подрезало им крылышки.

Функционирование системы правосудия требовало большей административной машины. Более эффективная финансовая администрация при абсолютной монархии давала власти возможность создавать больше государственных должностей, чем требовалось, чтобы использовать их как синекуры для обедневшего дворянства. Поскольку эти люди (как говорил один из чиновников в 1800 году) «стремятся жить и со временем умереть за государственный счет, они так долго докучают двору просьбами о хорошо оплачиваемых должностях, для которых они совершенно не годятся, и о дополнительных выплатах и пенсиях, что, наконец, добиваются своего, тем более что в этом вопросе вся знать выступает как единое целое (будь то братья или кузены, близкие родственники или дальние – это все одно и то же), и, пока рулевое колесо государственного управления находится в нерешительных руках, они ухитряются вертеть им к своей собственной выгоде».

В Пруссии с ее относительно большой регулярной армией такие обедневшие дворяне и младшие сыновья считали офицерскую профессию, с ее давними рыцарскими традициями, делом несложным. Короли и принцы других германских государств содержали значительно меньшие армии, как абсолютно, так и относительно, они не считали себя главным образом военными, и, как следствие, в отличие от Гогенцоллернов, не давали своему офицерству статуса «первого сословия». Эти различия вынуждали обедневшее дворянство, озабоченное поддержанием своего престижа, поступать на государственную службу или в суды. Этим объясняется тот факт, что в Баварии в XVI веке был издан указ, предписывавший, чтобы в высших государственных органах большинство чиновников были дворянами. Не стоит попусту терять время, рассуждая о том, всегда ли образованный клерк – естественно, буржуазного происхождения – также назначался, чтобы выполнять работу. В исторической связи между государственными юристами и знатью мы, во всяком случае, находим объяснение тому факту, что вторым источником пополнения для офицерского корпуса после дворянства и семей офицеров были семьи высокопоставленных гражданских чиновников.

Тем не менее находились снобы, которые упрекали дворян, занимавших чиновные должности, в том, что они вступают в близкий контакт с буржуазией, особенно в эпоху всеобщего меркантилизма. «К низким, буржуазным занятиям, – было написано в середине XVIII века, – применимо лишь одно правило. Такого рода деятельность неизбежно ведет к потере чести, даже если заниматься ею ради куска хлеба, не говоря уже об извлечении выгоды. Земледелие, управление имением, свободные искусства и науки – вот те профессии, которые не умаляют достоинства дворянина». В отличие от германской знати европейское дворянство XVIII века придерживалось по этим вопросам совершенно противоположных взглядов, так же как и та часть германского дворянства, которую именуют городской знатью и столь часто либо вообще упускают из рассмотрения, либо недостаточно отличают от владетельного дворянства.

Несмотря на более поздние смешанные браки и ассимиляцию, исторические и социологические корни городского дворянства – патрициев – существенно отличаются от корней владетельного дворянства, которое почти полностью произошло от рыцарства. Социальное превосходство последнего теоретически было основано на военной службе, но практически – на владении землей. Социальное положение патрициата опиралось, главным образом, на его политический вес в руководстве муниципалитетов и на владение городской собственностью, а после того, как «революция гильдий» лишила его места в муниципалитетах, его престиж держался на крупномасштабной торговле, финансах и, в определенной степени, промышленности. Само собой разумеется, различные формы собственности и (даже в большей степени) виды деятельности породили совершенно другой образ мыслей, который самостоятельно развивался на протяжении нескольких столетий. Патрициат утверждался как жизненно важный элемент общества как в мирное время, так и во время войны, производя предметы первой необходимости, с одной стороны, и предметы роскоши – с другой, то есть развивая, с одной стороны, экономику, направленную на удовлетворение простейших, чтобы не сказать примитивных потребностей, а с другой – экономику, ориентированную на приобретение и накопление, с капиталистическими наклонностями, которые не замедлили проявиться. Наконец, если проводить прямое сравнение патриция с феодальными землевладельцами Восточной Германии, будет виден огромный контраст: для последнего источником дохода было крупномасштабное сельскохозяйственное производство, в то время как бизнес патриция – крупномасштабные операции с товарами и деньгами.

Эти коротко сформулированные различия содержат в зародыше всю проблему взаимоотношений между дворянством и буржуазией, включая проблему последней как класса. Поскольку, пока патриций считал себя потомственным дворянином и требовал от императора подтверждения своих прав, одного росчерка пера было недостаточно, чтобы изменить социальную и экономическую структуру, в которую со временем выросла городская буржуазия. Чернила не могут вызвать биохимического слияния патрициата и владетельной знати, если «особая жидкость» под названием «кровь» не вступит в реакцию, результатом которой станет синтез этих двух субстанций. На возникновение духовной связи между этими двумя группами столь разного происхождения повлияло не только заключение брачных союзов между представителями этих групп, но и тесные социальные связи. Это способствовало интеллектуальному обогащению обеих культур и постепенно сближало их представления о жизни. Сознание собственной исключительности, столь ревниво оберегаемое обоими классами, не могло не породить взаимного социального интереса и укрепить чувство классовой солидарности между ними.

XVI век стал началом периода взаимного проникновения – феодализации патрициата и обуржуазивания сельской аристократии. Второй процесс гораздо интереснее, поскольку первый, в значительной степени, представляет собой продвижение по прямой, тогда как второй является боковой ветвью более давней линии развития. В Италии этот процесс стал заметен уже в начале XIV века, но во Франции и Англии, так же как и в Западной и Южной Германии, он наметился только в XVI веке. Что касается сельского дворянина, наиболее ясным внешним признаком этого процесса служит его деятельность в области коммерции, которую он раньше считал слишком буржуазной, слишком «стяжательской» для человека благородного происхождения. Он не только забирал в свои руки значительную часть капиталистической, крупномасштабной коммерции (в особенности финансовый бизнес), но и часто становился одним из главных действующих лиц в развивающейся капиталистической промышленности. Например, во многих областях Германии железные и медные производства развивались на деньги предприимчивых землевладельцев; то же самое можно сказать о горнодобывающих предприятиях Силезии и, в значительной степени, о стекольной, фарфоровой и текстильной промышленности.

В то же время дворянство в Западной и даже Восточной Германии охотно продавало свои родовые поместья, и таким образом они переходили во владение не только патрициев, но и в руки простых буржуа. Тем не менее в восточной части Пруссии Гогенцоллерны энергично противодействовали этому процессу. Вплоть до начала XVIII века королевское согласие на приобретение феодального поместья человеком недворянского сословия давалось лишь в исключительных случаях: например, при Фридрихе Великом это допускалось лишь в Западной Пруссии. Однако к концу XIX века лишь треть всех поместий в шести восточных провинциях Пруссии по-прежнему находились в руках дворян. В процентном отношении ровно на столько же снизилось количество дворян, поступивших на службу в прусский офицерский корпус. В данном случае трудно не увидеть соответствия между двумя кривыми на графике развития. Это объясняется тем, что с социальной и экономической точки зрения старый прусский офицерский корпус опирался на феодальные землевладения к востоку от Эльбы, где поместное дворянство воздерживалось от браков с буржуазией, даже пожалованной титулом дворянства, гораздо дольше, чем в Западной и Южной Германии.

Ганзейский союз и другие прибрежные торговые города образуют отдельную группу, поскольку их статус портовых городов придавал им интеллектуальную, политическую и социальную структуру, не похожую на ту, что формировалась внутри страны, где коммуникации развивались гораздо медленнее. Но если исключить их из рассмотрения, то нигде, кроме как в больших и малых имперских городах Западной и Южной Германии, нельзя было найти такого многочисленного и такого высокоразвитого в коммерческом и культурном смысле патрициата. В то время, когда в таких местах великие семьи достигли зенита своей политической власти и заложили основы своего политического положения на последующие столетия, германская цивилизация на западе только начала свое настоящее проникновение по всей стране, не исключая городов. Поэтому на востоке, где не было ничего похожего на городскую знать старых германских городов, знать постепенно сформировалась из городских жителей в целом, и этот процесс не закончился даже в XX веке. При таком положении дел у феодальных землевладельцев Восточной Германии даже в более позднее время не было никакой реальной возможности слиться с патрициатом и таким образом занять свое место в городском буржуазном мире, подобном тому, что существовал в Западной и Южной Германии.

Сельскохозяйственные предприятия, это правда, имели тенденцию к укрупнению, к появлению крупных земельных собственников, занимающихся крупномасштабным производством, но сельское хозяйство по природе своей развивает привязанность к земле, порождает сельский, чтобы не сказать деревенский, образ мыслей – нечто совершенно не похожее на мировоззрение дворян-землевладельцев на юге и на западе. Не то чтобы последние не были склонны к консерватизму, земельная собственность, будь то в городе или в деревне, естественным образом заставляет думать о поддержании status quo. Однако теперь главным источником существования землевладельцев стала рента, и вне зависимости от того, были они связаны семейными узами и общностью взглядов с городским патрициатом или нет, денежные соображения подталкивали их мыслить в терминах денежной экономики. Это вынуждало их вступать в непосредственный личный или интеллектуальный контакт с теми, кто контролировал систему производства и кредита. Некоторые из них сами становились капиталистическими предпринимателями, а другие были скорее склонны пассивно принять общий капиталистический климат, так же как они принимали слияние с патрициатом. Но в любом случае они либо принимали это как часть своего интеллектуального мира или приспосабливались к ним в типично «буржуазной» манере.

Обычно центрами этого современного «капиталистического духа» были города, и причиной тому были как внутренние, так и внешние факторы, рассмотрение которых завело бы нас далеко в сторону. Дворянин-землевладелец подвергался значительно большему влиянию городского духа с его преимущественно интеллектуальной цивилизацией, чем если бы он только занимался земледелием.

Таким образом, проблема дворянства и буржуазии – это часть проблемы взаимоотношений между городом и деревней. Вторая часть рассматривает различные формы этой двойственности, принятой в германском офицерском корпусе, и постепенные изменения общественного мнения и личных взглядов в этой весьма важной области «борьбы за культуру».

Приложение 5

Докладная записка, поданная дворянами, по вопросу подготовительного обучения для кандидатов на офицерские должности

(Без даты)

Его Превосходительству, господину фон Мантейфелю…До того как будет принят закон, согласно которому наличие аттестата о среднем образовании станет обязательным требованием для допуска к унтер-офицерским экзаменам, необходимо задать себе следующие вопросы:

1. Как смогут родители определить сыновей на службу, если они давали им домашнее образование? И больше всех от этого пострадают старые аристократические семьи.

2. Как смогут родители сделать сыновей офицерами, если они получили лишь начальное образование, но смогли, благодаря частным урокам, сдать унтер-офицерские экзамены?

3. Не приведет ли принятие такого закона к радикальному изменению характера офицерского корпуса? Теперь вместо представителей аристократических фамилий офицерские должности в гвардейских полках будут получать сыновья разбогатевших банкиров.

4. Как поведет себя этот новый офицерский корпус в обстоятельствах подобных тем, что сложились в 1848 году?

5. Почему недостаточно унтер-офицерского экзамена в том виде, в каком он существует сегодня?

6. Не опасно ли так резко отталкивать дворянство?

Без подписи

(Секретный государственный архив Пруссии)

Приложение 6

Докладная записка военному министру от главы военного кабинета генерала фон Мантейфеля относительно технического образования офицеров

(Черновик рукописи)

Берлин, 25 ноября 1861

Я все больше убеждаюсь, как важно при нынешних обстоятельствах способствовать притоку в армию офицеров старого типа, вместо того чтобы затруднять поступление для молодых людей из семей малообеспеченных офицеров и беднейшего дворянства. Более того, как важно заранее выдать разрешение для молодых людей, которые хотят поступить на службу в армию в расчете на то, что они будут в ближайшее время произведены в офицеры, чтобы они смогли привести свое подготовительное образование в соответствие с новыми требованиями.

Я, разумеется, не ставлю своей целью приуменьшить значение усилий, которые предпринимаются в настоящее время для изменения технической подготовки офицеров, но еще в 1808 году в соответствующем приказе от 6 августа говорилось: «Образование и технические знания – это еще не все качества, необходимые для хорошего офицера. Ему также нужны сила духа, умение быстро принимать решения, пунктуальность, умеренность и безупречное поведение. Это главные добродетели, которыми должен обладать офицер». Даже в 1824—1840 годах, я помню, молодые люди получали сертификат об окончании школы по личному распоряжению короля, поскольку они обладали всеми этими качествами, хотя и не слишком хорошо показали себя на экзамене, и многие из тех, кому было оказано такое доверие, в последующем стали прекрасными офицерами. С того времени все большая и большая роль отводилась чисто технической подготовке.

Опыт, однако, показал, что гораздо большее значение имеет свидетельство о прохождении воинской службы, которого обычно достаточно.

Если Его Величество сделает обучение в военном училище обязательным, необходимо, чтобы после того, как молодой человек сдаст экзамены, он некоторое время прослужил в действующей армии и стал своим для офицеров полка, где он будет служить. С другой стороны, офицерство уделяет все меньше внимания подготовке своей смены. Жалобы на то, что многие молодые офицеры плохо подготовлены для службы и что часть молодежи морально неустойчива, не лишены оснований, но, на мой взгляд, тому виной то обстоятельство, что, будучи кандидатами, молодые люди не имеют настоящего контакта с офицерским корпусом, и настоящая тренировка и формирование характера начинается уже после того, как они становятся офицерами. Другая причина того, что офицерский корпус проявляет мало заботы о молодом пополнении, заключается в том, что власти отменили практику, при которой, чтобы быть произведенными в офицеры, молодые люди должны были прежде отслужить испытательный срок.

В 1848 году неприязнь к военным сосредотачивалась в основном на кадетах и на вышеупомянутой категории. Его Величество, покойный Фридрих-Вильгельм IV, с большим трудом добился для кадетов права носить военную форму, и потребовалось некоторое время, чтобы их школе был возвращен более или менее военный характер. Нападки на нее продолжаются и по сей день.

Эти правила оттолкнули от армии не только мекленбургское дворянство, но и наше собственное, и именно они обуславливают широкомасштабную нехватку офицеров, которую имеем на сегодняшний день.

Ранее существовало строгое правило, согласно которому офицеров ополчения переводили в армейские полки только в исключительных случаях. Мой предшественник на этом посту настоятельно советовал мне следить за этим, поскольку, как показывает опыт, всякий раз, когда Его Величество одобрял подобные переводы, множество молодых людей выбирали этот относительно легкий путь в офицерский корпус через ополчение. Его Величество покойный император был убежденным сторонником этого старого правила, и только с 1860 года Его Величество наш нынешний император дал разрешение на то, чтобы из него были сделаны исключения в связи с огромной потребностью в офицерах, вызванной реорганизацией армии. Теперь эти переводы получили принципиальное одобрение.

Однако это нововведение посягает на древнюю привилегию прусского офицерского корпуса, которую Его Величество подтвердил приказом от 6 февраля 1860 года, а именно: что каждое офицерское собрание имеет право решать голосованием, кого офицеры желают видеть в своих рядах, а кого – нет. И оно оказывает разрушительное воздействие на корпоративный дух и тому подобные вещи.

Более того, все это постепенно подрывает основополагающую особенность прусского офицерского корпуса, больше других повлиявшую на формирование и сохранение его характера, а именно право и обязанность выбирать и готовить себе смену.

Приказ от 5 ноября 1854 года устанавливал, что при рассмотрении рекомендаций на унтер-офицерские должности командиры полков должны предоставлять сведения о финансовых обстоятельствах кандидатов, особенно наличия у них долгов и т. п. После 5 октября эти королевские приказы временно отменены.

Э. М<антейфель>

Приложение 7

Докладная записка генерала фон Мантейфеля королю Вильгельму I относительно экзаменов на офицерское звание

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Берлин, 18 апреля 1862

Приказом от 31 октября 1861 года военный кабинет Его Величества одобрил новое правило, касающееся набора офицеров в действующую армию, и приказал ввести его в силу с 1 января 1862 года.

С этого дня обучение в военных училищах станет обязательным условием допуска к экзаменам на офицерское звание для всех, за исключением тех, кто имеет университетское образование.

За год до мобилизации 1859 года множество офицеров было уволено на пенсию, и более того, когда в 1860 году прошла реорганизация армии, многие капитанские и лейтенантские должности оставались вакантными, в то время как Его Величество приказал проводить назначения каждый месяц, чтобы можно было удостовериться в квалификации кандидатов. В связи с этим средний возраст по всем назначениям в армии значительно снизился. Естественным последствием этого стало снижение возраста выхода в отставку. Сокращение количества увольнений в отставку в сочетании с экстренными мерами для увеличения набора позволили быстро преодолеть нехватку офицеров, имевшую место в первые годы после реорганизации. Но нельзя делать ставку на дальнейшее снижение темпов ухода в отставку по сравнению с предыдущими годами, поскольку это может привести к тому, что армия снова начнет стареть. Даже если исключить из рассмотрения самые старшие офицерские чины, уже снова можно встретить штабных офицеров, которым исполнилось пятьдесят шесть, и капитанов сорока восьми или сорока девяти лет. По мере того как армия растет, доля офицеров, уходящих в отставку, снова повысится по сравнению с предыдущими годами. Поэтому важно обеспечить соответствующие темпы пополнения офицерских кадров.

В 1861 году, как мы видим из ежегодного доклада генерального инспектора армейского образования и военной подготовки, число молодых людей, сдававших экзамены на звание унтер-офицера, уменьшилось на 154 человека, а число унтер-офицеров, сдававших экзамены на звание офицера, уменьшилось на 242 человека.

Эти данные ясно показывают, что количество молодых людей, поступающих на службу в надежде, что выбранная ими часть сможет принять их, значительно уменьшилось. Основная тому причина – у родителей и опекунов больше нет уверенности в том, что их сыновья и воспитанники, поступив в армию и проявив сообразительность и подобающее поведение, вскоре будут произведены в офицеры.

Их уверенность была поколеблена вышедшим 7 октября 1841 года приказом об увольнении сверхкомплектных офицеров и 3 февраля 1844 года об ужесточении экзаменационных требований.

В 1858 году Его Величество издал приказ, исправивший положение. В нем он снова дал разрешение на сверхкомплектные назначения для унтер-офицеров и офицеров и на то, чтобы был третий экзамен для тех, кто получил хорошие аттестаты от своих подразделений, и чтобы тем, кто хорошо зарекомендовал себя на службе, свидетельства об окончании учебного заведения выдавались по личному повелению короля. Наконец, реорганизация армии требовала срочных мер, которые косвенно повлияли на то, что к результатам экзаменов стали относиться не так строго.

Разумеется, желательно, чтобы срочные меры не оставались в силе слишком долго. Несомненно, следует продолжить занятия по повышению квалификации офицерского корпуса и относиться к ним как к важному элементу формирования мировоззрения.

Не представляет ли опасности ситуация, когда значительное количество молодых людей допускается до экзамена на офицерское звание без предварительного обучения в военном училище?

Реорганизация еще не завершена; армия еще в значительной степени пребывает в экстренной ситуации и нехватка офицеров по-прежнему столь велика, что это будет представлять опасность до тех пор, пока не наметится спад в темпах ухода на пенсию. Все это придет к тому, что возникнет необходимость присваивать офицерские звания унтер-офицерам.

Эти соображения уже присутствуют в умах генералитета. Опытные генералы говорили мне на последнем присвоении воинских званий, что, если бы была мобилизация, они бы поставили унтер-офицеров исполнять офицерские обязанности, а потом бы рекомендовали их на повышение и что они уже присматриваются к унтер-офицерам, имея это в виду.

Тем не менее как только люди привыкают к такому порядку вещей, то от него уже не уйти, – и его последствия подорвут те устои, на которых стоит прусский офицерский корпус.

Единственная надежда и защита в такой ситуации – набирать на офицерские должности «правильное» пополнение.

Я спрашивал генерала фон Вердера, что, по его мнению, нужно сделать, чтобы исправить положение, и он ответил: «Помните, что говорил Его Величество покойный Фридрих-Вильгельм III: «Мне нужны не умники, а боевые офицеры».

Многие молодые люди, сказал он, достигают зрелости лишь к двадцати двум – двадцати четырем годам, и после этого из них могут получиться великолепные боевые офицеры, но при существующей системе их отправляют в резерв задолго до того, как они сформируются как личности.

Набор в офицерский корпус, подготовка молодых людей к карьере офицера, условия, определяющие их карьеру, – все это чрезвычайно важные вопросы, и тем не менее вот уже больше тридцати лет никто не хочет выслушать то, что генералитет и другие высшие офицеры могут сказать на эту тему.

Что нам сейчас необходимо, так это дополнить правило, согласно которому к экзаменам на звание офицера допускаются лишь те, кто окончил военные училища, усиленным вниманием к тому, обладают ли кандидаты способностями и склонностью к военной службе, а не только специализированной технической подготовкой.

Обучение в военных школах дает молодым людям большое преимущество в том, что касается технической подготовки, и сама армия привьет им правильный образ мыслей для их дальнейшего развития. Поскольку унтер-офицерам, обучающимся в военных училищах, гарантировано получение офицерского звания и недорогое обучение, нет оснований опасаться, что эти экстренные меры подорвут истинное предназначение военных училищ или систему обучения в них. Точно так же я не считаю, что так называемые «офицерские подготовительные школы» выиграют оттого, что вопрос о предложении сверхкомплектных назначений будет оставлен на усмотрение подразделений, и если на экзаменах будет применяться более снисходительный подход, чем теперь. Подготовительные школы появились в результате ужесточения экзаменационных требований, и, если эти требования смягчатся, школы станут не нужны.

(Прусский секретный государственный архив)

Приложение 8

Замечания одного из генералов (имя не указывается) по поводу докладной записки Мантейфеля

Без даты (1862)

Приказ Его Величества о наборе офицеров в действующую армию от 31 октября 1861 года устанавливает следующие правила относительно экзаменов на офицерскую должность:

1. Чтобы на унтер-офицерских экзаменах было меньше молодых людей с недостаточной подготовкой, к ним допускаются лишь те, кто может представить сертификат, выданный квалифицированным учебным учреждением, о том, что уровень их образования соответствует уровню тех, кто закончил прусскую гимназию или прусское реальное училище первого класса.

2…общеобразовательное значение этого предмета (немецкого языка) таково, что каждый получивший по немецкой грамматике и правописанию оценку «неудовлетворительно», признается не сдавшим и весь экзамен в целом.

При принятии окончательного решения решающим моментом становится не только отметка по немецкому языку, но также и оценка остальных экзаменаторов, с учетом письменных работ по другим предметам.

По обоим этим пунктам новые правила отличаются от прежних требований, предъявляемых на унтер-офицерских экзаменах.

Причины, по которым были повышены требования к стандартному техническому образованию, обязательному для молодых людей, поступающих в армию в качестве добровольцев без жалованья, изложены в «Докладной записке об историческом развитии требований, предъявляемых к формальному образованию кандидатов на офицерские должности».

В этом интересном документе рассматриваются различные стадии развития, которые прошло военное образование начиная с 1808 года. Это исключительно важный предмет, и в докладе говорится, что армия всегда относилась к нему очень серьезно. Тем не менее очевидно, что взгляды на то, какого образовательного уровня нужно требовать от кандидатов на офицерские должности, претерпели значительные изменения как в количественном, так и в качественном плане.

До 1828 года соответствующие правила были направлены на то, чтобы создать определенные преимущества для сыновей малообеспеченных офицеров, как продолжающих служить, так и ушедших в отставку.

Их сыновья получали бесплатное образование и воспитание в дивизионных школах, но в эти школы набирали совсем маленьких мальчиков, у которых не было почти никакого знакомства с точными науками.

Дивизионные школы часто критиковали на том основании, что как учителя, так и ученики имели одинаково плохую подготовку – первые для обучения, а вторые для учебы. Более того, обучение в этих школах шло медленно, и нагрузка на преподававших там офицеров была очень большой. Но в конце концов офицерский корпус получал вполне пригодный материал (или прусская армия тех дней была гораздо хуже, чем хотелось бы?).

Примерно в то же время возникла необходимость поднять требования на унтер-офицерских экзаменах, чтобы поддержать высокий социальный статус офицерства: это было связано с тем, что в других сферах государственной деятельности потребовался более высокий образовательный уровень. Программа дивизионных школ была сочтена недостаточной, и были предприняты усилия, чтобы полностью закрыть младшие классы в этих школах.

Часто указывалось, что методы преподавания и воспитания были ориентированы на учащихся, которые хотели связать свое будущее со службой в армии, и отличались от практики принятой в других сферах деятельности. Однако этому были свои причины, отчасти вполне обоснованные и имеющие глубокие корни. Необходимо было учитывать социальное происхождение, положение дворянства в присоединившихся к Пруссии княжествах, а также потребности самой армии. Поэтому было выдвинуто предложение, чтобы сыновьям отставных офицеров, поместных дворян, военнослужащих и чиновников, выразившим желание поступить на службу в армию, давались стипендии, которые позволяли бы им учиться в гимназиях и гражданских высших учебных заведениях.

Хотя эти предложения так и не были приняты, в 1828 году предпринимались шаги к тому, чтобы:

1) упразднить младшие классы дивизионных школ, где готовили к унтер-офицерским экзаменам;

2) оставить в дивизионных школах только старшие классы, где бы занимались лишь добровольцы, сдавшие унтер-офицерские экзамены и не получающие жалованья.

В то же самое время делались попытки поднять уровень унтер-офицерских экзаменов. Однако ни одна из этих реформ так и не была осуществлена. Второй класс в дивизионных школах продолжил готовить кандидатов к унтер-офицерским экзаменам, и от предполагаемого ужесточения требований на унтер-офицерских экзаменах пришлось отказаться.

Считалось, что проблема будет решена, когда было принято решение допускать до экзамена лишь тех, кто обладает определенным уровнем образования и может это подтвердить соответствующими документами. Генерал фон Лук предложил сделать стандартным уровень среднего образования, т. е. готовности к поступлению в университет, но и неполное среднее образование считалось вполне достаточным. В 1844 году было решено, что:

1) в дополнение к тому, что требовалось раньше, кандидаты, получившие неполное среднее образование, должны подтвердить общий уровень образования,

2) каждый кандидат может сдавать экзамен на звание унтер-офицера и офицера лишь дважды.

Эти два требования по-прежнему остаются в силе, но они никогда не применялись со всей строгостью. На экзаменах позволялось делать три или даже четыре попытки, и никто не обращал внимания на усилия генерального инспектора по военной подготовке и образованию добиться того, чтобы эти правила строго соблюдались.

Однако за объяснениями не стоит далеко ходить: армии в первую очередь требуются офицеры пригодные к воинской службе, и нельзя требовать более высоких образовательных стандартов, пока не будут удовлетворены самые насущные потребности.

И даже в этом случае есть пределы того, что можно требовать от военных, и возникает вопрос, как будет воевать армия, если вместо офицеров в ней будут служить «интеллектуалы».

Увеличение прусского офицерского корпуса в 1852 году и дальнейшее небывалое увеличение в 1855 году заставляет считать, что было бы ошибочным требовать от кандидатов более высокого образовательного уровня и тем самым осложнять им поступление в армию.

Есть мнение, что интеллектуальный уровень офицерства в последнее время уже не тот, что был раньше. Тем не менее до сих пор удавалось пополнять Генеральный штаб и преподавательский состав военных училищ гораздо более сильными кадрами, чем раньше. По правилам 1844 года те из кандидатов, кто обладал законченным средним образованием, получали такие преимущества, что более двухсот из них поступили в армию в качестве кандидатов на офицерскую должность в 1860 году. Есть ли у нас основания опасаться, что социальный статус офицерского корпуса понизится из-за того, что часть его членов недостаточно образованны? Если мы действительно считаем, что необходимо поднять требования к уровню образования молодых людей, поступающих на службу как волонтеры и не получающих жалованья, и что настоящее время, когда потребность в офицерах резко возросла, – самое подходящее для этого время, то имеет смысл перестать смотреть на правила сквозь пальцы и попытаться строго им следовать, поскольку если существуют места, где качество важнее количества, то это армия. Чего, однако, не следует делать, так это еще больше ужесточать стандарты 1844 года (которые и так почти недосягаемы для значительного числа кандидатов на офицерские должности, даже при том, что их почти никогда не применяли в полную силу), поднимая уровень требований к немецкому языку и требуя предъявления сертификата о неполном среднем образовании только для допуска к экзаменам на звание унтер-офицера. Это последнее требование вызывает наибольшее число возражений. Раньше военная экзаменационная комиссия сама решала, кого можно допустить до экзаменов, а кого нет, а теперь это зависит в первую очередь от директоров школ. Самые худшие представители офицерского корпуса – это, очевидно, совсем не те, кто хуже всех учился в гимназии. Учителя, преподающие там, зачастую исполнены вражды и презрения к лучшим классам общества и чересчур гордятся своей ученостью. Они жестоко подавляют подлинное чувство чести, они глубоко прониклись разрушительными тенденциями нашего времени, и большинство из них – закоренелые рационалисты. Меньше всего они стремятся воспитать в молодых людях силу духа.

(Поэтому законно было бы поинтересоваться, где будущие офицеры получат более качественную подготовку для своей профессии: в гимназии, или реальном училище, или в бывшей дивизионной школе, где образование находилось под контролем прусских офицеров?)

Данный автор готов поддержать это утверждение, приводя имена своих сверстников, окончивших гимназии и сделавших затем выдающуюся карьеру в армии. По всем имеющимся в его распоряжении сведениям, описанные выше негативные явления в последнее время только усугубились.

И тем не менее совсем не трудно привести требования вступительных экзаменов в соответствие с тем уровнем знаний, который необходим для перехода от неполного среднего образования к среднему, передав право принимать решение кому-нибудь из военных, например военной экзаменационной комиссии.

Наконец, если новые правила будут введены в действие слишком быстро, это может вызвать значительные затруднения. Многие из тех, кто образует элиту прусского офицерского корпуса (преимущественно сыновья поместных дворян), получили домашнее образование. Существует некое предвзятое отношение к такому преподаванию (в том, что касается объема усвоенных знаний, оно, возможно, уступает школьному обучению), но необходимо также иметь в виду, что из молодого человека, проведшего первые шестнадцать лет своей жизни в порядочной семье, получится лучший офицер, чем из того юноши, которого в десять лет отправили в пансион, чтобы он мог учиться в школе.

Если юноша поступает в гимназию в пятнадцать – шестнадцать лет, обычно его знания оцениваются где-то на уровне первого класса средней школы, но если он проведет в этом классе год и при этом будет дополнительно заниматься с репетитором, то вполне сможет сдать вступительные экзамены. Очевидно, что в отношении формального образования такой юноша отстает от сверстников, с десяти лет обучавшихся в гимназии (что нередко случалось с сыновьями тех офицеров, которых часто переводили из одного гарнизона в другой), но, тем не менее, из таких юношей со временем выходили лучшие офицеры, чем из остальных.

(Можно попросить различные полки предоставить соответствующие данные.)

Таким молодым людям практически невозможно было получить аттестат о среднем образовании. Для этого они должны были оставаться в гимназии до девятнадцати или двадцати лет, и, даже если не учитывать то, что они начинали военную подготовку с большим опозданием, и расходы, которые они несли на образование, они оказывались в невыгодном положении по сравнению с теми, кто начал посещать школу в более раннем возрасте.

Как справедливость, так и интересы армии требуют, чтобы был установлен определенный порядок, как это было ранее в подобных случаях, и чтобы новые правила не вступали в силу до тех пор, пока молодые люди, готовящиеся к военной карьере и полагающиеся на гарантии, предоставляемые существующими сегодня нормами, не достигнут своей цели. Имеет смысл отложить вступление этих правил в силу еще на три или четыре года[41], поскольку тогда можно рассчитывать, что, если юноша поступит в школу в двенадцать – тринадцать лет и будет усердно учиться до семнадцати – восемнадцати лет, то он сможет получить сертификат о среднем образовании.

(Прусский государственный архив)

Приложение 9

Докладная записка генерального инспектора главе военного кабинета по вопросу общего образования прусских офицеров

8 марта 1909, Берлин

Его Превосходительству барону фон Линкеру…Всем известно, что Его Величество император, будучи осведомлен о нехватке молодых офицеров, всякий раз с удовольствием пользовался своей прерогативой, когда получал прошения об этом от лица военных частей. Мне кажется, что это лишает менее способных учеников всякого стимула к получению аттестата о среднем образовании, что они могли бы сделать, если бы приложили достаточные усилия. А когда эти молодые люди предстают пред Высшей военной экзаменационной комиссией, они обычно демонстрируют довольно поверхностные знания. В последние четыре года 24 процента из них не смогли сдать унтер-офицерский экзамен, в то время как среди тех, кто обладает аттестатом о среднем образовании, не смогли сдать экзамены лишь 10 процентов. Их сочинения показали, что они не умеют быстро схватывать суть предмета и логически обосновывать свои суждения, а также продемонстрировали отсутствие у них навыков критического мышления. Подобные недостатки свидетельствуют о том, что они все еще далеки от уровня образования, необходимого для офицера.

Тем не менее в то время, когда во всех остальных областях предъявляются все большие требования к интеллектуальному развитию человека, нельзя допустить, чтобы значительная часть поступающих на службу офицеров была столь заметно ниже уровнем. Даже в тех профессиях, которые традиционно считаются занятиями среднего класса, сегодня требуется аттестат о среднем образовании. Несомненно, такое положение дел наносит ущерб действующему офицерскому корпусу, даже в глазах иностранцев. Во французской прессе 1907 года я читал множество статей, высказывающих эту точку зрения. Например, генерал Бонналь в Neue Revue пишет об «очень низком уровне общего образования» наших лейтенантов, и ему вторит генерал, который в Revue Militaire говорит, что уровень образованности наших кандидатов в офицеры «обычно очень низок».

В настоящий момент, похоже, нет никакой надежды на то, что в Пруссии наличие сертификата о среднем образовании станет обязательным требованием для всех кандидатов в офицеры, как это уже происходит в Баварии. Поэтому я считаю своим долгом как генерального инспектора общего образования и военной подготовки прусских офицеров привлечь внимание Вашего Превосходительства к описанным здесь существенным недостаткам в подготовительном образовании нашего офицерского пополнения.

Приложение 10

Ответ главы военного кабинета на докладную записку генерального инспектора по вопросу общего образования прусских офицеров

Берлин, 24 марта 1909 года

…В любом случае ясно, что на большинстве общественных должностей служат первоклассные чиновники, которые начинают свою карьеру как кандидаты в армию без какого-либо специального обучения, но кто высоко ценится своими начальниками на основании их достижений? В настоящее время профессия офицера больше, чем всякая другая, требует практических талантов. Сколько существует людей, чьи сильные стороны – практика, а не теория, но которые по сути своей – солдаты! Конечно, желательно, чтобы наше офицерское пополнение было бы как можно образованнее; однако таковы условия, что мы должны принимать факт, что нельзя требовать более высокой квалификации до тех пор, пока значительное число лейтенантских должностей остается незаполненным. Впрочем, я не рассматриваю это как большое бедствие, пока нас поддерживает сила духа. И я не придаю слишком много значения мнению французских генералов, процитированному в газете в качестве ответа. Кое-кто может сомневаться, насколько эти критики знакомы с условиями в нашей армии, чтобы они могли составить точную оценку уровню образования наших офицеров.

Фридрих фон Линкер

(Государственный архив, военный кабинет)

Приложение 11

Петиция королю от унтер-офицеров 2-го баварского артиллерийского полка с просьбой о продвижении в чин офицера

Вюрцбург, 21 сентября 1848 года

…Армейский указ от 31 марта сего года, появившийся по случаю восшествия Вашего Величества, вызвал всеобщее ликование со стороны младших офицеров, ибо в нем заявлено, что насчет продвижения будут судить исключительно по настоящим заслугам, талантам и опытности. Следовательно, он дает многим опытным, не назначенным на службу офицерам основание надеяться, что их постоянное рвение и усилия могут заслужить благосклонность Его Величества и обеспечить им продвижение в ранг офицера.

Эта всеобщая радость возросла еще больше после появления королевского рескрипта (посредством военного министра) за номером 8508 от 12 мая сего года «относительно некоторых улучшений для не назначенных на службу офицеров и других чинов», ибо он делает уступки разного рода, и не только финансовые.

Между тем эта радость была в значительной степени уменьшена из-за появления армейского указа от 12 августа сего года, который ясно дает понять, что вакансии среди офицеров армии, и в частности во 2-м артиллерийском полку Вашего Величества, не будут заполнены опытными некомиссованными офицерами или другими людьми, которых хорошо аттестуют или кто обладает опытом и рвением, проявленным в общественных образовательных учреждениях королевства, но отчасти заполняются гражданскими лицами настолько молодыми, что от них не требовалось даже пройти испытание знаний.

Мы, нижеподписавшиеся, наиболее униженные и покорные подданные, отнюдь не желаем, чтобы была услышана жалоба против решения Вашего Величества, но все же полагаем себя обязанными изложить перед Вашим Величеством следующую просьбу.

Хорошо известно, какими обширными знаниями должен обладать офицер-артиллерист, и не просто теоретическими, но и практическими навыками; и более того, принято, что не имеющий патента на офицерский чин офицер артиллерии, который должен исполнять различные обязанности, вряд ли может стать опытным стрелком в первые шесть лет службы. Поэтому много времени потребуется перед тем, как недавно получившие звание офицеры, о технических способностях которых известно некоторым из смиренных, послушных жалобщиков Вашего Величества, смогут завершить свое обучение стрельбе.

Для младшего офицера, который отдал несколько лет преданной службы в артиллерии Вашего Величества и таким образом завоевал не только уважение своих подчиненных и сослуживцев, но также и оценку своих начальников и кто пусть даже и не хорошо обученный в теории, но имеет обширную практику в искусстве войны, весьма обидно в такое серьезное и критическое время быть поставленным под командование молодого офицера, только что назначенного прямо с гражданской жизни, который еще не познакомился с армией и кто, следовательно, не знает ни как подчиняться, ни, еще меньше, как командовать.

Тот факт, что 2-й артиллерийский полк Вашего Величества включает таких не имеющих патент на офицерский чин офицеров и было сочтено, что они пригодны для продвижения по службе на более высшие чины, несомненно, вытекает из личных рапортов, которые полковое командование передало Вашему Величеству. В них говорится о том, что среди унтер-офицеров можно обнаружить хорошо работающих офицеров, о чем свидетельствует тот факт, что в армии Вашего Величества служат штатные офицеры и прочие командиры высокого ранга, которые прошли путь от ношения пики и которые теперь высоко ценятся за свои способности.

По этим причинам самые униженные, покорные Вашему Величеству податели петиции, нижеподписавшиеся, полагают, что они вправе передать следующую покорнейшую петицию:

«…Ваше Величество будьте столь милостивы, чтобы приказать, чтобы вакансии среди офицеров армии были бы отныне заполнены индивидуумами, чье моральное и техническое образование вполне доказано и чей опыт общепризнан. И тогда каждый искусный унтер-офицер получит перспективу продвижения, а менее способные, но не менее преданные солдаты не будут поставлены под командование неопытных людей…»

Мюллер, Шулер

(Военный архив, Мюнхен; Архив военного министерства)

Приложение 12

Протокол заседания комиссии, которая рассматривала петицию от ряда женатых унтер-офицеров 7-го Баварского пехотного полка, которые ходатайствовали о продвижении в чин офицера или о других уступках

Мюнхен, 4 июля 1849

Присутствовали: генерал-лейтенант Фрейхер фон Хейдек, председатель

(Далее следуют имена других членов комиссии)

Комиссия собралась сегодня в 9 утра в комнате № 28 в военном министерстве.

Согласно патенту Его Величества была учреждена комиссия для того, чтобы цели, изложенные в петиции, были доведены до сведения всех ее членов, которые таким образом поняли суть вопроса, переданного его превосходительством военным министром для ответа, а именно:

1) что от каждого человека, рекомендованного на должность офицера, не важно, в пехоте, кавалерии, артиллерии или в инженерных войсках, потребуется моральная, физическая, техническая и практическая квалификация;

2) будет ли рекомендован женатый унтер-офицер на должность офицера, и если так, то на каких условиях;

3) каким образом будут обеспечены унтер-офицеры, получающие должность офицера, снаряжением и обмундированием, и будут ли на это ему выделены средства полностью или частично и из какого источника;

4) сколько вакансий ежегодно открываются среди рядовых и офицеров, которые должны быть заполнены унтер-офицерами уже со знаками различия, и сколько юношей-кадетов заканчивают Пажеский корпус.

Затем председатель, генерал-лейтенант Фрейхер фон Хейдек открыл заседание следующим обращением:

Для того чтобы ответить на эти вопросы, придется задуматься о внутренней крепости армии, равно как и о будущем положении офицерского корпуса по отношению к другим образованным классам общества. Следовательно, долг требует, чтобы все получали серьезное образование, свободное от предвзятых представлений или пристрастных взглядов. Наш ответ определит, должно ли будет назначение рядовых или унтер-офицеров прежде всего осуществляться в свете их технического и общего образования в сочетании с моральным и физическим здоровьем, и если так, то насколько далеко должны эти факторы перевешивать простое практическое знание службы; другими словами, должны ли и до какой степени практические знания службы быть достаточными сами по себе, чтобы оправдать признание людей несовершенного технического и социального образования вступившими в сословие, выдающееся положение которого в обществе привлекает внимание и часто вызывает завистливую критику со стороны других классов и которое по этой причине должно быть осторожным вдвойне, чтобы его притязания на положение в обществе были бы оправданы одними его моральными, этическими и интеллектуальными достоинствами, поскольку все прочие основания, и даже превосходство в рождении, стали ненадежными.

Именно соображения такого рода легли в основу нового плана для военных школ и дивизионных училищ, который был представлен Его Величеству и основные положения которого уже были введены в действие посредством приказов. Безотносительно к классам или религии, но исключительно в свете доказанной морали и технических достоинств, эти школы теперь предлагают поступление в офицерский корпус студентам военных школ, равно как и молодым людям, служащим в армии. Более того, они также открывают дорогу в офицерский корпус унтер-офицерам, которые имеют военные заслуги, отличившись перед лицом врага, даже если им недостает технического и общего образования.

Несмотря на недостаток общего и технического образования, такой тип офицера будет, как правило, в чести у своего сословия. Он также получит соответствующее уважение и оценку от бывших товарищей, которые считают себя равным ему в отношении прочих аспектов службы, при условии, что не так уж многие из них стали офицерами среди людей малообразованных, и никто из них не образует большинство.

Между тем если при равных моральных и физических качествах унтер-офицер лишь дольше служил в гарнизоне или на поле, набравшись в результате практического опыта, который он может выставить против запаса технического и общего образования, которое молодой человек приобретает в военной школе, гимназии или в университете, то первые характеристики не должны, как правило, решать вопрос в пользу унтер-офицеров. Хорошо образованный юноша может быстро и легко приобрести практический опыт, в то время как от унтер-офицера вряд ли можно ожидать, что он сумеет заполнить пробелы в своем техническом и общем образовании.

В последние двенадцать месяцев в свете недавних проблем 250 унтер-офицеров были сделаны лейтенантами, а 126 получили назначение прапорщиков, итого произошло 376 продвижений.

С этого времени унтер-офицеры хотели, чтобы им давали не более высокую квалификацию, но более высокие чины. Тем не менее такая ситуация далека от того, чтобы приносить удовлетворение, и эти продвижения увеличили недовольство и претензии. Причина этого, вероятно, в том факте, что при большинстве этих выдвижений учитывались не более высокая квалификация во всех отношениях, но больший практический опыт. Если такой человек оценивает себя равным своим более удачливым товарищам, то недостаточно быстрое его продвижение выглядит как потеря чина и, таким образом, дает основание для жалоб.

Даже краткий опыт этого нововведения явственно показал, какого рода люди достигают чести назначений и насколько глубоко они проявляют себя достойными такой чести. Мне напомнили, – сказал оратор, – о том, как фельдмаршал князь Вреде часто говорил, что он сожалеет о большинстве случаев, когда он был ответствен за продвинутых по службе унтер-офицеров, ибо лишь немногие из них дошли до ожидаемого уровня, хотя они в основном были людьми отличившимися в сражениях.

Если это был вопрос продвижения в армии или если в существовавшей армии недоставало офицеров с практическим опытом, то тогда справедливо сделать практический опыт решающим фактором при назначении офицером. Однако это не тот случай; и поэтому вновь вступившие в армию образованные молодые люди имеют время, чтобы обрести необходимый практический опыт, не сокращая свою пользу для армии, и быстро сделаются эффективными военными благодаря своему рвению и приложению своих сил. По сравнению с недостатком других, более высоких знаний для вступления в офицерский корпус это соображение кажется незначительным. В предлагаемых дивизионных школах унтер-офицеры, которые претендуют на продвижение по службе, уже имеют возможность соединить свой практический опыт с техническими знаниями, которые им требуются больше всего. Следовательно, те, у кого имеются истинные амбиции не просто заполучить чин офицера, но стать достойным офицером, теперь имеют для этого самые наилучшие условия.

Тем не менее справедливо будет порекомендовать в будущем предпринять меры в защиту давно служащих опытных унтер-офицеров, уровень образования которых не соответствует более высоким требованиям, предъявляемым статусом офицера.

Самые низкие должности в общественной службе – те, что требуют лишь знания арифметики и письма, пунктуальности, честности и строгого внимания к исполнению своих обязанностей, – должны быть сохранены, как это сделано в Пруссии, чтобы на них работали унтер-офицеры, а жалованье, выплачиваемое им, должно быть адекватным, чтобы они могли содержать свои семьи.

Таким образом, офицеры, не имеющие патент на должность, надолго задержатся в армии, а их заработки, равно как и хорошая служба, которую такие зарекомендовавшие себя люди могут нести в своей новой должности, будут соответствовать определенному ряду социальных и интеллектуальных кругов, в которых они и их жены (если они женаты) будут чувствовать себя счастливее, чем в незнакомом высшем обществе, где они никогда не смогут играть заметную роль, но лишь занимать какое-то скромное, неловкое место.

Выдвинув все эти соображения, основанные на позитивном опыте, оратор продолжил обсуждать ответы, данные на вопросы со стороны его превосходительства военного министра:

Вопрос № 1. Главной заботой офицера должна быть честь его статуса. Следовательно, он должен быть морально безупречен, физически крепок и здоров; он должен укреплять свое тело и заниматься гимнастикой и во всех физических упражнениях должен обучать своих подчиненных и являться для них примером.

Он должен основательно знать свою профессию. Он должен быть знаком с духом и буквой всех правил, иначе он будет не способен донести их до своих солдат и обеспечить такое положение дел, чтобы они выполняли свои обязанности разумно и эффективно при любых условиях.

Только превосходная степень общего и технического образования может сделать его пригодным к столь высокому стандарту профессиональной эффективности.

От офицера можно, как правило, ожидать, что он будет обладать общим техническим образованием и разбираться в математике, истории, географии и знать один из главных иностранных языков. Он также должен хотя бы немного разбираться в искусстве, потому что, если он не знает ничего в этой области, ему будет скучно в образованных кругах, в которых ничто, кроме знаний, не позволит ему чувствовать себя как дома. Такие знания также будут удерживать его от низменного высокомерия, к которому обычно необразованных людей приводит скука, и они заканчивают жизнь часто в моральном и финансовом крахе.

Личное оружие и его особое использование требует хорошего обучения и знания математики и технологии. Артиллерийский офицер и инженер должны совершенствовать также свои дополнительные знания. Кавалерийский офицер должен быть искусным в высшей школе выездки и основательно знать лошадей, а также быть знаком с ветеринарией.

Дальнейшие детали, несомненно, здесь излишни. Квалификация, которая требуется от офицеров нескольких ответвлений армии, изложены в описании для дивизионных школ и военных училищ.

Вопрос № 2. По мнению председателя, назначения на должность офицеров, несомненно, должны быть в принципе достижимы для женатых унтер-офицеров, однако такие люди должны быть рекомендованы, если у них нет вышеупомянутой квалификации, то есть женитьба сама по себе не дает оснований оказывать предпочтение офицерам, которые добиваются разрешения на женитьбу после того, как получили назначение.

Вопрос № 3. В свете происходящего этот вопрос не возникает.

Вопрос № 4. Здесь ответ определяется предложением, выдвинутым комиссией по военным училищам и дивизионным школам, а именно: все вакансии для офицеров должны быть, как правило, заполнены выпускниками военных училищ и теми унтер-офицерами, которые обладают точно такими же характеристиками и квалификацией и которые получили профессиональное и техническое образование в дивизионных школах. В отношении унтер-офицеров, которые, возможно, не посещали дивизионные школы и не приобрели даже скромной суммы технического образования, получаемого там, комиссия считает, что единственным основанием для их продвижения по службе может служить героическое поведение перед лицом врага.

Обсудив, таким образом, ответы, которые, по его мнению, должны быть предоставлены на четыре вопроса, заданные его превосходительством военным министром, председатель – генерал-лейтенант Фрейхер фон Хейдек – спросил членов комиссии, до какой степени они с ним согласны.

1-й вопрос: какие моральные, физические, технические и практические свойства требуются от каждого человека, рекомендованного для назначения на должность офицера, не важно, в инфантерии, кавалерии, артиллерии или в инженерных войсках?

Члены комиссии, присутствовавшие на обсуждении, перед тем как передать его высоким инстанциям, спорили относительно квалификации, которую, по мнению комиссии, необходимо требовать от каждого человека, рекомендованного на должность офицера.

Другие члены, которые не принимали участия в дискуссии, тем не менее в целом согласились с квалификациями, определенными председателем.

Главный аудитор, в частности, полагал, что это следует оставить для личного департамента, который решит, какие военные и технические склонности должны требоваться от офицеров – тем более что вопросник был основан на вышеупомянутом проекте для будущей организации военных училищ и дивизионных школ. В целом он полагал, говоря со своей точки зрения, что в дополнение к соответствующим физическим и моральным свойствам требуется подходящий уровень образования и ума и, по крайней мере, общие знания школьных предметов. В том случае, если претенденты имеют равные свойства, фактическая профессиональная пригодность и служба в полку могут решить этот вопрос. Естественно, очень важно, чтобы офицер был склонен выказывать отвагу в бою и свято сохранять свою честь, в дополнение к прочим положительным моральным свойствам.

Майор Пассавант заметил, что унтер-офицеры, служащие в подразделениях, выказали практическую склонность и заметно получили столько технического образования, сколько предписано для военных школ, и им следует обеспечивать предпочтительное продвижение по службе по сравнению с учениками из военных институтов, поскольку последние уже получили преимущественное образование, обучаясь частично или целиком на общественный счет.

Капитан Малезе подчеркнул, что принципы, на которых предлагается учредить новые военные училища, должны быть такими, чтобы эти училища не являлись институтами для заботы о мальчиках и юношах слабых способностей. Они должны обеспечивать для армии определенную пропорцию офицеров, достаточно разумных, сведущих в общем образовании и обладающих техническими военными знаниями.

Затем был зачитан 2-й вопрос: будут ли и если да, то при каких условиях неженатые унтер-офицеры также рекомендоваться к повышению по службе?

Все члены комиссии согласились с тем, что назначение офицеров, вне сомнения, должно быть достижимо в принципе для неженатых унтер-офицеров, но такие люди должны быть рекомендованы, только если они не обладают свойствами, перечисленными в ответе на 1-й вопрос.

Аудитор генерал фон Поличка, в частности, сослался на мнение, которое он выражал ранее относительно ограничения офицерских браков в интересах службы и экономии.

Майор Фрис заметил, что все еще действует королевский указ, который предписывает: «Унтер-офицер, который женится, должен быть лишен возможности продвинуться по службе в ранг офицера». Он сослался на соответствующий указ, датированный 15 апреля 1802 года, в котором содержится вышеприведенное правило, а также на указ от 31 мая 1802 года, который предписывал: «Унтер-офицеры, которые женятся, должны оставить свой жезл; после этого они будут служить только как рядовые солдаты; исключения могут быть сделаны только для тех, кого признают искусными и талантливыми унтер-офицерами, но даже при этом они будут платить налоги и лишатся своих прав на пенсию».

Затем был зачитан 3-й вопрос: будут ли и если да, то каким образом унтер-офицеры, получающие назначение на офицерские должности, обеспечивать себе обмундирование – полностью или частично оплаченное и из каких фондов?

Фон Поличка заявил, что такого фонда не существует: статус фонда помощи офицерам не позволит делать такие гранты. На это другие члены комиссии указали, что если такие гранты делать, то это приведет к злоупотреблениям офицерскими взносами в этот фонд, поскольку «имелось в виду, что средства будут выдаваться незаслуженно».

4-й вопрос, заданный его превосходительством военным министром: сколько вакансий возникает ежегодно среди прапорщиков и офицеров, которые должны быть заполнены унтер-офицерами, уже служащими в армии, и сколько кадетов выпускает пажеский корпус?

Члены комиссии согласились с мнением, высказанным председателем, а именно: что все вакансии должны быть, как правило, заполнены выпускниками военных училищ и теми унтер-офицерами, которые обладают в точности теми же свойствами, как те, что получили профессиональное и техническое образование в дивизионных школах.

Аудитор генерал фон Поличка остался при своем прежнем мнении: если все требования удовлетворены и кандидаты обладают одинаковой квалификацией, то предпочтение должно быть отдано тем, кто уже служит в армии; он также полагал, что перевод из одной ветви армии в другую должен быть осуществлен легче, например, в случаях, когда офицеру недостает частных средств для кавалерии, но он хорошо проявил себя в пехоте.

Капитан Малезе нашел, что не может согласиться с предложением отдавать предпочтение тем, кто уже служит в армии. Он настаивал на том, чтобы соблюсти соотношение между количеством унтер-офицеров, которые должны получать продвижение по службе каждый год, и числом выпускников военных училищ, которые должны получить назначение на офицерские должности в течение того же периода. Тем более что эта потребность в офицерах непредсказуема из-за ряда причин, которые могут привести к тому, что офицеры станут увольняться со службы. Например, за предыдущие 20 лет соотношение между числом унтер-офицеров, продвигаемых каждый год в чин прапорщика и лейтенанта, и выпускниками кадетского и пажеского корпусов, которые были назначены на офицерскую должность, колебалось примерно между 3:2 и 17:1.

Далее, чтобы определить соотношение такого рода, нужно установить «постоянную» пропорцию между числом квалифицированных выпускников дивизионных и военных школ, которые будут, несомненно, субъектами ежегодных изменений.

Комиссия:

(Подписано) фон Хейдек, генерал, председатель

Поличка, генерал, главный аудитор

Фрис, майор

Шписс, майор

Пассавант, майор

Малезе, капитан и секретарь

(Военный архив, Мюнхен, военное министерство)

Приложение 13

Генерал Карл Х.Л. фон Борштель королю Фридриху-Вильгельму III о чести и дуэльных поединках с двумя дополнениями

Кенигсберг, 18 января 1821

Решение против лейтенантов[42], которое Ваше Величество передали мне с указами, датированными 11 декабря 1820 года, для их исполнения, содержит пожелание в отношении последнего поименованного, а именно: что, вопреки расследованию трибунала, он должен остаться на службе даже несмотря на то, что он подвергся неспровоцированному физическому нападению. Согласно этому решению Вашего Величества я понимаю так, что Ваше Величество желает иным способом исследовать дело офицера, который, не нанося оскорбления, понес явный физический ущерб и должен остаться на военной службе, вопреки принципам, управляющим статусом офицера, в соответствии с которыми он должен был бы защитить свою честь обычным путем.

Для меня приказы Вашего Величества священны. Суть Вашего решения нова. Вероятно, это одно из самых прогрессивных решений, которое когда-либо было издано Вашим Величеством или Вашими прославленными предками. Поэтому, когда среди офицеров этого гарнизона произошло возмущение, я пытался подавить его с чувством убеждения, равно как и долга.

Насчет законов чести мнения, озвученные в армии, вполне единодушны, и все же они опираются только на индивидуальные взгляды и на традиции, которые в большей или меньшей степени можно отыскать в истории.

Такой взгляд на честь человека – это идеал, который был пересажен в золотой век рыцарства из Франции в Германию и распространился по всей цивилизованной Европе. Огромное большинство офицеров, включая многих высокочтимых офицеров высшего ранга, принимают как должное поддержание принципа дуэльных поединков, хотя их терпят лишь как неизбежное зло.

Впрочем, таковы не только мои взгляды на это. Представления о собственной чести человека и о чести равных ему могут часто быть запутанными, даже смешанными и слишком широко различаются, чтобы их подытожить со всей ясностью, и все же их не должно разрешать, по крайней мере, в применении к такому дисциплинированному и воспитанному сословию, как офицерский корпус, чтобы заглушить голос совести, голос памяти и разума. Нельзя позволять им и продлевать традицию дуэльных поединков (пришедшую из жестокого и почти беззаконного века) и переносить ее в цивилизованные времена, признающие законы, в которые мы живем.

Больше, чем любой из Ваших прославленных предков, Ваше Величество публично объявили участие в дуэлях злом ненужным и беззаконным, и все же личное мнение, которое Ваше Величество, таким образом, сделали известным, еще не преуспело в том, чтобы преодолеть более старую, глубоко укоренившуюся власть обычаев или традиций.

Если Ваше Величество позволите мне, я замечу, что в то время, как содержание этого важного решения бросило вызов всеобщему соглашению о том, что дуэльные поединки следует сохранить как средство борьбы добродетели против порока, сейчас стало настоятельной необходимостью принять четкие и хорошо продуманные меры совершенно иного рода в таком в высшей степени важном вопросе.

С ранней юности я жил в близких и прекрасных отношениях с моими сослуживцами – собратьями офицерами и пристально наблюдал за их жизнью и поведением. Я пришел к убеждению, что почтенное общество офицеров требует не только тех уз, которые связывают его во времена войн и в священной заботе о короле и отечестве. Оно также нуждается, особенно в мирное время, в неких более тесных связях, в некоторой форме коллективного сознания, которое поможет ее членам жить в гармонии с товарищами, с социально равными им, в условиях досуга, больших искушений и соблазнов, меньшего дохода и разнообразных интересов. Единственный верный путь, который может отвечать этим задачам, лежит в культивировании тонкого чувства собственной чести человека и чести его товарищей, и в том, чтобы сохранять эту честь незапятнанной. В мирные времена это будет более эффективным, чем самые лучшие правила дисциплины как средства поддержания офицерского корпуса (безденежного, почти бедного, каким он является) в состоянии единства и добродетели и в поддержании репутации, которой он пользуется среди классов населения как грамотных, так и невежественных.

Институт дуэли морально оправдан в его основном принципе, хотя в нравственном отношении на практике он плох; и никто не отрицает, что он был поразительно эффективным (хотя и жестоким, несправедливым, неразумным, незаконным в установлении морали и достойного поведения и отдельных офицеров, и офицерского корпуса в целом. Несмотря на то что участие в дуэльных поединках датируется со времен темной анархии Средних веков, логика требует сохранения этого грубого и кровопролитного сорта справедливости правосудия даже в наш более вежливый век с его мудрым, защитительным законодательством, потому что идеал, которому он служит, – хороший, и ни один лучший инструмент еще не был изобретен.

Опыт, идущий через все века, показал, что неотъемлемая сила идеи и по-настоящему страшный дух времени не может быть подавлен и его нельзя запугать даже серьезнейшими запретами.

Чего не хватало в некоторых институтах устойчиво морального характера, что могло бы уничтожить дуэли, и что могло бы предупредить их и наказать силой закона?

Офицер должен обнаружить, что старый способ мщения для него теперь закрыт, а его собственная честь и честь его класса ревностно охраняемы: единственный случай нарушения мог бы вызвать порицание, а повторяющиеся нарушения или тяжкое оскорбление могло бы повлечь за собой лишение права дальше быть членом офицерского корпуса.

Такие неизбежные результаты могли бы удовлетворительнее защитить собственную честь человека и честь его класса, чем мысль о неверном и часто несправедливом исходе дуэли.

Для меня, как друга моих собратьев-офицеров, это вопрос тяжелый и важный, и с давних пор у меня было честное желание, чтобы мне позволили передать его для последующего решения Вашим Величеством. Сегодня желание сделалось моим долгом.

Теперь я передаю эти строки милостивому вниманию Вашего Величества, и с ними я с уважением присовокупляю два приложения. В них содержатся мои взгляды на дуэльные поединки и на состояние гражданских и военных законов, которые отчасти вдохновляют дуэли и отчасти угрожают им суровыми наказаниями и которые совершенно расходятся с современной конституцией армии. Я также предлагаю свое мнение насчет других армейских институтов, менее развитых, но, тем не менее, эффективных, которые существуют в ряде полков, и покорнейше прошу, чтобы Ваше Величество было столь милостиво, чтобы ввести законодательные меры, которые настоятельно требуются для армии и для каждого человека чести.

Фон Борштелъ

Приложения

А. О желательности запрещения дуэльных поединков со стороны цивилизованного мира и в частности офицерского корпуса в Пруссии.

Король, с далеко идущей прозорливостью и мудростью, снабдил свой народ военной конституцией, которая обеспечивает армию хорошо испытанными институтами, такими как современные дисциплинарные правила. Последнее дает подчиненным уверенность в том, что с разными чинами будет соответствующее обращение. При этом будет гарантировано продвижение по службе и поддержание высокого морального уровня в отношениях между чинами.

Следовательно, дуэльные поединки до сих пор продолжаются потому, что они вызывают уважение как средство публичной защиты чести. Однако теперь, когда вступила в силу военная конституция, можно ли защищать дуэли, как полезные или необходимые меры на дальнейшие времена, если некоторые институты власти будут обеспечивать оскорбленной стороне соответствующую моральную сатисфакцию и дадут офицерскому сословию гарантию того, что будут поддерживаться правильные стандарты?

При ближайшем изучении сами дуэльные поединки, как средство возмездия за поруганную честь, похоже, происходят исключительно от идеи о классовой чести; в то же время с истинной классовой честью, равно как и с духом общественного закона, она, похоже, совершенно несовместима.

Принципы чести, как до настоящего времени было установлено обычаями, требуют того, чтобы офицер, как любой другой человек чести, равный другим по рождению и рангу, прибегал бы к дуэли, чтобы отомстить любое знаковое или словесное оскорбление, которому он придает значение. Если такая незначительная провокация на дуэль не приводит к примирению посредством словесного компромисса или извинения от обидчика, тогда идея классовой чести требует того, чтобы была пролита кровь, либо во искупление, либо в наказание, в соответствии с прихотью противоборствующих сторон. Если оскорбление, в целом признаваемое как тяжкое, предлагается жестом, словом или поступком, то оно, безусловно, требует решения кровопролитием на дуэли, даже вплоть до случайности или, в крайних случаях, до намеренного убийства.

Таким образом, закон чести удовлетворяется в соответствии с прихотью отдельного человека или общественного мнения.

Даже если обе стороны выходят живыми после поединка, можно спорить, свершилось ли правосудие. Между тем мир не обеспечен, ибо дуэлянты, как правило, извлекают еще больше злой воли от дуэли и ее последствий. И затем они вновь прибегают к столкновению, как только и сколь часто они того пожелают, и вторая дуэль может быть более кровопролитной, чем первая, если такое возможно.

Против этого военный закон содержит лишь двусмысленное запрещение, и, следовательно, он неэффективен. Однако гражданский закон четко запрещает все частные виды мщения за какое-либо символическое, словесное или физическое оскорбление. Публичный закон против поединков на дуэлях строг и предписывает соответствующие наказания.

Б. Какие положения закона применяются к дуэльным поединкам между людьми военного статуса и как они до сих пор применялись высшими властями в государстве?

(Далее следует изложение текущих регуляций по службе и кабинетных приказов; затем перечисление законов, направленных против дуэлей, изданных Фридрихом I, Фридрихом-Вильгельмом I, Фридрихом II, Фридрихом-Вильгельмом II и, наконец, Фридрихом-Вильгельмом III.)

Правление нашего нынешнего короля отличается острым здравомыслием, существенными реформами в структуре армии и в ее дисциплинарных регуляциях и в целом новым, современным взглядом, широко распространенным в цивилизованном мире.

«Регуляции о наказании офицеров» вдохнули новый дух в традиции прусской армии. Тем не менее они избегают даже осторожного упоминания о дуэлях, и делается это, вероятно, по причине конфликта, зреющего между новой конституцией армии, взглядами и мнениями современного мира и более старого духа офицеров, как класса, глубоко укоренившегося в представлениях, как таковых, основанных на законе и законом же защищаемых.

Впрочем, тот факт, что царствующий монарх не считает положения общего общественного правосудия применимыми к офицерам, заметен не только в общей снисходительности, которую он предписывает (с редкими исключениями) в отношении наказаний, но и в указании, которое он дал несколько месяцев назад о том, что новое законодательство для армии должно ожидаться сразу после того, как пересмотр нынешнего военного закона будет полностью завершен.

В гражданском мире теперь времена изменились. Капризы уступили место закону, грубость и неприличное поведение – образованию и чувствам более тонким и нравственным.

При таких обстоятельствах должно стать настоятельной необходимостью, чтобы закон о дуэльных поединках был пересмотрен на новых и более значительных основаниях, с особенным отношением к военным, среди которых настоящее зло дуэлей особенно заметно.

Правда, не следует отрицать, что дуэльные поединки фактически поощряются нынешней нечеткостью закона и широко распространенным убеждением, что высшие власти в государстве потворствуют участию в дуэлях, когда они проводятся среди офицеров, и их даже поощряют.

Следовательно, закон должен предписывать такие штрафы за каждый случай, чтобы те ударяли по каждому обидчику со всей силой. Священный характер государственной юрисдикции должен быть соблюден во всем его достоинстве посредством новой декларации, чтобы меч правосудия защищал жизнь, свободу и честь каждого и любого жителя.

Если же более пристально рассмотреть особенности ситуации в офицерском корпусе и в связи с нынешней военной конституцией, то, похоже, можно сделать следующие выводы. Офицер действующей армии, каким бы ни было его образование, должен в тесных рамках своего подразделения вдохновляться благородным духом товарищества. В целом он должен быть воодушевлен также исключительно живым чувством чести, которое должно обеспечить его поддержку подавления всех насилий путем соответствующих военных институтов.

В свете нынешней армейской конституции в этой связи кажется, что следующие меры весьма желательны и должны быть введены в действие как можно быстрее:

1. Специальный пересмотр законов о дуэльных поединках;

2. Исправление регуляций по конституции и сохранение военных трибуналов;

3. Согласно законодательству создается:

а) Комиссия чести в каждом полку офицерского корпуса, какие уже существуют во многих полках, с целью укрепить и внедрить мораль, разрешать споры, усмирять неподобающее поведение посредством предупреждений и передачей серьезных нарушений на рассмотрение высших властей;

б) Комиссия чести для каждого подразделения, в котором может быть выявлено неподобающее поведение со стороны капитанов и кадровых офицеров в свете изданных предупреждений. Соответствующее отношение со стороны комиссии чести к офицерскому корпусу должно быть обеспечено, если было установлено, что офицер, который получил два или три предупреждения, должен рассматриваться как неисправимый и будет передан трибуналу чести для решения, сможет ли он далее пользоваться статусом офицера;

в) Трибунал чести для каждого подразделения, уполномоченный решить вопрос, который не могла разрешить комиссия чести и который был передан высшим властям.

Существует еще другая причина для создания этой ветви юридической власти для решения вопросов, касающихся офицерской морали и чести и для придания им более определенной законной формы. Тип трибунала чести, установленный «Порядком наказания офицеров» (датированный 3 августа 1808 года), не получил должного уважения, требуемого дисциплинарной властью, поскольку его решения должны были быть приняты большинством в три четверти голосов данного офицерского корпуса, и, таким образом, это не способствует конфиденциальности. С другой стороны, более полезные результаты были достигнуты трибуналами чести, состоявшими из одного капитана и двух лейтенантов, которые были учреждены для полков ландвера.

Из мнения, выраженного выше, следует, что последний тип трибунала должен быть моделью для судов чести, в то время как они должны быть сохранены для дивизионных трибуналов чести, которые расследуют и решают вопрос о том, будет ли офицеру позволено сохранить его статус. Если исключение офицера будет найдено необходимым, то такой вердикт должен рассматриваться самим Его Величеством королем.

Институты такого рода будут тщательно рассматривать вопросы морали, не допустят нападок на честь, и если все же такое оскорбление произойдет, то они накажут обидчиков, принеся потерпевшей стороне больше удовлетворения, чем исход дуэли, который сам по себе может быть часто несправедливым. Дуэльные поединки совершенно неуместны в настоящее время, и, по сравнению с прежними обычаями и стандартами, они ухудшились, а по сравнению с рыцарством превратились в карикатуру того, чем должно было быть отмщение за поруганную честь.

Пересмотр и распространение нынешних законов о дуэлях и создание проекта нового закона, касающегося вопросов чести, должно быть доверено смешанной комиссии, соответствующим образом составленной из солдат и юристов под председательством генерала, который пользуется широким доверием в этой связи.

Пусть правление нашего достопочтенного короля запомнится решением о запрещении гидры дуэльных поединков во всех его владениях! Такое решение осветит путь другим государствам Европы и цивилизованного мира своим благородным проявлением современного просвещения!

Пусть прусский закон, как закон Виргинии, заклеймит дуэль как по-настоящему недостойное занятие, «которое показывает, что насильник – человек недостойный, и осудит его на то, чтобы он утратил свои гражданские права!»

И наконец, такого решения вопроса требует общая тревога и неодобрение, с которым вся цивилизованная Европа рассматривает этот обычай, узурпирующий самое драгоценное право человечества на безопасность и наносящий столь тяжкий вред силе правосудия.

(Тайный государственный архив Пруссии. Военный архив, общий отдел)

Приложение 14

Кабинетный указ короля Фридриха-Вильгельма III по вопросам чести и дуэлей

Берлин, 13 июня 1828

Я наблюдаю с растущим неудовольствием, что дуэльные поединки в армии имеют тенденцию к росту, а не сокращению. В последние годы этот обычай потребовал бесчисленных жертв, иногда по причине ничтожных пустяков. Таким образом, армия лишается многообещающих офицеров, и в то же время боль и горе приходят в их семьи. Жизнь офицера посвящена защите его суверена и страны, и каждый человек, который рискует своей жизнью ради пустяковой ссоры, доказывает, что он не ведает о высшей цели, которой служит, и выказывает себя неспособным сохранять правильный стандарт поведения, основанный на морали и истинном чувстве чести.

Я требую от офицерского корпуса, чтобы посредством взаимного наблюдения за поведением друг друга офицеры могли бы предотвращать неправильное поведение, улаживать ссоры приемлемыми мерами, такими как примирение сторон, и при необходимости использовать для этого власть, данную мною им согласно моему указу от 15 февраля 1821 года, обязывающую суды чести приводить виновную сторону на собрание. Офицерский корпус, который положит конец дуэлям, путем соответствующего улаживания таких дел чести будет претендовать на мое благорасположение и докажет, что в нем живет истинный дух чести. Также для старших офицеров здесь вменяю в особый долг противодействовать этой пагубной привычке посредством бдительности и наставлений. Я потребую, чтобы любой человек, который будет пренебрегать такими предупреждениями или зайдет настолько далеко, что бросит вызов своему противнику и призовет его драться на пистолетах, был бы наказан со всею строгостью закона, и никакое снисхождение не будет оказано ни одному человеку, который провоцирует другого к дуэли намеренным нарушением приличий или каким-либо направленным оскорблением.

Я обязываю вас передать распоряжение офицерам армии и особенно подчеркнуть тот факт, что, доверяя их чувствам, я полагаюсь на их усилия повысить давно завоеванную репутацию в армии, подавляя выходящую за рамки приличий практику и культивируя более благородный моральный стандарт.

Фридрих-Вильгельм

Генералу от инфантерии, военному министру фон Хаке

(Тайный государственный архив Пруссии. Военное министерство)

Приложение 15

Меморандум генерала Цитена о дуэльных поединках

Бреслау, 10 февраля, 1829

Указ королевского кабинета от 13 июня 1828 года, в котором Его Величество запретил дуэльные поединки, не менее мудрый, чем милостивый, и, если можно так выразиться, отеческий по его заботе об армии. К сожалению, опыт показал, что будет непросто преодолеть это приносящее горе зло потому, что молодые офицеры часто говорят не думая, что приводит к серьезным оскорблениям их собратьев офицеров; либо потому, что более старшие по возрасту офицеры – иногда даже высокого ранга – не желают признавать, что дуэли – дело неуместное, и не призывают энергично к порядку, не применяют меры в отношении молодых офицеров, которые ведут себя таким образом.

Я полагаю, что это затруднит управление всем офицерским корпусом таким образом, ибо молодые люди ведут себя все время в манере наносящей вред их статусу и образованию, которым они обладают. Я также признаю, что не знаю, как без дуэли можно смыть оскорбление, наносимое офицерами друг другу. Я был твердым противником дуэльных поединков еще с юных лет, и я доказал, что человек может достичь высокого ранга, не участвуя в дуэлях. Поэтому я искренен в своих желаниях увидеть полное исчезновение дуэлей из армии, вопрос только в том, как этого добиться. Я беру на себя смелость предложить Вашему Превосходительству, всецело доверяя Вам, мои высказываемые со всем почтением взгляды по этому вопросу.

а) Если должна быть учреждена комиссия в каждом полку, чтобы расследовать, какие оскорбления возникают между офицерами, она также должна предписывать наказания, и возникает вопрос: по каким принципам они должны быть определены? Не оставят ли разногласия в одном полку широкое поле для подобных ситуаций и не приведет ли это к тому, что власть командующего офицера будет еще более ограничена? Ведь она и так уже ограничена до такой степени, что это ставит его в затруднительное положение.

Я признаю, что сам не являюсь сторонником комиссий, если они будут ограничивать права, которые должны принадлежать полковому командующему.

б) Следовательно, мне кажется, что следует изобрести другие средства, и я верю, что их легко найти. Дуэльный мандат был составлен много лет назад, и он больше не подходит к нынешним условиям. Военные трибуналы, разумеется, применяют его; однако их приговоры слишком часто смягчаются прерогативами Его Величества и в действительности мандат становится мертвой буквой.

в) Следовательно, мне кажется, что должен быть разработан строгий закон, направленный против дуэльных поединков, подходящий для нынешних условий; он должен предписывать наказание для того, кто наносит оскорбление и вынуждает другую сторону бросить ему вызов.

г) Если такой строгий закон против дуэлей будет разработан, военный трибунал должен получить указание жестко применять его, и не должно быть сделано никакого послабления приговорам трибунала.

Я понимаю, что вначале некоторые офицеры будут наказываться весьма жестко, однако их пример должен быть эффективен и может сделать больше, чем всякие запреты и ограничения, для того чтобы контролировать дуэли.

Ваше Превосходительство будет столь снисходительно, чтобы простить меня за доверительность, с каковой я изложил свое мнение по вопросу, который имеет для меня огромное значение из-за беспокойства за благосостояние офицерского сословия, равно как и многих почтенных семейств, которые впадают в тяжкое горе из-за этой несчастной практики дуэлей.

Цитен

Военному министру фон Хаке

(Тайный государственный архив Пруссии. Военное министерство)

Приложение 16

Вводный приказ Вильгельма I по поводу правил судов чести, датированный 2 мая 1874 года

Я желаю, чтобы офицеры моей армии приняли и начали применять правила по судам чести, которые я сегодня подписал, в духе, который с самого начала отличал мою армию.

Я взираю на весь офицерский корпус моей армии, чтобы сделать его честь лучшим драгоценным камнем в будущем, как до сих пор это было. Оберегать честь незапятнанной и чистой – должно стать самым священным долгом всего сословия и каждого его члена. Если этот долг исполняется, тогда все другие обязанности, возложенные на офицера, будут полностью и сознательно выполняться. Истинная честь не может существовать без верности до самой смерти, без непобедимого мужества, твердой решимости, послушания до самоотречения, простой правдивости и строгой осмотрительности, без самопожертвования при выполнении того, что на первый взгляд может показаться малозначительной задачей. Честь также требует, чтобы внешний вид офицера отражал его сознательную гордость оттого, что он является членом сословия, которому доверена защита трона и отчизны. Офицер должен стремиться не поддерживать отношения ни с какой компанией, кроме той, в которой оберегаются высокие стандарты; по крайней мере, в общественных местах он не должен забывать, что на него будут смотреть не просто как на образованного человека, но как на того, кто представляет честь и высшие обязанности его сословия. Он должен держаться в стороне от всех поступков, которые могут отразиться на добром имени отдельного офицера и на товариществе, к которому он принадлежит. Особенно он должен избегать всяческих эксцессов, воздерживаться от пьянства и азартных игр, от взятия на себя каких-либо обязательств, которые могут привести даже к малейшим проявлениям бесчестного поведения, от спекулятивных сделок на товарной бирже, от участия в каких-либо коммерческих предприятиях, цели которого небезупречны или репутация не на высоте. И он никогда не должен с легкостью давать честное слово.

Роскошь и благосостояние широко распространяются в иных проявлениях жизни, и тем более серьезный долг офицера – никогда не забывать, что не из-за своего богатства он завоевал или сохраняет в высшей степени достойное место, которое он занимает в государстве и в обществе. Не просто его военная ценность может сократиться от того, что он живет в комфорте; погоня за богатством и красивой жизнью включает опасность того, что сам фундамент, на котором построено офицерское сословие, может прийти к полному уничтожению.

Чем больше внимания офицерский корпус уделяет культивированию подлинного товарищества и настоящего понимания чести, тем легче будет предотвратить эксцессы всякого рода, вернуть товарищей на правильную дорогу, если они собьются с пути, и избегать бессмысленных ссор и недостойных споров.

Гордость, которую по праву испытывает офицер, не должна возвышать его над людьми, и он не должен выказывать недостатка уважения или высокомерия по отношению к другим сословиям. Чем больше офицер любит свою профессию, тем выше он оценивает свои задачи и тем лучше он усвоит пределы, в которых успех и слава в выполнении армией конечной и высшей задачи зависит от классов, которые вполне доверяют офицерскому сословию.

Что касается офицеров запаса и тех бывших офицеров, которым я позволил продолжать носить знаки отличия их сословия, то я уверен, что, поскольку они не перестали разделять с прочими гордость за свою принадлежность к военному сословию, они всегда будут помнить, что даже в гражданской жизни наличие у них такой чести остается их долгом.

Это, прежде всего, командиры полков и другие командиры такого же ранга, которые отвечают передо мной за поддержание живого чувства чести в офицерском корпусе действующей армии и резерва. Это, главным образом, те, кто должен изыскать возможности оказывать влияние через средства, имеющиеся для обучения молодых офицеров, влияние, которое простирается далеко за их личные границы во времени и пространстве и которые должны быть направлены на тот дух, который один только может сделать армию великой. Их выполнение этого долга будет тем более успешным, чем серьезнее они будут заставлять молодых офицеров следовать дружескому совету их старших сотоварищей-офицеров и если они оставят последних вне сомнений, что существенная часть их долга – следить за молодежью и обучать ее.

Если предпринимаются правильные действия путем обучения, примера, инструкций, предупреждений и приказов, то будет постепенное сокращение инцидентов такого рода, которые потребуют решения другими представителями того же сословия через трибуналы чести, учреждаемые согласно этому распоряжению.

Цели, на которые направлены условия этого распоряжения, состоят в том, чтобы помочь офицерскому сословию сохранить давно испытанную традицию рыцарского поведения. А также обеспечить принятие правильных мер в случае, если офицер заслужит упреки в том, что он нанес ущерб своей чести, или если у него были основания бояться, что подобные вещи могут с ним произойти.

Для этой цели советы офицеров должны служить инструментом для командующих офицеров, однако на одних только последних падает долг управлять судами чести и ответственность за правильное управление всем ходом расследования в рамках их компетентности. Более того, советы чести должны давать дружеские советы любому сотоварищу-офицеру, который обратится к ним по делу, связанному с честью. То, что офицерскому корпусу предоставлено право самому выбирать членов трибунала чести, не было исключительно моим намерением наделить командующих офицеров подходящим инструментом для использования в делах чести, сколько бы неприятностей они ни доставляли.

Моя цель также состояла в том, чтобы эти позиции были заполнены людьми, которые пользуются доверием своих товарищей-офицеров до такой высокой степени, что они могут успешно работать в качестве избранных советников по вопросам чести. Конечно, я допускаю, что ни один офицер, занятый выбором другого, не позволит себе руководствоваться принципами иными, чем те, которые совпадают с моими намерениями.

Между тем трибуналы чести имеют двойную задачу. Их расследования должны очистить честь отдельного человека от всех необоснованных подозрений, пока другие меры, приемлемые для сословия, для этой цели открыты для него; и они должны предпринимать действия, чтобы защитить честь своего сословия от любого из его членов, поведение которых несовместимо с правильным чувством чести и со стандартами офицерского сословия. Я не намереваюсь предоставить какой-либо исчерпывающий список случаев, в которых можно посоветовать предпринять подобные действия. Намерение, которое я изложил выше, должно обеспечить для них достаточное руководство, чтобы они могли определить подобные случаи, когда те возникнут.

И так же я чувствую себя вполне уверенным, что командующие офицеры будут справедливо ценить право наказывать, которое им дано для сохранения дисциплины и поддержания их авторитета, и не станут прибегать к трибуналам чести в случаях, когда их можно рассматривать как нарушения дисциплины и пока они не станут столь серьезными, что могут повлечь за собой расследование трибуналов.

Все заседания советов и трибуналов чести должны управляться не только соображениями сохранения чести сословия, но и путем взаимной доброй воли. Слушания должны быть ограничены дознаниями по вопросам, по которым поступают жалобы, и не должны касаться побочных вопросов; они также не должны обременяться и затягиваться ненужными формальностями. В этой связи возникает вопрос, который должен быть тщательно рассмотрен, а именно: частные дела офицерского корпуса не должны быть широко известны, если в этом нет крайней необходимости.

Уверенный в том, что высокие стандарты и хорошие манеры будут продолжать оставаться нормальными в моей армии и что частные ссоры, вроде оскорблений, случающиеся между офицерами, будут возникать все реже и реже, я отменил процедуру, установленную распоряжением II от 20 июля 1843 года. Офицер, который окажется в частной ссоре, затрагивающей честь другого офицера, будет обязан оповестить об этом совет чести (или об этом сообщит его товарищ-офицер), и сделать это он должен (самое позднее), когда отправит или получит вызов на дуэль. Совет чести должен затем направить срочный рапорт командующему офицеру; это должно быть сделано по возможности до того, как состоится дуэль, и, насколько позволяют обычаи сословия, попытаться примирить стороны. Между тем, если последнее не удастся сделать, совет чести должен попытаться обеспечить, чтобы условия, при которых будет проводиться дуэль, соответствовали тяжести дела. Если дуэль все же состоится, президент или какой-нибудь член совета чести должен присутствовать на площадке поединка в качестве свидетеля и обеспечить, чтобы обычаи сословия были бы во время поединка соблюдены.

Действия по поводу дуэли следует предпринять против офицера посредством трибунала чести только в том случае, если одна или другая сторона оскорбила честь сословия поведением, которое возбудило ссору, либо самой его манерой. Действие посредством трибунала особенно важно во вполне вероятном случае, когда офицер безо всякой провокации тяжело оскорбляет другого. Я не стану терпеть в своей армии офицера, который способен бессмысленно покуситься на честь своего товарища-офицера, не больше чем того, кто не способен защитить свою честь. Полковые командующие и другие командиры такого же ранга должны тщательно обеспечить исполнение моего указа и сделать так, чтобы он был доведен до сведения каждого вновь назначенного офицера действующей армии и резерва. Более того, время от времени воля, которую я выражаю здесь, должна быть зачитана вслух на собраниях отдельных офицерских корпусов таким образом, чтобы о ней чаще напоминали офицерам моей армии.

Вильгельм

Приложение 17

Меморандум баварского военного министра королю по поводу дуэлей и трибуналов чести в Центральной и Западной Европе и особенно в Баварии

Мюнхен, 9 августа 1858

24 марта прошлого года Ваше Величество всемилостивейше направили рукописное обращение Вашему покорному слуге, в котором было написано следующее:

«Я думаю, что имеющие ныне силу законы относительно дуэлей в некоторых отношениях ущербны, и я хотел бы посоветовать предпринять некоторые дополнения и изменения в них. Для этой цели, я полагаю, будет разумно назначить комиссию, ответственную за рассмотрение вопроса о том, как лучше ограничить дуэльные поединки; следует обратить внимание на ситуацию, которая сложилась на сей счет в других германских государствах, равно как и во Франции. Может быть, также полезно ввести прусскую модель судов чести, уполномоченных признавать или нет дуэль, таким образом, что если дуэль признана, то стороны должны будут избежать наказания. Я желал бы посмотреть рапорт на сей счет».

Согласно распоряжению Вашего Величества нижеподписавшийся почтительно просит рассмотреть следующие предложения:

1

В Баварском уголовном кодексе от 1813 года участие в дуэлях не находится в списке серьезных преступлений или оскорблений. Вместо этого имеется общий закон о расследовании преступлений и заслуживающих наказания проступков – нанесение телесных повреждений или убийство. Этот закон можно использовать, в соответствии с обстоятельствами, против сторон, которые проводят дуэли.

Приказ, направленный против дуэлей от 28 февраля 1779 года, никогда полностью не применялся по причине его крайней суровости. Еще 17 октября 1828 года Королевский совет государства постановил, с одобрения короля, что этот приказ более не должен считаться приемлемым и применимым даже в тех частях страны, где он был введен.

Так же как и предыдущие издания (от 1822, 1827, 1831 и 1851 годов) Штрафного кодекса в отношении преступлений и оскорблений, последнее издание от 1855 года содержит положения против дуэлей. Изучение этого текста, к которому уже приступил законодательный комитет, было завершено и в результате решения Вашего Величества от 20 марта прошлого года заседания были приостановлены.

Еще в 1828 году закон относительно трибуналов чести был вынесен перед палатой, однако сословия не достигли соглашения и не одобрили его; послание, распускающее ассамблею сословий от 13 августа 1828 года, отразило живейшее сожаление Вашего Величества о том, что «не было достигнуто никакого соглашения между сословиями и что Его Величество, таким образом, намерен использовать всю Его силу и законные средства, имеющиеся в Его распоряжении, чтобы сражаться с дуэлями, как нетерпимым оскорблением религии, законов нравственности, а также гражданского порядка».

2

В служебных постановлениях от 1823 года для баварских королевских сил и в других королевских распоряжениях, изданных для армии, отсутствует подробное регулирование, касающееся дуэлей между офицерами.

Отдельные распоряжения выражают лишь намерения короля, как главнокомандующего, о предотвращении дуэлей между офицерами. Они строго запрещают трибуналам чести признавать дуэли и угрожают офицерам, принимающим участие в дуэлях на пистолетах (как участники, или как секунданты, или как свидетели), наказаниями – либо изгнанием из армии, либо разжалованием в низший чин вдобавок к прочим наказаниям, которые этому сопутствуют: они привлекают внимание к тому факту, что дуэли запрещены, и содержат положения, обеспечивающие компетенцию и правильную работу трибуналов чести.

Только в разделе 482 (2) эти служебные регуляции обеспечивают то, что нападки на честь офицера словом либо действием должны подлежать рассмотрению на трибунале чести. При этом любой человек, который на основании такого оскорбления ищет собственного удовлетворения, уклоняется от суда чести или не подчиняется его решению, должен быть наказан отстранением от службы. Разделы 514 и 531 определяют, как суд чести должен быть учрежден и как функционировать.

Дуэли, как таковые, не являются предметом особого рассмотрения в военном штрафном кодексе, включенном в служебные распоряжения, и тем более в общий Штрафной кодекс. Если состоится дуэль между офицерами, то условия Уголовного кодекса применяются в соответствии с обстоятельствами. В случае, когда сатисфакцию ищут, избегая при этом суда чести, обычная практика военных судов состоит в том, чтобы назначить военное наказание или увольнение в соответствии с разделом 482 служебных регуляций, вдобавок к любым наказаниям, вытекающим из последствий дуэли.

Между тем на протяжении ряда прошлых лет приговоры общественного правосудия, выносимые судьями, не выполнялись в полной мере, но были сокращены королевскими прерогативами, в то время как одновременные наказания в виде увольнения со службы всегда были ослаблены королевскими прерогативами. И на самом деле нижеподписавшийся не может припомнить ни одного случая со времени, когда в 1823 году вступили в силу служебные регуляции, чтобы наказание в виде увольнения было применено к офицеру, добившемуся сатисфакции в обход трибунала чести.

3

Имея в виду проинформировать Ваше Величество со всем уважением относительно положения в других государствах насчет дуэлей и судов чести, Вашего Величества покорнейший слуга и нижеподписавшийся, не преминул изучить соответствующие законы и регуляции и воспользовался дипломатическими каналами, чтобы самому получить сведения о самых последних разработках.

Такая информация сейчас у меня в руках, и предполагалось, что приказ Вашего Величества от 24 марта относился исключительно к ситуации, которая касается армий в других германских государствах, а не законодательства в тех государствах по дуэлям в целом и среди гражданских. Покорнейший и послушный слуга Вашего Величества нижайше просит Вас рассмотреть следующие предложения:

Австрия

Трибуналы чести, как институт для правосудия и составления дел чести между офицерами, не были введены в австрийскую армию.

При старом военном артикуле и приказах, направленных против дуэлей, для дуэлянтов применялись телесные наказания и строгие штрафы. Разделом 437 текущего военного штрафного кодекса, датированного 15 января 1855 года, участие в дуэлях было объявлено преступлением. Этот кодекс в основном воспроизводит положения Гражданского штрафного кодекса.

Эти разделы делают участие в дуэлях наказуемым:

а) если в результате не было кровопролития – на шесть – двенадцать месяцев тюремного заключения;

б) если в результате кому-либо наносится серьезное телесное повреждение – от года до пяти лет тюремного заключения, а при особо отягчающих обстоятельствах еще и к тяжелому труду на тот же период;

в) если в результате одна из сторон гибнет – от пяти до десяти лет тюремного заключения, а если имело место соглашение драться до смерти, то от десяти до двадцати лет тюремного заключения;

г) секунданты наказываются сроком от шести до двенадцати месяцев или от одного года до пяти лет тюремного заключения в соответствии с обстоятельствами;

д) никакое наказание не назначается, если стороны добровольно покидают дуэль прежде, чем она начнется, и если противники уходят с поединка благодаря усилиям тех, кто в ином случае были бы его участниками; а секунданты, которые также относятся к офицерскому сословию, не наказываются, если по крайней мере одна сторона – офицер и если они предпринимали ревностные попытки, пусть даже тщетные, разрешить конфликт мирным путем.

4

Пруссия

Институту трибуналов чести в Пруссии придается особенное значение.

Эдикты, направленные против дуэлей, 1652 и 1688 года, были исключительно суровыми и делали дуэли наказуемыми при любых обстоятельствах. Их штрафные положения повторяет приказ от 1713 года. Положение для введения трибуналов чести было включено в общий законодательный кодекс, изданный во время правления короля Фридриха-Вильгельма П.

Первый проект общего легального кодекса появился в 1785 году и был основан на предположении, что в исключительных случаях возможно получить разрешение суверена искать удовлетворения для себя; однако Совет армии так сильно возражал против введения судов чести, что король Фридрих-Вильгельм II был вынужден отставить этот проект, и 21 мая 1791 года он составил кабинетный указ, подтверждающий существующие штрафные положения.

Важные распоряжения, изданные Фридрихом-Вильгельмом II, были проигнорированы, что довольно странно, но, очевидно, на основе законодательных рапортов из Берлина, которые, в свою очередь, были основаны на информации, предоставляемой военным министром.

Суровость законов по дуэлям сделала необходимым использование прерогативы для смягчения наказания, и, таким образом, закон лишился важности и уважения; более того, было сочтено, что его задача – подавление дуэлей – не была достигнута. Вследствие этого 20 июля 1843 года были изданы два королевских распоряжения; одно касалось увеличения числа судов чести, в то время как целью второго были процедуры расследования ссор и случаев оскорблений, возникающих среди офицеров.

Первое распоряжение давало судам чести принудительную юрисдикцию над всеми актами участия в дуэлях, которые, хотя и ненаказуемые по закону, шли вразрез с чувством чести или нарушали приличия офицерского сословия. Оно облекало суды чести властью налагать штрафы, вырабатывало правила для их[43] образования и предписывало им соблюдение процедуры расследования в каждом отдельном случае.

Имея в виду возможность избегать дуэли, второе распоряжение наделило суды чести полномочиями действовать в качестве посредников во всех ссорах, возникающих между офицерами, указывая им, как проводить расследования, если есть сведения, что ссора может привести к дуэли. Трибунал чести, как только он будет созван после расследования советом чести, должен прийти к решению сообразно обстоятельствам.

Это распоряжение также содержит наказания за участие в дуэлях между офицерами, и нижайший, покорнейший слуга Вашего Величества, нижеподписавшийся, считает, что он не уйдет далеко от условий своего доклада, если подытожит сказанное следующим образом:

Если в результате дуэли не наступает смерть, стороны подлежат заточению в крепость на срок от одного месяца до двух лет, в соответствии с тяжестью полученного ранения.

Если одна из сторон убита или погибнет от ран, тот, кто выживет, будет заключен в крепость на срок от одного года до четырех лет.

Если, в соответствии с формой дуэли, смерть одной стороны была неизбежна или согласована, то выживший должен отбыть срок заключения в крепости от пяти до десяти лет, а если в результате никто не был убит, – от двух до шести лет.

Если выжившая сторона является причиной гибели своего противника вопреки традиционной форме дуэли или поединку по обговоренным условиям, то он подлежит не только увольнению со службы, но и получает от десяти до двадцати лет содержания в крепости, а в исключительно отягощенных случаях он понесет суровое наказание согласно обычному гражданскому закону.

Аналогично для случаев, в которых дуэль имеет место при уклонении от совета или трибунала чести, или когда дело обуславливается решением последнего, или если дуэль имела место без секундантов, второе распоряжение от 20 июля 1843 года предписывает наказания, а именно: в соответствии с обстоятельствами каждого случая и исхода дуэли подобающее наказание возрастает на период от двух месяцев до двух лет заключения в крепости.

5

Если ссора или факт оскорбления, возникающий между офицерами, не подлежат рассмотрению судом чести или если стороны к тому же объявляют, что они не могут принять решение трибунала, трибунал должен закрыть следствие. Однако совет чести должен привлечь внимание сторон к штрафам, которые предписывает распоряжение от 20 июля 1843 года относительно дуэлей.

Впечатление, что трибуналы чести в Пруссии наделены властью признавать дуэли, возможно, объясняется странными положениями раздела 17 вышеупомянутого распоряжения.

Этот раздел предполагает, что если совет чести узнает, что стороны намереваются драться на дуэли, то он имеет право (но не обязан) рассмотреть основание для поединка. После дальнейших бесплодных попыток урегулировать вопрос совет чести может наблюдать за ходом и исходом дуэли в качестве посредника, чтобы запретить неправильное использование оружия и чтобы прекратить дуэль, если будет установлено, что обстоятельства и обычаи сословия это позволяют.

Как только дуэль заканчивается, наказание за участие в ней вступает в силу на основе расследования суда чести, до тех пор пока новое расследование не окажется необходимым из-за некоторых обстоятельств дуэли или из-за ее исхода.

В исключительных случаях шкала наказаний, предписанных за участие в поединке судами чести, согласно прусским законам о дуэлях, не идет дальше дисциплинарного наказания, а именно: если дуэль имела место без злых намерений и исключительно из-за обычаев офицерского сословия, если не было никакого неблагоприятного исхода, обе стороны вели себя безукоризненно и не было никаких отягчающих обстоятельств.

Цель второго королевского распоряжения прусского царя от 20 июля 1843 года состоит в том, что трибуналы чести должны быть средством предотвращения намеренных оскорблений, средством удержания офицеров от дуэлей и укрепления престижа судов чести в глазах офицерского сословия. Более того, наказание, налагаемое за дуэли всякого рода (в соответствии с обстоятельствами и исходом), не оставляет места для сомнений относительно того, почему дуэли запрещены законом и что долг командующего офицера не разрешать, а запрещать их.

Одна необычная черта – это право, предоставляемое советам чести, присутствовать на дуэли и надзирать за ней в роли посредника. Это как бы придает дуэлям печать одобрения и законности. И все же совет чести должен использовать это право исключительно для продолжения своих усилий, даже на дуэльной площадке, для того, чтобы предотвратить поединок. Тогда совершенно несправедливо будет сделать вывод, будто дуэли разрешены, поскольку наказание за поединки вступает в силу с момента, когда дуэль закончена.

6

Саксония

В Саксонии нет определенных правил, которые применяются к военным и гражданским дуэлянтам. Трибуналы чести, которые существовали ранее, были упразднены несколько лет назад, поскольку оказались неэффективными и были заменены законом о дисциплинарных судах для офицеров.

Единственная обязанность этих трибуналов – расследовать и докладывать военному министерству об актах, определяемых законом, как ведущих к увольнению офицера со службы по королевскому решению.

Что же до дуэлей между офицерами или между офицерами и гражданскими, то сторонам предоставляется выбор урегулировать дело по их желанию. Однако офицер, который отказывается драться, может ожидать автоматического увольнения со службы. Исход самой дуэли определяет последующее отношение или вмешательство властей.

7

Баден

В Бадене положения генерального Штрафного кодекса в отношении дуэльных поединков в равной степени применяются как к гражданским, так и к военным людям. Единственное отличие заключается в том, что наказания, предписанные последним, должны проводиться в соответствии с военным артикулом. Дуэли, возникающие из проступков, совершенных по ходу выполнения обязанностей, регулируются специальным положением: если дуэль имеет место между младшим и старшим офицером, его начальником, то этот факт будет считаться отягчающим обстоятельством и приведет к увольнению от службы или к просьбе об отставке в дополнение к наказаниям, назначенным за сам факт участия в дуэли.

Согласно генеральному Штрафному кодексу Бадена, участие в дуэлях наказывается максимум двумя годами тюремного заключения или работным домом; в случае смерти или ранения (в соответствии с тяжестью ранения) – от шести месяцев до шести лет в работном доме для виновной стороны или, если дуэлянт офицер, – содержанием под арестом в крепости.

Трибуналы для решения дел чести неизвестны закону великого герцогства и не практикуются в армейском корпусе, поэтому не было необходимости их туда вводить. Суд чести созывается только в том случае, если офицер наносит оскорбление или ведет себя так, что, согласно стандартам сословия, его стоит устранить со службы сразу же, без предварительных замечаний. Офицер, замешанный в таком деле, должен предстать перед трибуналом по приказу военного министра, следующего повелению великого герцога, и трибунал должен решить, останется ли офицер на службе или будет уволен.

8

Великое герцогство Гессенское

Трибуналы чести официально еще не существовали в службе великого герцогства. В то время как дипломатическая миссия наводила справки, а правительство рассматривало вопрос о их введении, уже было ясно, что трибуналы чести будут просто высказывать свое мнение, нанес ли офицер оскорбление чести своему сословию. Намерение правительства также состояло в том, чтобы построить свои трибуналы по образцам уже существовавших в Пруссии, Саксонии, Бадене и в других германских государствах.

Положение о создании трибуналов было включено в закон о реформировании военного устройства, однако именно против этого раздела всеми возможными доводами возражала вторая палата. Прежде всего, отвергалось, что честь военного сословия, как категория, вполне определенно существует; затем приводились доводы насчет того, что трибуналы чести дадут офицерам меньше защиты против преследований, чем обычные военные суды, дальше предполагалось, что без поддержки сословия правительство не будет иметь власть провозглашать правила проведения и процедуры трибуналов чести. Когда дошло до голосования, весь законопроект был отвергнут, главным образом из-за раздела о трибуналах чести.

Вследствие этого правительство не могло продолжить создание судов чести, наделенных властью заявить об увольнении офицеров, которых нашли непригодными для дальнейшего пребывания в офицерском сословии. Трибуналы чести, учрежденные согласно распоряжению, также не могут приводить к увольнению со службы без пенсии, однако, если обнаружится, что офицер нанес оскорбление чести сословия, он будет лишен всего, на что он мог бы претендовать по закону.

Согласно соответствующему распоряжению от 2 июля[44] было установлено, что офицеры и военные чиновники должны быть подведены под трибунал чести, будучи обвиненными в проступках или в высказываниях, которые несовместимы с честью сословия, при условии, что закон не считает такие акты наказуемыми увольнением, или если офицер не совершил проступок, который влечет за собой увольнение.

Участие в дуэлях между офицерами или между офицером и гражданским остается предметом военного штрафного кодекса, который делает участие в дуэлях наказуемым в соответствии с гражданским законом.

9

Вюртемберг

Генеральный военный порядок для королевских сил Вюртемберга, датированный 7 февраля 1858 года, содержит положения для трибуналов чести. Трибуналы имеют два главных поля деятельности:

1. Они рассматривают и выносят определение по вопросу, было ли поведение офицера таковым, что оно оскорбило честь его сословия и таким образом сделало его непригодным для дальнейшей службы в качестве офицера.

2. В случаях оскорбления чести, случающихся между офицерами, трибуналы чести должны действовать как посредники, а если в этом они не преуспеют, то в качестве третейского судьи.

Позднее в функции судов чести вошло положение о том, чтобы не упускать ни одного способа примирить стороны, при условии, что такое действие разрешено текущими стандартами сословия, и противоречия расследования трибуналов не повлечет за собой увольнение офицера со службы. Между тем если трибунал придет к заключению, что примирение недопустимо, он должен отпустить обе стороны и заявить, что они должны урегулировать вопросы чести так, как того требуют традиции сословия, к которому они принадлежат.

Дуэльные поединки между офицерами регулируются специальными положениями Уголовного кодекса королевства Вюртемберг от 1 марта 1839 года, и наказание определяется фактами дела или исходом дуэли.

В случаях, когда (без предварительного соглашения на этот счет) в результате дуэли наступает смерть одной стороны, наказанием будет содержание в крепости сроком от двух до шести лет. В случае, если ранение ставит под угрозу жизнь или влечет за собой постоянную угрозу здоровью, наказанием будет заключение в крепость на срок от одного до пяти лет; если была нанесена несущественная рана или вообще ее не было, то наказанием будет заточение в крепость от двух до двенадцати месяцев.

Сами по себе эти положения не слишком суровы; однако в отдельных случаях они приводят офицеров, по крайней мере теоретически, к неизбежным трудностям, тем более что у членов офицерского сословия нет другого выбора, кроме как драться на дуэли, если трибунал обнаружит, что в данном случае компромисс непозволителен, и объявит, что «стороны должны решить дело чести, как того требует честь их сословия».

Между тем на практике таких сложностей стараются по возможности избегать. В соответствии с рапортом дипломатической миссии Вашего Величества в Штутгарте военный министр официально утвердил, что регуляции, которыми руководствуются трибуналы чести, не отличаются от тех, что содержатся в изданном генеральном военном артикуле и что в этих пределах трибуналы должны действовать полностью независимо. Однако из менее официальных (и поэтому, вероятно, более пристрастных) источников министр – резидент Вашего Величества в Штутгарте получил конфиденциальную информацию насчет того, что трибунал чести полагает, что, когда ему нужно будет объявить о расследовании по делу участия в дуэлях, он прежде должен будет сделать конфиденциальный доклад военному министру. Последний же сразу будет стремиться получить указания Вашего Величества. Если монарх дает согласие на проведение дуэли и если она была проведена по правилам, то в таком случае всегда следует помилование в сравнительно короткий промежуток времени.

10

Ганновер

Согласно условиям Военного уголовного кодекса для королевства Ганновер, изданного в 1848 году, наказания, изложенные в Генеральном уголовном кодексе, применяются к дуэльным поединкам между офицерами, если дуэль основана на оскорблении, которое, согласно стандартам чести, не может быть смыто иначе как дуэлью, а также при условии, что поединок будет проводиться традиционным способом, то есть в присутствии двух секундантов и хирурга.

Однако даже в таких случаях офицер, из-за которого дуэль стала необходимой, должен быть арестован, если его вина проистекает из неосмотрительности или излишней торопливости; если же имеет место злонамеренное действие, то он должен быть заключен в крепость или потерять должность. Офицеры, нетерпимый или драчливый темперамент которых является причиной частых столкновений и ссор, и те, кто провоцирует других на конфликты, должны быть приговорены к увольнению со службы, если предыдущие наказания оказались неэффективными.

Насколько известно нижеподписавшемуся, Ганновер – единственное государство, чьи законы обеспечивают, что в определенных случаях участие в дуэлях ненаказуемо.

В целом какое воздействие оказало это положение с момента, как оно вошло в силу, в частности, не зашло ли оно слишком далеко в так называемых «законах о чести», чтобы их уважали совершенно буквально, – по всем этим вопросам у нижеподписавшегося информации нет.

11

Ольденбург

Военная дипломатическая миссия великого герцога Ольденбургского датируется 1841 годом и не упоминает о дуэлях среди офицеров. Следовательно, дуэльные поединки являются не военным проступком и наказываются лишь гражданскими судами.

С другой стороны, приложение 2 военного законодательства содержит несколько статей, относящихся к трибуналам чести. Их функции и власть простираются лишь на акты проступков офицеров, которые, похоже, свидетельствуют о нарушениях против чести их сословия. Иными словами, если поведение офицера и привычки его таковы, что они каким-либо способом посягают на честь сословия, трибунал должен расследовать это дело и объявить, пострадала ли честь сословия.

Если это будет установлено, документы передаются его королевскому высочеству великому герцогу для рассмотрения и решения, будет ли обвиненный офицер лишен его военного ранга и статуса и права носить униформу.

В делах чести, которые, вероятнее всего, приведут к дуэлям, трибуналы чести некомпетентны.

12

Франция

В соответствии с информацией, полученной дипломатической миссией от императорского военного министерства Франции, не существует особого закона против дуэльных поединков, равно как и нет никаких институтов, соответствующих германским трибуналам чести. В то время как французское законодательство не признает дуэли, армия тем не менее считает их необходимыми, если чести военного наносится оскорбление. Вопрос, должна ли состояться дуэль, решается командующими подразделениями, если он доводился до их сведения, хотя военные правила не обязывают их это делать.

Если военные власти не способны вмешаться до того, как дуэль состоится, они налагают дисциплинарное наказание на сторону, которая первой нанесла оскорбление; и только дуэль подталкивает уголовное расследование, если она состоялась в нарушение правил достойного поединка.

Если офицер опозорит себя по случаю дуэли или обстоятельствами, которые подтолкнули к ней, то поведение этого офицера изучается следственной комиссией суда, и в свете решения суда офицер может быть лишен своего статуса, как такового.

Между тем эти следственные суды не являются трибуналами чести, какие существуют в Баварии. Они созываются только для того, чтобы выразить свое мнение, когда возникает вопрос об увольнении офицера из армии.

В целом поразительные различия мнений были показаны французскими судами по поводу подведения дуэлей под уголовное преступление. Некоторые придерживались мнения, что само по себе участие в дуэлях не является правонарушением, но если дуэль приводит к смерти или к ранению, то налагаемое наказание должно соответствовать предписанному в обычном законе за убийство или ранение. Другие суды оставляли участие в поединках безнаказанным, отчасти потому, что закон молчит, отчасти опираясь на выводы, которые они делают из юридических выражений о намерениях законодателей.

В 1837 году кассационный суд объявил, что смерть, вызванная дуэльным поединком, подпадает под уголовный закон об убийствах, и за это должно быть соответствующее наказание. Между тем несколько апелляционных судов имели в виду, что участие в дуэлях не подпадает под уголовный закон об убийстве, и, когда в судах низшей инстанции началось преследование, судьи оправдали обвиняемого.

В палатинате французский Уголовный кодекс еще в силе, и в 1844 году, когда слушалось дело о дуэли, в которой одна сторона была ранена, отдел обвинения апелляционного суда в Цвайбрюкене объявил, что законы по ранениям неприменимы. Между тем кассационный суд имел противоположное мнение. В июне (1858 года) обвиняемый (адвокат по имени Юнг, который смертельно ранил лейтенанта Рауха из инженерных войск) был оправдан судом на основании того, что участие в дуэли не подлежит наказанию согласно Уголовному кодексу.

13

Англия

Поскольку не было проведено расследования в отношении процедуры, которой сейчас придерживается британская армия относительно дуэлей, нижеподписавшийся нижайше просит принять некоторую информацию, исходящую отчасти из генерального военного журнала за 1843 год и отчасти из записей криминальной юриспруденции за 1850 год. Они иллюстрируют отношение к дуэлям, которые в последние годы получили большое распространение в Англии, а также дают некоторое представление о военном уголовном законе на сей счет.

Еще в 1843 году в Англии была сформирована ассоциация по подавлению дуэлей, которые характеризовались как греховные, противоречащие смыслу и являющиеся нарушением законов Божьих и человеческих; члены ассоциации объявляли себя борцами с продолжением дуэлей собственным влиянием и примером.

В то время ассоциация уже насчитывала 416 членов: среди них 38 лордов и сыновей лордов, 18 членов парламента, 20 баронетов, 35 адмиралов и генералов, 56 морских капитанов, 32 полковника, 26 майоров, 42 капитана, 26 лейтенантов и 28 барристеров, а в 1850 году число членов ассоциации значительно выросло.

Были выбраны джентльмены, которые должны были разбирать вопросы чести. Трех человек достаточно, чтобы образовать суд, и если они не смогут довести стороны до примирения, то обязаны будут изложить дело перед арбитрами, и стороны подчинятся их решению.

В военном артикуле 1844 года утверждается, что королева одобряет поведение любого офицера, который, если имел несчастье оскорбить кого-либо, повинился в этом, а оскорбленная сторона искренне приняла извинения. Также заслуживает одобрения друг оскорбленной стороны, который постарался сделать все, чтобы примирить стороны.

Офицеры, которые бросают вызов другим или провоцируют, дерутся сами или поощряют других на поединок, помимо всего, если предстают перед судом, должны быть уволены со службы или наказаны другим образом по усмотрению суда.

Рапорт ассоциации за 1850 год утверждает, что дуэли в Англии уже стали редкостью.

14

В целом нельзя отрицать, что трибуналы чести, в том виде, в каком они существуют в настоящее время в баварской армии, принесли некоторую пользу. В то время как их существование не положило конец дуэлям, оно сократило их, особенно в случаях, когда оскорбление опирается главным образом на непонимание или на искаженное истолкование и его можно легко уладить разрешенными по закону формами сатисфакции или по соглашению и где расследования трибунала чести было бы достаточно, чтобы положить конец его предосудительному воздействию.

С другой стороны, следует признать, что трибуналы пользуются ограниченной властью и их численно мало. Суды не всегда могут оказывать непосредственную и эффективную защиту чести оскорбленного офицера в глазах общественного мнения. Кроме того, суды также не способны отменить вред, который был нанесен чести оскорбленного офицера, что может навредить его положению в глазах его сотоварищей-офицеров.

Неэффективность трибуналов с их ограниченными возможностями весьма остро проявляется в делах чести, возникающих между офицерами и гражданскими или иностранными офицерами. В Баварии эти трибуналы не имеют юрисдикции над гражданским лицом или офицером другого государства; и всегда будет редкостью для гражданского добровольно подчиниться вердикту военного трибунала, состоящего исключительно из офицеров. Королевское решение от 3 февраля 1834 года распространило компетенцию военных судов чести на дела офицеров, оскорбленных гражданскими. Однако замешанный в этом офицер должен подчиниться процессу и расследованию трибунала в пределах его компетенции, в то время как трибунал компетентен в отношении гражданских лиц, только если они добровольно подчинятся его процедурам и расследованиям.

Если в смешанном случае такого рода офицер отдает дело в руки трибунала чести в соответствии с последним распоряжением Его Величества, то он находится в невыгодном положении. Трибунал не может обеспечить ему полную и подходящую сатисфакцию за нанесенное ему оскорбление; все, что он может сделать, если оскорбление окажется недоказанным, – защитить офицера от дальнейшего вреда, восстановив его честь и предложив ему искать сатисфакции через суд.

Однако при нехватке значительных перемен в привычных стандартах общества этих мер недостаточно для того, чтобы смыть пятно с его репутации.

В Пруссии в королевском распоряжении от 27 сентября 1845 года установлено, что в случае дуэли между офицером и кем-либо из не имеющих офицерского патента или гражданским, замешанным в этом деле, офицер и офицеры, действовавшие как его представители, секунданты и т. д., должны нести наказание, предписанное для дуэлей среди офицеров.

Бесконечно трудно примирить регуляции по дуэлям и соответствующим наказаниям с принципами закона и этики, с общественным мнением и с глубоко укоренившимися убеждениями о чести, хранимыми сословием. Не менее трудно создать трибуналы чести на твердой основе, которые приняли бы в расчет все аспекты мнения, царящего в сословии, и могли бы предоставить полное удовлетворение за оскорбление без необходимости драться на дуэли, получить общее одобрение и добиться цели сокращения числа дуэлей с определенным успехом.

10 января 1860 года было решено в военном министерстве, что эту тему следует оставить в покое, поскольку еще неизвестно, когда или до какой степени будет готов Уголовный кодекс и в какое время он пройдет через все законодательные стадии и превратится в закон.

Манц, генерал-майор, военный министр

(Баварский военный архив)

Приложение 18

Циркуляр из Верховного командования армии

ТЕМА: ВЫЗОВЫ НА ДУЭЛИ И ПРАВИЛА ПОЕДИНКОВ

Берлин, 22 февраля 1937

Вызов на дуэль является крайним средством защиты чести. Он может быть применен, если личной чести был нанесен серьезный ущерб или если вышестоящий офицер не в силах восстановить ситуацию.

Неправильного использования вызовов следует избегать при всех обстоятельствах. Драка на дуэли – это не детская забава и не является общим средством решения вопросов чести. Преувеличенное чувство чести следует твердо подавлять.

В делах чести, возникающих между офицерами, меры, принимаемые старшими офицерами, и решения, принятые главнокомандующими после расследований, могут обеспечить сатисфакцию для оскорбленного офицера. Даже в тяжелых случаях обиженная сторона может отказаться от дуэли, если обидчик освобожден от службы либо в порядке упрощенного судопроизводства, либо без права носить униформу, как только соответствующее разбирательство имело место. Ни одного офицера нельзя упрекать, если он откажется драться на дуэли с человеком, который был уволен либо в порядке упрощенного судопроизводства, либо без права ношения униформы.

Если дуэль состоялась, следующие главные вопросы должны быть выяснены:

1) Тип дуэли

2) Как был брошен вызов

3) Участие совета чести

4) Люди, которые должны присутствовать на дуэли

5) Роль беспристрастных сторон

6) Секунданты

7) Положение хирурга

8) Члены совета чести как наблюдатели

Фон Браухич

Берлин, 1 марта 1938 года

(Государственный архив)

Приложение 19

Доклад о либеральных мнениях баварского офицера

Вюрцбург, 6 января 1822 года

От генерал-лейтенанта (действующего как генерал-комендант) графа Беккерса Его Величеству королю Баварии

ТЕМА: ТАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ НЕКОТОРЫХ ОФИЦЕРОВ В ВЮРЦБУРГЕ

…В отношении приказа Вашего Величества – расследовать обвинения, выдвинутые полковником Г. против подполковника О., – я чувствую своим долгом начать с того, чтобы предоставить Вашему Величеству некоторые соображения относительно каждого из этих кадровых офицеров, ибо они имеют отношение к данному вопросу.

В добавление к непоколебимой лояльности и привязанности к его всемилостивейшему суверену полковник Г. обладает большими способностями, хотя и не имеет какой-либо значимой репутации за достижения в армии. Он также имеет слабость к сочинительству, и, может быть, из-за этого, – с его живым чувством самоуважения и с его страстной натурой, – это привело его к тому, что он написал письмо фельдмаршалу князю Вреде (я с уважением прилагаю здесь этот документ), а также выдвинул обвинения против подполковника О. По существу данного дела он сделал мне следующие заявления в ответ на мои настойчивые расспросы:

«Подполковник О., конечно, обладает многими качествами, но он очень замкнут и его пугаются. Он не будет хорошим военнослужащим и не сможет быть полезен Его Величеству во время неизбежной опасности. На общественном военном обеде несколько лет назад он предложил тост за конституцию королевства, и в целом он полон либеральными идеями. Полковник Г. не может ни доказать, ни опровергнуть участие подполковника О. в офицерских собраниях, но ни он сам, ни любой другой офицер не могут и думать о том, чтобы дальше служить вместе с подполковником О.

Подполковник О. – образованный человек, особенно в технических вопросах. Он никогда не подвергался наказаниям за пренебрежение долгом своей профессии или своей должности, но он имеет репутацию человека, придерживающегося в высшей степени либеральных взглядов, которые весьма странно сочетаются с его сдержанностью и молчаливостью. Не упоминая жалоб полковника на его счет, я почел необходимым расспросить его о разных вещах, которые мешали его добрым отношениям среди кадровых офицеров полка. В ответ он заверил меня о своей преданности армии, говоря, что полностью согласен с полковником по всему, что имеет отношение к интересам службы.

Я полагаю, что необходимо собрать подробную информацию об этом человеке, хотя многое говорит в его пользу. И все же, не придавая решающего веса обвинениям полковника Г., я считаю своим долгом заметить, что есть нечто странное в натуре этого человека. Вызывает подозрение его упорный либерализм, приверженность конституции, его путешествие во Францию и в Нидерланды, его предложение посетить Италию (на деньги из какого-то сомнительного источника), а также тот факт, что, будучи командиром полка, он разрешил лейтенанту Ш. и двум секундантам уйти в увольнение на несколько часов после дуэли первого с аудитором. Легкость, с которой он заводит контакты, могущие представлять опасность для государства, делают его объектом подозрения. Главная опасность – это то, что тайные махинации настолько искусно практикуются недружелюбно настроенными личностями, что государства могут быть ввергнуты в революцию, прежде чем бдительные правительства захватят нити заговора и разорвут их.

Я сомневаюсь, чтобы у этого человека были такие контакты, и, разумеется, не стал бы предлагать, чтобы были проведены расследования, ибо он выказал себя умным человеком и, несомненно, отмел бы все подозрения. Однако с чувством глубокого долга и искренней привязанности лично к Вашему Величеству и трону я нижайше прошу, чтобы Ваше Величество соизволили распорядиться о переводе подполковника О. из этого гарнизона, при этом не ущемляя его положения и не лишая его преимуществ. Это настоятельно необходимо и в отношении других офицеров, которых нашла виновными следственная комиссия.

Генерал Беккерс

(Военный архив)

Приложение 20

Рапорт об упорном либерализме баварского офицера генерального штаба

Мюнхен, 12 декабря 1852

Его величеству королю Баварии от генерал-квартирмейстера, генерал-майора Антона фон дер Марка

ТЕМА: ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНТРИГИ

…Можно сделать вывод, по крайней мере по первому впечатлению, что капитан Макс граф Б. не полностью отказался от идей, которые в 1848 году имели на него такое сильное воздействие. Нижеподписавшийся далек от намерения возложить какое-либо обвинение против этого офицера, и все же его сдержанность, то, что он избегает других офицеров (его единственный товарищ – капитан А.), дают основание вспомнить его прежнее поведение. Когда созрело недовольство, он долго вынашивал надежду, что люди изберут его депутатом, что дало бы ему возможность распространять свои взгляды. Чтобы быстро покончить со всем этим, нижеподписавшийся рекомендовал его к назначению офицером Генерального штаба на 1849—1850 годы во 2-й армейский корпус, и это получило высочайшее одобрение. Стихи, которые он писал в то время, выказывали также его весьма либеральные наклонности.

По контрасту с довольно неподобающим поведением капитана А. граф Б. гораздо более может навлечь на себя подозрение из-за своего мрачного, молчаливого поведения и странного рассеянного взгляда.

Несмотря на то что он лучше обеспечен, чем капитан А., ему недостает настоящей склонности к работе. Его необходимо подстегивать, и за ним нужно постоянно наблюдать, иначе он очень медленно будет выполнять любое задание. При таком характере его полковые обязанности для него будут гораздо более подходящими, а также необходимыми для его карьеры.

Такие обязанности приведут их обоих в ежедневный контакт с вышестоящими офицерами и с другими офицерами полка, и тогда можно будет быстро и легко увидеть, уводят ли их идеи с тропы, предписанной долгом и честью. Они были переведены в Генеральный штаб после первой кампании в Шлезвиг-Голштинии в августе 1848 года, однако не оправдали наших ожиданий. Следовательно, так будет лучше для службы Вашему Величеству, равно как и для личного положения этих офицеров и для карьеры, к которой они должны вернуться в бывшем отделении армии.

Генерал-майор фон дер Марк

(Военный архив, Мюнхен. Архив военного министерства)

Приложение 21

Запрос короля Макса II Баварского относительно рапорта о политических взглядах офицеров

Фордерисс, 3 ноября, 1858

(Военному министру)

…У меня нет намерений вызывать старые политические аберрации или подвергать наказанию тех, кто в этом замешан, но, тем не менее, я собираюсь учредить некоторого рода политическую инквизицию. Однако с целью получить впечатление о политической благонадежности моей армии, основанной на фактах, которые Вам уже известны, я желаю, чтобы вы предоставили мне строго конфиденциально и собственноручно точную информацию о нынешнем политическом отношении этих офицеров (такие, как майор граф Б., затем лейтенант фон Б., после его отставки, и некоторые другие), которые проявили определенную нестабильность в своем политическом отношении в годы революции 1848—1849 годов.

Ваш король и доброжелатель

Макс

(Военный архив, Мюнхен. Архив военного министерства)

Приложение 22

Рапорт баварского военного министра в ответ на № 21

Мюнхен, 5 ноября 1859

ТЕМА: ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ НЕКОТОРЫХ ОФИЦЕРОВ

…Опираясь на дела военного министерства, а также на информацию, полученную строго конфиденциально, и также на собственные суждения, нижеподписавшийся, повинуясь приказу Вашего Величества, имеет честь сообщить, что те, кто в те дни вел себя неблагонадежно, составляли крайне малую пропорцию среди офицерского корпуса Вашего Величества, и что большинство из них с тех пор оставили армию.

Другие тем временем получили повышение по службе, и этот факт показывает, что они должны были предоставить достаточно доказательств своей благонадежности во всех отношениях, иначе было бы невозможно рекомендовать их Вашему Величеству для повышения. Среди них майоры Макс граф Б. и Макс А. из ставки генерал-квартирмейстера, капитан Иоганн Ф. из первого кавалерийского полка «Царь Александр Русский», капитаны Карл Ш. из седьмого пехотного полка «Гогенхаузен» и Фердинанд Л. из первого егерского батальона. Более того, самые последние конфиденциальные личные рапорты насчет этих офицеров не дают ни малейших оснований сомневаться в том, что они оставили свои идеи, которые во многом проистекали из юношеской недостаточной осмотрительности во время, которое весьма отличалось от нынешнего. В частности, майор А. обладает особым чувством привязанности, которое он выказывает по отношению к Вашему Величеству, и полностью лоялен. Что касается майора графа Б., его скрытная натура не позволяет быть полностью уверенным в том, что он окончательно отбросил свои прежние склонности, и на него можно положиться в том плане, что он не возвратится к ним, если подвернется такой случай. В то же время его в целом достойный характер гарантирует, что в отношении своих военных обязанностей на него можно рассчитывать, как на эффективного служащего.

Всегда весьма рискованно говорить, какие политические склонности могут в критическое время проявиться индивидуумами – либо из тщеславия, либо из-за интеллектуального или эмоционального возбуждения. Тем не менее нижеподписавшийся чувствует, что он способен выразить Вашему Величеству твердое убеждение в том, что в настоящее время нет ни малейшего основания сомневаться в лояльности и преданности офицеров армии трону и священной персоне Вашего Величества. Если, вопреки ожиданиям, некоторые отдельные личности среди огромного числа людей, которые формируют офицерский корпус армии Вашего Величества, сойдут с тропы чести и долга, то применения энергичных мер, имеющихся у нас в распоряжении, безусловно, будет достаточно для того, чтобы обезвредить некоторые такие отклонения. Следовательно, Ваше Величество, можете быть полностью уверены в том, что офицеры Вашей армии абсолютно благонадежны.

С глубочайшим уважением

Массенбах

(Военный архив, Мюнхен. Архив военного министерства)

Приложение 23

Циркуляр генерала фон Эйхорна (командующий 18-м армейским корпусом) его офицерам относительно наставлений солдатам

Франкфурт-на-Майне, 18 сентября 1909

На протяжении прошлого года я слушал образовательные курсы, читаемые в разных соединениях. Некоторые из них были отличными, но я не мог избежать впечатления, что во многих случаях эта форма деятельности не получила всего того внимания, которого она заслуживает.

Первостепенной задачей является улучшение обучения для повышения эффективности войск во время войны…

Единственная по-настоящему ценная вещь во всем этом, – это когда инструкции даются самими офицерами. Мой опыт подсказывает, что они могут успешно решать задачу предоставления полезных указаний и расширения кругозора своих воинов. Более того, часто старший и наиболее опытный унтер-офицер в меньшей степени эффективен в этом деле. Рутина может дать устрашающе губительный эффект. Это заставляет меня верить в то, что инструкции, предоставляемые даже самыми младшими офицерами, гораздо более полезны; и я был бы рад, если бы вы дали вашим младшим офицерам знать, что я придерживаюсь именно таких взглядов…

Впрочем, цель этих наставлений состоит в том, чтобы повысить образование солдат, повлиять на их мировоззрение, расширить кругозор, раскрыть им глаза и чувства на окружающий их мир. Нам нужны умные солдаты. В то же время такие наставления должны выполнять и другую задачу, неотделимую от первой: они должны возбуждать и укреплять у мужчины чувство чести, его лояльность короне и патриотизм, внедрять в них на всю оставшуюся жизнь дух долга, чести и самопожертвования во имя отечества.

Это высокая и священная задача, и она ложится даже на молодых офицеров. Я прекрасно знаю, что офицеры часто рассматривают такие наставления как исключительно утомительную работу. Я могу понять это; но если офицеры по-настоящему понимают ценность задачи, которую им предстоит выполнить, то они увидят это в ином свете.

Я не стану скрывать своего убеждения в том, что сегодняшний офицер должен также выполнять и политическую работу – это его обязанность обучать подчиненных быть лояльными подданными, способными твердо противостоять разлагающему влиянию социал-демократии.

Человек, который имеет огромную возможность делать это, – это молодой офицер, ответственный за рекрутов.

Как правило, ум молодого солдата – как кусок воска, из которого можно вылепить впечатления разного рода. Разумеется, многие уже были заражены социал-демократией до того, как их призвали; но они еще молоды, и их болезнь лишь поверхностная, а служба в армии должна быть как целебный источник и вымыть болезнь из всего их организма. Даже человек, проживший несколько лет в бродяжничестве или то сидевший в тюрьме, то выходивший из нее, человек, который едва ли может вспомнить, когда он в последний раз слышал доброе слово от приличного человека, – даже такого сорта человек будет восприимчивым, если с ним говорить серьезно, но по-доброму. Так, как с ним, возможно, не говорили с самого детства.

Жизненно важно, чтобы офицеры завоевали доверие своих солдат. Солдат должен быть уверен, что офицер – его лучший друг, и все, что он говорит, – правдиво и справедливо.

Здесь я должен сделать отступление. Как только офицер по-настоящему завоюет доверие своих людей, я считаю совершенно невозможным для офицеров совершать правонарушения, систематически плохо обращаясь со своими подчиненными. Если такое случится, любой рекрут, который чувствует, что его запугали и дурно с ним обращаются, обязательно пойдет к своему лейтенанту и расскажет ему о своих неприятностях. Военный артикул, который рассматривает случаи постоянного издевательства, возможно, не предполагает, что офицер может допускать преступное бездействие и не контролировать ситуацию, но, со своей стороны, я не мог бы оправдать его. Он не сделал то, что должен был сделать, потому что он не завоевал доверие подчиненных.

На службе или вне ее офицер имеет бесчисленные возможности завоевать это доверие, однако нигде он сам и его солдаты не смогут лучше узнать друг друга, как в период обучения. Никакое время не даст офицеру лучший шанс войти в тесный контакт с каждым отдельным солдатом и не даст ему более легкого способа завладеть всем разумом человека. Все, что ему нужно сделать, – это поговорить с человеком, заставить его рассказать о себе, проявить интерес к тому, что интересует его, и использовать все это для того, чтобы утвердить свою позицию через свое превосходство, обеспечиваемое его знаниями и характером.

Если после этого он поговорит с человеком об императорской семье, об истории полка, истории Германии, о великих мужах прошлого – поразительно, насколько мало людей слышали о Бисмарке или Мольтке, – то наверняка придет успех. Единственное, что он не должен пытаться сделать, – это навязывать свое мнение, а также заставлять солдата что-либо заучивать наизусть. Его задача состоит в том, чтобы открыть разум человека к познанию. Более разумные вскоре начнут задавать вопросы, а также отвечать на них; более тупые, по крайней мере, будут выказывать заинтересованность и с удовольствием слушать лекции. Возможно, солдаты не смогут усвоить все, однако общее впечатление останется при них. Период обучения станет продолжением начальной школы или, скорее, дополнением ее, ибо начальная школа, похоже, все меньше и меньше отвечает поставленным перед нею задачам, которые состоят не просто в том, чтобы внедрять знания, но тренировать ум и вырабатывать характер учеников.

Я всегда находил, что особенно трудно инструктировать солдат по их военным обязанностям согласно военному артикулу. Офицеры, наделенные умом и энтузиазмом, могут проделать огромную работу даже с привлечением теории, и у меня было немало возможностей наблюдать это. Другим лучше посоветовать не тратить слишком много времени на одну какую-то тему, иначе они утомят солдат, заморозят их воображение непонятным для них языком. И это будет как в «Гамлете»:

Слова мои взлетают, а мысли остаются низко:

Слова без мыслей не долетят до рая.

Лучший способ – это использовать всяческую возможность, чтобы поговорить о долге солдата. Более старшие офицеры, такие как командиры роты, должны без колебаний говорить с солдатами об общественных делах, о достоинствах законов по социальным реформам (о страховках от несчастных случаев и болезни и т. д.), о поведении солдата, когда он вернется к гражданской жизни, и так далее. Но я должен повторить: только при одном условии мы можем рассчитывать на успех: солдат должен видеть и понимать, что его собственное благополучие является целью со стороны офицера. Он должен питать доверие к своему офицеру.

Офицер же должен любой ценой избегать одной ошибки: он не должен утомлять солдат. По этой причине он должен пользоваться определенной свободой выбора, о чем ему с ними говорить и как это делать. Великое дело – удерживать внимание солдат.

Для этого лектор должен использовать любую возможность, чтобы, отойдя от темы беседы, обсудить со слушателями какие-либо недавние события или рассказать им о луне и звездах, о новых изобретениях, о далеких землях и необыкновенных людях и тому подобном.

Таков способ возбудить интерес; таким образом можно расширить кругозор у солдат и внедрить им в голову новые идеи. Хорошо, если офицер тем или иным способом сможет побудить солдата рассказать ему о своей жизни и опыте работы на ферме или в мастерской. Таким образом будет установлена связь между солдатами и их офицером, и мало-помалу она станет неразрывной.

Я понимаю, что ко всему этому я предъявляю большие требования, но я уверен, что офицеры осознают важность сказанного и будут действовать в рамках этих предложений свободно и добровольно. Командирам роты, в частности, я искренне рекомендую особенно заботиться, чтобы их люди не утомлялись, когда им придется посещать лекции офицеров.

Этот циркуляр должен попасть в руки только офицеров.

Фон Эйхорн

(Государственный архив. Военный архив. Армейский департамент)

Приложение 24

Баварский департамент рапортует об отмене телесных наказаний

Рейхенхалл, 16 августа 1848

Типы и способы наказаний всегда соотносятся с уровнем интеллектуального и морального развития людей, из которых состоит армия.

Следовательно, порка, которая до сих пор применялась в германской армии даже за незначительные нарушения дисциплины, сейчас рассматривается следующим образом:

а) в Австрии и Вюртемберге она должна осуществляться лишь по приказанию военного суда;

б) в Пруссии, в Великом герцогстве Гессенском, а также в Саксонии военный суд должен переводить солдата во второй наказываемый разряд – в одиночное заключение;

в) в Баварии порка почти полностью вышла из употребления;

г) в Ганновере и в Бадене она полностью упразднена.

Сейчас твердо придерживаются мнения о том, что телесное наказание наносит ущерб самоуважению солдата и таким образом подрывает его чувство военной чести.

Между тем это чувство является фундаментом дисциплины и вернейшей гарантией лояльности и надежности армии.

С нравственной точки зрения и в интересах действенности службы, следовательно, можно посоветовать:

немедленно отменить наказание поркой полностью, поскольку одиночное заключение, несомненно, окажет тот же дисциплинарный эффект.

Й. фон Гартман, полковник и адъютант

(Военный архив, Мюнхен)

Приложение 25

Рапорт генерала фон Лезюира баварскому военному министру в пользу полнейшей отмены телесных наказаний

Мюнхен, 31 октября 1848

Имею честь сообщить о получении послания Вашего превосходительства, датированного вчерашним днем.

Для того чтобы добросовестно ответить на вопрос, содержащийся в послании, в манере, отвечающей моим глубочайшим убеждениям, я должен сразу же объявить, что я принимал и до сих пор принимаю рескрипт Его Величества № 18202 от 13 сего месяца, раз и навсегда отменяющий телесные наказания. Трудно сказать в настоящий момент, можно ли еще исправить рескрипт, но я больше склонен ждать, окажет ли отмена телесных наказаний влияние на дисциплину и целесообразно ли и практически оправданно вновь вводить в настоящее время это наказание. Будучи лично глубоко убежденным, что формы и методы наказания должны зависеть от способа, которым молодые командиры обучают солдат их обязанностям, и с того дня, когда они поступают в армию, по моему мнению, решающим является то, как командующий офицер и другие офицеры соединения в общем выполняют свои обязанности в этом отношении. Старый способ дисциплинарной ломки солдата путем простой отдачи ему приказов больше не работает. Раньше категорического приказа было достаточно. Теперь те, кому Его Величество даровал назначение, должны использовать не только категорический императив, но и доказывать свою правоту словом и делом. Однако опять же слово и дело недостаточны сами по себе, нужно также мобилизовать душу и сердце. Короче говоря, войска нужно учить и дисциплинировать отцовскими методами, и даже дисциплинарное наказание должно быть назначено, только если сам обвиняемый сознает свою виновность, и то, что интересы дисциплины и службы требуют его наказания. Это может выглядеть как весьма хлопотное занятие, но я посвятил этому семнадцать лет, командуя войсками, и на практике это обернулось весьма быстрым и эффективным образом.

Ваше Превосходительство, несомненно, припомнит время, когда были отменены розги в качестве наказания и лишенные воображения офицеры сказали, что это – конец всему. Как же они ошибались! Разве мы не сражались в блестящих кампаниях 1813—1814 годов?

Но, разумеется, становится все более и более необходимым особенно тщательно заботиться о выборе офицеров и полковых командиров. Правильно сделанный выбор даст свои результаты. Недаром Наполеон как-то сказал: «С сотней хороших полковников я завоюю мир!»

Однако нецелесообразно оставлять офицеров в их старых полках после того, как они получат более высокое назначение, ибо они обычно обращаются с бывшими товарищами крайне сурово, совершенно неправильно полагая, что это позволит им завоевать их уважение. Наоборот, их бывшие товарищи завидуют им и подчиняются с меньшим желанием, чем другим, а это порождает бесконечные трения и враждебность – чего можно было бы избежать, если бы эти люди переводились в другие полки, где никто не знает об их предыдущей службе.

После этих утомительных отступлений, которые объясняются исключительно моим рвением к порученному мне делу, я имею честь ниже подытожить мои взгляды:

1. Я рассматриваю телесные наказания как полностью упраздненные.

2. Я рассматриваю вторичное введение их как крайне опасную и ретроградную меру.

3. Я глубоко убежден, что при хороших офицерах и командирах можно будет поддерживать строгую дисциплину без телесных наказаний, применяя другие методы.

Фон Лезюир, генерал-лейтенант

(Военный архив, Мюнхен)

Приложение 26

Циркуляр генерала фон Фалькенхайна, военного министра Пруссии, об усилении наказаний за плохое обращение с подчиненными

Берлин, 25 мая 1914

Случаи дурного обращения с подчиненными, которые недавно получили известность, справедливо вызвали широкое негодование и подвергли армию и ее институты суровым нападкам.

В таких обстоятельствах долг армейского командования напомнить всем, кого это касается, что столь серьезное положение должно быть энергично исправлено.

Мягкие наказания, повсеместно назначаемые военными судами, не соответствуют пожеланиям суверена, выраженным в приказах кабинета. В приказе, датированном еще 1 февраля 1843 года, было постановлено, что дурное обращение с подчиненными или обращение с ними в нарушение регуляций приводит к неповиновению приказам Верховного главнокомандующего, и это следует принимать в расчет при определении наказания. То же самое сказано в приказе суверена от 6 февраля 1890 и 17 сентября 1892 года. Тем не менее подобные дела предстают перед судом в пропорциях, которые увеличиваются с каждым годом. Между тем распространена практика, когда приуменьшают содеянное, утверждая, что здоровью жертвы был нанесен небольшой ущерб, или вовсе такового не было.

Также было замечено, что осужденные за плохое обращение с подчиненными часто обвиняются в менее значительных нарушениях и таким образом получают минимальное наказание, или если им выносят совокупный приговор, то он едва ли дотягивает до минимального.

Если с офицерами обращаться столь снисходительно, то в результате будет ослаблено доверие к военному правосудию и, таким образом, понизится уважение к военным судам; такую снисходительность нельзя также проявлять, когда речь идет о прямом дурном обращении с солдатами. Необходимы более суровые приговоры и, где уместно, увольнение виновной стороны с должности.

Следовательно, в случаях, которые рассматриваются на суде, первостепенный долг офицера – понять, что обвинение требует наказания, пропорционального содеянному проступку в соответствии с пожеланиями соверена. В случае неподобающей мягкости или неправильной формулировки обвинения (например, «обращение в нарушение регуляций» вместо «дурного обращения») первостепенный долг офицера внести законные коррективы ради интересов службы. Не может быть сомнений, что единственный способ подавить систематическое дурное обращение заключается в том, чтобы суды без колебаний применяли всю строгость закона к нарушителям.

…Прилагаются копии для распространения в высших и низших военных судах.

Фон Фалъкенхайн

Всем генеральным штабам

Губернатору Берлина

Имперскому губернатору в Улъме

(Государственный архив)

Приложение 27

Письмо императора Вильгельма II военному министру о плохом обращении с подчиненными

Потсдам, 17 сентября 1892

Исходя из рапортов, переданных мне генеральным командованием, в которых приводится статистика наказаний, назначаемых за дурное отношение к подчиненным, я с удовлетворением отметил, что наблюдается общее сокращение числа случаев обычного дурного обращения. Между тем у меня создалось впечатление, что отчасти дурного обращения, которое приписывается не имеющим офицерского патента офицерам, можно избежать, если над ними надзирать, по крайней мере, пока они исполняют свои персональные обязанности, более тщательно и продолжительно по времени. Это свойственно не имеющим патента офицерам – злоупотреблять властью и прибегать к дополнительной муштре, докладам и так далее, что, в свою очередь, часто является источником дурного обращения. Более того, многие случаи можно было предотвратить, если бы офицер сразу же прибег к подходящему дисциплинарному наказанию при незначительных проступках неправильного обращения, которые так часто ведут к дурному обращению, как это правильнее назвать. Я прошу генеральных командующих обратить внимание их подчиненных на эти вопросы в соответствии с моим указом от 6 февраля 1890 года, и я ожидаю, что они в дальнейшем сократят частоту подобных случаев дурного обращения с подчиненными. Долг офицеров всех рангов внести вклад в это дело, прежде всего личным примером и наставлениями. Если таких мер будет недостаточно, виновный должен будет держать ответ за это и не сомневаться в том, что я не потерплю никакого пренебрежения в отношении дурного обращения с подчиненными. А вам следует предпринять необходимые действия.

Вильгельм R[45]

(Государственный архив)

Приложение 28

Циркуляр генерала фон Зеекта о принципах обучения

Берлин, 1 января 1921

ПРИНЦИПЫ ОБУЧЕНИЯ В АРМИИ

Рейхсвер существует. Начинается новая глава германской военной истории, давайте вместе принесем торжественную клятву стоять вместе. Меч следует держать острым, а щит блестящим.

Я убежден, что новая армия в целом, как и каждый ее член, сохранит и станет развивать старое представление о чести как драгоценное наследство от великих времен прошлого. Истинная честь не может существовать без верности до смерти, без непобедимого мужества, твердой решимости и послушания, без простой правдивости и строгой осмотрительности, без самопожертвования в выполнении всего, что может показаться лишь тривиальной задачей.

Наш призыв – защищать отчизну, следовательно, наша армия и каждый солдат в ней должен чувствовать самую сильную привязанность к своей стране и быть готовым, в соответствии с присягой, отдать саму жизнь во исполнение своего воинского долга.

Армия – главное выражение крепости государства. Каждый член армии поэтому должен помнить, что на службе или вне ее он должен крепить мощь своей страны. Его поведение и вся его жизнь должны показывать, что он об этом помнит, равно как и об ответственности, которая из этого факта вытекает.

В глазах общественности профессия воина – это более чем сообщество, каковое представляет собой любая иная профессия. Действенность и безупречное поведение со стороны индивидуума повышает статус остальных, в то время как ошибки отдельного человека ложатся на все сословие. Каждый офицер и каждый солдат все время должны чувствовать, что они представляют всю армию и несут ответственность за то, чтобы репутация ее была незапятнанной.

Если новая армия наполнится таким пониманием, истинным чувством чести и ответственности, любовью к отечеству, то можно надеяться, что она будет соперничать со старой армией в ее готовности к сражениям.

Как активная, живая часть национального организма, она докажет, что достойна уважения, любви и заботы со стороны всех. Она будет ценить это. И даже несмотря на то, что всеобщей военной службы больше нет, армия будет тем, чем она должна быть, – армией для всего народа.

Все подразделения армии должны быть связаны между собой крепким чувством товарищества, которое должно распространяться сверху вниз и снизу вверх. Товарищество – это взаимная поддержка, забота высших чинов о благосостоянии низших, доверие и благодарность последних. Такое чувство товарищества предотвратит эксцессы со стороны отдельных воинов, наставит товарищей, сбившихся с пути истинного, и не допустит бессмысленных ссор и никому не нужных столкновений. Более старые и опытные офицеры и воины должны чувствовать ответственность за молодых; а последние должны принимать их наставления с доброжелательностью и благодарностью.

Строгая дисциплина есть и остается краеугольным камнем всего военного обучения. Пример гораздо более эффективен, чем обвинение или наказание. Священное право каждого вышестоящего – сделать себя образцом самодисциплины и преданности долгу.

Не внешние почести, но внутреннее удовлетворение, вытекающее из выполненных обязанностей, должен искать истинный солдат в качестве награды. В простоте и достоинстве жизни, которая соответствует тяжелым временам, в беззаветном труде для всеобщего блага солдат, каким бы ни был его ранг, должен стать образцом для каждого сословия населения.

Долг каждого солдата – постоянно, непрерывно совершенствоваться, стремиться к тому, чтобы достичь высшей точки военного искусства, к какой приспособила его природа; особый долг каждого военачальника в этой связи – помогать и поощрять своих подчиненных, прежде всего – собственным примером. Знания не должны ограничиваться военными вопросами, они должны служить повышению образования в целом и превращению солдата в ценного, полезного члена общества на всю его оставшуюся жизнь. Однако то, что знает человек и что он может сделать, менее важно, чем то, кем он является и насколько крепок его характер. Только этим способом мы можем добиться высшей цели, которую сами себе поставили, а именно – обучить не только небольшую группу профессиональных военных, но и людей, которые поведут народ в час опасности.

Первостепенная ответственность за обучение войск ложится на командира полка и на полковников, которые должны обучать не получивших патент офицеров и солдат. Историческая, традиционная позиция и ответственность полковников должны поддерживаться командующими офицерами. При разбросанном распределении полков вклад, вносимый кадровыми офицерами в обучение, становится все более важным, однако этот процесс должен проходить под руководством полковых командиров и под их ответственность.

Полковые командиры несут особую ответственность за обеспечение того, чтобы офицерский корпус руководствовался справедливым чувством чести, истинного товарищества, беззаветной преданности долгу и достойному стилю жизни. Он должен принимать вновь прибывших, включать их в единое целое, вдохновлять корпоративным чувством и закладывать основы новых полковых традиций и новой полковой истории. Он должен быть настоящим другом и советчиком своих солдат, человеком, который может разрешать любые сомнения или устранять расхождение во мнениях. В трудной задаче обучения солдат он должен рассчитывать на их доверие, на помощь других офицеров и должен стремиться к тому, чтобы младшие воины всегда обращались к нему за дружеской помощью и советом.

Задачи полковых командиров в отношении не получивших патент офицеров и солдат такие же. Требования, предъявляемые к ним, теперь ужесточились. Более длительный срок службы (двенадцать лет) позволит им привести солдат под его командованием к более высокому уровню военной подготовки, но также налагает на него задачу – следить за тем, чтобы они не задыхались от монотонности и рутины. Следовательно, он должен обращать внимание на обучение каждого отдельного человека. Один только опыт научит нас, как лучше использовать богатое поле деятельности, которое открывается перед нами. Двенадцатилетняя служба – не слишком долгий срок для достижения наших целей, и урожай, который мы соберем, щедро вознаградит нас за наши труды.

Офицеры каждого ранга должны постоянно помнить, что во всех аспектах службы, интеллектуальных или физических, их долг учить солдат и являться для них примером. Такое требование влечет за собой преданность и самопожертвование каждого воина. Ничто, кроме превосходящих способностей, твердости характера, жертвенной заботы о солдатах и доброго участия в их делах, не сможет привести офицера к той степени доверия к нему солдат, которое выдержит самые суровые испытания.

Не имеющие патента на службу офицеры и солдаты вместе с их офицерами образуют одно соединение, в котором товарищество и чувство взаимопонимания должно всячески оберегаться, а традиции сохраняться и развиваться. Прошли дни, когда стояла задача обучать ежегодный набор рекрутов в короткий промежуток времени. Сегодня нужно обучать и воспитывать именно индивидуума, развивая в нем все его способности. Такая работа требует, чтобы все сотрудничали заодно и чтобы лучшие, самые зрелые силы могли быть мобилизованы, чтобы помочь создать мощный институт, который и есть армия. Если это будет сделано, то мы преуспеем в нашей цели и сделаем каждого воина по характеру, умению и знаниям настоящим мужчиной и лидером – надежным, уверенным в себе, преданным и ответственным.

Фон Зеект

Приложение 29

Письмо от лейтенанта Лейста, 3-й пехотный полк, № 12, подполковнику Фрейхеру фон Хаммерштейну

Мюнхен, 22 октября 1923

…Сегодня я отправил Вам следующую телеграмму: «Прошу указаний. Лейст». Эта просьба может показаться[46] в Магдебурге довольно странной, и поэтому я прошу позволить мне объяснить ту серьезную дилемму, которая угнетает мою совесть как офицера и жителя рейха. Первые официальные новости о революции в Баварии дошли до нас сегодня утром посредством опубликования циркуляра генерала фон Зеекта. Комендант училища генерал фон Тихвиц также объявил, что он отправил всех баварских учащихся школы (каждый из которых часом ранее объявил о преданности баварскому правительству) в увольнение на неопределенный срок, потому что он более не мог заставить себя работать с такими людьми. Он сказал, что все небаварцы, разумеется, должны руководствоваться взглядами армейского командования. Поэтому занятия будут продолжаться, насколько это будет возможным, а он сам собирается этим вечером поехать в Берлин за получением инструкций.

Среди учащихся школы уже проводились оживленные, порой без нужды подогреваемые дебаты, особенно среди офицеров, однако теперь речи стали более чем яростными. Я сам с самого начала занял твердую линию насчет того, что единственной проблемой для нас сейчас стало соблюдение армейской дисциплины, и, если мы легкомысленно отбросим в сторону нашу клятву правительству рейха, мы тем самым вызовем недоверие к офицерскому корпусу. Боюсь, что я найду мало поддержки для такой точки зрения: большинство других увлеклись ребяческим энтузиазмом по поводу Баварии и народным движением (национал-социализмом) и разворачивают черно-бело-красные знамена. Меня и еще двоих, кто разделяет мое мнение, называют (должен признаться, за глаза) красными собаками и говорят, что с помощью евреев мы поддерживаем правительство. Иногда мы видим, как на нас бросают презрительные взгляды даже по вполне заурядному поводу.

Во время ленча появился полковник Лейпольд, комендант нашего ежегодного класса (хотя как баварец он был отправлен в отпуск), и произнес длинную речь на тему «Национализм против марксизма». Он завершил речь призывом тех, кто желает принести клятву верности баварскому правительству, внести свои имена в списки – однако не сказал, было ли это принуждение обращено ко всем нам или только к баварцам. Между тем он дал нам понять, что если кто-то не соглашается, то он будет рассматривать его как международного марксиста и настоящую грязную свинью. После этого несколько прусских офицеров сказали, что они «естественно» принесут клятву верности баварскому правительству. Во время полуденных занятий старший инструктор лейтенант Тейхман из 13-го пехотного полка сказал нам, что он доложил полковнику Лейпольду, что за некоторыми исключениями инструкторы солидарны с ним, а не с генералом фон Тихвицем. Он сказал, что просил полковника сообщить об этом генералу, прежде чем тот отправится в Берлин.

Я отказался принять эту попытку поговорить со мной и в этот же день имел продолжительную беседу с генералом и его адъютантом. Генерал был возмущен поведением полковника Лейпольда, и последний пообещал ему воздерживаться от всяческой пропаганды.

Последовательность событий поставила меня в исключительно ложное положение. Огромное большинство тех, кого я все еще считал своими товарищами, рассматривают меня как предателя дела патриотизма, особенно когда я стал оратором нашей маленькой группы. На самом деле я расцениваю «народное» движение, если оно будет развиваться разумно, как единственную надежду для рейха, и все же я обязан относиться к нему как к чему-то, чему должно сопротивляться всяческими способами, наряду с мятежом и нарушением клятвы. Мое представление о чести требует, чтобы я сделал все возможное, чтобы защитить правительство, которое с радостью отправил бы на погибель.

Я не могу судить, как сейчас будут развиваться события. В соответствии с историей, которая сегодня началась, но которая при этом неприятно поразила меня, национал-социалистическое движение при поддержке рейхсвера за несколько дней перевернет всю нашу страну. Вторая армейская группа штаб-квартиры специально упомянута как официально выступающая за[47] Лоссова. Я рассматриваю такого рода вещи как некие слухи, распространяемые с намерением возбудить общественное мнение, которое и без того уже находится в преступном смятении. Нет ничего, чего я бы желал более ревностно в настоящий момент, чем встать на сторону «народного» движения, но, как честный офицер и солдат, я не вижу ни малейшей возможности в настоящий момент сделать это.

У меня была слабая надежда, что Вы, полковник, вероятно, сможете показать мне, как это можно сделать с честью. При нынешних обстоятельствах для меня составит величайшее удовольствие вернуться в свой батальон, и если это будет возможно, то я с почтением прошу Вас как можно скорее предпринять необходимые действия. Больше всего тревожит меня то, что все исходит из вооруженного конфликта с Баварией.

Я надеюсь, полковник, что вы будете достаточно добры, чтобы простить мне это длинное письмо, и поймете мое желание в таком бедственном смятении хотя бы немного четче разобраться во всем этом.

С самыми теплыми пожеланиями офицерскому корпусу 3-го прусского батальона, 12-му пехотному полку и всем, кто является настоящим пруссаком, остаюсь с огромным уважением, полковник, Ваш покорный слуга лейтенант Лейст.

NB. Все прапорщики из 12-го пехотного полка твердо стоят за мной, так что полк уже имеет репутацию полностью освобожденного от евреев, равно как и от красных и спартаковцев. Я никогда не желал бы, чтобы меня описывали такими же словами.

Магдебург, 24 октября 1923

Полковнику Шнивинду

Передаю информацию. 22 октября я телеграфировал в ответ лейтенанту Лейсту следующую телеграмму: «Подчиняйтесь прусским военачальникам».

Фон Хаммерштейн

Халъберштадт, 25 октября 1923

Генерал-полковнику Фрейхеру фон Хаммерштейну

Принято к сведению. Я уже частным образом отправил отрывок из этого письма дивизионному командующему. Я скажу лейтенанту Лейсту, что ценю его поведение.

Шнивинд

(Государственный архив в Кобленце, документы Шлейхера)

Приложение 30

Циркуляр, датированный 6 октября 1930 года, от генерала Тренера, министра рейхсвера, всем офицерам рейхсвера по поводу суда над офицерами рейхсвера в Лейпциге

4 октября 1930 года суд рейха в Лейпциге вынес следующий приговор бывшим лейтенантам Шерингеру и Людину и обер-лейтенанту Вендту.

Обвиняемые приговорены согласно статье 6 государственного уголовного кодекса к восемнадцати месяцам заключения в крепости с оплатой пропитания за участие в заговоре по совершению измены. Шесть месяцев и три недели, уже проведенные ими во время расследования, в любом случае будут приняты в расчет. Людин и Шерингер подлежат увольнению из армии. Шерингер обвиняется и в других проступках. При провозглашении приговора суда президент четвертой палаты государственного суда четко выразил, что, совершая проступки, по которым они приговорены, обвиняемые действовали из страстной любви к родине. Тем не менее суд отверг все побочные обстоятельства и подчеркнул, что совершенно невозможно для германского вермахта позволять лейтенантам общаться с рекрутами, вне зависимости от того, на какую политическую партию они работают.

У меня имеются следующие весьма серьезные наблюдения по поводу этого дела:

1. Рейхсвер есть и по самой своей природе остается в высшей степени патриотическим (национальным). Между тем поразительное высокомерие, наглость и достойный крайнего сожаления недостаток уважения к властям проявляются молодыми офицерами, у которых нет иных достоинств, кроме молодости. Они обвиняют в недостаточном патриотизме старших офицеров (якобы только одни молодые офицеры знают, что такое патриотизм), в том числе фон Гинденбурга, главнокомандующего рейхсвером и президента рейха, в ведении которого находятся все вопросы, включая патриотизм.

2. Совершенно справедливо утверждать, что главная цель рейхсвера – внешняя защита отечества, и это, очевидно, долг высшего командования – принять все необходимые меры для выполнения этой обязанности. Однако молодые офицеры демонстрируют крайнюю дерзость и поразительное тщеславие, когда рассуждают о неадекватных мерах по национальной обороне и критикуют эти меры публично, когда у них вообще нет оснований делать это.

3. Рейхсвер стоит превыше всех партий и служит одному государству. Он должен держаться совершенно в стороне от партийной борьбы и давления повседневной жизни, и даже не стоит вопрос о том, чтобы он склонялся вправо или влево. Все военные меры и регуляции управляются одним только этим соображением. Следовательно, это приводит к полному непониманию фактов и почти к непреодолимому тщеславию, из-за которого молодые офицеры думают, что они должны противостоять тому, что, по их представлению, является уклоном влево со стороны Верховного командования.

Если есть регуляции или меры, непонятные для них, они всегда могут пойти к командующим офицерам за разъяснением. В целом это – одна из худших черт послевоенного климата, когда каждый молодой офицер чувствует себя обязанным критиковать решения вышестоящего командира и требовать, чтобы каждая мера была объяснена и оправдана в его глазах.

4. Прочность любых вооруженных сил основывается на неограниченном повиновении. Солдаты, которые хотят видеть, совпадают ли приказы с их собственными идеями, прежде чем они станут их выполнять, абсолютно ничего не стоят. Мысли такого рода приводят к мятежам, к разочарованию в рейхсвере и в конечном итоге к войне всех против всех. Тот день, когда офицеры с таким напряжением говорили об этом перед судом рейха, был одним из самых мрачных дней для нашей армии.

5. Очевидно, что офицеры, разделяющие такие взгляды, не могут оставаться в вермахте. Следовательно, я ожидаю, что любой офицер с чувством чести и патриотическими убеждениями подаст в отставку из рейхсвера сразу же, как только в нем укоренятся схожие взгляды.

6. Этот приказ должен быть передан всем офицерам. Об исполнении действий следует доложить через официальные каналы министру рейхсвера к 1 ноября 1930 года.

Тренер

Приложение 31

Специальный циркуляр от генерала Тренера старшим командирам и полковым командирам по поводу суда в Лейпциге

Октябрь 1930

В заявлениях, сделанных младшими офицерами перед судом рейха, немалую роль, я уверен, сыграло определенное чувство солидарности, из-за желания скрыть внутреннюю незащищенность под прикрытием внешней бравады. Кое-что также объясняется тщеславием и высокомерием, столь широко распространенными среди молодых людей нашего времени. По этой причине я также уверен, что, несмотря на это дело, дисциплина и безусловное послушание остались непоколебимыми. Вместе с тем мы не должны обманывать себя. Такое поведение со стороны нескольких молодых офицеров нанесло ощутимый вред репутации рейхсвера. Недоброжелатели и антивоенные круги выставят нам счет при первой же возможности.

Наши доброжелатели и те, кто ближе всего связан с нами, были потрясены, и их вера в рейхсвер и непоколебимую скалу субординации и преданности долгу, на коих основано все здание государства, была подорвана. Мы могли бы избежать такого рода кризиса доверия, если бы все командующие офицеры обратили больше внимания на взгляды, имеющие хождение в офицерском корпусе. Но к сожалению, я сейчас должен быть откровенным до жестокости. Есть командующие офицеры, которые избегают всякого рода политических разговоров со своими подчиненными – либо потому, что чувствуют внутреннюю неуверенность, либо потому, что им не хватает твердости в собственных убеждениях. Не выступая открыто против подобных разговоров, они таким образом позволяют своим подчиненным предполагать, что они согласны с ними или боятся, что кто-то может подумать, что они не патриоты и могут сделаться непопулярными среди своих офицеров. Нет другого способа объяснить, почему столь прочно завладели молодыми людьми совершенно ложные идеи: сомнения относительно патриотизма Верховного командования, чепуха насчет того, что рейхсвером управляют левые партии, что повиновение только условно, и так далее. Если командующие офицеры выполняют свой долг и указывают на то, какие огромные препятствия приходится преодолевать Верховному командованию, чтобы сделать рейхсвер самым сильным элементом в государстве, то это фактор, который не может игнорировать ни одно политическое решение. Офицерский корпус не мог бы позволить распространение взглядов, которые могут привести к тому, чтобы подорвать положение, которое занимает в государстве вермахт. Было бы достаточно преподать молодым людям урок и заставить их увидеть глупость и пустоту их мнений, если бы были предприняты малейшие усилия, чтобы познакомить офицеров с аргументами, которыми я пользовался в последние двенадцать месяцев – в речах и циркулярах, в дебатах с людьми, придерживающимися противоположных взглядов.

Вывод, который можно сделать, таков, что единственными людьми, которых мы сможем поставить командовать офицерским корпусом, могут быть только те, кто имеет мужество отстаивать свои убеждения и наделен достаточным интеллектом, чтобы правильно обучать своих молодых офицеров, ибо последние обладают непомерным высокомерием и исключительной чувствительностью и в то же время высокоразвитым чувством чести, интеллектом и, что самое замечательное, наделены чертами высокого идеализма.

Всех офицеров следует ознакомить соответствующим образом со взглядами, которые я изложил в этом циркуляре.

Тренер

Приложение 32

Запись свидетельских показаний после покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года. Генерал Ганс Остер по поводу интеллектуальных воззрений офицеров

Ганс Остер намного отчетливее, чем прочие, говорил об интеллектуальном и политическом мировоззрении старых профессиональных офицеров. То, что управляло их поведением и сделало дело исключительно сложным, – это тот факт, что на протяжении тридцати лет (1914—1944) целое поколение служило при трех совершенно разных политических системах, а именно: монархии, затем в некотором роде правительству под «системой»[48] и, наконец, национал-социалистическому государству. Говоря о настроениях офицеров, Остер заметил:

«При монархии это было нечто вроде мальчишеского энтузиазма стать солдатами, который и посылал нас в армию. Нам даже не приходило в голову, что в какой-то прекрасный день режим может пасть. Политика для нас ничего не значила. Мы были в униформе, и это все, что для нас имело значение. Теперь не было «недопустимо» читать Berliner Tageblatt или Frankfurter Zeitung в «Казино».

Падение монархии по причине революции 1918 года оказалось страшным потрясением и сюрпризом для офицеров, потому что в душе они были монархистами.

Государство, которое тогда возникло, требовало от офицеров принять решение. «После суровой борьбы с самими собой мы, наконец, решили, против нашей склонности, служить социалистической республике и новому флагу. Мы надеялись и собирались помочь стране преодолеть все самое худшее».

Генерал Зеект, сказал он, запретил рейхсверу того времени участвовать в любой политической деятельности. Даже при монархии офицеры намеренно не обращали внимания на текущую политику или политические движения, однако теперь им было приказано игнорировать текущую политику по закону.

Когда армия насчитывала только 100 000, система обучения превращала нас в аполитичных солдат в критические годы нашего военного развития, и мы поняли, что вынуждены подчиняться главе государства.

В письменном заявлении Остер говорил:

«Мы были вполне уверены, что в тех политических условиях это единственная дорога к нашей цели, а именно: вновь внедрить в войска дисциплину и позднее сделать их основой для строительства армии, чтобы она превратилась в современный вермахт. Слова «партия» и «игра в политику» для нас отзывались неприятным звоном».

Во время событий 1933 года, пишет Остер, солдаты почувствовали облегчение от напряжения, с которым на их совесть давила «система». Возвращение к неистовой патриотичной политике, перевооружение и введение универсальной всеобщей военной службы – все это для офицеров означало возврат к старым традициям. При «системе» солдаты выполняли свою работу потому, что это был их долг, однако черты национал-социалистической реконструкции согревали их сердца, хотя не все до конца понимали происходящее.

Не все, например, понимали тождественность «партии» и «государства».

Нам приходилось глотать многие вещи, которые на самом деле застревали у нас в глотке, например «Песню штурмовиков», реакцию, стрельбу, путч Рема, дело Бломберга, суд на Фришем и то, что ваффен СС сделали элитой вермахта. По моему мнению, дело Бломберга было хуже всего, поскольку оно нанесло ужасный удар по репутации офицерского корпуса. Смириться со всем этим для многих из нас было очень трудно.

Даже с октября 1933 года, по мнению Остера, некоторые подразделения офицерского корпуса остались полностью невосприимчивыми к национал-социализму, хотя он охватил все стороны жизни. В офицерском корпусе все еще были люди, которые уже забыли, что национал-социализм принес с собой революцию в истинном смысле этого слова. Революцию, которая повлекла за собой ставшие необходимыми реформы, болезненные приспособления и отречение от многого из того, что когда-то было дорого.

В конце своего заявления Остер признается:

«Мы не были рождены для мира политики; мы не политические фанатики, сражающиеся за власть в государстве для одной партии. Не этому нас учили. В ноябре 1923 года мы не маршировали однородной массой. Напротив, мой генерал дал мне неприятное задание – разогнать бригаду рейхсвера, которая была среди соединений, примкнувших к Каппу».

Следующие далее выводы из признания со стороны Остера до некоторой степени говорят о том, что он все еще придерживается идеалов аполитичного офицера. Доводы, которые он приводит, справедливы для более старших по возрасту офицеров, и показывают, что, проводя идеологическую борьбу и совершая революцию, национал-социалистический рейх был вынужден использовать определенное количество офицеров, которые до того времени не осознавали историческую природу этой революции и политически были более склонны наблюдать и выжидать, или скорее встать на сторону своих оппонентов.

(С фотокопии, предоставленной доктором Г.А. Якобсеном; оригинал – в так называемых «Бумагах Кальтенбруннера» о событиях 20 июля 1944 года. Микрофильм, Вашингтон)

Приложение 33

Воззвание фельдмаршала фон Гинденбурга, президента рейха, об «Обязанностях германского солдата»

Берлин, 25 мая 1934

1. Вермахт – рука с мечом германского народа. Он защищает германский рейх и отечество, равно как и людей, которые объединены в национал-социализме, и людей Lebensraum.[49]

Оно черпает силу из нашего славного прошлого, из германского национального чувства, из германской почвы и германского труда.

2. Солдатская честь требует, чтобы воин полностью посвятил себя своему народу и отечеству и даже мог бы пожертвовать своей жизнью.

3. Наивысшая добродетель воина – это воля к победе в сражении. Она требует непоколебимого мужества. Трусость позорна, нерешительность не под стать солдату.

4. Вермахт основывается на послушании и доверии. Истинное военное руководство опирается на рвение взять на себя ответственность, высший профессионализм при неустанной заботе о благополучии своих подчиненных.

5. Великие достижения в войне и мире могут быть достигнуты лишь при условии, что офицеры и рядовые образуют единый, неразрывный организм.

6. Такое единение базируется на чувстве товарищества; а последнее доказывает свою ценность прежде всего во времена нужды и опасности.

7. Уверенные в себе и при этом скромные, честные и верные, богобоязненные и правдивые, сдержанные и несгибаемые, солдаты должны являть собой образец мужской силы, быть примером для всех.

8. Солдат должен стремиться к высшей награде, и самая большая радость для него – в сознании хорошо исполненного долга. Характер и достижения определяют его путь и измеряют его ценность.

Президент рейха фон Гинденбург

Рейхсминистр фон Бломберг

(По решению министра рейхсвера от 1 июня 1934 года это обращение было зачитано перед принятием присяги, и каждый солдат обязан был выучить его наизусть. Министр рекомендовал, чтобы текст его приказа был развешан в казармах.)

Приложение 34

Указания Верховного командования о руководстве национал-социалистов в армии

Штаб Верховного главнокомандования, 28 марта 1944

Начиная с 14 марта 1944 года фюрер назначил меня главой штаба национал-социалистического руководства (действующие силы и резерв) в Верховном командовании армией. Я непосредственно отвечаю перед ним. Задача, которую поручил мне фюрер, – это «организовать формирование и стимулирование политической воли армии посредством объединения политики и мировоззрения». Чтобы устранить все возможные двусмысленности, я издал следующее руководство:

Цели национал-социалистического правления.

Это война мировоззрений и, соответственно, яростная борьба. Судьба нашего народа поставлена на карту. Войны, которые ведутся на такой шкале, не выигрываются численным перевесом или материальным преимуществом. Единственная решающая сила – это высшие человеческие качества: отвага, железная дисциплина, честь и сознание нашей моральной правоты в борьбе за благородную идею. В войне за мировоззрение прежде всего решающим оружием является военная идея.

Мобилизовать эти качества для победы, чтобы стимулировать политическое образование, а также сделать каждого человека фанатичным солдатом, национал-социалистом – вот задача командующих офицеров национал-социалистов. Чем дольше длится война, тем острее пролегает граница между двумя мировоззрениями и тем важнее будет победа.

Самое важное для каждого солдата – в окопе или в тылу, – чтобы он осознавал, что воюет за национал-социалистическое мировоззрение и несет ответственность за свою родину. Каждого солдата следует вдохновлять на то, чтобы он оказывал самое яростное сопротивление даже в безнадежнейшей ситуации. Твердая вера в превосходство идеи, в справедливое дело – самый острый меч, который можно использовать против врага и его скудной морали. Германский союз, вдохновленный этой верой, – превыше всего. Он преодолеет все кризисы, даже если прервется снабжение оружием и припасами.

ЗАДАЧИ ОФИЦЕРОВ:

Желание фюрера состоит в том, чтобы в деле воспитания политической воли армии руководство брал на себя офицер. Именно он должен вести солдат в бой, а для этого он должен правильно обучить их. Политическое образование является основополагающей частью обучения, и ответственность за это полностью ложится на офицера. Отделение политической задачи от военной будет противоречить национал-социалистическим принципам руководства, и его следует отвергнуть. От каждого офицера требуется, чтобы он говорил и действовал таким образом, чтобы его национал-социалистические убеждения были абсолютно четкими. Его вера в победу и преданность фюреру не должны ничем сдерживаться. Он должен выказывать готовность к самопожертвованию за торжество национал-социалистических идей.

Отсюда следует, что офицер национал-социалистической армии должен безоговорочно и откровенно противостоять всяческой критике. Особенно во времена кризисов вера офицеров и уверенность в победе должны сиять как маяк для его солдат и укреплять их мораль.

Во всех этих заданиях его правая рука и постоянный советчик – это NSFO (руководящий офицер национал-социалист), а сам NSFO должен обладать опытом фронтового офицера.

Руководящий офицер национал-социалист относится к командному составу. Он не для того, чтобы следить за снабжением солдат или за их благосостоянием. Его роль – военного, а не капеллана, и задача его не менее важна, чем тактическое командование и обучение…

NSFO должен обладать неограниченным доверием как своего командира-офицера, так и солдат. Следовательно, он не должен давать им ни малейшего повода, чтобы его ошибочно воспринимали как «политического комиссара». Его задача – внедрять в армию тесные узы с объединением национал-социалистов, а не в том, чтобы вносить в национал-социалистическое движение раскол.

NSFO должен добиться влияния на каждого солдата. Командующий офицер и руководящий офицер национал-социалист должны вместе бороться со всяческими проявлениями равнодушия. Даже в изолированных соединениях работа руководящего офицера национал-социалиста продолжается, и в таких случаях она становится более важной, чем когда-либо.

Если эта работа выполняется правильно, то командующий офицер вскоре увидит, сколь эффективно политическое образование повлияло на дух его солдат. В целом руководящий офицер национал-социалист должен работать в действующей армии и тем самым вносить вклад в боеспособность солдат, а не выполнять свою работу, пребывая в штабе. Если бы я выбирал руководящего национал-социалистического офицера, то не стал бы использовать того, кто не является воинствующим и фанатичным национал-социалистом…

Генерал горных войск Шёрнер

Приложение 35

Тайный циркуляр от генерала фон Бломберга по поводу «вермахта и национал-социализма»

25 мая 1934

С начала 1933 года национал-социалистическое руководство разделяет точку зрения вермахта, согласно которой его сила определяется несгибаемым патриотизмом, сплоченностью и твердой дисциплиной. Об этом свидетельствуют постоянная похвала вермахта со стороны фюрера, Адольфа Гитлера, и уважение, которое продолжает внушать вермахт всем непредубежденным слоям германского общества.

Патриотизм – это главное высокое качество солдата. Между тем не будем забывать о том, что мировоззрение, вдохновляющее новое государство, – не только патриотическое или «национальное», но и национал-социалистическое. Национал-социализм выводит закон своих действий из жизненно необходимых потребностей людей и из обязанностей работать ради всеобщего блага. Он происходит из союза крови и судьбы, которые связывают узами всех немцев. Тот же закон должен формировать и формирует основу всей солдатской службы. Солдаты и национал-социалисты обладают запасом идей, происходящих из их общего опыта Великой войны.

Этот закон не должен управлять нами, только когда мы заняты работой или выполнением своих обязанностей – он должен управлять нашей жизнью и вне работы, а также нашей социальной жизнью. Я желал бы видеть, что офицерский корпус сохраняет свои ведущие позиции в общественной жизни везде, где он располагается, особенно в маленьких городах, – позиции, которые он завоевал перед войной и которые сохранял даже в трудные послевоенные годы. Однако в современных условиях и с новой структурой общества для этой цели нужен новый взгляд. Правильно и даже необходимо давать официальные приемы, если они служат созданию более тесных и официальных контактов с ведущими представителями сегодняшней Германии, особенно с властями и с национал-социалистическими организациями. Они должны показать, что вермахт соединяет традиции с прогрессом. Старая практика ощущения себя как особого социального класса больше не является частью долга офицерского корпуса. Наши социальные привычки должны соединяться с осознанием того, что все люди в целом образуют единое сообщество. Не должно быть предпочтений, основанных лишь на социальном происхождении и образовании. Если мы видим нескольких индивидуумов, которые не могут освободиться от их традиционного социального мировоззрения, то на них следует влиять, даже несмотря на их сопротивление. Любой, кто еще не полностью принял такой образ мысли и представление о людях как о сообществе, сам вычеркивает себя из рядов вермахта. Я не собираюсь, да это и невозможно, точно определять, какого сорта личности желательно перебороть или дать образец для всех социальных случаев. Я ожидаю от командующих офицеров, что они возьмут на себя последующее руководство, чтобы найти дорогу к душам людей и идти по правильному пути.

Остается не менее важной, как всегда, задача воспитания духа товарищества внутри офицерского корпуса, ибо с этим тесно переплетено обучение молодых офицеров.

Когда не имеющие офицерского патента офицеры и рядовые принимают участие в каких-либо празднествах, следует позаботиться о том, чтобы офицеры не сидели все вместе: они так же, как и унтер-офицеры, должны общаться с другими участниками празднества.

Я прошу, чтобы этому руководством было бы уделено самое серьезное внимание. От этого будет зависеть мнение, которое будет формироваться о вермахте у тех слоев германского народа, которым еще не представляется шанс увидеть нас в повседневной работе.

Текст этого приказа должен быть немедленно передан всем офицерам и должен стать темой регулярных инструкций в военных школах и аналогичных обучающих организациях для офицеров.

Примечания

1

Шарнхорст Герхард Иоганн Давид (1755—1813) – прусский военный деятель, генерал (1807). Окончил военную школу (1777), затем служил в ганноверской армии. С 1786 г. преподавал в военной школе артиллерию. С 1793 г. в составе ганноверских войск сражался против французов, командуя батареей. С 1801 г. в прусской армии, с 1802 г. начальник Берлинского военного училища. Во время войны с Францией в 1806 г. был начальником штаба главнокомандующего, участвовал в сражениях при Ауэрштедте и Прейсиш-Эйлау. С июля 1807 г. директор военного департамента, одновременно начальник Генштаба и председатель комиссии по реорганизации армии, с 1808 г. возглавлял военное министерство. Вместе с генералом Гнейзенау Шарнхорст провел военную реформу, в результате которой была значительно улучшена организация армии и подготовка офицеров, сокращен срок службы, создан обученный резерв и подготовлено введение воинской повинности (1813), усовершенствовано вооружение, реорганизована тыловая служба. Шарнхорст был сторонником войны против наполеоновской Франции, оккупировавшей Германию, за что по требованию Наполеона I в 1811 г. был уволен в отставку, но фактически продолжал оставаться во главе военного министерства, готовясь к борьбе с интервентами. Во время освободительной войны с наполеоновской Францией в 1813 г. был начальником штаба Силезской армии генерала Блюхера. В сражении при Лютцене (май 1813) был тяжело ранен и вскоре умер. Шарнхорст известен и как военный теоретик.

2

Людендорф Эрих (1865—1937) – военный и политический деятель Германии, идеолог германского империализма, один из вдохновителей фашизма, генерал пехоты (1916). Окончил кадетский корпус (1881) и военную академию в Берлине (1893). С 1894 г. служил в Генштабе, в 1908—1913 гг. начальник оперативного отдела Генштаба. В 1913—1914 гг. командир 85-й пехотной бригады в Страсбурге. В начале Первой мировой войны обер-квартирмейстер штаба 2-й армии, действовавшей в Бельгии, с августа 1914 г. начальник штаба 8-й армии на Восточном фронте, с ноября начальник штаба Восточного фронта, с августа 1916 г. 1-й генерал-квартирмейстер Верховного командования германской армии. Являясь непосредственным помощником генерала Гинденбурга, Людендорф с августа 1914 г. фактически руководил действиями войск на Восточном фронте, а с августа 1916-го – действиями всех вооруженных сил Германии; насаждал в стране режим военной диктатуры, требовал беспощадного подавления любых выступлений народных масс, был сторонником наиболее варварских методов ведения войны. По настоянию Гинденбурга и Людендорфа в феврале 1917 г. Германия начала неограниченную подводную войну. Весной 1918 г. Людендорф предпринял ряд наступательных операций крупного масштаба во Франции. Авантюристическая стратегия Людендорфа, рассчитанная на одновременный разгром Советской России и стран Антанты, потерпела провал, привела к полному истощению сил германской армии и поражению Германии в войне. 26 октября 1918 г. уволен в отставку. Во время Ноябрьской революции 1918 г. в Германии бежал в Швецию. В феврале 1919 г. вернулся в Германию, был одним из организаторов Капповского путча 1920 г., имевшего целью ликвидацию Веймарской республики и установление военной диктатуры. Впоследствии сблизился с фашистами, вместе с Гитлером в ноябре 1923 г. в Мюнхене предпринял неудачную попытку фашистского переворота («пивной путч»). В 1924—1928 гг. депутат рейхстага от национал-социалистической партии. Выступал за возрождение военной мощи Германии и установление фашистской диктатуры, принимал активное участие в подготовке германского империализма ко Второй мировой войне. Один из авторов теории так называемой тотальной войны, положенной в основу военной доктрины германского фашизма.

3

Нъюман Джон Генри (1801—1890) – английский кардинал, выдающийся религиозный мыслитель и литератор XIX в. Один из руководителей Оксфордского движения.

4

Оксфордское движение – движение за религиозное возрождение, начавшееся в Англии в 30-х гг. XIX в. Лидеры Оксфордского движения стремились убедить англичан в том, что церковь Англии не является продуктом Реформации XVI в., но представляет собой часть того, что называют «святой католической церковью», а потому исторически наследует ее вероучение, церковную организацию и богослужение.

5

Мантейфель Эдвин фон (1809—1885) – германский фельдмаршал, известный своими победами во Франко-прусской войне.

6

Бойен Леопольд Герман Людвиг (1771—1848) – фельдмаршал, военный министр. Обучался в военной школе и при этом посещал лекции Канта и Крауса. Его мысли по усовершенствованию военной науки были отмечены Шарнхорстом. В 1814 г. стал статским и военным министром. Он закончил дело Шарнхорста по реформированию прусского военного устава сообразно духу кантовской эпохи. Его делом также является создание ландвера (ополчения) и закона об обороне от 1814 года. Он прилагал немалые усилия к развитию нового прогрессивного порядка в Военной школе, будущей Военной академии. Бойен принимал участие также в развитии флота, береговой охраны и укреплении границ. В 1841 г. он наконец был представлен к званию генерала инфантерии (пехоты) и почетному званию рыцаря ордена Черного Орла. По 1847 г. являлся государственным тайным и военным министром Пруссии. В этот период произвел перевооружение сухопутной армии и поставил на вооружение капсюльные ружья. В 1847 г. ушел в отставку в звании генерал-фельдмаршала, получив при этом место гувернера дома инвалидов.

7

Клаузевиц Карл Филипп Готлиб (1780—1831) – немецкий военный теоретик и историк. В 1792 г. был зачислен в прусскую армию юнкером, в 1793 г. принял участие в войне с Францией. В 1801 г. поступил в военное училище в Берлине. После окончания училища был назначен адъютантом к принцу Августу Прусскому, вместе с ним попал в плен к французам в войне 1806—1807 гг. В 1808 г. Шарнхорст, глава военного министерства и председатель комитета по реорганизации армии, назначил Клаузевица начальником своей канцелярии. Клаузевиц активно участвовал в подготовке к реорганизации армии и вскоре установил тесные дружеские отношения с Гнейзенау, будущим генерал-фельдмаршалом. В 1810—1812 гг. преподавал стратегию и тактику в Офицерском военном училище, начальником которого стал в 1818 г. Был одним из авторов документа, в котором выдвигалась идея войны в союзе с Россией против Наполеона. Когда в 1812 г. король Фридрих-Вильгельм III, заключив союз с Францией, направил воинские контингенты для участия в русской кампании Наполеона, Клаузевиц уехал из Пруссии и поступил на службу в русскую армию, где прошел путь от офицера связи до начальника штаба корпуса. В апреле 1814 г. вернулся на службу в прусскую армию, участвовал в битве при Ватерлоо 18 июня 1815 г. Сформулированные им стратегические принципы, необходимые для достижения победы, были с успехом применены Пруссией в войнах с Австрией в 1866 г. и с Францией в 1870 г. и легли в основу теории и практики подготовки и ведения военных действий многих других государств. В 1818—1830 гг. Клаузевиц был директором Всеобщего военного училища. Умер Клаузевиц в Бреслау 16 ноября 1831 г. Клаузевиц – автор книги «О войне», получившей широкую известность.

8

Франкфуртское национальное собрание 1848—1849 гг., франкфуртский парламент – обще германское национальное собрание, созванное в период революции 1848—1849 гг. с целью объединения страны и выработки конституции. Открылось 18 мая 1848 г. во Франкфурте-на-Майне. Из-за колебаний либерально-буржуазного большинства собрания, а также нерешительности и непоследовательности левого крыла собрание не сумело решить основной вопрос революции – объединение страны. Лишь в марте 1849 г., когда реакция уже победила в Пруссии и Австрии, франкфуртский парламент завершил выработку половинчатой конституции, в соответствии с которой германские государства должны были составить федерацию, но не сумел провести ее в жизнь. Вскоре австрийское и прусское правительства отозвали своих депутатов из Франкфурта; вслед за ними собрание покинули также либеральные депутаты других государств.

Депутаты левого крыла перенесли заседания в Штутгарт; 18 июня 1849 г. парламент был разогнан.

9

Вильгельм I – второй сын Фридриха-Вильгельма III. Он не считался претендентом на престол и поэтому получил чисто военное образование. С 1814 г. служил в армии, сражался против Наполеона, а затем стал превосходным дипломатом, участвуя в дипломатических миссиях после 1815 г. В 1848 г. он успешно подавил восстание против своего старшего брата короля Фридриха-Вильгельма IV. 2 января 1861 г. Фридрих-Вильгельм IV умер, и Вильгельм взошел на трон как Вильгельм I Прусский. Он назначил Отто фон Бисмарка премьер-министром. Именно Бисмарк реально управлял политикой, как внутренней, так и внешней.

10

Шлиффен Альфред фон (1833—1913) – германский военный деятель, генерал-фельдмаршал (1911). Окончил офицерское училище (1853) и военную академию (1861). В качестве офицера Генштаба участвовал в Австро-прусской войне 1866 г. и Франко-прусской войне 1870—1871 гг. С 1884 г. начальник отдела германского Генштаба, в 1891—1905 гг. начальник Генштаба. С 1906 г. в отставке. Один из идеологов германского милитаризма. Автор германского плана Первой мировой войны. Будучи последователем К. Клаузевица и X. Мольтке Старшего, Шлиффен отстаивал идею быстротечной войны, окружения армий противника путем стратегического охвата и разгрома его в большом генеральном сражении. Шлиффен преувеличивал роль полководцев в войне, отрицал возможность фронтального прорыва. Его взгляды оказали большое влияние на формирование германской военной мысли в межвоенный период 1918—1939 гг.

11

Фридрих-Вильгельм Бранденбургский (1620—1688) – курфюрст Бранденбургский с 1640 г., так называемый великий курфюрст, из династии Гогенцоллернов. При нем с Бранденбургом окончательно соединены герцогство Пруссия и ряд других земель. Заложил основы прусского абсолютизма.

12

Фридрих II Бранденбургский (1688—1713) – в 1701 г. стал Фридрихом I Прусским.

13

Ландскнехты – наемная немецкая пехота XVI—XVII вв.

14

Вобан Себастьян Ле Претр де (1633—1707) – французский военный инженер, маршал Франции (1703), маркиз. Изложил научные основы фортификации, построил и перестроил свыше 300 крепостей, разработал метод постепенной атаки крепостей, один из основоположников минно-подрывного дела. Автор сочинений по военно-инженерному делу и экономике.

15

Штейн Генрих Фридрих Карл (1757—1831) – барон, немецкий государственный деятель. С начала 1780-х гг. занимал ряд важных постов в горной промышленности Вестфалии. В 1804—1807 гг. министр прусского правительства. Выдвинутая им идея широких государственных реформ натолкнулась на сопротивление короля и его окружения. В обстановке, сложившейся в Пруссии после поражения прусской армии в Йена-Ауэрштедтском сражении 1806 г., был поставлен (октябрь 1807) во главе прусского правительства; вопреки сопротивлению реакционно настроенного юнкерства провел ряд буржуазных преобразований (см. Штейна – Гарденберга реформы). В ноябре 1808 г. под давлением Наполеона I, опасавшегося усиления Пруссии, уволен в отставку. Вынужденный покинуть Пруссию, поселился в Праге, а в мае 1812 г. по приглашению русского царя Александра I прибыл в Россию. Разработал план подготовки всеобщего восстания против наполеоновского господства в Германии. Возглавил Комитет по немецким делам (Немецкий комитет) – независимую от германской монархии организацию, сыгравшую важную роль в борьбе за освобождение Германии от наполеоновского ига. В 1813—1814 гг. руководил центральной комиссией по управлению освобожденными территориями Германии. Отстаивал идею создания национального германского государства. С наступлением реакции в Германии отошел от политической деятельности. С 1827 г. член прусского Государственного совета.

16

Вильгельм (1797—1888) – «принц Пруссии» во времена правления своего бездетного брата Фридриха-Вильгельма IV (1840—1863) и регент с 1860 г. С 1863 г. король Вильгельм I Прусский и с 1870 г. германский император Вильгельм I.

17

Франко-австрийская война 1859 года в Италии.

18

Термин «дуэль» часто встречается в средневековых юридических документах, однако он относится к юридической дуэли, которая часто была допустима. Например, император Фридрих II признавал дуэли в случае lèse-majesté, убийства человека и приписываемого ведовства. В гражданских случаях также истцам и ответчикам было приказано драться на дуэлях, обычно считалось, что победитель прав, а тот, кто отказывался драться, признавался виновным. Когда у дочерей королей, князей и дворян было более одного поклонника, дуэли между ними имели место в качестве «испытания». «Однако, – пишет бранденбургский советник Иоганн Фридрих Шульце в своей книге Corpus Juris Militaris, Берлин, 1693, – поскольку такие суды не только в защиту Господа, но часто, как пишут нам историки, стоят жизни невинному человеку, в то время как виновный торжествует победу и таким образом нарушается справедливость. Все церковные, светские и естественные законы, так же как законы нации, объявляют такую злонамеренную практику недопустимой, и на самом деле нехристианской, запрещенной и подлежащей полному запрещению».

19

Между тем раздел 77 предписывал, чтобы на ежегодных маневрах имелись трибуналы чести для каждого из двух батальонов, избранные офицерами из обоих батальонов. Их функция состояла в урегулировании из ряда вон выходящих дел, возникающих между офицерами, в течение года, а также «любых нарушений в поведении отдельного человека». Такая система также применялась к «другим частям армии», согласно решению военного министерства от 28 декабря 1817 года. В следующем году король учредил комиссию, чтобы та пересмотрела военный закон (в том числе суды чести и регуляции по дуэльным поединкам) и отдал ее в ведение, согласно письмам от 18 апреля 1818 года, государственному министру фон Бейме, а также генерал-майору фон Грольману. По их предложению генерал-майор фон Тиль был назначен им в помощь. Комиссия должна была работать в союзе с департаментом военного правосудия. После отставки Грольмана генерал-майор Рюль фон Лилиенштерн присоединился к Тилю в качестве помощника Бейме (20 апреля 1820 года). 31 октября 1825 года король переложил ответственность за комиссию лично на министра юстиции, фон Данкельмана, поручив ему довести работу до конца как можно раньше, при этом не халтуря. Данкельман пришел к окончательному соглашению с военным министром фон Хаке 30 декабря 1825 года и завершил свою работу (Государственный тайный архив Пруссии, военное министерство, Центральный департамент).

20

Карл Гейнрих Людвиг фон Борштель внес важный вклад в победу при Гросберене и Денневице в 1813 году, но был приговорен к четырем годам заключения в крепости за неповиновение приказу Блюхера сжечь флаги мятежного саксонского полка и расстрелять зачинщиков. Он был помилован в 1815 году.

21

Согласно приказу (АКО) от 1821 года только сержанты и капитаны могли подвергаться суду чести. Другой важный вклад состоял в том, что, когда трибунал голосовал, младший член должен был голосовать первым, чтобы сохранить тем самым максимально независимое суждение.

22

Неофициальный, но весьма авторитетный образец руководства офицерам по вопросам чести, который также дает представление о современных взглядах на этот счет, можно обнаружить в пространном послании от 12 мая 1828 года герцога Карла Мекленбургского, главнокомандующего гвардейским корпусом, своим офицерам. Меморандум герцога считался образцом для всех командующих полками в 50-х и 60-х годах XIX века во всех прусских подразделениях.

23

Спектр таких дел, подлежащих рассмотрению на судах чести, следовательно, можно расширить, без учета правонарушений младших офицеров, однако у них были специальные «скамьи», составленные также из офицеров. Такое расширение касалось и офицеров жандармерии, офицеров запаса, не занятых по службе офицеров, а также вышедших в отставку офицеров, сохранивших право ношения униформы. Офицеры ландвера также были охвачены. Потеря возможности продвижения по службе была вычеркнута из списка наказаний, которые могли рассматриваться на судах чести. Как справедливо заметил принц Пруссии, было нечто весьма неприятное относительно младших офицеров, голосующих за применение наказания к их старшим офицерам. Но конечно, такое сокращение власти трибуналов влекло за собой уменьшение авторитета всего института в целом, и не было замены, чтобы возродить более мягкие наказания, такие как предупреждение, лишение права носить униформу и тому подобное. Между тем одно улучшение состояло в более строгой регуляции процедуры.

24

В романе Фонтеня Effi Briest, который написан в конце XIX века, тайный советник Вюллерсдорф должен был сказать насчет дуэлей: «Та грандиозная чепуха, которую вы услышите о «Божьем суде» – это, разумеется, ерунда, абсолютная чушь. Но в остальном это верно. Наш культ чести – идолопоклонство; но нам приходится подчиняться этому до тех пор, пока люди будут верить в идолов».

25

Политический подъем 1848 года вылился в реформу баварского криминального следствия согласно закону от 10 ноября 1848 года. Приказами от 14 апреля 1856 года, 7 июля 1862 года и 31 марта 1863 года вводилась система криминальной процедуры, применяемая также к армии, где, хотя все еще в узких пределах, вводился принцип публичности со стороны военных, притом что в гражданских судопроизводствах неограниченная публичность уже была повсеместно признана. Офицеры и военные власти получили доступ к следствию, доступ для не имеющих офицерского патента офицеров и рядовых солдат был предоставлен на усмотрение командующих офицеров. Гражданские лица доступа к материалам следствия не имели. С 1862 года и далее, впрочем, доступ к главным слушаниям был разрешен родственникам, родным со стороны супруги и охранникам обвиняемого. И только с введением распорядка военного криминального следствия от 29 апреля 1869 года (вступил в силу с 1 января 1870 года) полный доступ гражданских лиц и военных на баварские военные суды был разрешен.

26

В декабре 1811 года, когда Пруссия была невольным союзником Франции против России, Йорк пренебрег обычаями Таурогена, которые «нейтрализовали» его полк, объявил войну Франции и таким образом вынудил Пруссию перейти на сторону союзников.

27

Классовое представление Фридриха-Вильгельма IV о государстве нашло типичное проявление, когда указ о судах чести еще находился на стадии проекта. Когда обсуждались регуляции об управлении разногласиями между гражданскими и офицерами, король выразил желание, чтобы «студенты были бы исключены, но хозяева феодальных поместий, равно как и гражданские служащие, должны быть охвачены». В период, когда было введено в действие снятие ограничения с публичного и частного закона почти во всех странах, в Пруссии все еще можно было отнести владельца феодальной собственности (человека, подчиняющегося частному закону и при этом выполняющего важные общественные функции) в ту же юридическую категорию, как гражданского служащего (чьи функции полностью контролировались общественным законом).

28

Офицер, который был назначен в Генеральный штаб в то же время, доказал свой ранний «либерализм» в более поздние годы, когда в качестве командира полка в Вюрцбурге ему пришлось первому принять широкомасштабные меры для освобождения нуждающихся иждивенцев офицеров, убитых в бою, и таким образом он применил свои прогрессивные идеи на практике в рамках, ограниченных его официальным положением.

29

Они были сформированы из демобилизованных и незанятых офицеров с тем, чтобы бороться против всего, что подогревало «большевизм» и сепаратизм; однако у них не было легальности. Среди подвигов этих полков был «Капповский путч».

30

Это касалось следующих людей: лейтенант Рихард Шерингер, родился в 1904 году, единственный сын регулярного офицера, убитого в 1915 году. Как говорят, пытался остановить работу типографии сепаратистов во время борьбы в Руре. Завершил образование в 1924 году и позднее стал офицером. Еще позднее вступил в коммунистическую партию.

Лейтенант Лудин, сын профессора во Фрейбурге, вырос в интеллигентной аполитичной атмосфере. В 1924 году он также стал офицером. Позднее сделался высокопоставленным лидером штурмовых отрядов, а с 1940 года был германским министром в Словакии.

Обер-лейтенант в отставке Вендт затем принадлежал к «черному фронту» Отто Штрассера. Из крепости, куда он был заключен, Шерингер написал открытое письмо 28 октября 1930 года Тренеру, в котором, в частности, говорил: «Господин министр цитирует генерала фон Зеекта, говоря, что на него слишком нападают политические партии и что ему приходится также «идти на компромисс». Здесь не место обсуждать политические взгляды бывшего начальника штаба армии, однако генерал фон Зеект и министр рейхсвера Гесслер никогда не отклонялись от основного военного принципа дисциплины, товарищества, чести и боевого духа. В те дни войска ставили себя превыше всех партий, они чувствовали себя ядром будущей армии освобождения, непоколебимой опорой рейха. Никто тогда в этом не сомневался. Позднее все изменилось. Началась борьба между воюющим солдатом и бюрократией…

31

Чтобы доходчивее сделать этот мыслительный процесс, процитирую часть статьи, написанной офицером рейхсвера о «Рейхсвере и национал-социализме», которая появилась в газете Berliner Borsenzeitung 23 ноября 1930 года. «…«Национальные» части национал-социалистов думали, что они обрели всецелую поддержку в армии, но они весьма глубоко заблуждаются относительно целей национал-социалистов. Они покрывают все социальное поле и не оставили места офицеру сказать «но». Средний офицер сам по себе беден и обычно происходит из сословия со скромными доходами, поэтому он прекрасно понимает тревогу многих людей за свое финансовое состояние. Ибо истинный офицер всегда был человеком чести и долга и помогал другим людям, кому тяжело. Однако слово «социалист» неприятным звоном отзывается в ушах офицера».

32

«Стально йшлем» – «патриотическая» организация консерваторов-антифашистов, которую возглавлял промышленник по имени Гугенберг.

33

Приказ ОКН от 2 декабря 1939 года. Тема – перевод персонала из регулярных соединений в медицинский корпус (армейский). Там было указано, что заявитель, который оставил ложу или нечто в таком роде, должен либо принять сертификат об увольнении или какую-либо иную бумагу от ложи, в которой была бы обозначена дата окончательного прекращения его членства, а также сертификат, в котором помечено, что «партия не возражает».

34

Дело, представляющее собой исключение из этого правила, пересмотрено князем Бюловом, бывшим канцлером, в его мемуарах, а именно: когда принц Пруссии должен был покинуть Берлин 20 марта 1848 года и отправиться в Англию, ему предоставил вагон до Шпандау, а оттуда лодку до Пфаунинзеля ярый монархист, банкир-еврей по имени Мосснер. В «шестидесятых принц, а затем король, назначил сына Мосснера, несмотря на серьезную оппозицию, в один из наиболее «феодальных» прусских кавалерийских полков. После отличной службы в течение двух военных лет сын Мосснера стал генералом и был возведен в дворянство Вильгельмом П.

35

Это цитируется по приказу саксонского военного министра от 9 февраля 1900 года, в котором также указывается на то, что долг командиров полков – постоянно заботиться о частной жизни их офицеров. Однако такое же отношение к подобным вопросам можно обнаружить и за пределами Саксонии, высказанное почти такими же словами. Нет необходимости цитировать другие примеры.

Еще одна особая проблема, относящаяся к этой теме, – могло ли быть дано офицерское звание незаконнорожденным или родившимся прежде того или после того, как его родители заключили брак. В отношении Баварии не такое уж редкое появление таких людей в офицерском корпусе показывает, что на протяжении всего XIX века такие случаи не представляли затруднений. Между тем офицерский корпус Пруссии, похоже, был более «цепким», однако в архивах военного кабинета за последние 14 лет упоминается об одном деле, когда молодой офицер получил назначение в регулярную армию, а другой – в резерв. В первом случае офицеры полка выдвинули такие возражения, что императору пришлось вмешаться в защиту молодого человека, и в то же время он предложил перевести второго в другой полк. В конечном итоге лейтенант был вынужден подать в отставку, чтобы перейти в баварскую армию.

36

Часто создается впечатление, что образование новой Германской империи и вливание нескольких миллиардов из Франции положило начало материалистическому мышлению германского народа. Я думаю, что мои соображения, относящиеся к состоянию дел в прусском офицерском корпусе в течение предыдущих тридцати лет, случайно показали, что этот процесс начался гораздо раньше, а эти факторы ускорили его.

37

Генерал-майор Фрейхер фон Вехмар, например, отправил кронпринцу такой же меморандум, предлагающий улучшения. Король был особенно поражен его предложением, что советы чести могут быть облечены властью действовать по этим вопросам так же, как независимые консультативные органы для командиров полков. 30 марта 1876 года кронпринц направил документ военному кабинету, с намерением, чтобы последний негласно извлек отдельные отрывки из него и передал на рассмотрение императору.

38

Дитрих фон Холтиц, бывший кадет из Дрездена, провел большую часть службы в Восточной Германии и закончил Вторую мировую войну как военный губернатор Парижа. Его мемуары нацелены на то, чтобы бросить особый свет на «человеческую сторону вещей».

39

Фридрих Великий. (Примеч. пер.)

40

Карл Великий – император Священной Римской империи с 1346 по 1378 год.

41

Это было сделано королевским указом от 23 апреля 1862 года, упомянутые правила вступили в силу только 1 октября 1865 года.

42

следуют три имени

43

судов

44

1858 года

45

Rex – король – лат.

46

Вам

47

генерала

48

«Система» – стандартный нацистский термин, означавший нарушение парламентской демократии, практиковавшееся во время Веймарской республики

49

«Жизненное пространство»; это выражение использовали нацисты для оправдания экспансионистской политики Гитлера.

Content

Карл Деметр
Германский офицерский корпус в обществе и государстве. 1650–1945

Предисловие

Часть первая Социальное происхождение

Глава 1 Пруссия: до Йены

Глава 2 Пруссия: реформа и реакция

Глава 3 Пруссия: увеличение армии и изменение ее состава

Глава 4 Саксония, Бавария и Вюртемберг

Глава 5 Германия: крах и возрождение

Глава 6 Третий рейх

Глава 7 Заключение: два мировоззрения

Часть вторая Образование

Глава 8 Два принципа: воля и интеллект

Глава 9 Пруссия: первые военные училища

Глава 10 Пруссия: Шарнхорст. Экзамены и сопротивление реформе

Глава 11 Германия: консерваторы занимают оборону

Глава 12 Бавария и Саксония

Глава 13 Рейхсвер и Третий рейх

Часть третья Честь

Глава 14 Двойственная природа чести

Глава 15 Дуэли: причины появления и попытки их искоренения

Глава 16 Пруссия: введение трибуналов чести

Глава 17 Пруссия: дальнейшие усилия, советы чести и реакция

Глава 18 Германия: победа принципа личной чести над коллективной

Глава 19 Рейхсвер: Третий рейх

Часть четвертая Государство

Глава 20 Отношения с сувереном: «либерализм»

Глава 21 Военная журналистика: политика, гражданские свободы

Глава 22 Руководство, дисциплина и гуманитарный дух

Глава 23 Обращение с подчиненными

Глава 24 Веймарская республика: «неполитический» рейхсвер

Глава 25 Влияние национал-социализма

Глава 26 Личная клятва Гитлеру и ее последствия

Часть пятая Общество

Глава 27 Введение: сообщество и общество

Глава 28 Церкви, секты, франкмасоны

Глава 29 Евреи

Глава 30 Мораль, «материализм», «милитаризм», манеры

Глава 31 Рейхсвер: национал-социализм

Глава 32 Немецкие идеалы поведения

Глава 33 Заключение

Приложения

Приложение 1 Сочинение принца Фридриха-Карла Прусского «Происхождение и развитие характера прусского офицера»

Приложение 2 Сведения о социальном составе учеников военных училищ в 1903—1913 годах, со сравнительными данными по 1888 и 1899 годам

Приложение 3 Сведения о процентном соотношении дворян среди офицеров рейхсвера, 1920—1932 годы

Приложение 4 Происхождение и развитие дворянства в Германии

Приложение 5 Докладная записка, поданная дворянами, по вопросу подготовительного обучения для кандидатов на офицерские должности

Приложение 6 Докладная записка военному министру от главы военного кабинета генерала фон Мантейфеля относительно технического образования офицеров

Приложение 7 Докладная записка генерала фон Мантейфеля королю Вильгельму I относительно экзаменов на офицерское звание

Приложение 8 Замечания одного из генералов (имя не указывается) по поводу докладной записки Мантейфеля

Приложение 9 Докладная записка генерального инспектора главе военного кабинета по вопросу общего образования прусских офицеров

Приложение 10 Ответ главы военного кабинета на докладную записку генерального инспектора по вопросу общего образования прусских офицеров

Приложение 11 Петиция королю от унтер-офицеров 2-го баварского артиллерийского полка с просьбой о продвижении в чин офицера

Приложение 12 Протокол заседания комиссии, которая рассматривала петицию от ряда женатых унтер-офицеров 7-го Баварского пехотного полка, которые ходатайствовали о продвижении в чин офицера или о других уступках

Приложение 13 Генерал Карл Х.Л. фон Борштель королю Фридриху-Вильгельму III о чести и дуэльных поединках с двумя дополнениями

Приложения

Приложение 14 Кабинетный указ короля Фридриха-Вильгельма III по вопросам чести и дуэлей

Приложение 15 Меморандум генерала Цитена о дуэльных поединках

Приложение 16 Вводный приказ Вильгельма I по поводу правил судов чести, датированный 2 мая 1874 года

Приложение 17 Меморандум баварского военного министра королю по поводу дуэлей и трибуналов чести в Центральной и Западной Европе и особенно в Баварии

1

2

3

Австрия

4 Пруссия

5

6 Саксония

7 Баден

8 Великое герцогство Гессенское

9 Вюртемберг

10 Ганновер

11 Ольденбург

12 Франция

13 Англия

14

Приложение 18 Циркуляр из Верховного командования армии

Приложение 19 Доклад о либеральных мнениях баварского офицера

Приложение 20 Рапорт об упорном либерализме баварского офицера генерального штаба

Приложение 21 Запрос короля Макса II Баварского относительно рапорта о политических взглядах офицеров

Приложение 22 Рапорт баварского военного министра в ответ на № 21

Приложение 23 Циркуляр генерала фон Эйхорна (командующий 18-м армейским корпусом) его офицерам относительно наставлений солдатам

Приложение 24 Баварский департамент рапортует об отмене телесных наказаний

Приложение 25 Рапорт генерала фон Лезюира баварскому военному министру в пользу полнейшей отмены телесных наказаний

Приложение 26 Циркуляр генерала фон Фалькенхайна, военного министра Пруссии, об усилении наказаний за плохое обращение с подчиненными

Приложение 27 Письмо императора Вильгельма II военному министру о плохом обращении с подчиненными

Приложение 28 Циркуляр генерала фон Зеекта о принципах обучения

Приложение 29 Письмо от лейтенанта Лейста, 3-й пехотный полк, № 12, подполковнику Фрейхеру фон Хаммерштейну

Приложение 30 Циркуляр, датированный 6 октября 1930 года, от генерала Тренера, министра рейхсвера, всем офицерам рейхсвера по поводу суда над офицерами рейхсвера в Лейпциге

Приложение 31 Специальный циркуляр от генерала Тренера старшим командирам и полковым командирам по поводу суда в Лейпциге

Приложение 32 Запись свидетельских показаний после покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года. Генерал Ганс Остер по поводу интеллектуальных воззрений офицеров

Приложение 33 Воззвание фельдмаршала фон Гинденбурга, президента рейха, об «Обязанностях германского солдата»

Приложение 34 Указания Верховного командования о руководстве национал-социалистов в армии

Приложение 35 Тайный циркуляр от генерала фон Бломберга по поводу «вермахта и национал-социализма»

Примечания