Фридрих Вильгельм фон Меллентин

Танковые сражения. Боевое применение танков во Второй мировой войне. 1939–1945 гг

Предисловие

Эта книга основана на моем личном опыте, полученном в ходе Второй мировой войны. Будучи офицером германского Генерального штаба, я принимал участие в ряде крупнейших кампаний в Африке, в России и на Западе, служил вместе с выдающимися военными деятелями Германии. Больше года я прослужил в штабе фельдмаршала Роммеля.

Да будет мне позволено коснуться некоторых личных моментов и объяснить, почему я решился внести и свой вклад во все увеличивающийся поток военной литературы. Когда началась война, я был капитаном в штабе III армейского корпуса, участвовавшего во вторжении в Польшу, а к ее концу – генерал-майором и начальником штаба 5-й танковой армии, оказавшейся в районе Рура. Исключая несколько кратких перерывов по болезни, я всю войну находился в действующей армии – в Польше и во Франции, на Балканах и Западной пустыне, в России, снова в Польше, снова во Франции и, наконец, в Арденнах и Рейнской области. Участвуя во многих решающих битвах, я видел, как действуют танки в самых различных условиях войны – от заснеженных лесов России до бесконечных просторов Западной пустыни.

При подготовке этой книги мне оказали огромную помощь мои боевые товарищи – офицеры немецкой армии. В частности, я весьма признателен моему бывшему командиру генералу Бальку за предоставленные в мое распоряжение его личные документы, которые оказались весьма ценным материалом, особенно в отношении военных действий в России. Я чрезвычайно благодарен моему другу полковнику Динглеру из германского Генерального штаба за позволение широко цитировать его описание Сталинградской битвы, а также генерал-лейтенанту фон Натцмеру и моему брату генералу Хорсту фон Меллентину за предоставленные мне важные документы, касающиеся Красной армии.

Я сделал все возможное, чтобы дать объективную оценку кампаниям, в которых участвовал. Хотя книга эта написана с точки зрения немецкого военного, я отнюдь не ограничивался только немецкими источниками. К моменту ее создания было опубликовано несколько прекрасных английских и американских исторических работ, и я в полной мере использовал этот материал. Появившиеся позднее исследования делают возможной попытку самого серьезного анализа военных событий 1939–1945 годов. Я уверен, что военные всех стран хотят восстановить все факты и обстоятельства Второй мировой войны, избегая выводов, основанных на личных предубеждениях и патриотических чувствах. Это попытался сделать и я.

Фридрих Вильгельм фон Меллентин Йоханнесбург, Южная Африка

Введение

Я родился 30 августа 1904 года в старинном немецком торговом городе Бреслау, расположенном в самом сердце Силезии.

В своих воспоминаниях Уинстон Черчилль пишет о том, как он присутствовал на германских военных маневрах 1908 года и был представлен кайзеру Вильгельму II. Кайзер приветствовал его словами: «Прекрасная страна эта Силезия, за нее стоит сражаться». Ныне Силезия входит в состав Польши, и названия многих немецких городов, связанных с историей и традициями Германии, – Лёйхен, Лигниц, Кацбах – стерты с карты Европы. Судьбу Силезии разделила и Померания, откуда происходит моя семья и где род Меллентинов появился в 1225 году.

Мой отец, Пауль Хеннинг фон Меллентин, подполковник артиллерии, погиб на Западном фронте 29 июня 1918 года. Я был его третьим сыном. Семья моей матери Орлинды, урожденной фон Вальденбург, происходит из Силезии и Бранденбурга; ее прадедом был принц Август Прусский, племянник Фридриха Великого. Моя матушка была моей путеводной звездой в дни мира и войны, а после безвременной кончины отца она приняла на свои плечи тяжкое бремя воспитания и обучения трех своих сыновей. Она покинула земную юдоль в августе 1950 года, за несколько недель до моего отъезда в Южную Африку.

В Бреслау я учился в реальном училище, а после его окончания поступил на военную службу в 7-й кавалерийский полк. Это произошло 1 апреля 1924 года. Полк был расквартирован в Бреслау и вел свою историю от знаменитых «белых кирасиров» императорской армии. Всю свою жизнь я питал страсть к лошадям и теперь, оглядываясь на свою семилетнюю службу в кавалерии, могу сказать, что это был самый счастливый период моей жизни. Но первые четыре года оказались довольно трудными, потому что в это время я затрачивал много времени на подготовку к производству в офицеры. В полк я поступил в звании рядового и оставался в этом звании 18 месяцев, прежде чем меня произвели в капралы. В 1926 году я поступил в пехотное училище в Ордруфе, а затем перешел в кавалерийское училище в Ганновере, где и получил самую тщательную подготовку в тактике и верховой езде.

1 февраля 1928 года мне был присвоен чин лейтенанта, которым я очень гордился. В те дни, когда численность рейхсвера составляла 100 тысяч человек, а во всей армии могло быть только 4 тысячи офицерских должностей, процесс отбора был чрезвычайно строгим, поскольку главнокомандующий генерал фон Сект считал, что его офицеры должны составлять corps d'elite (отборный офицерский корпус). Прослужив на разных должностях в качестве офицера кавалерийского эскадрона до 1935 года, я полностью отдался своей любви к скачкам и преодолению препятствий.

2 марта 1932 года я женился на Ингеборг, урожденной фон Аулок, дочери майора фон Аулока и Ноны, в девичестве Малькомесс. Дед моей супруги в 1868 году эмигрировал в Южную Африку, где его семья многого добилась – один из ее членов даже стал сенатором в парламенте ЮжноАфриканского Союза. Благодаря наследству, полученному моей женой от деда незадолго до конца Второй мировой войны, мы смогли эмигрировать в Южную Африку после того, как потеряли все наше состояние и недвижимое имущество, оставшееся в Восточной Германии. У нас два сына и три дочери.

В начале своей военной службы я и не помышлял о карьере штабного офицера, поскольку любил полковую жизнь и был вполне счастлив в кругу своих товарищей по 7-му кавалерийскому полку. Но мой командир, полковник граф С., так же, как и я, не терпел канцелярской работы; поэтому, полагая, что во время учений я проявил тактическое чутье, поручил мне готовить все оперативные доклады для штаба дивизии. Там остались вполне довольны этими бумагами, и граф засадил меня за эту работу уже постоянно. В октябре 1935 года я был направлен в военную академию в Берлине, где готовили офицеров Генерального штаба.

Курс обучения в академии был рассчитан на два года. Первый год преподавание ограничивалось полковым уровнем, на втором году обучения мы постигали искусство управления дивизиями и более крупными формированиями. Теперь порой я вспоминаю об этих годах с затаенной тоской – это был последний беззаботный период моей офицерской жизни. Лекции читались в первой половине дня, а послеобеденное время посвящалось самоподготовке или более приятным занятиям. Довоенный Берлин был весьма притягательным городом и манил огнями своих театров, стадионов, музыкальных салонов и других центров светской жизни.

Осенью 1937 года я сдал экзамены и получил назначение в штаб III корпуса, расположенного в Берлине. Моим начальником стал генерал фон Вицлебен, позднее, во время кампании во Франции, командовавший 1-й армией; затем он стал фельдмаршалом и назначен командующим войсками на Западе. Вицлебен играл ведущую роль в заговоре 20 июля 1944 года и был повешен гестапо. Мне было чрезвычайно приятно служить под командованием столь выдающегося человека, любимого и уважаемого всеми офицерами его штаба.

Моя служба в качестве офицера штаба Берлинского корпуса в значительной мере была связана с организацией торжественных приемов и военных парадов. Я помогал организовывать различные парады фюрера, а также церемонии в честь Муссолини и югославского принца-регента Павла. Не было большей радости, чем проводить последнего из этих официальных лиц; все офицеры штаба испытывали чрезвычайное облегчение, когда церемонии проходили без сучка и задоринки.

Куда более интересной была моя работа, связанная с контрразведкой в Берлинском военном округе и с обеспечением безопасности наших военных заводов в этом регионе. Элегантный польский офицер по фамилии Сосновский в свое время заставил говорить о себе все высшее общество. Он выдал себя за владельца превосходных скаковых лошадей. Таким образом он свел многочисленные знакомства с женщинами, работавшими секретаршами в военном министерстве, и получил через них массу ценнейших секретных сведений. В мои обязанности входило следить за тем, чтобы ничего подобного в будущем не повторялось.

В 1930-х годах вопрос о механизации германской армии стоял чрезвычайно остро. По Версальскому договору Германии запрещалось иметь какое бы то ни было современное оружие или оборудование, и в армии не было ни одного танка. Я прекрасно помню, как, будучи молодыми солдатами, мы отрабатывали военные приемы на деревянных макетах. В 1930 году наши моторизованные силы состояли из нескольких устаревших разведывательных бронемашин и пары рот мотоциклистов. Однако к 1932 году моторизованное подразделение с макетами танков уже принимало участие в маневрах. Этим, вне всякого сомнения, была продемонстрирована та роль, которая будет отведена бронетанковым силам в современной войне.

Основной движущей силой всех этих преобразований был тогда еще полковник Гейнц Гудериан, несколько лет бывший начальником штаба инспекции моторизованных войск. Согласно общепринятому мнению, Германия позаимствовала концепцию танковой войны у британских военных теоретиков Лиддела Харта и генерала Фуллера. Я ни в коем случае не отрицаю влияния их теоретических работ, но является несомненным фактом, что уже к 1929 году теоретические разработки в области тактики бронетанковых войск далеко опережали подобную деятельность Великобритании и стали основой той доктрины, которая с таким успехом была использована нами в ходе Второй мировой войны. Примечательны следующие слова из книги генерала Гудериана «Танки – вперед!»: «В 1929 году я пришел к твердому убеждению, что танки, действуя изолированно или во взаимодействии с пехотой, никогда не смогут достичь решающей роли (sic). Исторический опыт, маневры, проведенные в Англии, и наши собственные эксперименты с макетами убедили меня в том, что танки никогда не смогут проявить себя во всей мощи, если другие рода войск, на чью поддержку они неизбежно должны опираться (курсив мой. – Авт.), не будут иметь одинаковой с ними скорости и проходимости. В соединении, состоящем из всех родов войск, танки должны играть ведущую роль, тогда как другие рода войск действовать в их интересах. Было бы неправильно включать танки в состав пехотных дивизий, наоборот, желательно создавать танковые дивизии, которые включали бы все рода войск, обеспечивающие максимальную эффективность действий танков».

Эта теория Гудериана стала основой, на которой и были созданы немецкие танковые армии. Многие из военных воротят нос от теорий и презирают «кабинетных офицеров», но история последних 20 лет продемонстрировала жизненную важность ясного мышления и дальновидного планирования. Естественно, теоретик должен быть хорошо знаком с практическими реалиями (и прекрасным примером этого является сам генерал Гудериан), но без его предварительной теоретической разработки все последующие практические шаги в конце концов пропадают втуне. Британские военные специалисты, конечно, признали, что танкам предстоит сыграть громадную роль в войнах будущего – собственно, это уже было предсказано сражениями при Камбре и Амьене[1], – но они не придавали должного значения тезису о необходимости взаимодействия всех родов войск танковой дивизии.

В результате Великобритания лет на десять отстала от Германии в разработке тактики применения танков. Фельдмаршал лорд Уилсон Ливийский, описывая свою работу по боевой подготовке 7-й бронетанковой дивизии в Египте в 1939–1940 годах, писал:

«В ходе подготовки бронетанковой дивизии я особо подчеркивал необходимость максимального взаимодействия всех родов войск во время сражения. Надо было выступить против пагубной теории, распространившейся в последние годы и разделяемой некоторыми штатскими авторами определенного толка, согласно которой танковые подразделения способны в ходе сражения достичь победы без какого-либо взаимодействия с другими родами войск.

…Главными в развенчании этого и многих других заблуждений наших ученых мужей были немцы»[2].

Несмотря на все предупреждения Лиддела Харта о необходимости взаимодействия между танками и артиллерией, британские теории танковой войны склонялись в пользу «чисто танковой» концепции, которая, как отмечал фельдмаршал Уилсон, нанесли немалый ущерб британской армии. Лишь к концу 1942 года британцы начали практиковать тесное взаимодействие между танками и артиллерией в действиях своих бронетанковых дивизий.

Наши танковые войска своим созданием и совершенствованием, несомненно, многим обязаны Адольфу Гитлеру. Предложения Гудериана о механизации армии встретили значительное сопротивление со стороны влиятельных генералов, хотя генерал барон Вернер фон Фрич, главнокомандующий сухопутными силами, склонялся в их пользу. Гитлер заинтересовался этим вопросом; он не только проявил глубокие знания в технических проблемах моторизации войск и бронетанковых сил, но и продемонстрировал свою приверженность стратегическим и тактическим идеям Гудериана. В июле 1934 года было создано управление бронетанковых войск, начальником штаба которого стал Гудериан. С этого момента и начался быстрый рост бронетанковых сил. Гитлер всячески стимулировал этот процесс, в том числе лично присутствуя при испытаниях новых танков, а его правительство делало все возможное для развития моторостроения и строительства дорог. Вопрос этот был жизненно важен, поскольку с технической точки зрения моторной промышленности Германии предстояло ликвидировать последствия своего отставания.

В марте 1935 года Германия формально денонсировала военные статьи Версальского мирного договора, и в этом же году были сформированы первые три танковые дивизии. Мой кавалерийский полк оказался в числе отобранных для преобразования в танковые части. Будучи страстными кавалеристами, мы все испытывали грусть ввиду приближающегося расставания с нашими лошадями, но вместе с тем были полны решимости сохранить славные традиции Зейдлица[3] и Цитена[4] и перенести их в новые, танковые войска. Нас также переполняла гордость оттого, что танковые дивизии формировались в основном из бывших кавалерийских полков.

С 1935-го по 1937 год внутри германского Генерального штаба шла напряженная борьба относительно будущей роли бронетанковых сил в грядущих сражениях. Генерал Бек, начальник штаба, будучи последователем французской доктрины, считал, что роль танков должна быть ограничена поддержкой пехоты. Против этой пагубной теории, оказавшейся столь роковой для Франции летом 1940 года, успешно боролись Гудериан, Бломберг и Фрич. И в 1937 году мы уже начали формировать танковые корпуса, состоявшие из танковой и моторизованной дивизий; Гудериан же смотрел еще дальше и предвидел создание танковых армий.

Тем временем политическая обстановка становилась все более напряженной. Многие аспекты внутренней политики нацизма вызывали неприязнь профессиональных военных; но генерал Ханс фон Сект, создатель рейхсвера, выдвинул принцип, согласно которому армия должна оставаться в стороне от политики, и его точка зрения стала общепринятой в армии. Никому из германских офицеров не нравились фигляры «коричневорубашечники», а их попытки действовать как видавшие виды солдаты вызывали только смех и презрение. Но Гитлер и не влил отряды СА в состав армии; наоборот, он ввел всеобщую воинскую обязанность и сосредоточил управление армией в руках Генерального штаба. Более того, его громадные успехи в области внешней политики, и в частности решение о перевооружении, встретили одобрение всего немецкого народа. Политика обретения Германией статуса великой державы была с энтузиазмом встречена и офицерским корпусом.

Все это отнюдь не означало, что мы хотели войны. Генеральный штаб всячески пытался сдерживать Гитлера, но его позиции ослабли, после того как Гитлер занял Рейнскую область вопреки советам Генштаба. В 1938 году Генеральный штаб решительно возражал против каких бы то ни было действий в Чехословакии, но нерешительность Чемберлена и Даладье побудила Гитлера пуститься в новые авантюры. Я прекрасно понимаю, что за границей Генеральный штаб воспринимается с изрядным подозрением, и сознаю, что мои слова о нашем нежелании вести войну будут встречены со скептицизмом. В подтверждение своих слов я могу лишь процитировать высказывание Сирила Фоллза, одного из ведущих британских военных публицистов, профессора военной истории Оксфордского университета. Он пишет: «В нашей стране мы считаем до определенной степени обоснованным упрекать германский Генеральный штаб в том, что он начал войну в 1914 году. Иногда мы поступаем аналогичным образом и в отношении ситуации 1939 года, но я согласен с господином Герлицем, что в этом случае подобное обвинение неоправданно. Вы можете обвинять в этом Гитлера, нацистское государство и партию, даже немецкий народ. Но Генеральный штаб не хотел войны с Францией и Англией, а после того как он оказался втянут в войну с ними, он не хотел войны с Россией»[5].

Мирное разрешение судетского кризиса в октябре 1938 года стало громадным облегчением для армии. Я служил тогда в штабе III корпуса; наш штаб располагался неподалеку от Хиршберга в Силезии. В результате Мюнхенского соглашения мы смогли мирно войти в Судетскую область и, проходя маршем вдоль мощных чешских укреплений, с облечением думали о том, каких кровопролитных сражений удалось избежать, сражений, основными жертвами которых стали бы судетские немцы. В каждом из попадавшихся по дороге селений нас тепло приветствовали местные жители, встречая цветами и флагами.

Несколько недель мне довелось быть офицером связи при Конраде Генлейне, лидере судетских немцев. Я узнал о многочисленных трудностях, которые испытывали эти германоязычные жители приграничья, о тех культурных и экономических притеснениях, которые им чинились.

Вера в Гитлера поднялась после этих событий на новую ступень, но после присоединения Богемии в марте 1939 года в международной ситуации стал нарастать кризис. К тому времени я уже вернулся в Берлин и был чрезвычайно занят подготовкой гигантского парада в честь 50-летия Гитлера. Парад этот был задуман как демонстрация мощи нашей армии; во главе каждой из колонн шли знаменосцы, которые несли овеянные славой победоносные стяги вермахта.

Я всячески стремился отойти от подобного рода службы – устал от этого военного цирка, страстно желая снова вернуться в действующую армию. Мне удалось договориться о своем переводе на год в 5-й танковый полк[6], куда я должен был прибыть 1 октября 1939 года. Но вскоре польский кризис отодвинул в сторону все остальное, и я с головой ушел в штабную работу по проработке деталей этой операции.

Несмотря на военные приготовления на восточной границе и все возрастающее напряжение в наших отношениях с Британией и Францией, мы продолжали надеяться на то, что наши претензии на Данциг – исконно германский город – не приведут к конфликту мирового масштаба. Будучи предъявленным в другое время и в другой манере, наше требование о возврате Данцига было бы удовлетворено в полном объеме. Но сделанное так, как оно было сделано – сразу же после аннексии Чехословакии, – требование это с неизбежностью породило самое серьезное беспокойство в Лондоне и Париже. В 1945 году, когда я уже был военнопленным, мне рассказывал генерал Гейр фон Швеппенбург, бывший военный атташе в Лондоне, что Гитлер был убежден – вторжение в Польшу не приведет к войне с западными державами. Он проигнорировал предостережение своего военного атташе о том, что в этом случае Великобритания непременно объявит войну, и рассчитывал на то, что пакт о ненападении с Россией поможет урегулировать этот вопрос.

В последние дни августа 1939 года колонны III корпуса прогрохотали по улицам Берлина, направляясь к границе с Польшей. В самой атмосфере этого лета ощущалось напряжение; мы все понимали: хорошо это или плохо, но Германия переходит Рубикон. На улицах не было и следа тех ликующих толп людей, которые я мальчишкой десяти лет запомнил по 1914 году. Никто – ни военные, ни население – не проявлял никакого энтузиазма. Солдаты Германии маршировали на восток, полные решимости выполнить свой долг до конца.

Часть первая

Польша, Франция и Балканы

1

Польская кампания

Германская армия вошла в Польшу в 4 часа 45 минут 1 сентября 1939 года; вступлению передовых частей сухопутных войск предшествовали мощные атаки люфтваффе на польские аэродромы, железнодорожные узлы и мобилизационные центры. С самого начала нападения мы получили абсолютное превосходство в воздухе, в результате чего развертывание польской армии было сильно затруднено. Наши механизированные колонны рванулись через границу и вскоре значительно углубились на польскую территорию.

В мои намерения не входит рассматривать в подробностях всю польскую кампанию, поскольку германское превосходство было столь очевидным, что войсковые операции не представляют какого-либо особого интереса для изучающих стратегию и тактику. Поэтому я позволю себе обобщить причины нашего успеха и кратко расскажу о собственном опыте, полученном в ходе этой кампании.

По своей численности польская армия была весьма внушительной и внешне вполне могла создать впечатление, пестовавшееся польским правительством и прессой, что Польша стала великой державой. На бумаге польская армия располагала 30 дивизиями первого эшелона, 10 резервными дивизиями и 11 кавалерийскими бригадами. Но, как я уже отметил, польская мобилизационная система была в значительной степени нарушена атаками с воздуха, так что даже те формирования, которые были отмобилизованы, обнаружили, что их возможности к передвижению серьезно ограничены, а система снабжения практически разрушена. Располагая только несколькими сотнями современных самолетов и недостаточным количеством зенитной артиллерии, польские вооруженные силы были просто не в состоянии бросить в бой свои значительные по численности войска. Более того, польские дивизии, с их вооружением, не отвечающим требованиям современной войны по огневой мощи, и устаревшим оснащением, были сравнимы по своей реальной силе с германскими полками. У поляков было весьма незначительное количество танков и бронеавтомобилей, их противотанковая артиллерия оказалась совершенно неэффективной, а большая часть их вооружения, как и у итальянцев, относилась еще к периоду Первой мировой войны. Лучшими польскими частями, вне всякого сомнения, были кавалерийские бригады, сражавшиеся с необыкновенной отвагой – в одной стычке они даже бросились на наши танки с шашками наголо. Но вся эта отвага и напористость, столь часто выказываемая поляками, никак не могла компенсировать недостаток современного вооружения и серьезной тактической подготовки.

Вся тяжесть ответственности за состояние армии страны в 1939 году целиком ложится на польскую военную клику. На состояние ее вооружения и оснащения могли повлиять экономические факторы, но ничто не сможет послужить им извинением за недооценку влияния огневой мощи на современную тактику.

Такая же интеллектуальная немощь была продемонстрирована и в области стратегии. Правда, поляки законно могли надеяться на то, что французская армия и военно-воздушный флот Великобритании смогут связать значительные германские силы на Западе, но даже в этом случае в их планах все равно отсутствовало чувство реальности. Но вместо того чтобы выиграть время посредством стратегического отхода, польское командование уделяло внимание лишь Познани и Польскому коридору[7], стараясь сосредоточить все имеющиеся силы на фронте в 800 миль от Литвы до Карпат, и даже сформировало особую штурмовую группу для вторжения в Восточную Пруссию. Таким образом, польское Верховное командование сделало все возможное для того, чтобы раздробить имеющиеся у него силы.

Подобное расположение польской армии наилучшим образом способствовало выполнению германского плана.

Мы напали на Польшу силами 44 дивизий и 2 тысяч самолетов. Самые минимальные силы германской армии были оставлены, чтобы удерживать Западный вал[8], который был все еще далек от завершения. Фактически вся ударная сила вермахта была брошена к польской границе в обоснованной надежде обрести быструю и легкую победу (см. карту 1).

Группа армий «Север» под командованием генерал-полковника фон Бока состояла из 3-й и 4-й армий, при этом последняя двигалась в направлении Данцига и Польского коридора, в то время как 3-я армия была сконцентрирована в Восточной Пруссии для нанесения удара на Варшаву. Задача 4-й армии состояла в прорыве «коридора» и соединении с 3-й армией для последующего наступления на польскую столицу.

Группа армий «Юг» генерал-полковника фон Рундштедта, состоявшая из 8, 9 и 14-й армий, была развернута в Силезии и Словакии. Основной удар этой группы армий также был направлен на Варшаву, она представляла собой вторую половину гигантских клещей, которые должны были сомкнуться с целью окружения польских войск в Познани, а по существу всех сил к западу от Вислы. Две эти группы армий соединялись между собой легкими вспомогательными силами, развернутыми напротив Познани и прикрывающими основную дорогу на Берлин. Подобное расположение сил со слабым центром и двумя мощными атакующими флангами было традиционным для германской стратегии и восходило своими корнями к классическому труду графа Шлиффена[9] о победоносной битве Ганнибала при Каннах.

Немецкие войска имели шесть танковых и четыре легкие дивизии. Каждая танковая дивизия состояла из одной танковой бригады и одной мотострелковой бригады. Танковая бригада состояла из двух танковых полков по 125 танков в каждом, а мотострелковая бригада имела в своем составе два мотострелковых полка и мотоциклетный батальон. Легкие дивизии состояли каждая из двух полков мотопехоты по три батальона в каждом и одного танкового дивизиона[10].

Карта 1. Польская кампания 1939 года

В этой кампании качество материальной части, которой мы располагали, оставляло желать много лучшего. У нас было несколько танков «Т-IV» с 75-мм пушками с низкой начальной скоростью снаряда, незначительное число танков «Т-III», вооруженных совершенно неудовлетворительными 37-мм пушками[11]; основу же наших бронетанковых сил составляли танки «Т-П», имевшие на вооружении только тяжелый пулемет. Более того, как стратегия, так и тактика танковых войск находились в зачаточном состоянии. Но к счастью, механизированными дивизиями, действующими с группой армий «Север», командовал генерал Гудериан. Благодаря тщательному изучению и проведенным накануне войны экспериментам он прекрасно понимал все возможности танков и, что было особенно важно, необходимость их совместного применения с артиллерией и пехотой в рамках танковой дивизии.

Гудериан предвидел неизбежное создание танковых армий, и в этой кампании он управлял своими двумя танковыми и двумя легкими дивизиями, входящими в группу армий «Север», как единым целым. Он осознавал, что если бронетанковые формирования слишком тесно связаны с полевыми армиями или армейскими корпусами, то их самое ценное качество – подвижность – не может быть в полной мере использовано. Его взгляды не разделялись в группе армий «Юг», в которой танки были распылены между различными армиями и корпусами.

Когда кампания началась, я занимал должность начальника разведки III корпуса, которым командовал генерал Гаазе. Это был тот самый берлинский корпус, в котором я служил в мирное время, и состоял он из 50-й и 208-й пехотных дивизий. Мы входили в состав 4-й армии, перед нами была поставлена задача наступать из Померании до Вислы восточнее Бромберга (ныне г. Быдгощ в ПНР. – Пер.) и отрезать пути отступления польских войск, удерживавших коридор. XIX корпус Гудериана двигался севернее и достиг столь быстрого и впечатляющего успеха, что сопротивление на нашем фронте совершенно прекратилось. Уже в первые дни вторжения мы взяли сотни пленных при ничтожно малых потерях.

Тем не менее операции эти имели довольно большое значение для наших войск, они получили боевое крещение и увидели разницу между маневрами мирного времени и настоящей войной. Уже в самом начале кампании я узнал, насколько «нервными» становятся люди даже в хорошо подготовленных частях в боевых условиях. Однажды над командным пунктом нашего корпуса сделал несколько кругов довольно низко летевший самолет, и буквально все открыли по нему беспорядочную стрельбу, из первого попавшегося под руку оружия. Находившийся при штабе офицер связи люфтваффе старался прекратить стрельбу, крича возбужденным людям, что это немецкий разведывательный и связной самолет. Вскоре самолет приземлился, из него вышел генерал авиации, ответственный за нашу непосредственную поддержку с воздуха. Оценить случившееся в качестве шутки ему не было дано.

5 сентября передовые части нашего корпуса подошли к Бромбергу, где никакого серьезного сопротивления не ожидалось. Я находился в боевых порядках этих передовых частей, которые стремились поскорее проникнуть в город и освободить большое число немцев, живших здесь. Но нам пришлось столкнуться с яростным и упорным сопротивлением польского арьергарда, поддержанного многими вооруженными горожанами. Сломив его и ворвавшись в город, мы обнаружили, что поляки хладнокровно перебили сотни наших соотечественников, живших в Бромберге. Их мертвые тела буквально устилали улицы.

Тем временем германские армии наступали по всему фронту. К 7 сентября группа армий «Юг» заняла Краков и продолжила наступление на Кельце и Лодзь, Польский коридор был «взломан», и 3-я и 4-я армии соединились. Главные силы 4-й армии стали продвигаться к Варшаве вдоль правого берега Вислы, но 11 сентября III корпус был придан 8-й армии и получил приказ наступать западнее Вислы на Кутно. Мне же было приказано вылететь на командный пункт 8-й армии, находившийся где-то неподалеку от Лодзи, доложить там о нашем положении и получить дальнейшие распоряжения.

Взлетели мы в ясную погоду, сделали круг над нашими передовыми частями, затем пересекли широкую полосу польской территории, где увидели дороги, забитые плотными колоннами войск и гражданских беженцев, уходивших на восток, а потом углубились в зону, где могли ожидать увидеть передовые части 8-й армии. Я всегда относился к авиации с изрядной долей скептицизма, поэтому ничуть не удивился, когда мотор стал давать перебои в тот момент, когда мы находились над территорией, неизвестно кем занятой. Не оставалось другого выхода, как идти на вынужденную посадку. Когда же мы с пилотом выбрались из самолета, то невдалеке увидели несколько групп солдат в оливково-зеленой форме – определенно поляков. Мы уже было схватились за автоматы, как вдруг услышали отданные на немецком языке команды – это был передовой отряд «организации Тодта»[12], занятый ремонтом мостов и дорог.

После моего доклада командующему 8-й армией меня ввел в курс событий начальник штаба генерал Фельбер. Он сообщил, что 8-я армия только что преодолела серьезный кризис на своем северном фланге. 30-я пехотная дивизия, которая удерживала широкий фронт на реке Бзура, была атакована превосходящими польскими силами, отходящими от Познани к Варшаве. Эта группа из четырех пехотных дивизий и двух кавалерийских бригад была поддержана другими польскими частями, скопившимися в районе к западу от Варшавы. Чтобы избежать серьезных осложнений, 8-я армия была вынуждена приостановить наступление на Варшаву и прийти на выручку 30-й дивизии. Атаки поляков были отбиты, и теперь 8-я армия сама начала форсировать Бзуру с целью окружения и уничтожения весьма значительных польских сил в районе Кутно. III корпусу предстояло закрыть образовавшуюся между наступающими войсками брешь на западе.

В течение этой недели мы сжимали кольцо окружения вокруг Кутно, отбивая отчаянные попытки прорыва окруженных польских сил. Ситуация во многом напоминала окружение русских под Танненбергом в 1914 году. 19 сентября остатки девятнадцати польских дивизий и трех кавалерийских бригад общей численностью до 100 тысяч человек сдались в плен 8-й армии.

Этот же день фактически стал последним днем польской кампании. Танковый корпус Гудериана, значительно оторвавшись от пехотных подразделений группы армий «Север», форсировал реку Нарев и 14 сентября прорвал укрепления Брест-Литовска. 17 сентября Гудериан соединился с танковым авангардом группы армий «Юг» в районе Влодавы на реке Буг. Таким образом, кольцо окружения замкнулось, и в нем оказалась практически вся польская армия. Осталось еще ликвидировать несколько котлов, в которых сражались окруженные польские части, а упорная оборона Варшавы поляками продолжалась до 27 сентября.

В соответствии с соглашением, подписанным в Москве 26 августа[13], русские войска вступили в Польшу 17 сентября, а наши части оставили Брест-Литовск и Лемберг (Львов. – Пер.), отойдя на предварительно согласованную демаркационную линию. Победа в Польской кампании была блестящей, хотя многих из нас волновало значительное расширение советской власти на запад.

2

Завоевание Франции

Ситуация на западе

Еще до полного окончания польской кампании III корпус был отведен на запад, и в начале октября мы оказались в секторе к северу от Трира. Мой второй брат, бывший до войны высокопоставленным чиновником в лесном министерстве, служил теперь командиром взвода резервной дивизии неподалеку от Саарбрюккена, и мне удавалось видеться с ним. Поездки к нему дали мне возможность своими глазами увидеть знаменитый Западный вал, или линию Зигфрида.

Вскоре я осознал, какой авантюрой была вся польская кампания и на какой опасный риск пошло наше Верховное командование. Занимавшие Западный вал войска второй линии были плохо вооружены и недостаточно подготовлены. Что же касается самой линии обороны, то она была весьма далека от тех неприступных укреплений, какими ее рисовала наша пропаганда. Укрепления толщиной более трех футов (около 90 см. – Пер.) были редкостью, да и все сооружения в целом вряд ли смогли бы устоять против обстрела тяжелой артиллерией. Лишь небольшое количество из укреплений были расположены так, чтобы вести продольный огонь, а большинство из них фронтальный огонь неприятеля разнес бы на части без малейшего риска для нападающих. Западный вал строился в такой спешке, что большинство позиций были оборудованы на передних склонах возвышенностей. Противотанковые препятствия были скорее символическими, и чем больше я смотрел на эту линию обороны, тем меньше понимал полную пассивность французов.

Если не считать поисков разведчиков в отдаленном районе Саарбрюккена, французы вели себя очень мирно и не беспокоили защитников Западного вала. Такое бездействие отрицательно сказывалось на боевом духе французских войск и, как мы считали, принесло гораздо больше вреда врагу, чем вся наша пропаганда, сколь бы эффективной она ни была.

Когда в октябре 1939 года предложение Гитлера о мире было отвергнуто, первой его реакцией на это было подписать приказ о начале нового блицкрига. Он опасался, что с каждым месяцем промедления союзники по антигитлеровской коалиции будут наращивать свою мощь; кроме того, никто на самом деле не верил в долговечность нашего пакта с Россией. Она уже продолжила свое вторжение в Польшу оккупацией Прибалтийских республик; в ноябре Красная армия напала на Финляндию. Грозная тень, вздымавшаяся на Востоке, была еще одной причиной для того, чтобы искать победы на Западе.

Первоначально наше наступление было запланировано на ноябрь, но плохая погода не давала развернуться авиации и заставила нас несколько раз откладывать начало операции. Армия проводила зиму в интенсивной боевой подготовке и в крупномасштабных маневрах. Я получил новое назначение – начальником штаба 297-й пехотной дивизии; дивизия вела подготовку в районе Позена (ныне Познань. – Пер.) в пронизывающем холоде здешней зимы. При температуре от 20 до 30 градусов мороза наши полевые занятия и боевые стрельбы проходили на всех уровнях без какого– либо перерыва.

Карта 2. Французская кампания 1940 года

В марте 1940 года дивизию инспектировал известный генерал фон Манштейн, в то время командир корпуса, бывший фактически разработчиком плана наступления на Западе, который должен был привести нас к небывалому успеху[14].

Мое собственное участие во французской кампании ограничивается действиями в Лотарингии. Мне не довелось участвовать в знаменитом походе через всю Северную Францию к Английскому каналу (пролив Ла-Манш. – Пер.). Тем не менее я намерен рассмотреть всю кампанию, поскольку она представляется весьма значительной для развития тактики бронетанковых войск.

План

Немецкий план наступления на Западе в значительной степени напоминал знаменитый план Шлиффена периода Первой мировой войны, Schwerpunkt[15] также находился на правом фланге, но «охватное» движение планировалось несколько шире, чем в 1914 году, и включало Голландию. Проведение этой операции было поручено группе армий «Б» генерал-полковника фон Бока; в нее должны были войти все наши десять танковых дивизий, и главный удар наносился по обе стороны Льежа. Группе армий «А» (командующий генерал-полковник фон Рундштедт) предстояло поддержать наступление, пересечь Арденны и отбросить неприятельскую пехоту к реке Маас, в то время как группа армий «Ц» генерал-полковника фон Лееба должна была занять оборонительную позицию перед линией Мажино.

Целесообразность этого плана вызывала сомнения. Генерал фон Манштейн, тогда начальник штаба группы армий «А», возражал, в частности, против того, чтобы сосредоточивать главные усилия на правом фланге, что, по его мнению, должно было привести к фронтальному столкновению наших танков и лучших французских и бельгийских соединений в районе Брюсселя. Всего лишь повторить наш стратегический план 1914 года значило отбросить напрочь эффект неожиданности, всегда бывший вернейшим гарантом победы. Манштейн разработал хитроумный и в высшей степени оригинальный план. Основной удар все так же наносился на нашем правом фланге, группа армий «Б» должна была вторгнуться в Голландию и Бельгию силами трех танковых дивизий[16] и всеми имеющимися у нас воздушно-десантными войсками. Наступление группы армий «Б» планировалось мощным, чтобы отвлечь внимание противника, и должно было сопровождаться высадкой парашютных десантов в важных пунктах Бельгии и Голландии. Почти не существовало сомнений в том, что противник примет наступление как главный удар и постарается поскорее перебросить свои силы через франко-бельгийскую границу с намерением достичь рубежа Мааса и прикрыть Брюссель и Антверпен. Чем больше сил он бросит в этот район, тем скорее будет разбит.

Решающая же роль отводилась группе армий «А». В нее должны были входить три армии – 4, 12 и 16-я – и танковая группа Клейста. 4-я армия, включавшая танковый корпус Гота[17], должна была наступать к югу от Мааса и форсировать его в районе Динана. Главный удар планировалось нанести в полосе нашей 12-й армии танковой группой Клейста. Она состояла из танкового корпуса Рейнгардта (6-я и 8-я танковые дивизии), танкового корпуса Гудериана (1, 2 и 10-я танковые дивизии) и моторизованного корпуса Витерсгейма (пять моторизованных дивизий). Им предстояло пересечь Арденны (предполагалось, что эта труднодоступная для танков местность плохо защищалась французами) и форсировать Маас в районе Седана. Затем они должны были быстро развернуться к западу и выйти во фланг и тыл вражеских сил, сосредоточенных под Брюсселем. Их левый фланг первоначально должна была прикрывать 16-я армия.

Таким был план, одобренный Верховным командованием вооруженных сил Германии по совету и под влиянием Манштейна. Надо заметить, что это предложение Манштейна было поддержано далеко не всеми и чаша весов склонилась в его пользу только после довольно курьезного инцидента. В январе 1940 года германский самолет сбился с маршрута и совершил вынужденную посадку на бельгийской территории. Офицер, летевший на нем, имел при себе экземпляр первоначального плана, и мы не могли быть уверены, что пакет с планом уничтожен. Поэтому было решено принять план Манштейна, к которому склонялся и сам Гитлер.

Седан

В 5 часов 35 минут 10 мая 1940 года передовые части германской армии пересекли границы Бельгии, Люксембурга и Голландии. Как и в Польше, мы имели полное превосходство в воздухе, но ни единой попытки не было помешать движению британских и французских войск, вступавших в Бельгию и Южную Голландию. Германское Верховное командование было в восторге от того, что противник реагирует на наше наступление именно так, как мы и рассчитывали.

Ключ к успеху наступления находился у танковой группы Клейста, которая углубилась в поросшие лесом холмы Арденн и продвигалась в направлении Мааса. Я должен отметить, что своими победами в мае 1940 года Германия была обязана прежде всего искусному применению двух великих принципов военного искусства – внезапности и концентрации сил. Фактически германская армия уступала армиям противостоящих ей союзников, причем не только по числу дивизий, но и в основном по количеству танков. Тогда как объединенные франко-британские силы располагали примерно 4 тысячи танков, германская армия имела лишь 2800 машин. Не было у нас также и какого– либо реального преимущества в качестве. Танки союзников, и особенно британские «матильды», имели более мощную броню, чем наши танки, а 37-мм пушка нашего «Т-III» – основного типа германского боевого танка – была слабее британской 2-фунтовки. Но решающим фактором нашего успеха было то, что для прорыва фронта между Седаном и Намюром мы сосредоточили семь из наших десяти танковых дивизий, причем пять из них были сконцентрированы в секторе Седана. Военные руководители союзников, особенно французы, мыслили все еще в категориях линейной тактики Первой мировой войны и распределили свои танки между пехотными дивизиями. Британская 1-я бронетанковая дивизия еще даже не прибыла во Францию, и формирование четырех французских бронетанковых дивизий находилось на начальном этапе. Французы даже не рассматривали вопрос массированного применения своих бронетанковых дивизий. Распылив свои танки по всему фронту от швейцарской границы до Английского канала, французское Верховное командование сыграло нам на руку и могло винить лишь самих себя за ту катастрофу, которая последовала за этим их решением[18].

Танковая группа Клейста не встретила никакого сопротивления в Люксембурге, а в Арденнах слабое сопротивление французской кавалерии и бельгийских стрелков было быстро подавлено. Местность, вне всякого сомнения, была достаточно трудной, но тщательно спланированный контроль движения техники и предусмотрительно проведенная штабная работа позволили почти без инцидентов осуществить бросок бронетанковых и моторизованных дивизий, двигавшихся колоннами длиной по 60 миль. Враг был совершенно не готов к массированному удару в этом районе, его слабое сопротивление была смято, и вечером 12 мая авангард танкового корпуса Гудериана подошел к реке Маас и занял город Седан. Клейст решил форсировать Маас во второй половине дня передовыми частями этого танкового корпуса. Для этого больше всего подходили пехотные дивизии, но было жизненно важно воспользоваться замешательством противника и не дать ему возможности прийти в себя. Для поддержания форсирования реки с воздуха были выделены мощные формирования авиации.

Я располагаю описанием этого сражения, сделанным командующим 1-м стрелковым полком 1-й танковой дивизии полковником Бальком[19]. Вечером 12 мая его полк подошел к Маасу южнее Флуэна и остановился, готовый к атаке. Все офицеры и солдаты знали свою задачу; уже несколько месяцев они отрабатывали форсирование реки и изучали карты и аэрофотоснимки местности. Наша разведка добыла точные сведения о французской обороне вплоть до отдельных укрепленных пунктов.

Карта 3. Седан, 13–14 мая 1940 года

Тем не менее утром 13 мая штабу 1-го стрелкового полка остановка представлялась угрожающей. Французская артиллерия была наготове, и малейшее движение на нашей стороне вызывало немедленный огонь. Германская артиллерия застряла на забитых войсками дорогах, а саперные подразделения, как и их громоздкое оборудование, еще не прибыли к реке. По счастью, пехотинцам привезли надувные лодки, но солдатам пришлось управляться с этим оборудованием без помощи саперов[20]. Полковник Бальк отправил офицера связи в штаб корпуса, прося максимальной поддержки с воздуха и указывая на то, что успех атаки не может быть обеспечен, пока не подавлена французская артиллерия. Ее огонь делал всякое передвижение наших войск невозможным.

Около полудня наша авиация нанесла массированный удар, применив до тысячи самолетов, по противнику. «Юнкерсы» полностью подавили французскую артиллерию, которая так и не оправилась впоследствии от этого удара. Полковнику Бальку показалось, что орудийные расчеты просто-напросто разбежались и ничто не могло заставить их вернуться к своим орудиям. Полное подавление огня французов оказало замечательное действие на боевой дух полка. До начала воздушной поддержки солдаты старались поглубже спрятаться в отрытых траншеях, но теперь никто и не думал об укрытии. Солдат невозможно было удержать, все рвались вперед. Надувные лодки подходили к берегу и выгружались прямо на виду у французских дотов, не далее чем в 50 ярдах от них. Наши солдаты форсировали реку под столь мощным авиационным прикрытием, что даже не заметили отсутствия какой-либо артиллерийской поддержки. После форсирования реки все и дальше шло как по часам, так что к закату полк занял господствующие высоты на южном берегу Мааса. Французы были ошеломлены атакой с воздуха, и их сопротивление было незначительным, тем более что каждое подразделение полковника Балька в течение нескольких месяцев отрабатывало выполнение своей задачи.

Вечером полковник Бальк решил расширить занятый им плацдарм и выдвинуться по направлению к населенному пункту Шемри, расположенному более чем в 6 милях к югу от Мааса. Это было очень смелое решение. Не подошли еще ни артиллерия, ни танки, ни противотанковые орудия, а наведение понтонного моста через Маас продвигалось весьма медленно из-за постоянных и ожесточенных атак с воздуха. Но Бальк опасался того, что небольшой плацдарм может быть блокирован неприятелем, поэтому, несмотря на усталость своих солдат, он решил все же углубиться во французскую территорию. После ночного шестимильного марша Шемри был занят без какого-либо сопротивления.

Утром 14 мая положение обострилось, как и предвидел Бальк: французская бронетанковая бригада контратаковала, поддержанная низколетящими самолетами. По счастью, французы не смогли быстро организовать эту атаку; их танки двигались медленно и неуверенно, и к тому времени, когда они вышли на исходные позиции, уже подтянулись наши противотанковые орудия, а также подошли передовые части 1-й танковой бригады. Бой был коротким и жестоким; хотя французы отважно атаковали, они проявили мало умения, и вскоре уже около 50 их танков горели. Связь между подразделениями во французской танковой бригаде явно была на низком уровне, а современные радиостанции наших танковых подразделений давали им явное преимущество в быстроте маневра. Устаревшие французские самолеты несли большие потери от плотного пулеметного огня стрелкового полка.

Во время сражения, а также накануне, когда немецкие войска форсировали Маас, генерал Гудериан находился в первом эшелоне, и Бальк имел возможность консультироваться с ним лично.

Битва при Седане занимает важное место в истории танковых сражений. В то время обычно проводили резкое разграничение между пехотными и танковыми частями. Такой подход оказался ошибочным. Если бы полковник Бальк во время форсирования Мааса имел в своем распоряжении танки, все происходило бы гораздо проще. Было вполне возможно переправить через реку несколько отдельных танков, и тогда не пришлось бы бросать вперед пехотные части без какой-либо танковой поддержки ночью с 13 на 14 мая. Если бы французы провели более быструю и решительную контратаку, то мотострелковый полк оказался бы в критическом положении, но в тот момент было бы неразумно придавать танки пехоте – танковую бригаду следовало сохранить для решающего удара. Начиная с Седана танковые подразделения и пехота стали использоваться в смешанных боевых группах. Подобные Kampfgruppen (боевой отряд, штурмовая группа. – Пер.) стали воплощением старого, как сама война, принципа – сосредоточения всех родов войск в нужное время в одном месте.

Французская оборона на Маасе теперь уже полностью была сокрушена. Позиции на берегу реки удерживались резервными частями второго эшелона с немногочисленными противотанковыми орудиями, а боевой дух французов был окончательно сломлен после обстрела их позиций пикирующими бомбардировщиками. К северу от Мезьера генерал Рейнгардт двумя своими танковыми дивизиями форсировал Маас в нескольких местах, а танковый корпус генерала Гота совершенно неожиданно для французов захватил Динан. 14 мая танковый корпус Гудериана расширил захваченный плацдарм к югу и западу от Седана и отбил несколько контратак французской 3-й бронетанковой дивизии. Бои здесь были очень упорными, и самые важные высоты по нескольку раз переходили из рук в руки.

15 мая германское Верховное командование несколько занервничало и запретило дальнейшее продвижение танковых корпусов до тех пор, пока пехотные дивизии 12-й армии, которые шли за танковой группой Клейста, не окажутся в состоянии прикрыть южный фланг. Но командиры танковых корпусов и дивизий, оценивая ситуацию, ясно видели, что можно добиться небывалой победы, если движение на запад продолжится, а у неприятеля не будет времени принять какие-либо контрмеры. В ответ на их настойчивые возражения командование дало добро на «расширение плацдарма», и 16 мая танковая группа Клейста прорвала французскую оборону и на полном ходу ринулась к морю.

Разгром

В то время как центр французской обороны был прорван у Седана, в Бельгии 13 и 14 мая развернулись ожесточенные танковые сражения. Танковый корпус Геппнера, наступая севернее Мааса, встретил значительно превосходящие его бронетанковые силы французов около Жамблу. Но, обладая превосходной выучкой и несравненно лучшей связью, танкисты Геппнера искусным маневром обошли французов и вынудили их отступить за реку Диль. Геппнеру было приказано не наступать прямо на Брюссель, а направить свои основные усилия вдоль реки Самбра для того, чтобы при необходимости оказать поддержку танковым корпусам, наступающим к югу от реки.

Продвижение Гудериана вдоль течения Соммы шло с удивительной быстротой. К вечеру 18 мая он был в Сен– Кантене, 19-го пересек старое поле битвы на Сомме, а к 20-му его авангард уже достиг Абвиля и вышел к Английскому каналу – армии союзников были рассечены пополам. Столь быстрое наступление было чревато серьезным риском, и у командования существовали опасения относительно безопасности южного фланга. 10-я танковая дивизия, механизированный корпус Витерсгейма и пехотные дивизии 16-й армии прикрывали наступающие войска с юга вдоль рубежей – Эны и Соммы. Кризис наступил 19 мая, когда французская 4-я бронетанковая дивизия под командованием генерала де Голля контратаковала под Лаоном и была отброшена, понеся большие потери. Для стратегии французов было очень типично использовать свои бронетанковые силы по частям – их 3-я бронетанковая дивизия была брошена в бой под Седаном 14–15 мая, а 4-я бронетанковая дивизия – под Лаоном 19 мая. Даже после нашего первоначального прорыва под Седаном французы еще имели шансы оказать серьезное сопротивление, если бы их Верховное командование не потеряло голову и воздержалось от контратак до тех пор, пока все возможные бронетанковые силы не были бы собраны для нанесения решительного удара.

Сильно теснимые группой армий «Б», союзные войска в Бельгии отступили от Брюсселя на рубеж Шельды, причем их левый фланг оказался у Арраса, всего лишь в 25 милях от Перонна, что на берегах Соммы. Если бы союзники смогли закрыть брешь Аррас – Перонн, они смогли бы отсечь наши танковые дивизии, прорвавшиеся к морю. 20 мая лорд Горт, командующий британскими экспедиционными силами, приказал контратаковать нас в районе Арраса 21 мая; была также сделана попытка заручиться поддержкой французских войск для более крупной операции по перекрытию столь важной бреши[21]. Французы заявили, что они не смогут начать наступление раньше 22 мая, но части британской 50-й дивизии и 1-й армейской танковой бригады начали боевые действия к югу от Арраса утром 21-го. Задействованные в наступлении силы были слишком малы, чтобы достичь какого-либо значительного результата, но они нанесли довольно большие потери 7-й танковой дивизии Роммеля. Наши 37-мм танковые пушки не могли, конечно, остановить тяжелые британские танки, поэтому потребовалось сосредоточение всей его артиллерии, и в частности 88-мм зенитных орудий, чтобы остановить британское наступление.

Южнее Соммы не происходило вообще ничего – французские части, собранные для контратаки, подвергались непрерывным бомбардировкам нашими самолетами. Официальная британская история войны отмечает[22], что «в этот критический момент французское Верховное командование доказало свою полную неспособность управлять войсками». Было много совещаний, много разглагольствований, директив, но не было никаких решительных действий. Наша 4-я армия нанесла ответный удар, захватила Аррас и стала теснить англичан дальше на север. Положение союзников в Бельгии и Северной Франции вскоре стало катастрофическим.

Гудериан наступал к северу от Абвиля и 22 мая атаковал Булонь; танковый корпус Рейнгардта по ходу своего марша фланговыми силами взял 23 мая Сент-Омер. В результате этого передовые танковые дивизии оказалась только в 18 милях от Дюнкерка, т. е. намного ближе к порту, чем главные силы англо-французских войск в Бельгии. Вечером 23 мая генерал фон Рундштедт, командующий группой армий «А», приказал своим бронетанковым дивизиям 24 мая выйти на линию канала между Сент– Омером и Бетюном. Главнокомандующий сухопутными силами генерал фон Браухич полагал, что операции против союзных армий на севере должны вестись под командованием одного военачальника и, более того, что наступление с целью окружения противника должно продолжаться без передышки. В соответствии с этим он 24 мая отдал приказ о переходе 4-й армии Рундштедта, в которой находились все танковые дивизии группы армий «А», под командование группы армий «Б» генерала фон Бока, которая мощно теснила войска союзников с востока. Но в тот же день полевой штаб Рундштедта посетил Гитлер и отменил приказ, отданный Браухичем[23]. После его отъезда Рундштедт издал приказ, который гласил: «По приказу фюрера… общую линию Ланс – Бетюн – Айр – Сент-Омер– Гравлин (линию канала) не переходить». Когда Гитлер приказал Рундштедту возобновить 26 мая наступление, время было уже упущено и англичане сумели организовать отход войск к Дюнкерку[24].

Таким образом, Дюнкерк не стал триумфом, которого германская армия по праву заслужила, он обернулся, тем не менее, сокрушительным поражением для союзников. В Бельгии французская армия потеряла большую часть своих бронетанковых и механизированных подразделений и осталась всего лишь с 60 дивизиями, которыми ей пришлось удерживать длинный фронт от швейцарской границы до Ла– Манша. Британские экспедиционные силы лишились всех своих орудий, танков, транспортных средств и могли теперь оказывать французам лишь незначительную поддержку на рубеже Соммы[25]. В конце мая наши танковые дивизии начали движение в южном направлении. Это стало началом приготовления к новому наступлению на так называемую линию Вейгана[26].

На последнем этапе французской кампании план германского Верховного командования предусматривал нанесение трех основных ударов. Группа армий «Б» в составе шести танковых дивизий должна была прорвать линию фронта между Уазой и морем и наступать к низовью Сены в районе Руана. Через несколько дней группе армий «А» предписывалось наступление по обе стороны от Ретеля в глубь Франции, до плато Лангр. По мере выполнения этих задач группе армий «Ц» была поставлена задача атаковать линию Мажино и прорвать ее между городом Мецем и Рейном.

К началу июня германские танковые войска были сгруппированы следующим образом. Танковый корпус Гота, состоящий из 5-й и 7-й танковых дивизий, располагался в районе Абвиля, в распоряжении 4-й армии. Танковая группа Клейста стояла между Амьеном и Перонном, в нее входили танковый корпус Витерсгейма (9-я и 10-я танковые дивизии) и танковый корпус Гёппнера (3-я и 4-я танковые дивизии). Из танковых дивизий в районе Ретеля была сформирована новая танковая группа под командованием Гудериана – в нее вошли танковый корпус Шмидта (1-я и 2-я танковые и 29-я моторизованная дивизии) и танковый корпус Рейнгардта (6-я и 8-я танковые и 20-я моторизованная дивизии).

В начале июня противник еще больше ослабил свои бронетанковые силы плохо спланированной попыткой атаки наших плацдармов в районе Абвиля и Амьена. 5 июня перешла в наступление группа армий «Б», а танковый корпус Гота вклинился в оборону противника. Неприятель был не в силах удержать нас в пределах плацдарма Абвиля, и 7-я танковая дивизия под командованием генерала Эрвина Роммеля стала быстро продвигаться по направлению к Сене. 8 июня он был уже в Руане и, воспользовавшись полным замешательством противника, развернул свои силы к морю и отсек британскую горную дивизию и значительные силы французов в районе Сен-Валери.

Но восточнее германское наступление развивалось не столь гладко. Танковая группа Клейста безуспешно пыталась вырваться с плацдармов у Амьена и Перонна; французские войска в этом районе сражались с чрезвычайным упорством и нанесли нам значительные потери. 9 июня пошла в наступление группа армий «А»; главной ее задачей было захватить плацдарм на южном берегу Эны. Задача эта была поручена пехоте 12-й армии, и, хотя пехотинцы не смогли форсировать реку в районе Ретеля, они все же заняли три плацдарма западнее города. В ночь с 9 на 10 июня через реку был наведен мост, после чего танковая группа Шмидта форсировала Эну.

10 июня начались ожесточенные бои; местность была достаточно трудной, с многочисленными деревнями и лесами, французы упорно оборонялись. Эти очаги сопротивления были отданы для подавления пехотным полкам, в то время как танковые части, обходя их, двинулись на юг так далеко, как только могли. Во второй половине дня 10 июня французские резервы, включая недавно сформированную танковую дивизию, нанесли контрудар из Жюнивиля по флангу наших танковых сил, но в результате танкового сражения, продолжавшегося два часа, были отброшены назад. В ночь с 10 на 11 июня Гудериан перебросил танковый корпус Рейнгардта на занятый плацдарм, который уже достиг 12 миль в глубину. 11 июня танки Рейнгардта отбили несколько контратак французских бронетанковых и механизированных бригад.

Успех Гудериана и неудача фон Клейста были результатом различия их методов. Атаки последнего из амьенского и пероннского плацдармов показали, что бесполезно бросать в бой бронетанковые силы на хорошо подготовленные к обороне позиции противника, ожидающего нападения и намеренного отбить его. Напротив, танки Гудериана не были введены в бой, пока пехота не закрепилась на противоположном берегу Эны.

После отпора, данного фон Клейсту французами на Сомме, германское Верховное командование продемонстрировало свою способность гибко реагировать на изменяющуюся обстановку, перебросив его танковую группу в район Лаона. Здесь Клейст сразу добился успеха, продвинувшись вперед при слабом сопротивлении противника так далеко, что его авангард вышел к Марне в районе Шато-Тьерри 11 июня. На следующий день танки Гудериана подошли к реке у Шалона. Восемь танковых дивизий стремительно двигались вперед, обходя с двух сторон Реймс, а у противника не было сил, чтобы остановить их.

В отличие от 1914 года занятие Парижа не играло какой– либо роли в стратегических планах германского командования. Город уже не представлял собой крупную крепость, из которой могла угрожать нам резервная армия. Французское правительство объявило Париж открытым городом[27], а германское Верховное командование фактически никак не рассматривало это место в своих расчетах – вступление наших войск в город 14 июня стало всего лишь эпизодом в ходе этой кампании. Тем временем танковый корпус Гота шел в направлении Нормандии и Бретани, танковая группа фон Клейста пробивалась к плато Лангр, а танковая группа Гудериана, развернувшись к востоку, двинулась в Лотарингию, с тем чтобы выйти в тыл линии Мажино.

14 июня линия Мажино была прорвана южнее Саарбрюккена частями 1-й армии, входящей в состав группы армий «Ц». Сопротивление французов прекратилось по всему фронту, и темп наступления германских частей ограничивался только расстоянием, которое танковые дивизии могли преодолеть в течение дня, – пехотные формирования остались далеко позади, устало пыля по проселочным дорогам. 16 июня танки Клейста грохотали уже на улицах Дижона, а 17 июня передовые части Гудериана подошли к швейцарской границе у Понтарлье и завершили окружение французских армий в Эльзасе и Лотарингии. 18 июня Гитлер и Муссолини встретились в Мюнхене для обсуждения французской просьбы о перемирии.

Заключительный этап кампании, когда германские танки вошли в Шербур, Брест и Лион, чрезвычайно напоминает ситуацию после Йены, когда массы французской конницы, преследуя неприятеля, широким потоком разлились по равнинам Северной Германии. Ситуация с нашими танками к концу кампании очень похожа на ту, которую обрисовал маршал Мюрат в своем донесении Наполеону в ноябре 1806 года следующим образом: «Сир, боевые действия окончены, поскольку у нас не осталось противника».

В Лотарингии

Как я уже объяснил, мое личное участие в этой кампании было ограничено сражениями в Лотарингии, где я служил в начальником оперативного отдела штаба 197-й пехотной дивизии. Дивизия эта входила в 1-ю армию, которая 14 июня атаковала знаменитую линию Мажино, южнее Саарбрюккена. Мне представилась прекрасная возможность непосредственно наблюдать ход битвы, хотя из нашей дивизии в штурме принимали участие только артиллерия и саперный батальон.

Линия Мажино всеми в мире признавалась неприступной, считалось, что ее укрепления способны выдержать любую атаку. Возможно, читателю будет интересно узнать, что в действительности оборонительные сооружения Мажино были прорваны за несколько часов обычной атакой пехоты, без какой-либо поддержки танков вообще. Германская пехота приблизилась к ним под прикрытием артиллерии и авиации, причем артиллерия применила много дымовых снарядов. Очень скоро обнаружилось, что многие из французских укреплений не способны противостоять снарядам и бомбам и, более того, большое число сооружений не оборудовано для круговой обороны и их довольно просто атаковать с помощью гранат и огнеметов. Линии Мажино не хватало глубины, и, если рассматривать ее в целом, она оказалась слабее многих оборонительных систем, созданных позднее, уже в годы войны. В современной войне вообще не приходится рассчитывать на позиционную оборону, что же касается линии Мажино, то ее укрепления имели всего лишь местное значение.

После прорыва 197-я пехотная дивизия форсированным маршем преследовала отступающего противника – войска с воодушевлением делали за сутки 35-мильные переходы, потому что каждый желал «быть там». Достигнув Шато-Сален, мы получили приказ развернуться и продвигаться к Вогезам, держа направление на Донон, самую высокую точку этого хребта в северной его части. Во второй половине дня 22 июня мы миновали переднюю линию французской дивизии, которая понесла тяжелые потери в предыдущих боях, и стали пробиваться сквозь поросшие густым плотным лесом холмы. Противник блокировал дороги завалами из деревьев, а его артиллерия, снайперы и пулеметчики били по нас под превосходным прикрытием густых зарослей. Наше движение сильно замедлилось, но мы все же пробили себе дорогу к Донону и к вечеру оказались всего лишь в одной миле от назначенного места.

Вечером 22 июня мне позвонил по телефону полковник Шпейдель[28], начальник штаба корпуса, и сообщил, что французские 3, 5 и 8-я армии в Эльзас-Лотарингии безоговорочно капитулировали. Он приказал направить парламентеров к противнику для прекращения огня. Поздним вечером 23-го числа был установлен контакт с командованием французских войск, противостоящих нам, и утром следующего дня я вместе с командиром дивизии генералом Мейер-Рабингеном уже ехал в штаб французского XLIII корпуса. Миновав наши передовые позиции, мы, проехав еще около полумили, оказались у передовых постов французов – те уже разобрали дорожные завалы. Солдаты были выстроены в строй и салютовали нам совсем как в мирное время. Военные полицейские в коротких кожаных куртках дали нам разрешение следовать дальше, и мы двинулись в сопровождении французской охраны. Вскоре мы прибыли на виллу «Ше ну», где располагался командный пункт генерала Лесканна. Командующему корпусом было лет шестьдесят; он встретил нас, окруженный офицерами своего штаба. Старик едва сдерживал себя, но внешне был вежлив – условия капитуляции были вполне корректно обсуждены, как подобает офицерам и джентльменам. Лесканну и его офицерам были оказаны все подобающие воинские почести.

24 июня ставка фюрера сообщила, что противник, окруженный в районе Вогезов, капитулировал под Дононом. В сводке сообщалось о пленении 22 тысяч солдат и офицеров, в том числе командира корпуса, трех командиров дивизий, а также захвате 12 артиллерийских дивизионов и большого количества боеприпасов и военного имущества.

Заключение

Каковы же были причины столь быстрого разгрома Франции? Большинство из них я уже упоминал, описывая ход операций, но, может быть, стоит еще раз коснуться самых значительных из них. И хотя большое значение, без сомнения, имели политические и моральные факторы, я ограничусь разбором только военных причин поражения.

Нет никакого сомнения в том, что немецкие танковые войска, искусно поддерживаемые авиацией, решили исход кампании. Это мнение ничуть не умаляет вклад наших пехотных дивизий, высокие боевые качества которых полностью проявились в ходе ужасной войны в России. Но во Франции у них было не так уж много возможностей продемонстрировать свою доблесть.

Вся кампания в целом была построена на действиях больших масс бронетанковых войск и представляла собой в значительной степени столкновение принципов применения танков двух соперничающих школ. Военные руководители союзников оперировали нормами Первой мировой войны и распылили свои танковые силы равномерно по всему фронту, хотя их лучшие дивизии и приняли участие во вступлении в Бельгию. Командование наших танковых войск считало, что танки следует применять сосредоточенно, массированно, в результате чего два бронетанковых корпуса и один моторизованный корпус были сосредоточены на направлении главного удара под Седаном. Наша теория танковой войны отнюдь не была тайной для союзников. Еще в 1938 года Макс Вернер указывал, что «немецкая военная теория видит только один путь применения танков – их концентрированные действия крупными массами»[29]. Французские и английские генералы не только отказывались принять эту теорию, но не потрудились даже сделать из нее выводы.

Даже после нашего прорыва на Маасе французские генералы, похоже, оказались не в состоянии сконцентрировать свои бронетанковые силы, да и на полях сражений тактика французов оказалась слишком шаблонной и негибкой. Наши танковые корпуса и дивизии обладали преимуществами не только в отличной боевой подготовке и хороших средствах связи, но и в том, что командиры различных уровней понимали – управлять танковыми подразделениями нужно, находясь в боевых порядках. Это давало им преимущество немедленного реагирования на быстро меняющуюся обстановку и позволяло реализовать возможности, которые открывались в ходе танковых сражений.

Однако хотя мы и придавали столь большое значение танковым войскам, но в то же время сознавали – танки не могут действовать без тесной поддержки моторизованной пехоты и артиллерии. Наши танковые дивизии должны представлять собой сбалансированное соединение всех родов войск – это был урок, который англичане так и не усвоили вплоть до 1942 года.

Умелое применение фактора внезапности также было весьма важной составляющей нашего успеха. Для того чтобы реализовать его, фон Клейст рискнул форсировать Маас 13 мая, не дожидаясь прибытия своей артиллерии; успешное взаимодействие авиации и танками осуществлялось и позднее, во время преследования противника в Центральной и Южной Франции. Неоднократно быстрые маневры и гибкое управление нашими танками приводили врага в замешательство. Успешное использование наших парашютно– десантных войск в Голландии также ярко иллюстрирует парализующий эффект внезапного удара.

Германское Верховное командование великолепно проявило себя во время кампании, и стратегическое руководство танковыми войсками в целом было смелым и уверенным. В его действиях я могу отметить лишь две серьезные ошибки – приказ танкам выждать время после создания плацдарма в районе Седана и в особенности трагическое решение остановить танковые дивизии, когда перед ними лежал беззащитный Дюнкерк.

Суммирую. Битва за Францию была выиграна германским вермахтом благодаря возрождению принципа мобильности, достигнутого сочетанием огневой мощи, концентрации войск и внезапности, а также искусным использованием самых современных средств – военной авиации, воздушно– десантных частей и танков. Серия военных неудач в последующие годы не может заслонить того факта, что в 1940 году германский Генеральный штаб провел кампанию, достойную занять место в ряду величайших кампаний в истории войн. И не наша вина в том, что плоды этого военного триумфа были растрачены совершенно впустую.

3

Балканская кампания

Краткое затишье

Лето 1940 года было для германской армии, пожалуй, самым счастливым периодом войны. Мы одержали серию побед, невиданных со времен Наполеона; унижение от поражения в Первой мировой войне было отомщено, и мы могли смотреть в будущее с надеждой на заключение прочного и почетного мира. Наши оккупационные войска во Франции и Голландии перешли к рутине мирной гарнизонной службы. Для офицеров организовывались выезды на охоту и конные прогулки, начали даже ходить слухи о том, что нашим семьям будет позволено приехать к нам.

Верховное командование готовилось расформировать значительное число дивизий, было приостановлено выполнение важных оборонных контрактов. Но наши мечты были грубо развеяны, когда Великобритания отвергла предложение Гитлера, а Черчилль заявил о неколебимой решимости своей страны продолжать войну. В спешке была буквально сымпровизирована операция «Морской лев»[30], и перед люфтваффе была поставлена задача завоевать превосходство в воздухе над Ла-Маншем и Ирландским морем. Наша авиация великолепно выполнила свою задачу во время блицкрига во Франции, но она создавалась в основном с расчетом на поддержку наземных операций. Вскоре стало ясно, что авиация не настолько сильна, чтобы неделями вести бои с британским воздушным флотом, оснащенным великолепным радиолокационным оборудованием, и наши потери в битве за Англию похоронили все надежды на форсирование Ла-Манша.

В это лето мне представилась прекрасная возможность изучить условия жизни во Франции и Голландии. После завершения кампании моя дивизия была переведена в район нидерландского города Бреда, где корректное, хотя и осторожное поведение германских войск произвело великолепное впечатление на голландцев. Я поселился в доме бывшего голландского офицера колониальной службы, и теперь, оглядываясь в прошлое, с благодарностью вспоминаю эти тихие недели, проведенные мной в его гостеприимной и культурной семье. Стоит лишь сожалеть о том, что офицеры гестапо и партийные функционеры вскоре возвели барьер между оккупационными войсками и гражданским населением; их жестокость и безжалостное поведение восстановили против нас многих потенциальных друзей. К сожалению, у этих функционеров напрочь отсутствовали культура и образование – основа успешной работы в чужой стране.

После нескольких недель службы в Голландии меня перевели в штаб 1-й армии в Лотарингии на должность начальника разведотдела армии. Мы расположились в древнем готическом замке в Нанси, и я был очень рад снова служить под началом моего старого командира корпуса «берлинских дней» – фельдмаршала фон Витцлебена, ныне командующего 1-й армией.

Мои обязанности требовали встреч и контактов со многими французами, занимавшими видное положение в политике или коммерции. Я встретил в них искреннее желание сотрудничать на основе объединенной Европы, построенной на принципе абсолютного равенства. Этому сотрудничеству в немалой степени способствовало лояльное отношение германских оккупационных войск. Но Гитлер никак не мог переориентировать свое мышление на проведение политики смягчения отношения к Франции. Так, например, нам запрещалось давать разрешение французским беженцам из районов к северу от Соммы вернуться домой, а вся Северная Франция и Бельгия были переданы под единое военное управление. Мы усматривали в этой мере проявление идеи создания «великой Фландрии».

Осенью 1940 года штаб 1-й армии разрабатывал планы быстрой оккупации остальной части Франции. Кроме постоянных трений с режимом Петена, планы эти были вызваны предполагавшимся наступлением через Испанию с целью завладения Гибралтаром. Но Франко не считал положение Англии безнадежным и с большим дипломатическим искусством держал Гитлера на расстоянии.

В ноябре 1940 года я провел несколько дней в Риме в качестве гостя Генуэзского полка, старинного и известного кавалерийского подразделения. Там я полностью погрузился в мирную атмосферу. Итальянские кавалерийские офицеры оказались чрезвычайно гостеприимными хозяевами и пригласили меня с собой в известную школу верховой езды в Торди-Квинто. Там они спросили меня, не пожелаю ли я взять несколько конных препятствий, и, когда я согласился, подвели мне великолепного чистопородного рысака. Мне показалось, однако, что они следили за моими приготовлениями с известной долей скептицизма. Собственно, их не следует упрекать в этом – вряд ли можно было ожидать приличной джигитовки от немецкого штабного офицера. Я, разумеется, ни словом не обмолвился о своем кавалерийском опыте и тех 150 скачках, в которых участвовал, но едва мог сдержать внутреннее торжество, когда, к удивлению хозяев, успешно преодолел все препятствия.

Во время пребывания в Италии мне представилась возможность обсудить ситуацию с генералом фон Ринтеленом, нашим военным атташе в Риме, с которым мне впоследствии довелось несколько раз встречаться, когда я служил в штабе Роммеля. Картина, нарисованная им, выглядела удручающе. Наступление маршала Грациани в Северной Африке захлебнулось, и вообще во всей этой кампании просматривался недостаток решительности и определенности. Нападение Муссолини на Грецию в октябре 1940 года было осуществлено силами, которые совершенно не соответствовали поставленной перед ними задаче. Уже через неделю после начала военных действий греки перехватили инициативу, и итальянские войска в Албании очень скоро оказались в весьма критическом положении.

Обстановка в Греции складывалась весьма неблагоприятно для Германии. Британские войска получили право высадиться в Греции, и жизненно важные румынские нефтяные месторождения Плоешти, столь необходимые для вермахта, были теперь в пределах достигаемости бомбардировщиков британского воздушного флота. До сих пор мы проводили политику удержания Балкан вне этой войны, но в начале декабря Верховное командование было вынуждено приступить к подготовке операции в Греции.

В январе 1941 года я вернулся в штаб 1-й армии в Нанси. Начальник нашего штаба полковник Рёрихт проинформировал меня, что переговоры между Гитлером и Молотовым, состоявшиеся в ноябре в Берлине, закончились безрезультатно. Вместо вступления в трехсторонний пакт, как надеялся Гитлер, Молотов, по его словам, прибег к тактике шантажа и предъявил совершенно неприемлемые требования относительно Румынии, Болгарии и Турции. В ответ на эти требования Гитлер отдал приказ вермахту начать разработку операции «Барбаросса» – вторжения в Россию. Датой вторжения в конце концов было определено 22 июня 1941 года – довольно поздняя дата, но перед этим было необходимо сначала вывести из игры Грецию и перебросить танковые дивизии с Балкан в Россию.

Германское Верховное командование планировало захватить Грецию в начале апреля, и в январе 1941 года немецкие войска стали концентрироваться в Румынии. Румыния, как и Венгрия, присоединилась к трехстороннему пакту несколькими месяцами ранее, а Болгария стала его участницей 1 марта. Германские войска сразу же после этого вошли в Болгарию, что поставило Югославию в незавидное стратегическое положение. Поэтому правительство принца Павла решило 20 марта присоединиться к этому же пакту, но государственный переворот 27 марта под руководством генерала Рушана Симовича привел к кардинальному изменению политики страны. В этой ситуации Гитлер приказал осуществить вторжение в Югославию одновременно с нападением на Грецию.

Вторжение в Югославию

В конце марта 1942 года я был назначен начальником разведки 2-й армии, в то время дислоцированной в Южной Австрии, между Клагенфуртом и Грацем. Проехав без остановок всю Баварию, я прибыл в Грац и представился командующему армией генералу фон Вейхсу и начальнику штаба генералу фон Витцлебену. Они немедленно ввели меня в обстановку.

Югославская армия состояла из трех армейских групп.

1– я группа, базировавшаяся в Загребе, располагалась напротив по ту сторону границы страны; 2-я армейская группа прикрывала границу с Венгрией, а 3-я группа, в которой была сосредоточена основная масса войск, расположилась вдоль границ Румынии, Болгарии и Албании. Стратегическое положение югославов было крайне неблагоприятным, и, когда начались боевые действия, они смогли мобилизовать лишь две трети своих 28 пехотных и 3 кавалерийских дивизий. Им недоставало современного вооружения, совсем не было танков, а их авиация располагала только тремя сотнями машин.

Военная слабость Югославии усугублялась политическими, национальными и религиозными разногласиями. Помимо основных национальных групп, сербов и хорватов, в стране проживали словенцы, немцы и итальянцы, причем все они имели свои особые национальные устремления. Одни только сербы по-настоящему были враждебны нам, поэтому наша пропаганда стала обещать освобождение всем остальным национальным группам, в частности хорватам. При штабе армии мы создали отдел пропаганды, работавший под моим руководством, в который входили люди, знающие местные языки. Мы выяснили, что противостоящие нам армейские подразделения состояли в основном из хорватов, причем лишь треть личного состава этих подразделений подчинилась в свое время требованию мобилизационного предписания. Пропагандисты работали в полную силу, готовя листовки и передачи для агитационных громкоговорителей, чтобы склонить противника сдаться в плен.

Германский план вторжения состоял в следующем:

2-я армия должна была наступать на Загреб, а затем через горную часть страны на Сараево; одновременно ударная танковая группа должна была нанести удар по Белграду через Венгрию. Главный удар предполагалось осуществить из Болгарии, где находились наша 12-я армия и танковая группа Клейста. Клейст должен был наступать через Ниш и атаковать Белград с юга, а 12-я армия одновременно с ним начать продвижение в Северную Грецию и Южную Сербию. Поскольку развертывание 2-й армии еще не было закончено, 12-я армия начала боевые действия 6 апреля. Наше наступление с севера началось 8-го.

Карта 4. Балканская кампания 1940 года

12-я армия продвигалась вперед быстрыми темпами и 10 апреля уже вступила в Скопле. Одна танковая дивизия повернула на юго-запад и вскоре встретилась с итальянцами в Албании, в то время как левый фланг 12-й армии вторгся в Грецию. Тем временем танки Клейста прорвали югославские позиции в первый же день наступления. Клейст вошел в Ниш 9 апреля, не обращая внимания на югославские войска на своем левом фланге – они пребывали в состоянии полнейшей дезорганизации. Его танки совершили отважный бросок вдоль Моравской долины на Белград. К 11 апреля танковая группа Клейста находилась всего лишь в 60 милях (100 км) от югославской столицы.

46-й танковый корпус 2-й армии наступал на Белград с северо-запада и, преодолевая незначительное сопротивление противника, быстро продвигался вперед. Этому корпусу противостояли в основном хорватские части, которые были столь успешно обработаны нашей пропагандой, что отдельные подразделения восставали и приветствовали нас как «освободителей». Главные силы 46-го танкового корпуса вошли в Белград 12 апреля, тогда как другая танковая дивизия этого корпуса заняла Загреб, радостно встреченная населением. Одновременно с этим пехотные дивизии 2-й армии наступали широким фронтом с севера, почти не встречая сопротивления югославов.

46-й танковый корпус пошел на Сараево и подавил последний очаг организованного сопротивления противника 13 апреля. 11 апреля штаб нашей армии переместился в Загреб, где местное население продемонстрировало хорошее отношение к Германии, что, вне всякого сомнения, можно объяснить плодотворной деятельностью австрийской имперской администрации до 1914 года. К сожалению, наши политические руководители предпочли передать этот регион Италии, пойдя навстречу амбициям Муссолини. Итальянцы же приступили к созданию полностью зависимого от себя хорватского государства, чем вскоре настроили против себя наших лучших друзей.

14 апреля штаб 2-й армии был переведен в Белград. Положение югославов стало столь отчаянным, что генерал Симович подал в отставку, а новое югославское правительство обратилось к нам с просьбой о перемирии. 2-й армии было приказано выработать его условия, и эти задачи возложили на мои плечи. Никаких подходящих документов раздобыть было неоткуда и некогда, но сымпровизированный мною проект был, тем не менее, одобрен начальником штаба.

Перемирие было подписано 17 апреля, мы сделали все от нас зависящее, чтобы впечатляюще провести эту церемонию в красивейшем дворце принца Павла. Все генералы югославской армии были собраны в большом зале; после того как они заняли свои места, вошел генерал фон Вейхс и при свете множества свечей зачитал условия перемирия. Как только документ был подписан, горнисты оркестра полка «Великая Германия» на площадке стен дворца протрубили торжественную зорю.

Если завоевание Югославии было для германской армии по сути военным парадом, то в Греции имели место ожесточенные сражения, давшие нам ценный военный опыт.

Греческая кампания

Когда наши войска 6 апреля 1941 года пересекли границу Греции, диспозиция сил противника выглядела следующим образом: 14 греческих дивизий противостояли итальянцам в Албании, тогда как только семь с половиной греческих дивизий прикрывали границы с Югославией и Болгарией. Из числа последних три с половиной дивизии удерживали так называемую линию Метаксаса[31] между долиной реки Стримона и турецкой границей, две дивизии занимали позиции между реками Стримоном и Вардаром, а две дивизии располагались западнее Вардара, пытаясь прикрыть сосредоточение британских войск вдоль реки Алиакмон. Войска эти состояли из 2-й новозеландской дивизии, 6-й австралийской дивизии и английской танковой бригады, все под командованием генерала Мейтланда Уилсона.

Из всех британских инициатив во время войны греческая кампания мне представляется наименее оправданной. Греки хорошо воевали в Албании, но они понесли тяжелые потери в ходе зимней кампании и, разумеется, были не в состоянии противостоять полномасштабному наступлению вермахта. Британские войска, направленные им на помощь, чем был лишен возможности захватить Триполи Уэйвелл[32], были всего лишь каплей в море по стандартам континентальной войны. Неужели английские военные лидеры могли всерьез надеяться, что четыре дивизии[33] стран Содружества смогут оказать сколько-нибудь длительное сопротивление практически неограниченным ресурсам вермахта. В этом отношении я полностью разделяю критику генерал-майора Гингана, высказанную им в книге «Operation Victory»[34].

Фактически положение англичан стало безнадежным еще до того, как войска начали боевые действия. 6 апреля 10 дивизий нашей 12-й армии, включая две танковые дивизии, перешли границу. 7 апреля линия Метаксаса была прорвана в нескольких местах, и 9 апреля 2-я танковая дивизия заняла Салоники, отрезав все греческие войска, расположенные к востоку от реки Струмы. 10 апреля правый фланг 12-й армии приблизился к границе Сербии и перешел ее южнее Монастира. Греческое сопротивление на этом участке фронта было вскоре подавлено, и наш авангард продолжил наступление через Флорину к горам Пинд, угрожая обойти с тыла греческие дивизии на албанском фронте. 13 апреля греки начали отходить из Албании, но это было сделано слишком поздно, и наши танки вскоре им отрезали все пути отступления. Тем временем англичане подготавливали оборону на подступах к горе Олимп.

К 16 апреля стало совершенно ясно, что ничто не сможет спасти греческую армию от разгрома, и британское командование отдало приказ об отходе на линию Фермопил. Греческое правительство старалось избавить страну от излишних потерь, поэтому было договорено, что англичане займут плацдарм у Фермопил и постараются вывезти свои войска морем. Арьергардные бои, которые за этим последовали, представляют значительный интерес для изучающих тактику танковых сражений в горных условиях, и я хочу рассмотреть их более подробно (см. карту 5).

После занятия Салоник генерал Бёме, командир XVIII корпуса, получил приказ, огибая с двух сторон гору Олимп, захватить город Ларису, отрезав тем самым путь отступления английским и греческим силам, находящимся в Центральной Македонии. Генерал Бёме решил наступать силами 2-й танковой и 6-й горно-стрелковой дивизий и разработал следующий план.

На левом фланге боевая группа из состава 2-й танковой дивизии наступает к северу от Олимпа по направлению на Элассон, где находились позиции австралийских войск.

Карта 5. Бой у горы Олимп

Другая боевая группа из состава той же дивизии движется на левом фланге вдоль линии железной дороги, между горой и морем, и пытается прорваться Темпейским ущельем к Ларисе. В центре 6-я горно-стрелковая дивизия наступает прямо через гору Олимп и, спустившись, выходит в тыл силам противника в Темпейском ущелье. Таков был план. Описание реальных военных действий составлено на основе донесения генерала Балька, в то время командовавшего 3-м танковым полком 2-й танковой дивизии.

15 апреля Бальк принял командование левофланговой боевой группой 2-й танковой дивизии. Группа повела наступление через селение Катерини и была вынуждена остановиться перед горным хребтом, протянувшимся между Олимпом и морем. Силы противника, поддержанные артиллерией, удерживали этот хребет, и наш 2-й мотоциклетный батальон залег в густом кустарнике перед позициями англичан. Противник хорошо замаскировался, и наша артиллерия поддержки не могла обнаружить цели[35]. Стали подтягиваться германские подкрепления – 1-й батальон 3-го танкового полка, 2-й батальон 304-го пехотного полка и саперная рота. Сильно пересеченная местность, поросшая густым кустарником, была малопригодна для действий бронетехники; танки были привязаны к дорогам, причем разведка обнаружила, что дороги заминированы.

Лично проведя рекогносцировку местности, Бальк пришел к выводу, что единственной надеждой на успех остается широкий обходной маневр пехоты. Рельеф местности – склоны горы Олимп – был чрезвычайно сложным даже для пеших солдат, но по этой же причине позиции вряд ли хорошо охранялись неприятелем. В соответствии с этим танкам было приказано осуществить отвлекающее движение, и под прикрытием их огня 2-й мотоциклетный батальон был развернут в линию и начал широкий фланговый маневр. За ним следовал 2-й батальон 304-го стрелкового полка, который взял еще правее и совершил ночной марш-бросок невероятной трудности по незнакомой местности, покрытой кустарником и крупными валунами и пересеченной глубокими оврагами. Для прикрытия наших орудий и танков в темное время суток была оставлена только саперная рота.

Утром 16 апреля стало ясно, что тщательная подготовка и прекрасное физическое состояние наших солдат дали свои результаты. У противника были замечены перемещения, весьма похожие на отступление, и Бальк тут же отдал приказ танкистам двинуться вперед, невзирая на местность, и атаковать неприятеля. В то время, когда мотоциклисты атаковали левый фланг новозеландцев, наши пехотинцы зашли к ним в тыл, застигнув врасплох. Неприятель стал отступать на юг, бросая тяжелую технику, транспорт и снаряжение.

О преследовании не могло быть и речи, поскольку пехотинцы были измучены ночным марш-броском, да и в тот момент танки и транспортные средства не могли двинуться по отвратительной, разбитой телегами дороге. Несколько человек, у которых еще остались силы, были посланы на разведку к восточному входу в ущелье, тогда как саперы начали взрывать большую скалу, чтобы расчистить путь для танков.

К полудню 17 апреля две танковые группы подошли к входу в узкое извилистое Темпейское ущелье с высокими вертикальными каменными стенами, по дну которого стремительно неслась река Пеней. По северному берегу реки проходила линия железной дороги Салоники – Афины, а по южному – автодорога, для нас пока недоступная, поскольку мостов через реку не было, а оборудование для наведения переправ безнадежно отстало от нас.

Танковая рота стала осторожно продвигаться вдоль линии железной дороги; пехотинцы были предупреждены, что ни при каких обстоятельствах они не должны скапливаться в узком проходе, где даже несколько снарядов английских пушек могли нанести им огромный ущерб. Поначалу движение по железнодорожной насыпи проходило гладко; первый туннель оказался в порядке, но второй был взорван как раз посередине, и танки не могли идти дальше. Высланная разведгруппа нашла место, где посреди реки Пеней оказался остров и где танкам было можно попробовать переправиться вброд.

Бальк решил рискнуть и отправил один танк на пробное форсирование. Оно оказалось удачным. Еще два танка успешно переправились через реку. Это было опасным и сложным делом. Каждому танку, чтобы пересечь реку, требовалось от получаса до часа; у некоторых машин в двигатели попала вода, и они заглохли. Тем не менее три первых танка выбрались на дорогу и двинулись на позиции, занимаемые австралийцами. У тех не было противотанковых орудий, и им пришлось отойти. Несколько групп из состава стрелкового полка были высланы вперед для ремонта дороги, и, хотя противник вел сильный обстрел ущелья, потерь мы понесли немного.

Переправа через Пеней продолжалась день и всю ночь, и во второй половине дня 18 апреля Бальк сосредоточил танковый и стрелковый батальоны у западного входа в ущелье. Здесь уже не могло пройти никакое колесное транспортное средство, но через реку переправились четыре 100-мм пушки на тракторной тяге. Для человека с темпераментом Балька этого было вполне достаточно, и он бросил эти силы на австралийцев, оборонявших западный вход в Темпейское ущелье.

16-я австралийская бригада удерживала подступы к Ларисе; на них давили 6-я горно-стрелковая дивизия, наступавшая через горный массив Олимпа, и правофланговая боевая группа 2-й танковой дивизии от Элассона. Наступление Балька на считавшуюся недоступной для танков местность решило исхода дела. Его танки вскоре вырвались на равнину и стали быстро продвигаться к Ларисе, пока наступление темноты не заставило их остановиться. Ночью австралийцы отошли со своих позиций, и утром 19 апреля боевая группа Балька вошла в город.

Донесение английской разведывательной службы, которое попало в наши руки, комментирует произошедшее следующим образом: «Немецкий 3-й танковый полк способен преодолевать даже местность, считающуюся абсолютно танко-недоступной»[36]. Кроме того, успех Балька должно объяснить той смелостью, с которой он снял свою пехоту с транспортных средств и послал ее в обход, что можно было доверить только хорошо подготовленным горным войскам. Бальк в своем донесении особо отмечает, что его танки и тягачи оказались единственными транспортными средствами, способными передвигаться по такой в высшей степени трудной местности, и приходит к выводу, что в танковой дивизии не должно быть колесных транспортных средств и даже в тыловых службах должны использоваться только гусеничные и полугусеничные машины[37]. Он отмечал, что было совершенно невозможно эвакуировать раненых или обеспечивать горючим передовые части до тех пор, пока не была занята Лариса. Правда, несколько бочек с горючим удалось переправить через Пеней на лодках, а потом перевезти их на волах и ослах. По счастью, как только был занят аэродром Ларисы, Верховное командование направило на него несколько самолетов-топливозаправщиков, что дало возможность продолжить наступление.

Теперь греческая кампания быстро двигалась к своему завершению. 16 апреля наши танковые войска, наступавшие из Македонии, подошли к проходам перед горный хребет Пинд и отрезали пути отхода греческим дивизиям, ходившим из Албании. Дальнейшее сопротивление стало бессмысленным, и 23 апреля в Салониках греками была подписана капитуляция.

Однако нам не удалось захватить в плен британские экспедиционные войска. Местность в районе их расположения была в высшей степени непригодна для передвижения танков, а английские арьергарды в районе Олимпа и позднее на позициях в Фермопилах действовали весьма умело. Захват Коринфского перешейка немецкими парашютистами был большим достижением, он не смог помешать эвакуации около 43 тысяч солдат из Аттики и Пелопоннеса. Англичане потеряли до 12 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, значительными были и потери их судов, но им все же удалось эвакуировать основную массу своих войск, несмотря на интенсивные атаки нашей авиации. Суда королевского военно-морского флота, базирующиеся в Александрии, самоотверженно бросились им на помощь, и погрузка и эвакуация войск, осуществленные при подавляющем превосходстве немецкой авиации, представляют собой замечательное достижение.

Новое назначение

В это время я оставался в Белграде вместе со штабом генерала фон Вейхса, который был назначен главой военной администрации в Югославии. После переговоров со штабом итальянской 2-й армии по вопросу демаркационной линии между районами, поступающими под германскую и итальянскую юрисдикцию, итальянцам были переданы Хорватия с Загребом и все Далматское побережье. Эта политическая победа была воистину замечательной, принимая во внимание ту весьма скромную роль, которую играли итальянцы в югославской кампании[38].

Германская администрация, хотя и не всегда пользовавшаяся популярностью, была, по крайней мере, эффективной. Управление же итальянцев воспринималось балканскими народами как унижение, главным образом потому, что к итальянской армии они относились с изрядным презрением. Это, безусловно, способствовало в дальнейшем росту партизанского движения.

В конце апреля генерал фон Вейхс вместе со своим штабом отправился в весьма приятную инспекционную поездку в личном поезде принца Павла. Через Ниш и Скопле мы доехали до Салоник. Многие здания и культовые сооружения в Белграде являли собой многочисленные свидетельства долгого периода турецкого правления, но только в Скопле мы воистину ощутили, что оказались на Востоке: мы увидели многочисленные мечети, мужчин в фесках и закутанных в чадру женщин. Освежающее купание в Эгейском море и вид горы Олимп заставили нас на какое-то время забыть о войне.

В начале мая мне было приказано возглавить немецкий штаб связи при итальянской 2-й армии в Фиуме. Мы с шофером ехали без какой-либо охраны в путь по местности, которая несколькими месяцами спустя была охвачена огнем партизанской войны. В Фиуме я представился командующему 2-й армией генералу Амброзио, который после отставки Муссолини стал главнокомандующим итальянской армией. Несколько следующих недель я провел с итальянцами на маневрах и смог хорошо их узнать. Меня удивило их устаревшее вооружение и техника и весьма низкий уровень подготовки младших офицеров. Солдаты из различных регионов сильно различались по боевым качествам; так, по сравнению с войсками из Южной Италии альпийские стрелки производили великолепное впечатление. После одного полевого учения генерал Амброзио пригласил меня посетить вместе с ним кладбище героев в Изонцо, на котором были захоронены германские и итальянские солдаты, павшие в Первую мировую войну. Он выразил надежду, что мы никогда больше не будем воевать друг против друга.

Это интересное общение с итальянцами, перемежающееся с экскурсиями по чудесному Далматскому побережью и частыми освежающими купаниями в «Голубой Адриатике», закончилось уже в конце мая, когда мне было приказано немедленно прибыть в Мюнхен. Я получил назначение начальником разведки в штаб танковой группы «Африка», которая формировалась в Баварии. Сев в мощный «мерседес», я помчался через Венецию, Больцано и Инсбрук в Мюнхен. В Венеции, обедая в ресторане гостиницы, я удивил итальянцев, сев за один стол со своим шофером. Хотя обычно офицеры и солдаты едят раздельно, в подобном случае, когда офицер и рядовой находились вне части, ни он, ни я не видели в подобном поступке ничего из ряда вон выходящего. По контрасту с 1918 годом теперь офицеры и солдаты были внутренне духовно объединены, и даже в 1945 году в германской армии отсутствовали какие-либо признаки разложения.

Из Инсбрука я решился на несколько часов заехать в Миттенвальд, куда из Берлина перебрались моя жена и пятеро наших детей, спасаясь от бомбежек.

В Мюнхене я разыскал подполковника Вестфаля, начальника оперативного отдела танковой группы «Африка». В течение нескольких дней штаб был укомплектован, причем все офицеры чувствовали себя несколько непривычно в новенькой тропической форме. 10 июня Вестфаль и я поездом отправились в Рим, где встретились с генерал– майором Гаузе, начальником штаба. Там же генерал фон Ринтелен обрисовал нам ситуацию в Северной Африке, и на следующий день мы вылетели итальянским самолетом на Сицилию, а затем в Триполи.

Во время этого полета мы полностью ощутили, что теперь для нас Средиземное море отнюдь не «Mare Nostrum»[39]. Несколько раз английские истребители появлялись на горизонте и вынуждали наш самолет идти на бреющем полете почти над самой водой, чтобы не быть обнаруженным.

В Триполи мы переночевали в шикарном отеле, хотя непривычная тропическая жара так и не дала нам уснуть. Но в любом случае шикарные отели оставались теперь лишь в воспоминаниях – их место заняли брезентовые палатки и бронированные автомобили. Западная пустыня приняла нас в свои объятия и очень долго не выпускала из них.

Часть вторая

Западная пустыня

4

В штабе Роммеля

Роммель

Летом 1938 года я служил в штабе III армейского корпуса в Берлине. Я поступил сюда прямо после военной академии свежеиспеченным капитаном кавалерии, и это было мое первое назначение. Однажды в мой кабинет вошел полковник – коренастый, собранный, пышущий здоровьем и энергией, с крестом «Pour le Merite»[40] на шее. Это был служебный визит – полковник Эрвин Роммель, только что назначенный руководителем военной подготовки членов гитлерюгенда, зашел обсудить какие-то административные и дисциплинарные вопросы. Так я впервые увидел человека, с которым позже находился в теснейшем контакте в течение 15 тяжелых месяцев африканской войны, которого полюбил и стал почитать как одного из выдающихся военачальников нашего времени, Зейдлица танковых войск, и, может быть, самого талантливого и энергичного полководца в германской военной истории.

Даже в 1938 году Роммель уже пользовался непререкаемым авторитетом в германской армии, его блестящие способности, проявившиеся в годы Первой мировой войны, предвещали его последующие успехи в рядах Верховного командования вооруженных сил. После публикации ценнейшего руководства по тактике пехоты на него обратил внимание Гитлер, и полученное им назначение руководителя военной подготовки членов гитлерюгенда явно было лишь одной из ступеней к высшим командным постам. Позже я узнал, что Роммель отнюдь не был доволен этим назначением и постоянно конфликтовал с руководителем этой организации Бальдуром фон Ширахом. Фон Ширах никогда не служил в армии, и его идея о том, что молодыми людьми должны командовать их же сверстники, привела к тому – как Роммель и предсказывал, – что Schnoesels[41] командовали своими Standarten[42], сидя в больших сверкающих «мерседесах», словно они были командирами корпусов. Во всяком случае, Роммель вскоре отказался от этого поручения, причиной чего было поведение Шираха.

В Африку я прибыл в июне 1941 года в качестве офицера штаба танковой группы, который был сформирован в Германии, а затем переброшен в Ливию. До сих пор Роммель был только командиром немецкого Африканского корпуса; однако крупные победы в апреле 1941 года привели к возложению на него более значительной ответственности, а это вызвало необходимость иметь соответствующий штаб. Сначала Роммель и сам не сознавал этого, и я никогда не забуду той сдержанности и холодности, с которыми он встретил нас в Гамбуте. Все мы были офицерами Генерального штаба, и обстановка в Африке была совершенно нам внове. Будучи боевым офицером, Роммель относился к нам с изрядным скепсисом; более того, он сам никогда не служил в Генеральном штабе и был явно обеспокоен тем, что мы можем попытаться контролировать его или даже подменять его. В своих мемуарах Роммель пишет: «Однажды в Африке появился генерал Гаузе с большой группой штабных офицеров. Ему было приказано изучить возможности применения крупных сил в Африке и подготовить наступление на Египет. Хотя генерал Гаузе получил однозначные приказания от Верховного командования верхмахта не поступать в мое подчинение, он, тем не менее, сделал это после того, как я сообщил ему, что всем немецким вооруженным силам в Африке приказы отдаю только я»[43].

На самом же деле никто из нас никогда не ставил под сомнение право Роммеля отдавать приказы; мы прибыли в Африку, чтобы служить ему, и он вскоре понял, что не смог бы командовать такой большой армией без нашей помощи.

Военная ситуация в Африке была следующей. После разгрома армии Грациани вследствие наступления Уэйвелла германское Верховное командование было вынуждено вмешаться в ситуацию на этом континенте. Поэтому в феврале и марте 1941 года 5-я легкая дивизия (впоследствии – 21-я танковая дивизия) была отправлена в Ливию. За ней должна была последовать 15-я танковая дивизия, но Роммель не стал дожидаться ее прибытия и, несмотря на возражения итальянцев, начал наступление в конце марта. Вырвавшись из полуокружения у Мерса-Брега, Роммель захватил англичан врасплох и разгромил их в Западной Киренаике. 4 апреля немецкие бронеавтомобили вступили в Бенгази, а Роммель продолжал наступление имеющимися у него силами. Обычно он передвигался на своем «шторьхе»[44] – небольшом самолете, который мог приземлиться на площадке размерами с теннисный корт. Ветераны кампании рассказывали, что в ходе этого наступления он пролетел над подразделением, которое остановилось без какой-либо видимой причины, и сбросил им следующую записку: «Если вы тотчас же не двинетесь, я пойду на посадку. Роммелъ».

Роммель снова захватил Киренаику, бросив войска в наступление прямо по пустыне через старый форт Мекили, где он взял в плен нескольких генералов и более 2 тысяч солдат. В ходе этого наступления он обогнул Киренаикский выступ и плоскогорье Джебель-эль-Акдар, используя свойство местности, которое не позволяло определить, с запада или с востока подходит атакующий, поскольку тот всегда мог проследовать кратчайшим путем через пустыню. 10 апреля германские войска взяли Бардию, а египетскую границу перешли в районе Эс-Саллума; противник удержал Тобрук, отражая упорные атаки в апреле и мае. Тем не менее относительно слабые германские силы отбили почти всю Киренаику всего за 12 дней.

Эта блестящая победа придала новый характер войне в Африке, но после неудачной попытки штурма Тобрука 3 мая Роммель был вынужден перейти к обороне. Ближе к концу мая войска Уэйвелла атаковали наши позиции в районе Капуццо и Хальфайи, но были отбиты; в середине июня они предприняли операцию под кодовым названием «Боевой топор». В ходе ее произошли тяжелые танковые сражения в районе Капуццо и Сиди-Омара – Африканский корпус понес большие потери в танках, но благодаря решительным действиям Роммеля нанес поражение 7-й бронетанковой дивизии[45] и одержал выдающуюся победу. Затем в Западной пустыне последовало долгое затишье, и никаких сколько-нибудь значительных сражений не велось с июня до ноября.

Перед тем как приступить к описанию операции «Крусейдер» («Крестоносец») и крупного сражения при Эль-Газале, а также нашего триумфального марша через Тобрук к Эль-Аламейну – периода, который включает в себя самые драматические эпизоды в истории танковых войн, – я хотел бы поделиться своими впечатлениями о Роммеле и службе в его штабе. Я также скажу несколько слов об общих условиях войны в пустыне.

Роммель был не из тех людей, с которыми легко служить; своих подчиненных он не щадил в той же мере, в какой не щадил и самого себя. Чтобы работать с Роммелем, человек должен был иметь железный организм и стальные нервы. Вместе с тем я должен подчеркнуть одно обстоятельство: хотя Роммель мог порой достаточно грубо разговаривать с начальством, но если он был уверен в эффективности и добросовестности своего непосредственного окружения, то его подчиненный офицер не слышал от него ни одного резкого слова[46].

Роммель имел весьма странное представление о работе штаба. Особенно раздражало его вмешательство в разные мелочи, решение которых было обязанностью его начальника штаба. Роммель считал, что начальник штаба должен сопровождать его во время выездов на фронт – зачастую это означало пребывание буквально на передовой. Такой порядок шел вразрез с основополагающим принципом штабной работы, – в соответствии с которым начальник штаба замещает командующего в отсутствие последнего. Но Роммель предпочитал всегда иметь при себе своего главного советника; если же его убьют или ранят – что ж, его всегда можно заменить[47].

Даже в самые критические моменты Роммель и его начальник штаба отсутствовали порой по нескольку суток. Поэтому особая ответственность ложилась на плечи других штабных офицеров, в особенности на начальника оперативного отдела. Мы с готовностью брали на себя эту ответственность, поскольку знали: Роммель всегда поддержит любые решения, которые мы примем. Так, в разгар операции «Крусейдер» в ноябре 1941 года Вестфаль в качестве начальника оперативного отдела и я как начальник разведки приняли на себя в штабе танковой группы полное руководство сражением с 23 по 28 ноября. Вестфаль счел необходимым отменить один из наиболее важных приказов Роммеля, и по возвращении командующий проявил великодушие, одобрив действия Вестфаля, хотя они прямо противоречили ранее отданному Роммелем приказу[48].

В период с августа по ноябрь 1941 года мне посчастливилось очень хорошо узнать Роммеля. Хотя в это время на фронте было затишье, он не давал никакой передышки ни своему штабу, ни войскам. Роммель лихорадочно работал над укреплением наших позиций на границе, и в итоге весьма внушительный минный барьер протянулся между Сиди-Омаром и Эс-Саллумом. Не оставлял он и подготовки к захвату Тобрука. В течение этих так называемых недель затишья Роммель порой уже в 5 часов утра заходил в бронемашину штаба, чтобы узнать у начальника оперативного отдела самую свежую информацию. Затем он отдавал распоряжения штабу и в сопровождении одного из двух офицеров отправлялся к войскам – в Эс– Саллум или Тобрук, – где обычно и проводил весь день.

Как правило, за маршрутом таких поездок следит офицер штаба, но Роммель обладал столь развитым чувством направления и знанием местности, что сам указывал путь. Во время его посещений фронта он замечал все. От его взгляда не скрывалось ни плохо замаскированное орудие, ни слабо насыщенное минами минное поле, ни недостаточное количество патронов у часового. Везде и всюду он стремился лично убедиться, что его приказы выполняются должным образом. Простой и демократичный с солдатами и унтер-офицерами, с которыми он часто шутил, он становился резким и требовательным с командирами подразделений, если не одобрял их действия. После подобной разборки он, однако, мог выслушать доводы сопровождающего его штабного офицера в защиту несчастной жертвы его разноса. Если же его упреки оказывались несправедливыми, Роммель никогда не упускал случая признаться в этом во время своего следующего посещения.

Энергией Роммеля можно было бесконечно восхищаться; порой он целый день проводил в подобных инспекциях, и это несмотря на сильную жару, которая в летние месяцы порой достигала 110 градусов (по Фаренгейту. Ок. 43 °C. – Пер.) в тени. Завтракал он парой бутербродов, съедая их на ходу в машине и запивая глотком чая из фляги. Поздний обед был не менее спартанским; Роммель обедал обычно в одиночку или же в обществе нескольких самых близких ему офицеров штаба. За обедом он позволял себе выпить стакан вина. Роммель настаивал, чтобы он и офицеры его штаба питались из солдатского котла. В Северной Африке питаться таким образом было довольно тяжело; мы месяцами не видели свежих овощей и жили только на консервах; более того, вода почти всегда была солоноватая, что чувствовалось даже в чае или кофе. От такого питания в войсках было много заболеваний, и в сентябре 1942 года мне самому пришлось покинуть Африку – я заболел амебной дизентерией.

Роммель далеко не всегда был строгим командиром, решив расслабиться, он преображался в восхитительного собеседника. В архиве Роммеля есть следующие строки из его письма жене: «10 сент. 1941. Вчера вечером я ездил на охоту вместе с майором фон Меллентином и лейтенантом Шмидтом (адъютантом). Это было чудесно. В конце охоты мне удалось подстрелить из машины бегущую газель. На ужин у нас была печенка, чрезвычайно вкусная».

Моя оценка Роммеля как боевого генерала будет дана в последующих главах. По моему мнению, это был идеальный командующий для войны в пустыне. Его привычка командовать, будучи «впереди, на лихом коне», порой работала против него; решения армейского масштаба принимались зачастую под влиянием сугубо местных успехов или неудач. С другой стороны, появляясь лично в самом опасном месте, – а у Роммеля был сверхъестественный дар появляться в нужном месте в нужное время, – он мог изменять свои планы применительно к новой обстановке. В условиях Западной пустыни это становилось фактором высшей степени значимости. В планировании операций он был вдумчив и тщателен; в принятии решений на поле боя становился скор и дерзок, не упуская случая неожиданным и отважным ударом изменить течение битвы. Больше всего меня в нем восхищали отвага и находчивость, а также его несокрушимая решительность при самых критических обстоятельствах. Эти качества во всей полноте проявились во время его великолепного контрудара под Аджедабией в январе 1942 года, когда он застал врасплох и разбил победоносную 8-ю английскую армию; в ходе боев в котле, когда мы стояли перед лицом поражения – и одновременно находились накануне величайшей победы. Только его железная воля помогла нам удержать Эль-Аламейн в июле 1942 года, когда иссякали резервы, а боеприпасы были почти на исходе.

Между Роммелем и его войсками существовало такое взаимопонимание, которое нельзя объяснить или проанализировать, но которое представляет собой Божий дар. Африканский корпус следовал за Роммелем туда, куда его вел командующий, как бы ни был тяжек путь; это был все тот же корпус в составе тех же трех его дивизий – у Сиди-Резега, у Аджедабии, у Найтсбриджа и Эль-Аламейна. Солдаты и офицеры знали, что Роммель как командующий не даст себе ни малейшего послабления; они видели его рядом и чувствовали: это их командир.

Обычный день

Возможно, читателю будет интересно, если я подробно опишу обычный день в штабе Роммеля в период напряженных боевых действий. Период, который я выбрал, – это время от 18.00 15 июня и до 18.00 16 июня 1942 года. Обстановка на этот день была следующей.

После решающей победы 12 июня в ходе больших танковых сражений между Найтсбриджем и Эль-Адемом наши войска нанесли удар в северном направлении и 13 июня смяли британское сопротивление в районе Найтсбриджа. 14 июня Ритчи[49] решил отвести свои войска с их позиций в районе Эль-Газалы, и в течение дня Африканский корпус продолжал свое наступление к западу от Тобрука, достигнув холмов, господствующих над шоссе Виа-Бальбия и морем. Утром 15 июня Роммель решил, что уже слишком поздно, чтобы отрезать главные силы 1-й южноафриканской дивизии, которая отходила от Эль-Газалы по Виа-Бальбия на Тобрук. Он приказал 15-й танковой дивизии спуститься к морю с целью отрезать путь к отступлению южноафриканского арьергарда и отправил 21-ю танковую дивизию в обход к Эль-Адему, где 29-я индийская бригада удерживала хорошо укрепленный оперный пункт. По мнению Роммеля, это было жизненно необходимо для того, чтобы не дать англичанам никаких шансов укрепиться к югу от Тобрука. Соответственно его замыслам 21-й танковой и 90-й легкопехотной дивизиям было приказано занять Эль-Адем и Бельхамед, а затем двигаться через Гамбут, чтобы перекрыть пути снабжения крепости Тобрук с востока. Такова тактическая подоплека событий, которые я начинаю ныне описывать.

Карта 6. Подступы к Тобруку

Итак, время – 18.15. Штаб армии в Бир-Лефа. Генерал– полковник Роммель и начальник штаба полковник Байерлейн только что вернулись из поездки на передовую и зашли в мою штабную бронемашину[50]. При мне был обер-лейтенант Фосс.

Роммель, вернувшийся из расположения 15-й танковой дивизии, сообщает, что, хотя часть арьергарда 1-й южноафриканской дивизии взята в плен, основные силы, сосредоточенные под Эль-Газалой, сумели уйти. Поэтому 21-й танковой дивизии было приказано во второй половине дня начать преследование противника, обходя Тобрук с востока.

Я докладываю обстановку: 21-я танковая дивизия вышла в район западнее Эд-Дуды, где неожиданно попала под сильный огонь противника, ведущийся с укрепленных позиций Эд-Дуда и Бельхамед. Донесения из 90-й легкопехотной дивизии говорили о том, что, хотя нам и удалось внедриться в оборону противника на отдельных участках к востоку и западу от Эль-Адема, но в целом оборона противника не прорвана. Командиры трех немецких разведывательных отрядов докладывают, что в районе к югу и юго-востоку от Эль-Адема они оттеснили вражеских разведчиков. Итальянский XX моторизованный корпус сосредотачивается вокруг Найтсбриджа, итальянские X и XXI корпуса двигаются к востоку через укрепления Эль– Газалы.

Положение противника. Противнику удалось уклониться от наших танков, и он оставил свои позиции у Эль– Газалы. Силы неприятеля (1-я южноафриканская и 50-я английская дивизии) и танковые бригады 1-й и 7-й бронетанковых дивизий собираются на ливийско-египетской границе. Воздушная разведка сообщает о постоянных перебросках войск к востоку от Тобрука. Радиоперехваты подтверждают, что 1-я южноафриканская и 50-я дивизии вместе с двумя бронетанковыми дивизиями находятся на границе[51]. Поэтому мы можем считать, что в районе Тобрука находится только 2-я южноафриканская дивизия, а дальние подступы к крепости занимают 11-я и 29-я индийские бригады.

Роммель: «Я намерен овладеть Тобруком штурмом. С этой целью дальние подступы к Тобруку, к югу и востоку от крепости, должны быть взяты без промедления, а английская 8-я армия оттеснена к востоку. Мои приказы на 16 июля следующие. – Роммель несколькими линиями обозначает свой замысел на оперативной карте. – Африканский корпус силами 21-й танковой дивизии возьмет Эд-Дуду и Бельхамед. 15-я танковая дивизия, в настоящий момент расположенная к западу от Тобрука, будет усилена итальянцами пока дивизией «Триесте» и переброшена в район Эль-Адем. Танковая дивизия «Ариете» будет прикрывать южный фланг, в районе юго-западнее Эль-Адема. 90-я легкопехотная дивизия возьмет Эль-Адем, итальянский X корпус будет блокировать Тобрук с юго-запада, а итальянский XX корпус – с запада.

Командующим военно-воздушными силами – сосредоточить главные усилия 16 июня в районе Эль-Адем – Эд– Дуда».

Все эти распоряжения были переданы в каждую из частей как частные приказания; в эти дни не было издано никаких приказов по армии, за исключением приказа о наступлении на Тобрук 18 июня.

В 19.30 Роммель отправился ужинать к своей машине, пригласив начальника штаба и меня составить ему компанию. (Обычно Роммель ужинает в одиночестве или в обществе своего адъютанта.) Разговор во время ужина сначала вращался вокруг воспоминаний о гарнизонной жизни в Винер-Нойштадте и о горных лыжах – Роммель был энтузиастом этого вида спорта. Вскоре, однако, темой разговора стал, как всегда, Тобрук. Роммель был охвачен единственным желанием – взять город. Штурмовать его предполагалось так, как было спланировано в ноябре 1941 года, то есть с юго– востока. Начальник штаба стал вслух оценивать наши перспективы и возможные действия противника, но замолчал, увидев, что Роммель уснул в своем кресле. Природа берет свое даже у этого сильного человека – с пяти часов утра он был на ногах, объезжая боевые позиции.

До полуночи продолжают поступать донесения от различных корпусов; они обрабатываются обер-лейтенантом Фоссом, общая сводка передается по радиосвязи в Берлин, одновременно итальянский штаб связи при танковой армии получает такую же сводку для последующей передачи итальянскому Верховному командованию в Риме.

16 июня, 4.30 утра. Дежурный офицер штаба отмечает на оперативной карте изменения, происшедшие за ночь.

4.50 утра. Роммель появляется в бронемашине начальника оперативного отдела штаба. Я докладываю ему обстановку по состоянию на сегодняшнее утро.

Вызван генерал-майор Краузе, командующий артиллерией армии, который получает приказ к полудню сосредоточить основную массу артиллерийских орудий для поддержки наступления 90-й дивизии. Затем следует разговор между Роммелем и начальником инженерной службы полковником Гекером, получившим приказ произвести рекогносцировку минных полей на юго-восточных подступах к Тобруку.

Начальник отдела тыла штаба (IIa) полковник Шульте– Хойтхаус получает распоряжение найти место для нового КП армии в районе, непосредственно примыкающем с северо-запада к Эль-Адему.

В 6.00 Роммель с начальником штаба выезжает на КП 90-й легкопехотной дивизии. Оттуда он намеревается перебраться на КП Африканского корпуса, а затем 21-й танковой дивизии. С ним следуют связисты с радиостанциями, позволяющими поддерживать связь со всеми корпусами и дивизиями.

В 8.45 получено сообщение, что 21-я танковая дивизия овладела опорным пунктом Эд-Дуда.

С 9.00 вражеские бомбардировщики наносят массированные удары по районам расположения Африканского корпуса и 90-й дивизии. По КП армии нанесено несколько бомбовых ударов.

В 10.15 со мной связался по телефону начальник снабжения армии майор Отто, был введен мною в обстановку и поставлен в известность о готовящемся штурме Тобрука. Он пожаловался, что в течение последней недели тоннаж морских перевозок для наших войск был значительно урезан итальянским Верховным командованием в пользу итальянской танковой дивизии «Литторио», которая перебрасывается в Африку. Поэтому ситуация со снабжением армии морем становится совершенно критической, особенно в отношении бензина. (Ситуация значительно улучшилась после того, как было захвачено значительное количество горючего в районе Гамбута.)

В 10.30 служба радиоперехвата докладывает о переговорах открытым текстом между 29-й индийской бригадой и 7-й бронетанковой дивизией противника, из которых следует, что гарнизон Эль-Адема намерен в ночь с 16 на 17 июня осуществить прорыв. Информация немедленно доложена Роммелю и на КП 90-й дивизии.

11.30. Передан приказ Роммеля на КП 90-й дивизии: «Немедленно прекратить наступление. Окружить опорный пункт Эль-Адем. Артиллерии армии усилить огонь по опорному пункту».

11.30. С начальником разведки обсуждаем обстановку на фронте. Поступает дополнительное подтверждение того, что главные силы 8-й армии отводятся к границе. Тот факт, что 2-я южноафриканская дивизия оставлена в Тобруке, позволяет заключить, что крепость будет защищаться.

12.15. Начальник связи армии полковник Бюхтинг докладывает, что на новом КП связь будет налажена к 15.30.

12.40. С генералом графом Барбасетти, начальником итальянского штаба связи, обсуждаем положение на фронте. Он сообщает, что танковая дивизия «Литторио» уже в пути и передовые ее части будут в районе Эль-Газалы сегодня вечером. Но итальянское Верховное командование до сих пор не дало разрешения на участие дивизии в операции.

12.50. В полученном по радио сообщении от XXI итальянского корпуса говорится, что все части 15-й танковой дивизии, находившиеся в прибрежной зоне, сменены.

13.15–13.50. Получено несколько донесений от итальянской танковой дивизии «Ариете» и 3-го и 580-го разведотрядов. Все атаки 7-й английской моторизованной бригады к югу и юго-востоку от Эль-Адема отбиты.

15.00. Я вместе с офицерами 1-й оперативной секции перемещаюсь на новый КП. По дороге мы попадаем под артиллерийский огонь с юга и подвергаемся нескольким атакам с воздуха. (Остальные офицеры оперативного отдела остаются на старом КП до тех пор, пока я не сообщу, что новый КП начал действовать.)

15.45. Я прибываю на новый КП, причем оказывается, что Роммель меня опередил.

16.15. В моей машине происходит разговор между Роммелем и фельдмаршалом Кессельрингом. Роммель докладывает обстановку и аргументирует свое намерение атаковать Тобрук с юго-востока. Кессельринг пообещал поддержать это наступление всеми военно-воздушными силами, имеющимися в его распоряжении. Он объясняет, что до 15 июня, а также сегодня его эскадрильи не могли поддерживать танковую армию, поскольку вели действия против английских конвоев, идущих на Мальту.

18.15. Сиди-Резег взят 21-й танковой дивизией.

19.00. Я докладываю обстановку командующему. Роммель отдает следующие распоряжения на 17 июня: «Продолжить действия по захвату внешних рубежей обороны Тобрука, завершить окружение крепости, сдерживать силы неприятеля на востоке и юге».

Техника и вооружение

В своих воспоминаниях Роммель пишет: «Северную Африку вполне можно было считать театром, где военные действия велись самым современным образом… Пустыня оказалась идеальным местом, где нашли применение на практике и развитие те принципы боевого использования танков, которые до войны были разработаны теоретически. Лишь в пустыне стали возможны настоящие танковые сражения с участием большого количества техники»[52].

Ожесточенные танковые сражения в Западной пустыне не могут быть до конца осмыслены без упоминания о вооружении обеих сторон. Вопреки общепринятому мнению немецкие танки отнюдь не превосходили по своим качествам машины своих противников, численно же они всегда им уступали. В ходе операции «Крусейдер» в ноябре 1941 года с английской стороны принимали участие 748 танков, в их числе 213 «матильд» и «валентайнов», 220 «крусейдеров», 150 танков других английских марок и 165 американских «стюартов». Наша танковая группа им противопоставила 249 немецких и 146 итальянских боевых машин[53]. Итальянские танки, с их слабой броней, 47-мм пушками с низкой начальной скоростью снаряда, сильно уступали всем типам танков противника и к тому же были весьма непрочны.

Из всех немецких танков 70 машин были «Т-II». Они имели на вооружении только тяжелые пулеметы и поэтому в танковом сражении могли использоваться только в целях разведки. Основную же массу наших танковых сил составляли 35 танков «Т-IV» и 139 танков «Т-Ш» (было у нас еще и пять трофейных английских «матильд», о которых мы все были весьма высокого мнения). Танк «Т-IV» вызывал у англичан чуть ли не священный ужас, в основном потому, что был оснащен 75-мм пушкой. Эта пушка, однако, придавала выпускаемому снаряду малую начальную скорость и потому имела невысокую пробивную способность. Хотя мы и использовали наши «Т-IV» в танковых сражениях, они были куда ценнее в качестве огневой поддержки пехоты[54]. Танк «Т-Ш», использовавшийся в операции «Крусейдер», имел только 50-мм пушку с малой начальной скоростью снаряда, которая, как признают ныне английские эксперты, не имела никаких преимуществ по сравнению с английской 2-фунтовкой. Не превосходили наши танки машины противника и по толщине брони. Английские тяжелые пехотные танки – «матильды» и «валентайны» – значительно превосходили их в этом отношении, и даже «крусейдеры» и «стюарты» были лучше бронированы, чем наши «Т-Ш». Так, к примеру, максимальная толщина брони танков «Т-Ш» была равна 30 мм, тогда как лобовая броня корпуса и башни «крусейдера» достигала 47 мм, а «стюарта» – 44 мм[55].

Тогда чем же можно объяснить блестящие успехи Африканского корпуса? По моему мнению, наши победы обусловливались треми факторами – более высоким качеством наших противотанковых орудий, систематическим применением принципа взаимодействия всех родов войск и нашими тактическими методами. В то время как англичане ограничивали применение своих 3,7-дюймовых зенитных пушек (весьма мощного оружия) только противовоздушной обороной, мы использовали наши 88-мм пушки как против танков, так и против самолетов. В ноябре 1941 года у нас было только 35 88-мм пушек, но, перебрасывая их с одного участка фронта на другой вместе с танками, мы нанесли громадные потери английским танкам. Более того, наши 50-мм противотанковые орудия с высокой начальной скоростью снаряда значительно превосходили английскую 2-фунтовку, и батареи этих орудий всегда поддерживали в ходе боев наши танки. Наша полевая артиллерия поддерживала постоянное взаимодействие с танками. Короче говоря, немецкая танковая дивизия представляла собой в высшей степени гибкое соединение всех родов войск, которое могло надеяться на артиллерию как в наступлении, так и в обороне. Англичане, напротив, считали противотанковые пушки исключительно оборонительным средством и оказались не в состоянии должным образом использовать свою мощную полевую артиллерию для уничтожения наших противотанковых орудий.

Наша тактика применения бронетанковых сил была разработана в предвоенные годы генералом Гудерианом, Роммель тщательно изучил его принципы и творчески применил их в условиях пустыни. Их ценность была в полной мере доказана в ходе крупного танкового сражения, которое началось 18 ноября 1941 года[56].

5

Сиди-Резег

В период между 19 и 23 ноября 1941 года 8-я армия и танковая группа «Африка» вели танковую битву, которая занимает исключительное место в истории войн. Еще никогда сражение не велось в таком быстром темпе и с такой головокружительной сменой успехов и неудач. Более тысячи танков, поддержанных большим числом самолетов и орудий, сошлись в ожесточенной битве на местности, которая давала абсолютную свободу маневра и велась военачальниками, которые готовы были бросить все до последнего резерва, чтобы одержать победу. Обстановка на поле битвы менялась с такой быстротой, что было трудно следить за действиями своих собственных войск, не говоря уж о действиях неприятеля. Неясность обстановки усугублялась и облаками пыли, поднятой движущимися танками, и, как образно заметил Окинлек, «временами туман сражения буквально окутывал поле боя»[57].

Это сражение потребовало от военачальников и штабных работников напряжения всех их сил и даже только поэтому, как мне кажется, заслуживает сегодня самого тщательного изучения. Мы, как представляется, можем извлечь куда более значительные уроки из этого «сражения маневра» в пустыне, чем из всех последующих кампаний, где исход сражений решался количеством танков и вооружения. Поэтому я считаю необходимым рассмотреть это сражение во всех подробностях, но до того, как сделать это, я обрисую стратегическую ситуацию.

В течение лета и осени 1941 года все германское планирование операций в Северной Африке вращалось вокруг проблем военного снабжения. Как германское, так и итальянское военное руководство прекрасно понимали, что в Африке не может быть достигнуто никаких значительных результатов, пока Роммель не захватит Тобрука. В июле он получил приказ подготовить штурм этой крепости и надеялся взять ее в сентябре. Но постоянные потери транспортов с военными грузами, отправляемыми в Африку, заставили нас откладывать этот штурм из месяца в месяц, пока наконец в качестве окончательной даты не было определено 21 ноября.

Над нашими коммуникациями, связывавшими Европу и Африку, господствовали англичане, владеющие островом Мальта. Я готов заявить, что именно этот остров оказал решающее влияние на весь ход войны в пустыне. Это прекрасно понимал и гросс-адмирал Редер, когда в апреле 1941 года самым решительным образом убеждал Гитлера в том, что Мальту необходимо захватить до нападения на Россию. Игнорирование этого совета заставило нас заплатить высокую цену человеческими жизнями и материальными ценностями; более того, оно сделало наше поражение неизбежным. Британский флот и военные самолеты, базировавшиеся на Мальте, проявили особую активность в период, предшествовавший операции «Крусейдер», о чем свидетельствуют следующие цифры. В июле 1941 года англичане потопили 17 % военных грузов, отправленных в Африку, а в августе – уже 35 %. В сентябре потери судов, идущих в Африку, составили 38 % всего количества, в том числе 49 тысяч тонн грузов было потоплено и 14 тысяч тонн повреждено. Из 50 тысяч тонн военных грузов, отправленных в Ливию в октябре, только 18,5 тысячи тонн дошло до места назначения. В ночь с 8 на 9 ноября конвой из семи транспортов, шедший под охраной итальянских крейсеров и эсминцев, был потоплен англичанами, которые в ходе этой операции не понесли никаких потерь. Нет необходимости говорить о том, что все эти потери самым серьезным образом повлияли на положение со снабжением наших войск в Африке и сыграли важную роль в конечном успехе 8-й армии в операции «Крусейдер»[58].

Впервые прибыв в Африку, Роммель почти не интересовался проблемой снабжения войск, но со временем он понял, что этот вопрос был основой основ.

Пока мы стояли у крепости Тобрук, ожидая пополнения запасов и подкрепления, без которых не могли идти на штурм, численность английских войск на Среднем Востоке значительно увеличилась. Окинлек смог продолжить подготовку большого наступления, целью которого было выбить нас из Киренаики, он строил планы, исходя из предположения, что главные военные усилия Британской империи будут направлены на Средний Восток. В штабе танковой группы мы были прекрасно осведомлены о том, что происходит, и я, в качестве начальника разведотдела, отвечал за подробнейшую информацию о силах и намерениях неприятеля.

В середине октября я составил сводку для всех частей, в которой указывал на вероятность крупномасштабного английского наступления в самом ближайшем будущем. Уже в течение нескольких недель наша воздушная разведка сообщала о строительстве узкоколейной ветки от Мерса-Матруха по направлению к границе. В сентябре наша служба радиоперехвата установила, что 1-я южноафриканская и 2-я новозеландская дивизии перемещаются из дельты Нила в район Мерса-Матрух. Дальняя воздушная разведка подтвердила, что многочисленные конвои союзников через Красное море направляются к Суэцкому каналу.

Карта 7. Положение войск стран оси на 17 ноября 1941 года

Такое развитие событий поставило нас в крайне затруднительное положение. Большинство наших проблем решилось бы со взятием Тобрука, и к 26 октября Роммель счел, что у него достаточно сил для взятия крепости, и отдал необходимые распоряжения. Подготовка к штурму должна была быть закончена к 15 ноября, но сам штурм предполагалось начать не раньше 20 ноября, пока не наступят белые ночи. При этом существовала реальная опасность того, что 8-я армия первой перейдет в наступление или нанесет свой удар в тот момент, когда наши силы уже втянутся в бои за крепость; в этом случае наше положение оказалось бы критическим.

Кроме того, Роммель был обеспокоен поведением итальянцев. Формальный начальник Роммеля генерал Бастико, главнокомандующий итальянскими силами в Северной Африке, был убежден, что англичане готовят наступление, и не уставал повторять, что вражеское наступление будет не просто отвлекающим маневром, но массированным наступлением, имеющим целью достижение решающей победы. Бастико считал, что оно будет предпринято одновременно с нашим штурмом Тобрука, и поэтому убеждал Роммеля отказаться от штурма крепости. Роммель не хотел и слышать об этом и, как мне кажется, был совершенно прав. Война всегда несет в себе элемент риска, а отказ от наших планов относительно Тобрука и переход к обороне означал бы передачу инициативы противнику. Захват же Тобрука значительно бы упрочил наше положение, и Роммель был готов пойти на риск, который влекло за собой такое предприятие.

Чтобы хотя бы частично рассеять опасения итальянцев и предотвратить их вмешательство в его планы, Роммель велел офицерам своего штаба все переговоры с итальянцами вести в самоуверенном тоне, и в ноябре – по мере приближения даты нашего штурма – я каждый раз намеренно преуменьшал вероятность наступления англичан, когда мне приходилось разговаривать с нашими союзниками. Будучи в ноябре в Риме, Роммель придерживался такой же линии поведения и в беседе с Уго Каваллеро, начальником итальянского Генерального штаба. В своих воспоминаниях Каваллеро писал: «Я спросил Роммеля, существует ли вероятность широкомасштабного наступления англичан с целью окружения наших войск. Роммель оценил такую возможность как весьма маловероятную, указав, что противник будет опасаться того, что пути его отхода могут оказаться отрезанными итало-германскими дивизиями. Он предвидел лишь действия незначительных сил англичан при поддержке авиации»[59].

Итальянская официальная история делает подобный вывод: «Немецкая разведка по непонятным причинам не разделяла мнения о том, что англичане предполагают перейти в наступление, и рассматривала информацию, добытую нашей разведывательной службой, как «излишнюю латинскую нервозность». 11 ноября начальник немецкого разведывательного отдела (т. е. я сам, как занимавший тогда этот пост) в разговоре с итальянским офицером связи, который говорил о возможном наступлении англичан, заметил: «Майор Реветрия (начальник итальянской разведывательной службы) излишне нервничает. Скажите ему, чтобы не беспокоился, потому что англичане не решатся на наступление»[60].

На самом же деле мы были весьма обеспокоены возможностью наступления англичан, и Роммель принимал соответствующие меры. Наши позиции на фронте, протянувшемся на 25 миль от Эс-Саллума до Сиди-Омара, были прикрыты плотными минными заграждениями и оборонялись батальонами дивизии «Савона», усиленными нашими батареями с 88-мм пушками. Наступающие английские войска при любом варианте были бы вынуждены сделать в пустыне широкий маневр обхода наших позиций, подставив под удар свои растянутые коммуникации.

После долгих размышлений Роммель решил не задействовать 21-ю танковую дивизию при штурме Тобрука, и это соединение отведено в район южнее Гамбута, где и находилось в постоянной готовности вступить в бой при любой попытке англичан помешать нашим планам. Роммель пошел на этот шаг, потому что наши разведывательные донесения свидетельствовали о высокой вероятности наступления англичан. 15-я танковая дивизия и недавно сформированная дивизия «Африка» должны были идти на Тобрук, но 15-я танковая должна была планировать свои действия, исходя из того, что она может была переброшена, будучи предупрежденной за сутки, на поддержку 21-й дивизии. Кроме того, итальянский бронетанковый корпус должен был удерживать Бир-Хакейм и Бир-эль-Гоби и прикрывать подходы к Тобруку с юга[61].

Два немецких разведотряда – 3-й и 33-й – прикрывали разрыв между Бир-эль-Гоби и Сиди-Омаром, а наши самолеты проникали далеко за линию границы. Главные силы противника были сосредоточены в районе Мерса-Матрух, и 11 ноября, при оценке обстановки, я писал: «Сколько-нибудь серьезных наступательных действий противника не следует ожидать до того времени, пока его главные силы не прибудут из района Мерса-Матрух – Эль-Даба в район сосредоточения вблизи от Эс-Саллума». Я считал, что если англичане ответят на наш штурм Тобрука своим наступлением, то им потребуется три дня на концентрацию сил, прежде чем они смогут значительно углубиться в сектор Тобрука. За это время мы надеялись овладеть крепостью.

Танковая битва

16 ноября артиллерия 15-й танковой дивизии начала выдвижение на свои позиции юго-восточнее Тобрука, а подразделения дивизии «Африка»[62] изготовились к штурму города. Весь день дул сильный ветер, и в течение последующих суток на Киренаику обрушился ливень небывалой силы. Вздувшиеся реки снесли мосты, дороги превратились в бушующие потоки, а все наши аэродромы оказались залитыми водой. В течение нескольких дней ни один самолет не мог подняться в воздух, и, естественно, ни о какой воздушной разведке не могло быть и речи[63].

15 ноября наша служба радиоперехвата сообщила, что 1-я южноафриканская дивизия, по всей видимости, перебрасывается в район западнее Мерса-Матруха. Эти сведения на следующий день подтвердились. 17 ноября генерал фон Равенштейн решил усилить наши дозорные отряды противотанковой ротой, и тем же вечером служба радиоперехвата доложила о полном радиомолчании англичан»[64].

Утром 18 ноября мы опять отметили «почти полное радиомолчание» англичан. Воздушная разведка с нашей стороны была невозможна, поскольку «взлетно-посадочные полосы были покрыты толстым слоем жидкой грязи». Но начиная с полудня мы стали получать донесения от передовых постов 21-й танковой дивизии: на стороне противника наблюдалось большое количество бронеавтомобилей, двигавшихся на север в направлении дороги Тарик-эль-Абд. Роммель считал, что это будет всего лишь разведка боем, и в течение всего дня штаб танковой группы занимался подготовкой к штурму Тобрука.

Вечером этого дня для встречи с Роммелем на командный пункт приехал генерал Крювель, командир Африканского корпуса. Он рассказал, что фон Равенштейн обеспокоен и хочет утром 19 ноября выслать боевую группу к Габр-Салеху. Крювель доложил Роммелю, что приказал командиру 15-й танковой дивизии быть в готовности для переброски из района Тобрука для поддержки 21-й танковой дивизии в район южнее Гамбута. Однако Роммель, раздраженный таким отношением Крювеля, не хотел отказываться от давно выношенного им штурма Тобрука. «Мы все не должны нервничать», – сказал он. Он запретил высылку боевой группы к Габр-Салеху, чтобы «не спугнуть противника раньше времени». Тем не менее Роммель предупредил итальянцев, что тем следует «усилить наблюдение» к востоку и югу от Бир-эль-Гоби.

Утром 19 ноября Крювель снова прибыл в штаб в Гамбуте и имел длительную беседу с Роммелем. Он объяснил, что положение очень серьезное: наши разведотряды были отброшены за Тарик-эль-Абд крупными танковыми силами противника, энергично продвигавшимися в северном направлении. Все происходящее было не разведкой боем, а наступлением, для отражения которого требовались незамедлительные меры. Роммель согласился с тем, чтобы 21-я танковая дивизия была переброшена к Габр-Салеху и что 15-я танковая должна вечером сегодняшнего дня прибыть в район сосредоточения южнее Гамбута. После завтрака Роммель лично прибыл в расположение 21-й танковой дивизии, чтобы наблюдать за наступлением своих танкистов, – великая танковая битва вот-вот должна была начаться.

Сегодня я понимаю, что приказ 21-й танковой дивизии был отдан слишком поспешно и для нее было бы лучше не вступать в сражение до той поры, пока все силы Африканского корпуса не соберутся вместе. Но к полудню 19 ноября оценить обстановку было трудно – мы знали только то, что крупные английские бронетанковые силы пересекли границу в районе форта Маддалена и продвигаются на север, тогда как другие вражеские подразделения вступили в огневой контакт с нашими передовыми постами. Когда ситуация неясна, то лучше всего сосредоточиться и ждать дальнейшей информации, но Роммель все еще надеялся на то, что англичане лишь проводят разведку боем, а 21-я танковая дивизия заставит их отступить.

Карта 8. Танковая схватка 19 ноября

На самом же деле решение бросить в бой 21-ю танковую дивизию было гораздо более рискованным, чем мы в то время представляли. Утром 19 ноября вся 7-я английская бронетанковая дивизия находилась в районе Габр-Салеха, и, если бы эти силы оставались сосредоточенными, это повлекло бы за собой очень серьезное поражение 21-й танковой дивизии. Но к счастью для нас, генерал Каннингхэм, командующий 8-й армией, решил рассредоточить свои бронетанковые силы, так что в течение суток части 7-й бронетанковой дивизии стали двигаться в различных направлениях[65]. 22-я бронетанковая бригада стала наступать на Бир-эль-Гоби, где ее атака была решительно отбита итальянцами, 7-я бронетанковая бригада предприняла наступление к северу, на аэродром Сиди-Резег, вслед за ней двинулась и дивизионная группа поддержки[66]. В Габр-Салехе осталась только 4-я бронетанковая бригада, которой было поручено поддержвать связь с левым флангом XIII английского корпуса (2-я новозеландская дивизия, 4-я индийская дивизия и 1-я армейская танковая бригада), который стоял против наших позиций на границе.

21-я танковая дивизия получила приказ нанести удар силами боевой группы, состоявшей из 5-го танкового полка, усиленного двенадцатью полевыми орудиями и четырьмя 88-мм пушками. Группу возглавил командир полка полковник Штефан, впоследствии погибший в ходе кампании. Примерно в 15.30 он атаковал крупные британские танковые силы вблизи Габр-Салеха и в ожесточенном бою, который длился до вечера, отбросил англичан за Тарик-эль-Абд.

Наши потери были незначительными – два танка «Т-III» и один «Т-II»; у англичан было подбито 23 танка[67].

Вечером 19 ноября в штабе танковой группы по-прежнему не было полной ясности относительно сложившейся обстановки. Во второй половине дня английские танки и южноафриканские бронеавтомобили овладели аэродромом Сиди-Резег, который практически не охранялся. Командование дивизии «Ариете» докладывало, что на ее участке у Бир-эль-Гоби подбито около 50 танков противника, которые атаковали удерживаемые итальянцами позиции. Еще одна сильная группа англичан, по имеющимся данным, преследовала наш 3-й разведывательный отряд и оттеснила его за Тарик-Капуццо неподалеку от Сиди– Азейза. Поступали также донесения о частях неприятеля, передвигающихся к западу от Джарабуба[68].

Вечером того же дня генерал фон Равенштейн доложил по телефону обстановку генералу Крювелю. Он предложил сосредоточить обе танковые дивизии в одном месте, но не предпринимать никаких крупномасштабных действий до тех пор, пока у нас не будет четкой картины расположения сил противника и его намерений. Его опасения были обоснованны, поскольку весь ход сражения зависел от того, насколько правильными будут решения, принятые Роммелем или Крювелем. Полковник Байерлейн, начальник штаба Крювеля, позвонил в штаб танковой группы и спросил, что он должен делать. Роммель предоставил Крювелю свободу действий, приказав ему «уничтожить вражеские боевые группы в районе Бардия – Тобрук – Сиди-Омар до того, как они смогут создать серьезную угрозу для Тобрука».

Крювель был польщен оказанной ему честью – противостоять сразу трем основным группировкам противника: силам под Габр-Салехом, которые вели бой с полковником Штефаном, силам, продвигающимся к Тобруку через Сиди– Резег, и силам, сосредоточенным на восточном фланге, которые преследовали 3-й разведывательный отряд, отброшенный за Тарик-Капуццо.

Крювель решил сосредоточить свои усилия в направлении Сиди-Омара, намереваясь уничтожить группу, которая угрожала 3-му разведывательному отряду. Но со второй половины дня в этом районе уже действовал 3-й королевский танковый полк, так что эта группа к настоящему моменту отступила и соединилась с 4-й бронетанковой бригадой. Тем не менее 20 ноября весь Африканский корпус продвигался в восточном направлении на Сиди-Азейз и затратил большую часть дня, преследуя воображаемого противника. 21-я танковая дивизия в конце концов осталась без горючего и остановилась в пустыне, примерно в шести милях севернее Сиди-Омара. В штаб танковой группы понеслись отчаянные призывы о помощи. Но все, что мы могли сделать, – это отправить колонну грузовиков с горючим, которая прибыла к замершей без движения дивизии лишь поздно ночью.

15-я танковая дивизия продвинулась по Тарик-Капуццо до Сиди-Азейза, а затем развернулась широкой дугой к юго– западу. Ближе к вечеру дивизия вступила в бой с 4-й бронетанковой бригадой, которая все еще занимала позиции у Габр-Салеха. Ожесточенное сражение продолжалось до темноты; англичане понесли серьезные потери в танках и снова были отброшены за Тарик-эль-Абд. Но решительного успеха достигнуто не было, и день 20 ноября для нас был потерян. Тем временем английская 7-я бронетанковая бригада и группа артподдержки сосредоточили свои усилия на удержании аэродрома Сиди-Резега и отбили все контратаки Африканской дивизии. 22-я английская бронетанковая бригада выдвинулась из Бир-эль-Гоби на помощь 4-й бронетанковой бригаде, но прибыла на место уже ночью.

Нет никаких сомнений в том, что 20 ноября мы упустили колоссальную возможность победить. Каннингхэм проявил небывалую любезность, бросив 7-ю бронетанковую дивизию через всю пустыню, но мы не смогли воспользоваться этой его щедростью. Если бы Африканский корпус сконцентрировал свои силы у Габр-Салеха утром 20 ноября, он мог бы уничтожить 4-ю бронетанковую бригаду. С другой стороны, если бы он двинулся на Сиди-Резег, то смог бы нанести сокрушительное поражение английским войскам в этом районе. Тогда победа в операции «Крусейдер» досталась бы нам достаточно легко, поскольку все силы 8-й английской армии были разбросаны по гигантской дуге, протянувшейся от Эс-Саллума до Бир-эль-Гоби[69]. Вся эта операция продемонстрировала необходимость осторожности и тщательной оценки разведывательных данных, предшествующей принятию одним человеком решения об участии главных бронетанковых сил в крупном сражении в условиях быстро меняющейся обстановки.

Разгром 7-й бронетанковой дивизии

Вечером 20 ноября Крювель встретился с Роммелем, который к этому времени уже полностью осознал всю серьезность нашего положения. Роммель решил, что 21 ноября Африканский корпус должен выдвинуться к Сиди-Резегу, чтобы «атаковать и уничтожить неприятельские силы, которые продвигаются к Тобруку». В 4.00 21 ноября Роммель передал Крювелю приказ, в котором подчеркивалось, что «ситуация на всем театре военных действий весьма критическая», и предписывалось действовать «с опережением ранее установленных сроков».

Эти приказы, однако, было не так-то просто выполнить, поскольку 15-я и 21-я танковые дивизии сначала должны были оторваться от 4-й и 22-й английских бронетанковых бригад в районе Габр-Салеха. Африканский корпус сформировал сильный арьергард, усиленный 88-мм и противотанковыми пушками, нанесший большие потери англичанам, когда те попытались предотвратить перемещение наших войск на север. Тем не менее английские танки смогли прорваться к нашим моторизованным колоннам и поджечь несколько грузовиков. К полудню обе английские бригады прекратили преследование и остановились для заправки.

Карта 9. Наступление на Сиди-Резег 21 ноября

Пока арьергард сдерживал преследующих нас англичан, танки 15-й и 21-й дивизий вместе с приданной им артиллерией быстро продвигались по направлению к Сиди-Резегу. Командир 7-й английской бронетанковой бригады принял решение оставить 6-й танковый полк вместе с группой поддержки на аэродроме Сиди-Резег и бросить 7-й гусарский и 2-й королевский танковый полки для отражения наших наступающих танков. Такое решение были типичным для британской тактики того времени – их командиры не стремились сосредоточить свои танки и артиллерию для совместных боевых действий. К 10.00 большая часть танков 7-го гусарского полка уже горела, а 15-я и 22-я танковые дивизии заняли высоту, господствовавшую над аэродромом Сиди-Резег с юга.

Затем Африканский корпус попытался занять аэродром Сиди-Резег, предприняв атаку с юго-востока. Эта попытка закончилась неудачей, отчасти из-за значительной нехватки боеприпасов, а отчасти благодаря мужественному сопротивлению артгруппы поддержки, которой блестяще командовал бригадный генерал Кэмпбелл. Артиллерия была лучше всего управляемым родом войск в английской армии, а выучка артиллеристов в полной мере проявилась в ожесточенном сражении при Сиди-Резеге 21 ноября. Ближе к вечеру в тыл нашего корпуса с юго-востока нанесла удар 4-я бронетанковая бригада, но была остановлена огнем противотанковой артиллерии. После этого 22-я бронетанковая бригада развернула свои силы к юго-западу и вступила в бой с левым флангом 15-й танковой дивизии.

Сам Роммель не принимал участия в этом сражении. На рассвете 21 ноября гарнизон Тобрука – 70-я английская дивизия и 32-я армейская танковая бригада – пошел в наступление в юго-восточном секторе обороны и после ожесточенной схватки прорвал фронт удерживавших этот участок подразделения дивизий «Африка» и «Болонья». Обстановка была очень напряженной, и Роммель лично поспешил к самому опасному участку. Он принял на себя командование 3-м разведывательным отрядом, усиленным 88-мм пушками, и сам повел его их в контратаку. Несколько английских танков было подбито, и прорыв наших позиций ликвидирован.

Тем временем с передовых позиций поступило несколько тревожных донесений. Во второй половине дня 21 ноября 2-й новозеландской дивизии удалось пройти по тылам наших приграничных укреплений и пересечь дорогу Тарик-Капуццо по обе стороны Сиди-Азейза. В результате такого маневра они оказались в опасной близости от штаба танковой группы в Гамбуте, и Роммель приказал нам в течение ночи переместиться в Эль-Адем.

Вечером 21 ноября Роммель послал приказ Крювелю не допустить соединения гарнизона Тобрука с войсками 30-го английского корпуса (7-я бронетанковая дивизия, 1-я южноафриканская дивизия и 22-я гвардейская бригада). Для этой цели основные силы дивизии «Африка» были переданы под командование Крювеля.

Словно в компенсацию неудачной попытки выбить 7-ю группу поддержки с аэродрома Сиди-Резег, Африканский корпус к вечеру 21 ноября находился в весьма благоприятном положении. Корпус занимал позиции между группой поддержки и английскими 4-й и 22-й бронетанковыми бригадами, что позволяло ему атаковать каждую из этих частей по очереди. Но при обсуждении вечером 21 ноября ситуации с генералом Нейман-Зилковом, командиром 15-й танковой дивизии, Крювель заявил, что он намерен достичь «полной свободы маневра и что с этой целью хочет перебросить свой корпус в течение ночи на восток и перегруппировать его в районе Гамбута»[70]. Крювель получил приказ Роммеля в 22.40 и соответствующим образом несколько изменил свой план. 15-я танковая дивизия должна была отойти и перегруппироваться к югу от Гамбута, а 21-я танковая выдвинуться к северу, спустясь с эскарпа, возвышавшегося над Тарик-Капуццо, и собраться в районе Бельхамеда. В результате этих приказов англичане получили возможность сосредоточить всю 7-ю бронетанковую дивизию в одном месте – впервые с 19 ноября. Более того, теперь две дивизии Африканского корпуса разделяло расстояние в 18 миль.

Главные силы танковых дивизий отошли в течение ночи из района южнее аэродрома Сиди-Резег, но арьергарды продолжали вести бой с англичанами до утра 22 ноября. Наши противотанковые орудия и 88-мм пушки вновь подтвердили свои высокие качества, и английские танки так и не смогли близко подойти к нашим позициям. Арьергарды воссоединились со своими дивизиями уже утром – 15-я танковая дивизия расположилась южнее Гамбута, а 21-я танковая – между Бельхамедом и Заафраном. К полудню 4-я и 22-я бронетанковые бригады сблизились с группой поддержки 7-й бронетанковой дивизии и остатками 7-й бронетанковой бригады, удерживавшими аэродром Сиди-Резег. Теперь положение англичан стало весьма благоприятным – 7-я бронетанковая дивизия смогла сосредоточить свои бригады, которые все еще располагали 180 танками, способными принимать участие в бою. 1-му южноафриканскому дивизиону было приказано сосредоточиться у Сиди-Резега, а 5-я южноафриканская бригада уже находилась в этом районе, имея приказ очистить южные холмы к западу от высоты 178[71]. Днем 22 ноября 6-я новозеландская бригада начала движение по дороге Тарик-Капуццо к Сиди-Резегу. Если 7-я бронетанковая дивизия смогла бы отразить наши атаки во второй половине дня 22 ноября, то соотношение сил у Сиди-Резега изменилось бы не в нашу пользу.

Около полудня приехал Роммель, чтобы встретиться с фон Равенштейном, и изложил смелый план, который помог бы достичь победы над англичанами. Мотопехоте при поддержке основной массы артиллерии 21-й танковой дивизии было приказано штурмовать высоты у Сиди-Резега с севера, тогда как 5-й танковый полк, усиленный 88-мм пушками, должен был совершить широкий обходной маневр с севера от Бельхамеда, подняться по горной дороге к Эд-Дуде и, обойдя высоту у Сиди-Резега, нанести удар по аэродрому с запада. Тяжелая артиллерия танковой группы должна была сосредоточиться под Бельхамедом и подвергнуть его интенсивному обстрелу, поддерживая 21-ю танковую дивизию.

Атака эта, по всей видимости, оказалась для англичан совершенно неожиданной. Они располагали большим количеством бронеавтомобилей[72], но не смогли заблаговременно обнаружить приближающуюся колонну и своевременно предупредить об опасности. 5-й танковый полк, несмотря на ожесточенный обстрел из орудий группы поддержки, ворвался на аэродром. 22-я бронетанковая бригада попыталась было контратаковать, пройдя прямо через свои же артиллерийские позиции, но по какой-то причине 4-я бронетанковая бригада замешкалась. 80-мм и противотанковые пушки, установленные на высотах, нанесли тяжелые потери 22-й бронетанковой бригаде, которая отошла, лишилась половины своих и отступила. 1-й батальон королевских стрелков оборонял северные высоты у кладбища Сиди-Резег. Наши танки начали атаку этого батальона с тыла, а пехота 21-й танковой дивизии – с фронта. В результате большая часть солдат батальона была взята в плен. В сгустившихся сумерках в бой вступила 4– я бронетанковая бригада, но не смогла овладеть ситуацией, так что 21-я танковая дивизия удержала свои позиции на северных высотах и к западу от аэродрома.

Карта 10. Контратака Роммеля 22 ноября

Командир 7-й бронетанковой дивизии генерал Гот решил, что больше не в состоянии оборонять аэродром; с наступлением темноты он отвел свои понесшие потери силы на новые позиции за южными высотами. Во второй половине дня 3-й трансваальский полк шотландских стрелков 5– й южноафриканской бригады атаковал наши позиции в районе высоты 178 и понес серьезные потери.

Тем временем на противоположном фланге в бой вступила 15-я танковая дивизия. Ее действия не были, однако, скоординированы с действиями 21-й танковой дивизии; Крювель решил перейти в наступление по собственной инициативе и нанес удар во фланг 7-й бронетанковой дивизии. И снова английская разведка этой дивизии не смогла своевременно предупредить о наших действиях. 15-я танковая дивизия стремительно наступала по равнине, пока не сгустилась тьма. Двигавшийся в авангарде 8-й танковый полк примерно в 19.00 заметил примерно в четырех милях к юго-востоку от аэродрома Сиди-Резег большое скопление техники.

Полк совершил широкий разворот и окружил английский лагерь, танки включили фары, а их командиры выпрыгнули из машин с пистолетами в руках. Англичане были захвачены врасплох и даже не оказали сопротивления. Несколько их танков попытались прорваться сквозь окружение, но огнем наших танковых орудий были тут же подожжены – от пламени горящих машин на поле боя стало светло как днем.

Позже выяснилось, что 8-й танковый полк захватил штаб 4-й бронетанковой бригады, а также значительную часть 8-го гусарского полка. Это был сокрушительный удар по лучшему бронетанковому соединению 7-й дивизии противника[73]. Африканский корпус одержал значительную победу и снова господствовал на поле боя.

День поминовения

На 23 ноября[74] Роммель планировал наступление с целью уничтожения остатков 7-й бронетанковой дивизии и разгрома 1-й и 5-й южноафриканских пехотных бригад. Он заручился поддержкой Гамбары, который должен был наступать северо-восточнее Бир-эль-Гоби силами дивизии «Ариете», в то время как 15-я и 21-я танковые дивизии теснили бы англичан в сторону итальянцев. Роммель отдал приказ Африканскому корпусу окружить противника и уничтожить его.

Приказ по танковой группе поступил к Крювелю слишком поздно. Поэтому он оставил пехоту и артиллерию 21-й танковой дивизии оборонять высоты южнее аэродрома Сиди-Резег и приказал 15-й танковой дивизии, усиленной 5-м танковым полком, развернуться к юго-западу и выйти в тыл 7-й бронетанковой дивизии и 5-й южноафриканской бригады. Соединившись с дивизией «Ариете», 15-я танковая дивизия должна была предпринять наступление совместно с итальянцами и оттеснить англичан к нашей пехоте и артиллерии, расположенным на высотах.

С утра 23 ноября над землей стоял густой туман, но, когда он рассеялся, Крювель приказал начать наступление, и длинные колонны танков, грузовиков и орудий двинулись в южном направлении. Довольно скоро они натолкнулись на большую колонну грузовиков, танков и орудий противника. 15-я танковая дивизия повернула на запад и вызвала панику у англичан. Машины 7-й бронетанковой дивизии и 5-й южноафриканской бригады в беспорядке стали отступать прямо через пустыню. Генерал Нейман-Зилков в разговоре с Крювелем предложил прекратить движение к югу. 15-я танковая могла бы воспользоваться преимуществами, которые давало ей замешательство в рядах неприятеля, и нанести удар по главным силам 5-й южноафриканской бригады. Крювель согласился, что перспектива выглядит «заманчивой», но посчитал, что взаимодействие с дивизией «Ариете» куда важнее. Поэтому бой был прекращен, и 15-я танковая дивизия продолжила движение в юго-западном направлении на соединение с итальянцами. 5-й танковый полк задержался и смог догнать 15-й танковую дивизию лишь к полудню.

Карта 11.Сражение у Сиди-Резега 23 ноября

Нет сомнений, что и в этом случае мы упустили шанс, поскольку было бы целесообразнее продолжать наступление, пока южноафриканцы и англичане не успели организовать свою оборону. И именно южноафриканцы воспользовались предоставленной им передышкой и смогли перебросить большую часть своей артиллерии на южный фланг 5-й бригады. Их западный фланг был прикрыт сводным полком 22-й бронетанковой бригады, а восточный – остатками группы поддержки[75].

Рано утром 23 ноября Роммель выехал из штаба танковой группы в расположение Африканского корпуса. Но ему помешало наступление 6-й новозеландской бригады с востока. В ночь с 22 на 23 ноября бригада перешла в наступление и на рассвете 23 ноября неожиданно захватила в плен основной командный пункт штаба нашего корпуса неподалеку от Бир-эль-Клеты. Затем она стала двигаться в направлении высоты 175 и предприняла чрезвычайно опасную атаку на наш 361-й полк «Африка», оборонявший восточные подступы к аэродрому Сиди-Резег. Роммель пребывал в изрядном раздражении, поскольку так и не смог соединиться с Крювелем и основными силами Африканского корпуса.

В 15.00 Крювель атаковал 5-ю южноафриканскую бригаду. Выстроив свои танки в несколько длинных колонн, он приказал пехоте следовать за ними на грузовиках. Когда все было готово, последовал приказ к выступлению, и танки, грузовики и артиллерия устремились на неприятеля[76]. Подобная атака была новшеством в немецкой тактике, и этот рискованный эксперимент оправдался. После ожесточенного сопротивления, в котором их поддержали своим огнем танки 22-й бронетанковой бригады, южноафриканцы были разбиты. Но наша моторизованная пехота понесла тяжелые потери – большинство пехотных офицеров и унтер-офицеров были убиты или ранены, а танковые полки потеряли 70 из 150 машин. За все время операции «Крусейдер» это оказались самые большие наши потери, и они очень ослабили наши бронетанковые силы.

Несмотря на все эти потери, к вечеру 23 ноября наше положение было весьма благоприятным, и мы могли считать, что выиграли сражение при Сиди-Резеге. Танковая мощь 7-й бронетанковой дивизии была сведена почти на нет, 5-я южноафриканская бригада уничтожена, а гарнизону Тобрука не удалось выйти из окружения. К вечеру 23 ноября Роммель вернулся в штаб танковой группы, чтобы посвятить нас в свои планы и отдать новые приказы. Он явно торжествовал, и не было никакого сомнения, что это сражение стало одним из самых критических моментов войны в пустыне.

6

Поражение и реванш Роммеля

Бросок к границе

После сражения 23 ноября Африканский корпус оказался в состоянии полной неразберихи. Говоря словами генерала Байерлейна, «обширное пространство к югу от Сиди– Резега стало морем пыли, огня и дыма». Когда же наступила ночь, «сотни горящих грузовиков, танков и орудий освещали поле боя, и до самой полночи было невозможно понять результаты битвы, собрать подразделения, сосчитать потери и трофеи и оценить общую обстановку». И в самом деле, в таких условиях спокойный и точный анализ происшедшего был невозможен. Африканский корпус понес весьма серьезные потери, которые штаб танковой группы подсчитывал еще много дней после битвы. На 24 ноября у нас осталось менее сотни исправных танков, а пехотные полки понесли тяжелые потери от огня южноафриканцев.

К сожалению, Роммель переоценил свой успех и считал, что наступило время для начала преследования неприятеля. Он отсутствовал в штабе весь день, руководя боем с 6-й новозеландской бригадой у высоты 175, поэтому он не мог знать обстановку южнее Сиди-Резега. Он, однако, видел колонну подожженных южноафриканских грузовиков и получил несколько не вполне точных донесений о так называемых «боях на уничтожение». Вечером Роммель вернулся в Эль-Адем в возбужденно-ликующем состоянии и тут же стал отдавать приказы, изменившие ход операции «Крусейдер». В радиодонесении, которое он около полуночи отправил в Берлин, говорилось: «Планы на 24 ноября: а) завершить разгром 7– й бронетанковой дивизии; б) частью имеющихся сил наступать к Сиди-Омару для последующей атаки противника на фронте Эс-Саллума».

В штабе танковой группы мы к этому времени получили вполне надежные сведения о выдвижении главных сил 2-й новозеландской дивизии вдоль Тарик-Капуццо; более того, обстановка в районе Тобрука была весьма угрожающей. Вестфаль и я обратили внимание Роммеля на то, что опасно отводить Африканский корпус далеко от Тобрука, поскольку мы можем лишиться прекрасной возможности уничтожить новозеландскую дивизию, которая шла к месту своей дислокации по частям. Я совершенно убежден в том, что если бы мы оставили Африканский корпус в районе Сиди-Резега, то могли бы выиграть сражение.

8– я армия имела убийственную для нее практику вводить в бой свои силы по частям, так что мы вполне могли уничтожать их одну за другой. Верно, однако, и то, что наступление Роммеля к границе серьезно встревожило генерала Каннингхэма и едва не обратило 8-ю армию в паническое бегство.

Ни разу я не слышал, чтобы Роммель проявлял какой– либо интерес к полевым складам снабжения 8-й армии. Из перехваченных документов противника мы знали, где они находятся, но целью Роммеля был не захват английских военных запасов, а уничтожение армии неприятеля. С этой целью он планировал перерезать пути отхода XXX корпуса и оттеснить 4-ю индийскую дивизию на минные поля под Эс-Саллумом. В любом случае я весьма сомневался в том, что уничтожение нескольких складов снабжения могло бы привести к остановке английского наступления. Англичане довели до совершенства организацию снабжения армии, и их ресурсы были неограниченными.

Карта 12. Контрудар Роммеля. Положение на 25 ноября 1941 года

Рано утром 24 ноября Роммель и Гаузе выехали из расположения штаба танковой группы, оставив Вестфаля и меня в качестве старших офицеров штаба. Тогда мы не могли даже предположить, что их отсутствие продлится несколько дней, а мы будем иметь лишь самые неопределенные предположения о том, где находится Роммель. Именно в подобные моменты и проявляется качество подготовки штабных работников. Офицеры германского Генерального штаба никогда не были просто клерками или рупорами своих командиров, они могли в любой момент принять самые ответственные решения, чем и заслужили уважение. Английские же командиры позволяли себе посматривать на «штабных» сверху вниз, и англичане демонстрировали удивительную неохоту назначать способных штабных офицеров на командные должности.

Около 10.30 24 ноября Роммель сам встал во главе 21-й танковой дивизии и помчался вперед с огромной скоростью. В тот же день ближе к вечеру он добрался до проволочных заграждений на границе, а за ним по пустыне 40-мильной колонной растянулся весь Африканский корпус. Решительный бросок Роммеля привел в совершенное замешательство XXX корпус, и, согласно британским источникам, генерал Каннингхэм уже был готов отступать в Египет. Но к счастью для англичан, в штаб 8-й армии прибыл генерал Окинлек; он не согласился с Каннингхэмом и отдал приказ продолжить наступление. Безусловно, это было одно из самых значительных решений всей войны; боевой дух Окинлека и его выдающаяся стратегическая интуиция спасли не только операцию «Крусейдер», но и много что еще[77].

У Роммеля сложилось превратное впечатление об обстановке на фронте под Эс-Саллумом. В действительности там находилась одна только 7-я индийская бригада[78], и бригада эта только что заняла Сиди-Омар. В ночь с 24 на 25 ноября Роммель и Крювель с сопровождавшими их офицерами безнадежно заблудились на египетской стороне за проволочными заграждениями и расположились на ночлег в районе расположения английских артиллерийских батарей и движущихся колонн войск. Ускользнуть оттуда они смогли только чудом, но утром 25 ноября Роммель без надлежащей информации о расположении войск противника принял поспешное решение. 5-й танковый полк был брошен на Сиди-Омар и потерял половину своего состава в безрезультатных атаках против 7-й индийской бригады, поддерживаемой артиллерией. Остальные части 21-й танковой дивизии блуждали где-то в районе южнее перевала Хальфайя, так и не встретив неприятеля. 15-я танковая дивизия к западу от Эс-Саллума окружила и во второй половине дня уничтожила полевые мастерские 1-й армейской танковой бригады противника. Продвижение итальянской дивизии «Ариете» натолкнулось на сопротивление 1-й южноафриканской бригады и 4-й английской бронетанковой бригады неподалеку от Тайеб-эль-Эсема, в результате итальянцы так и не смогли выйти к границе, как это было приказано[79]. В течение всего дня Африканский корпус подвергался непрерывным атакам с воздуха, при том что участок фронта в районе Эс-Саллума был вне досягаемости наших истребителей. Короче говоря, 25 ноября стало для нас чрезвычайно неудачным днем, за который мы понесли тяжелые потери и почти не достигли результатов.

Карта 13. Окружение 2-й новозеландской дивизии 27–29 ноября (нем.)

В течение все этого же дня 25 ноября 2-я новозеландская дивизия передислоцировалась в район Сиди-Резега, и наша дивизия «Африка», оставленная там, вскоре оказалась в критическом положении. Вестфаль направил срочное донесение Роммелю, указывая на это обстоятельство и предупреждая о возможности массированного прорыва гарнизона Тобрука. Донесение это было получено Роммелем только утром 26 ноября[80], да и в любом случае он не смог бы ничего предпринять, поскольку у наших танков почти закончилось горючее. Накинув на плечи шинели, кое-как приткнувшись в деревянных хижинах, в которых размещался наш штаб в Эль-Адеме, мы с Вестфалем со все нарастающим беспокойством анализировали складывающуюся обстановку.

Второе сражение при Сиди-Резеге

26 ноября гарнизон Тобрука прорвал наши позиции и овладел высотами у Эд-Дуды; накануне вечером новозеландцы после ожесточенного боя захватили Бельхамед. Эта дало неприятелю возможность организовать коридор между новозеландцами и Тобруком, а затем стягивать к своим позициям в Бельхамеде артиллерию и тяжелые танки.

В такой критической обстановке Вестфаль, не имея возможности связаться с Роммелем или штабом Африканского корпуса, принял на себя ответственность и послал приказание 21-й танковой дивизии. Он отменил все приказы о преследовании неприятеля и приказал дивизии выдвигаться к Тобруку для нанесения удара в тыл новозеландцев. 21-я дивизия прошла севернее минных полей под Эс-Саллумом и вечером 26 ноября нанесла удар по расположению 5-й новозеландской бригады у форта Капуццо, где и соединилась с 15-й танковой дивизией, которая пыталась пробиться к Бардии с целью пополнения запасов горючего и боеприпасов.

Несмотря на чрезвычайно критическое положение в районе Тобрука, Роммель продолжал свои действия на фронте под Эс-Саллумом. 27 ноября он все же отдал приказ 21-й танковой дивизии двигаться к Тобруку; но 15-й танковой дивизии была поставлена задача выдвинуться южнее Бардии и уничтожить части противника на линии Сиди-Омар – Капуццо. Рано утром 27 ноября 8-й танковый полк неожиданно атаковал расположение 5-й новозеландской бригады в Эль-Азейзе. 15-я танковая дивизия захватила 800 пленных, в их числе командира, и большое количество военного имущества. После столь впечатляющего успеха Роммель принял решение оставить этот участок фронта и приказал 15-й танковой дивизии двигаться к западу, к Тобруку.

Таким образом, 27 ноября Роммель возобновил сражение при Сиди-Резеге, но на гораздо менее благоприятных условиях, чем тремя днями ранее. Новозеландцы соединились с гарнизоном Тобрука, а наши силы на этом участке были значительно ослаблены. Африканский корпус не добился никаких успехов и представлял собой лишь бледную копию тех великолепных сил, которыми он вступил в сражение 18 ноября. Бронетанковые силы противника получили передышку; много танков было отремонтировано, из Египта прибыли крупные танковые резервы, и 4-я и 22-я бронетанковые бригады снова стали внушительной боевой силой. Королевский военно-воздушный флот господствовал в воздухе, нанося удары по нашим незащищенным колоннам.

Во второй половине дня 27 ноября 15-я танковая дивизия одержала важную победу над 4-й и 22-й бронетанковыми бригадами в районе Бир-эль-Клеты[81]. 21-я танковая дивизия удерживала позиции на Виа-Бальбия, но позднее повернулась к югу, чтобы соединиться с 15-й танковой дивизией на Тарик-Капуццо. Хотя наши танковые дивизии были сильно ослаблены, они держались сосредоточенно, тогда как английские силы были разбросаны и плохо управлялись.

Вечером 27 ноября Роммель приехал в Гамбут и смог установить прямую радиосвязь с нашим штабом в Эль-Адеме. Вестфаль доложил ему, что фронт под Тобруком на грани падения и что он с трудом удерживает итальянское командование от приказа об общем отступлении[82]. Теперь Роммель был полностью информирован относительно сложившейся опасной обстановки, но, как обычно, постарался обратить поражение в победу и начал подготовку к наступлению для уничтожения 2-й новозеландской дивизии. Утром 28-го числа он вылетел в Эль-Адем, где было гораздо больше возможностей управлять сражением в целом. Его прибытие стало громадным облегчением для нас, и особенно для Вестфаля, который, будучи подполковником, отдавал приказы старшим по званию командирам итальянских корпусов.

Особо ожесточенных боев 28 ноября не было. 15-я танковая дивизия, двигаясь с востока, пробилась к высотам Сиди-Резега и отбросила английские танки, шедшие к Сиди-Резегу с юга. Вечером 28 ноября генерал Крювель отдал приказ Африканскому корпусу на следующий день перейти в наступление и оттеснить новозеландцев в Тобрук. 24-я танковая дивизия должна была наступать через Заафран на Бельхамед, 15-я танковая – через Сиди-Резег на Эд-Дуду, тогда как дивизия «Ариете» получила приказ прикрывать южный фланг.

Роммель был не согласен с планом Крювеля и хотел, чтобы Африканский корпус отрезал новозеландцев от Тобрука, а не оттеснял их опять в крепость. В соответствии с этим в полдень 29 ноября Крювель приказал 15-й танковой дивизии совершить обходной маневр к юго-западу от Сиди-Резега и затем атаковать Эд-Дуду с юго-запада. 21-я танковая дивизия и дивизия «Ариете» не смогли выполнить возложенную на них задачу, поскольку отражали ожесточенные атаки английских танков[83]. Во второй половине 29 ноября 15-я танковая дивизия после отчаянного боя захватила Эд-Дуду, но с наступлением темноты противник контратаковал и выбил мотострелковый полк дивизии с господствующих позиций. Днем Роммель лично побывал в штабе корпуса и настоял на том, чтобы новозеландская дивизия была уничтожена вне Тобрука.

Теперь обстановка еще больше обострилась, и обе стороны находились на пределе своих сил. Войска вели боевые действия в условиях страшной стужи, в пустынной, лишенной воды местности, к тому же нормальная система снабжения войск практически отсутствовала. 2-я новозеландская дивизия была почти полностью окружена нашими бронетанковыми войсками – 15-й танковой с запада, 21-й – с востока и дивизией «Ариете» – с юга, но сильные английские танковые части угрожали нашим на южном фланге, а на усиление их подходила 1-я южноафриканская бригада. Гарнизон Тобрука понес значительные потери, но все еще оставался весьма внушительной военной силой. В этих обстоятельствах решение Роммеля о продолжении сражения до тех пор, пока новозеландцы не будут уничтожены, стало замечательным свидетельством его воли и решительности.

Утром 30 ноября 15-я танковая дивизия отошла от Эд– Дуды, где, очевидно, были сосредоточены значительные силы противника, и заняла исходные позиции для наступления с юга на высоты у Сиди-Резега во взаимодействии со смешанными боевыми группами Африканской дивизии. Несмотря на поступавшие к нему со всех сторон просьбы об отсрочке, Роммель настоял на том, чтобы наступление было предпринято во второй половине того же дня, и это его решение оказалось верным. Вечером мы заняли позиции новозеландцев у Сиди-Резега, захватив 600 пленных и 12 орудий. 21-я танковая и дивизия «Ариете» отбили ожесточенные атаки британских танков с юга и юго-востока, а уже почти ночью 1-я южноафриканская бригада предприняла попытку атаковать нас в районе высоты 175, но была отбита.

Наш успех поставил новозеландцев в безвыходное положение, и 1 декабря генерал Фрейберг, их командир, отдал приказ отходить на юго-восток. Поддерживаемый 4-й бронетанковой бригадой, он смог вывести часть своей практически окруженной дивизии, хотя в течение этого дня мы и взяли в плен еще тысячу человек и захватили 25 орудий. 7-я бронетанковая дивизия, 2-я новозеландская дивизия и 1-я южноафриканская бригада были вынуждены теперь отойти к югу для перегруппировки. Тобрук снова был блокирован, и формально мы, похоже, победили. Но заплаченная за это цена была слишком высокой; танковая группа была сильно потрепана, и вскоре стало совершенно очевидно, что у нас есть единственное разумное решение – начать общее отступление из Киренаики.

Отступление из Киренаики

Отличительной чертой характера Роммеля было то, что он никогда не падал духом – даже в неблагоприятной обстановке. 3 и 4 декабря он отдал приказ подразделениям Африканского корпуса двинуться в направлении Бардии. Его целью было доставить припасы в эту крепость, кроме того, он по-прежнему надеялся загнать войска противника на минные поля. Но основная часть войск корпуса должна была остаться в районе Сиди-Резега для перегруппировки, а поэтому брошенные на Бардию силы оказались слишком слабыми для того, чтобы оказать ей помощь, и были вынуждены вернуться. Утром 4 декабря 21-я танковая дивизия попыталась захватить Эд-Дуду, где основательно закрепился гарнизон Тобрука. Эта попытка также не удалась.

4 декабря мы получили донесения о концентрации 4-й индийской дивизии в районе Бир-эль-Гоби (на фронте под Эс-Саллумом ее сменила 2-я южноафриканская дивизия), а также о движении крупных колонн неприятельских войск в районе Бир-Хакейма и Эль-Адема. И в тот же самый день наш штаб в Эль-Адеме подвергся атаке бронеавтомобилей и артобстрелу противника, наступавшего с юга. Положение со снабжением было просто отчаянным, в воздухе полностью господствовала авиация противника. Оценив обстановку, Роммель понял, что осада Тобрука далее продолжаться не может, и принял решение об отводе наших войск на новые позиции, проходящие юго-западнее этой крепости.

Было не так-то просто вывести наши войска и снаряжение из восточного сектора Тобрука, и, чтобы прикрыть их отход, Африканский корпус 5 декабря предпринял наступление на Бир-эль-Гоби. В беспорядочных схватках между 5 и 7 декабря корпус выдержал натиск намного превосходящих его английских сил (в основном 7-й бронетанковой и 4-й индийской дивизий) и выиграл время для продолжения своего отхода на позицию, проходящую южнее Эль-Газалы[84]. В ночь с 7 на 8 декабря корпус оторвался от противника и отошел, чтобы прикрыть южный фланг позиций у Эль-Газалы. 9 декабря дивизия «Африка»[85] была передислоцирована под Аждедабию, расположенную в 100 милях южнее Бенгази, для обороны этого района от 29-й индийской бригады, захватившей Джало и угрожавшей перерезать коммуникации, связывавшие нас с Триполи. Но даже на этом этапе развития событий Роммель все еще надеялся удержать 8-ю армию на рубеже позиции Эль-Газалы.

Сражение при Эль-Газале началось 11 декабря и продолжалось до 15-го. Хотя атаки англичан и были отбиты, стало совершенно ясно, что боевые возможности итальянцев снизились до угрожающего уровня; у нас стали подходить к концу последние резервы боеприпасов, и наши войска вряд ли смогли бы отразить мощный танковый удар с южного фланга. 15 декабря Роммель провел оперативное совещание с участием фельдмаршала Кессельринга, которого Гитлер недавно назначил главнокомандующим на Южном театре военных действий[86], генералом Каваллеро, начальником итальянского Генерального штаба, и генералом Бастико, главнокомандующим силами в Северной Африке.

Совещание было чрезвычайно бурным. Роммель перечислил свои трудности и понесенные потери и сказал, что он должен отвести свои силы из Киренаики, чтобы перегруппировать их. Для итальянских генералов такое заявление стало громом посреди ясного неба, и даже Кессельринг был ошеломлен. Бастико подверг планы Роммеля резкой критике и официально запретил какое-либо дальнейшее отступление. В конце концов Роммель, дав генералам вволю выговориться, все-таки настоял на своем решении.

Отвод войск был осуществлен с большим искусством, под прикрытием сильных арьергардов. Нашим главным противником была английская авиация. Роммель опасался, что вражеские танковые группы, брошенные через пустыню, могут отрезать нам пути отхода. К счастью, этой опасности удалось избежать. Прибытие 15-й танковой дивизии в район к западу от Бенгази стало большим облегчением для Роммеля, после чего им был отдан приказ о сосредоточении частей в районе Аджедабии. Весьма кстати к этому моменту в Бенгази по морю прибыл транспорт с танками, и 15-я танковая дивизия пополнилась 40 боевыми машинами.

23 декабря части 7-й бронетанковой дивизии сделали попытку перерезать шоссе Виа-Бальбия между Бенгази и Аджедабией. Англичане разделили свои танковые части на несколько колонн, отстоящих друг от друга порой на весьма изрядное расстояние, и 15-я танковая дивизия смогла разгромить их по отдельности. 24 декабря мы оставили Бенгази.

26 декабря англичане сделали попытку нанести удар по нашим позициям у Аджедабии. Африканский корпус теперь располагал 70 танками, и первые атаки противника были с легкостью отбиты. Английские бронетанковые части попытались обойти позиции у Аджедабии с юго-востока, но наш корпус успешной контратакой 28 декабря уничтожил большое количество вражеских танков, так что противник был вынужден отступить. Положение со снабжением улучшилось, теперь мы получали все увеличивающееся количество боеприпасов по воздуху. 7-я бронетанковая дивизия была значительно ослаблена; она потеряла большую часть своих танковых экипажей и нуждалась в отдыхе. Надо сказать, что у Роммеля не было такой уж необходимости отходить из Аджедабии к Мерса-Брега; тем не менее в ночь с 5 на 6 января он сделал это. Развитие событий показало, что это было мудрое решение.

Контрнаступление Роммеля

11 января 1942 года танковая группа сосредоточилась на позициях у Мерса-Брега; несмотря на понесенные за последние семь недель тяжелые потери, стратегическое положение Роммеля было не самым неблагоприятным[87]. 2-й воздушный флот был переброшен из России на Сицилию и в Италию и мог теперь оказывать поддержку нашим войскам. Положение со снабжением значительно улучшилось; 18 декабря и 5 января в Африку под охраной итальянских линкоров пришли два конвоя с большим количеством горючего и боеприпасов. А прибытие четырех танковых рот усилило боевую мощь Африканского корпуса. Кессельринг подверг Мальту жестоким бомбардировкам с воздуха, их эффект не замедлил сказаться – резко упали объемы потопленного тоннажа на морских коммуникациях в Триполи.

Карта 14. Контратака Роммеля (январь 1942 года)

8-я английская армия теперь продолжала вести бои с нашими войсками на границе. Бардия пала лишь 2 января, а проход Хальфайя удерживался нами на две недели дольше. Эти действия отвлекли 2-ю южноафриканскую дивизию, а задержка с овладением прохода Хальфайя привела к дополнительной нагрузке на систему снабжения английской армии.

12 января в штабе танковой группы состоялось совещание, на котором было обсуждено положение на фронте. Меня попросили сделать подробное сообщение на эту тему. Благодаря прекрасной работе нашей службы радиоперехвата я смог представить собравшимся абсолютно достоверную картину расположения и намерений английских войск, а также обратить внимание на возможность нанесения контрудара. Опытная 7-я бронетанковая дивизия была так измотана в боях предшествующих недель, что была отведена в район к югу от Тобрука, а ее место заняла 1-я бронетанковая дивизия, совершенно незнакомая с боевыми действиями в пустынной местности и лишь недавно прибывшая из Англии. Мы считали, что 4-я индийская дивизия все еще находится в районе Бенгази и лишь отдельные ее подразделения выдвинулись к Аджедабии[88]. Информация о 1-й южноафриканской, 2-й новозеландской и 70-й британской дивизиях была далеко не полной, но они определенно не находились на передовой.

По моим данным, у танковой группы должно было сохраниться определенное преимущество на западе Киренаики до 25 января; после этого баланс сил мог склониться в пользу англичан[89]. Позиции у Мерса-Брега в ряде отношений имели серьезные недостатки, что отметил и сам Роммель, делая облет линии фронта. В целом же представлялось опасным переходить к оборонительной тактике и позволить противнику накапливать силы. Итальянские дивизии, конечно, вряд ли смогли бы выдержать еще одно тяжелое оборонительное сражение.

Роммель вполне серьезно воспринял все эти доводы. Он, однако, выразил сомнение в том, справится ли наш транспорт со своими задачами. Получив данные в этом отношении и удовлетворившись ими, он направил всю свою энергию на подготовку к наступлению, но настаивал на том, что оно должно быть совершенной неожиданностью для противника. Только в этом случае ему будет обеспечен успех. Роммель даже решил не докладывать о своих намерениях ни Верховному командованию итальянских сил в Северной Африке, ни Верховному командованию в Берлине. Перегруппировка наших сил была осуществлена несколькими ночными маршами; всякие рекогносцировки, в особенности танковые, были запрещены, танки за линией фронта были закамуфлированы под грузовики. Всякие передвижения машин к линии фронта в дневное время также запрещались[90]. Командир Африканского корпуса был проинформирован о плане наступления только 16 января, а командиры дивизий получили приказы лишь 19 января в устной форме. Время «Ч» было назначено на 18.30 21 января.

В ночь с 20 на 21 января деревня Мерса-Брега и грузовое судно, сидевшее на мели у берега, были подожжены, чтобы создать впечатление, что мы уничтожаем свои запасы, готовясь к дальнейшему отступлению.

В наступление мы пошли двумя основными ударными группами. Первая из них, группа Маркса, сформированная из мобильных подразделений 90-й легкопехотной дивизии и части 21-й танковой дивизии, продвигалась вдоль Виа-Бальбия, в то время как Африканский корпус наступал через пустыню к северу от Вади-эль-Фарега. Поначалу все шло хорошо, корпус быстро продвигался вперед по твердому грунту, но к утру танковым дивизиям пришлось преодолевать высокие зыбучие пески, что не только заметно снизило скорость их продвижения, но и привело к повышенному расходу горючего. Тем не менее передовые танки захватили несколько английских пушек и большое количество автомашин, которые завязли в песке, пытаясь уйти от наших войск. На северном фланге 1-я ударная группа потеснила неприятеля, но ее продвижение было задержано болотами по обе стороны от дороги.

К вечеру 21 января по данным авиаразведки и радиоперехватам стало понятно, что англичане отходят в северо-восточном направлении и что основные силы 1-й бронетанковой дивизии сосредоточиваются восточнее и юго-восточнее Аджедабии. Наше наступление оказалось для противника совершенной неожиданностью; но, с другой стороны, и наши танковые полки были вынуждены остановиться из– за недостатка горючего. Роммель решил лично возглавить 1-ю ударную группу Маркса и всеми наличными силами наступать на Аджедабию – врагу любой ценой нельзя было давать шанс собрать свои силы, даже если для этого пришлось бы наступать без танковой поддержки. В подобных решениях проявлялись самые лучшие качества Роммеля-командира – быстрота, дерзость и гибкость.

Двигаясь вдоль шоссе Виа-Бальбия и подавляя слабое сопротивление противника, 1-я ударная группа вступила в Аджедабию в 11.00 22 января. Роммель лично возглавил колонну и приказал продолжить наступление на Антелат и Саунну. Передовые подразделения 1-й ударной группы ворвались в гущу английских колонн снабжения; возникла паника, и мы без какого-либо сопротивления захватили много автомашин. Антелат был взят в 15.30, а затем наша ударная колонна, не останавливаясь и не обращая внимания на сгущающуюся ночную тьму, двинулась на Саунну. К 19.30 после короткого сражения Саунна пала, и группа Маркса расположилась здесь на ночь, чувствуя себя неуверенно в окружении. Передовые части 15-й танковой дивизии вступили в Антелат ночью; обе танковые дивизии попытались соединиться, но им помешали заторы на дорогах.

В ночь с 22 на 23 января Роммель отдал распоряжения, которые, как он надеялся, позволили бы нам окружить 1-ю бронетанковую дивизию, блокированную, как нам представлялось, к востоку от Аджедабии. Итальянские бронетанковые корпуса должны были удерживать район Аджедабии, Африканский корпус получил приказ попытаться установить заслоны вдоль линии Аджедабия – Антелат – Саунна, а ударной группе Маркса предстояло наступать к юго-востоку от Саунны, где она должна была замкнуть кольцо окружения на восточном фланге.

Задумано все это было с размахом, но удалось выполнить только частично. Из-за серьезного промаха штаба Африканского корпуса Саунна не была занята 21-й танковой дивизией сразу после ухода 1-й ударной группы, и противник воспользовался этим и сумел вывести оттуда основные силы 1-й бронетанковой дивизии. Мы вывели из строя значительное количество танков и орудий, но эта операция еще раз продемонстрировала, сколь трудно окружить бронетанковое соединение в пустыне путем установления отдельных кордонов. К сожалению, до 24 января мы так и не поняли, что основные силы врага смогли ускользнуть из нашего кольца, поэтому потеряли много времени, прочесывая территорию.

Вечером 24 января Роммель принял решение наступать на следующий день на Мсус и завершить уничтожение 1-й бронетанковой дивизии. На правом фланге 21-я танковая дивизия без особого труда преодолела незначительное сопротивление противника, но в 6 милях к северо-западу от Саунны 15-я танковая дивизия столкнулась со значительно превосходящими ее танковыми силами англичан. Они были разбиты 8-м танковым полком, который поддержала своим огнем наша артиллерия; вскоре стало понятно, что английские танковые части не имеют боевого опыта и полностью деморализованы атакой 15-й танковой дивизии. Англичане отступали, временами скорость их преследования достигала 15 миль в час; это было одно из самых необычных преследований за годы войны. Покрыв около 50 миль менее чем за четыре часа, 15-я танковая дивизия к 11.00 достигла аэродрома Мсуса, разгромив многочисленные колонны грузовиков с боеприпасами и захватив 12 готовых к взлету самолетов. Дальнейшее преследование стало невозможным, поскольку у наших танков закончилось горючее, но за этот день мы захватили в качестве трофеев 96 танков, 38 орудий и 190 грузовиков.

Эти боевые действия решили исход кампании в Западной Киренаике. Роммеля так и подмывало развить свой успех наступлением на Эль-Мекили, отрезав тем самым части 4-й индийской дивизии, находившиеся в районе Бенгази и далее к северу. Наступление через пустыню, южнее «Зеленой горы», Джебель-эль-Акдара, еще в 1941 году принесло успех, а после сокрушительного поражения вражеские бронетанковые части вряд ли были в состоянии сдержать подобное наступление. Но у Роммеля просто-напросто не было горючего для подобного массированного наступления, и он крайне неохотно отказался от этой идеи. Тем временем в Африку прибыл генерал Каваллеро, начальник итальянского Генштаба, и попытался запретить дальнейшее наступление; он даже отказался предоставить Роммелю право передислоцировать итальянские X и XXI корпуса, приказав им оставаться в Мерса-Брега.

Роммель настаивал на продвижении к Бенгази. Он приказал Африканскому корпусу осуществить ложный маневр в направлении на Эль-Мекили – маневр, который полностью дезориентировал Ритчи, сосредоточившего здесь все свои танки. Затем, снова лично приняв командование над 1-й ударной группой, Роммель совершил великолепный марш-бросок в проливной дождь и по весьма трудной местности, атаковав Бенгази с востока. Англичане снова были застигнуты врасплох, и 29 января Роммель вошел в город, взяв в плен тысячу солдат и офицеров 4-й индийской дивизии. За этот успех Роммель был произведен в генерал-полковники. По иронии судьбы, радиограмма Муссолини, предоставлявшая Роммелю право наступать на Бенгази, была получена им уже в захваченном городе.

Генерал Ритчи, командующий 8-й армией, теперь был рад отвести свои силы в Эль-Газалу и оставить Киренаикский выступ. Ослабленная боями, наша танковая армия могла лишь следовать за отступавшим противником, и 6 февраля наши передовые части остановились перед оборонительными позициями неприятеля у Эль-Газалы.

7

Сражения за Эль-Газалу

Подготовка

В марте 1942 года Роммель вылетел в ставку Гитлера, чтобы обсудить с ним будущие операции на Африканском театре военных действий. В целом этот визит мало удовлетворил Роммеля; Верховное командование было целиком поглощено подготовкой летнего наступления в России, а завоевание Египта занимало весьма незначительное место в его планах. В частности, начальник Генерального штаба сухопутных сил Гальдер неодобрительно отнесся к предложениям Роммеля. Сам Гитлер был настроен дружески, но дал понять, что на сколько-нибудь значительные подкрепления для Ливии рассчитывать не стоит.

Тем не менее германское Верховное командование теперь осознало, что необходимо что-то сделать в отношении Мальты. Гросс-адмирал Редер постоянно подчеркивал ее значение, а теперь он смог убедить Гитлера в необходимости во взаимодействии с итальянцами овладеть островом. Генерал Каваллеро решительно настаивал на совместной итало-германской операции, и Гитлер согласился предоставить в его распоряжение немецкую парашютно-десантную дивизию. Высадку десанта на Мальте, которой было присвоено название операция «Геркулес», планировалось осуществить в июне, в полнолуние. В порядке подготовки к этой операции фельдмаршалу Кессельрингу было приказано подвергнуть Мальту массированной бомбардировке. В течение марта на Мальту было сброшено более 2 тысяч тонн бомб и еще примерно 7 тысяч тонн в апреле – эти ожесточенные атаки заставили англичан отвести соединения подводных лодок и подавили действия их авиации. На то время значение Мальты как операционной базы было сведено к нулю, и снабжение танковой армии в полном объеме возобновилось[91].

В конце апреля Муссолини, Каваллеро и Кессельринг посетили Гитлера в Оберзальцберге[92]; целью этой встречи было обсуждение стратегии в Африке. Роммель хотел в мае начать наступление против англичан в Киренаике и взять Тобрук; его беспокоило, сможет ли Верховное командование к этому времени захватить Мальту. Если это не будет сделано до июня, он предпочел бы наступать на позиции у Эль-Газалы, не дожидаясь падения Мальты. Имелось множество свидетельств того, что Ритчи активно готовился к наступлению, и, по своему обыкновению, Роммель предпочел бы нанести удар первым. На совещании в Оберзальцберге Гитлер и Муссолини позволили Роммелю наступать, но с одним условием: как только Тобрук падет, он должен немедленно перейти к обороне, тогда как главные усилия сил стран оси будут направлены против Мальты.

Роммель уверенно говорил о взятии Тобрука, но это была задача исключительной трудности. 8-я английская армия была хорошо обученной и прекрасно организованной силой; командиры ее корпусов и дивизий имели богатый опыт боев в условиях пустыни; штабы могли грамотно решать все проблемы в быстро меняющейся обстановке современной войны, а службы связи и снабжения находились на обычном для англичан высоком уровне. Моральный и боевой дух английских солдат был высок, вопросы взаимодействия с авиацией были прекрасно отработаны, и авиация была в состоянии решительно поддерживать действия сухопутных сил[93]. Фронт 8-й армии от Эль-Газалы до Бир-Хакейма был прикрыт обширными минными полями, масштаб и плотность которых не имели себе равных, а в тылу англичан находились такие мощные крепости, как Тобрук, Найтсбридж и Эль-Адем. Тот факт, что в ходе нашего трехнедельного наступления эта великолепная английская армия была разбита наголову, должен быть занесен в германские военные анналы как одно из величайших достижений на поле брани.

Поражение англичан нельзя объяснить ни их меньшей численностью, ни недостатком техники вооружения. Английские пехотные дивизии были намного сильнее и лучше вооружены, чем пехота итальянских X и XXI корпусов. Хотя они были менее мобильными, чем наша 90-я легкопехотная дивизия, зато превосходили ее по численности и ударной силе. Окинлек признавал, что англичане обладали значительным превосходством в полевой артиллерии, и говорил, что 8-я армия, вне всякого сомнения, имела больше танков и что «в ходе сражения к ней поступали значительно большие танковые резервы, чем к противнику». Против 333 германских и 228 итальянских танков действовали 700 английских танков, а превосходство противника в бронеавтомобилях составляло приблизительно 10:1.

Более того, 8-я армия к тому времени располагала приблизительно 200 американскими танками «грант», вооруженными 75-мм пушками. Они намного превосходили те 220 танков «Т-Ш», которые составляли основу наших танковых сил. Единственными танками, которые мы могли противопоставить им, были 19 специальных машин «T-III» с 50-мм орудиями с большой начальной скоростью снаряда[94]. Даже положение с противотанковой артиллерией у англичан значительно улучшилось после того, как к ним стали поступать 6-фунтовые пушки, превосходящие наши 50-мм противотанковые пушки, хотя и уступавшие русским 76-мм орудиям, которые стал теперь получать Роммель. В этом виде вооружений, однако, баланс был значительно в нашу пользу благодаря 88-мм орудиям, а также нежеланию англичан использовать свои 3,7-дюймовые зенитки против танков.

Мы, возможно к счастью, переоценивали мощь англичан, потому что, знай Роммель истинное соотношение сил, даже он поостерегся нанести удар такому намного превосходящему наши силы противнику[95]. Благодаря соблюдению тайны при переговорах англичан и их превосходству в бронеавтомобилях нам было чрезвычайно трудно установить их численность и расположение. Мы не знали, что 32-я армейская танковая бригада располагалась сразу за оборонительным рубежом Эль-Газалы, не были осведомлены о существовании форта Найтсбридж, обороняемого 201-й гвардейской бригадой. 29-я индийская бригада в Бир-эль-Гоби и 3-я индийская моторизованная бригада в Бир-Хакейме также выпали из поля нашего зрения. Не был в полной мере осознан тот факт, что основной пояс минных полей, прикрывающих Эль-Газалу, тянется от Тарик-эль-Абда далеко на юг до самого Бир-Хакейма. Все эти наши провалы в разведывательном обеспечении следует поставить в заслугу службе безопасности и маскировки 8-й армии.

Карта 15. Обстановка 27 мая 1942 года

Лишь в очень редких случаях сражающаяся армия может добыть полную информацию о противостоящей ей вражеской группировке до начала наступления, даже если рекогносцировка и разведка проведены подробно и тщательно. Полное радиомолчание, подбрасываемая через агентов дезинформация, патрулирование, маскировка делают получение сведений о противнике весьма трудной задачей. Поэтому планы наступления должны быть достаточно гибкими, а после начала наступления командиры и войска должны быть готовы быстро реагировать на смену обстановки. Вообще говоря, все оценки противника хороши лишь до первого боя – еще великий Мольтке сказал: «Никакие планы не переживают столкновения с противником».

Роммель принял смелое и довольно простое решение. 15-я немецкая стрелковая бригада[96] и итальянские X и XXI корпуса должны были наступать на участок укреплений Эль-Газалы, обороняемый 1-й южноафриканской и 50-й английской дивизиями. Силами формированиями стран оси на этом фронте командовал генерал Крювель, они и назывались «группой Крювеля»; я был назначен начальником оперативного отдела штаба этой группы. Главную ударную группу должен был возглавить лично Роммель, группа эта состояла из Африканского корпуса (теперь под командованием генерала Вальтера Неринга), итальянского XX корпуса (бронетанковая дивизия «Ариете» и моторизованная дивизия «Триест») и 90-й легкопехотной дивизии; планировалось, что группа совершит быстрый ночной марш в обход укреплений Эль-Газалы, выйдет в район Акромы, а потом атакует английские войска с тыла. 90-й легкопехотной дивизии и разведывательным отрядам предстояло наступать на Эль-Адем и попытаться перерезать английские пути снабжения.

Поначалу Роммель считал возможным овладеть Бир-Хакеймом уже на начальном этапе наступления, и направление главного удара Африканского корпуса проходило через это место. В окончательном же варианте плана, известного под названием «Венеция», Африканский корпус и 90-я легкопехотная дивизия должны были наступать значительно южнее Бир-Хакейма, а дивизия «Ариете» – продвинуться значительно ближе к этому оплоту противника и попытаться взять его. Последующие события показали, что наше отношение к Бир-Хакейму было чересчур легкомысленным и что овладение этим населенным пунктом было sine qua non (обязательное условие – лат.) для любых успешных операций в тылу позиции Эль-Газалы. Но наши главные силы пошли в обход, и Бир-Хакейм стал удобной базой для нападения на наши коммуникации, по которым велось снабжение армии, и базой весьма эффективной. По моему мнению, и 90-й легкопехотной дивизии, и итальянскому бронетанковому корпусу нужно было брать штурмом Бир-Хакейм уже в первый день наступления при мощной поддержке с воздуха.

Возникает вопрос, был ли план Роммеля ошибочным или же чересчур смелым. Можно спорить о том, должен ли был он наступать прямо в центр укрепленной линии Эль– Газалы, вдоль дорог Тарик-эль-Абд или Тарик-Капуццо. Подобное наступление, однако, пришлось бы вести против 1-й и 7-й бронетанковых дивизий, которые оборонялись под прикрытием плотных минных полей и были поддерживаемы артиллерией. Меня весьма удивило, что такой опытный военачальник, как фельдмаршал Окинлек, предположил в своем письме к Ритчи (от 20 мая), что этот удар может быть для нас наиболее вероятным, поскольку, по моему мнению, подобная атака не имела бы ни малейшего шанса на успех. Но Роммель надеялся на победу, поскольку великолепная выучка немецких солдат и командного состава давала ему возможность получить преимущества перед англичанами за счет более искусного маневра и сосредоточить превосходящие силы против изолированных подразделений. Безусловно, является спорным вопросом то, должен ли был Роммель ограничить свой обходной маневр линией Надурет-эль-Гесеуаск – Бир-эль-Хармат, вместо того чтобы отдавать своим танковым дивизиям приказ выйти в район Акромы в первый же день наступления. Это решение стало причиной рассредоточения наших ударных сил на большом пространстве и позволило англичанам контратаковать нас. Несомненной ошибкой было посылать 90-й легкопехотную дивизию и наши разведывательные отряды под Эль-Адем. Правда, они вызвали значительное замешательство в английском тылу, но оказались слишком слабы, чтобы достичь определяющих результатов, и в конечном итоге наши ударные силы были только распылены.

8-я английская армия состояла из двух корпусов – XIII под командованием генерала Готта и XXX, генерала Норри. XIII корпусу подчинялись 1-я южноафриканская и 50-я британская дивизия, удерживавшие северный участок рубежа обороны Эль-Газалы, 2-я южноафриканская дивизия и 9-я индийская бригада в Тобруке и гарнизон Эль-Адема (там стоял батальон 9-й индийской бригады). 1-я и 32-я армейские танковые бригады были подчинены XIII корпусу и должны были поддерживать северный сектор рубежа обороны Эль– Газалы.

XXX корпусу были подчинены 1-я бронетанковая дивизия (2-я и 22-я танковые и 201-я гвардейская бригады), 7-я бронетанковая дивизия (4-я бронетанковая и 7-я моторизованная бригады), 1-я бригада «Свободной Франции», оборонявшая Бир-Хакейм, 29-я индийская бригада, удерживавшая Бир-эль-Гоби, и 3-я индийская бригада, прибывшая перед самым сражением и получившая приказ организовать новый опорный пункт южнее Бир-Хакейма. 201-я гвардейская бригада получила задачу удерживать форт Найтсбридж, а 7-я моторизованная бригада – прикрывать рубеж к западу от Бир-Хакейма и оборудовать опорный пункт у Ретмы.

1-я бронетанковая дивизия была сосредоточена по обе стороны от Тарик-Капуццо, южнее ее располагалась 7-я бронетанковая дивизия. Такая диспозиция соответствовала основному принципу использования танков, а именно – никогда не ставить бронетанковые дивизии в подчинение пехотных соединений, удерживающих оборонительные позиции, но держать их готовыми для нанесения контрударов. К несчастью, англичане ограничили действия 201-й гвардейской бригады лишь обороной Найтсбриджа, так что в ходе сражения эта бригада была лишена возможности оказать поддержку 1-й бронетанковой дивизии и играла исключительно статичную роль. 7-я моторизованная бригада была, безусловно, подвижной, но ее ударная мощь была сведена к нулю разделением бригады на отдельные колонны, которые не взаимодействовали танковыми частями дивизии в бою. Моторизованная бригада является неотъемлемой частью бронетанковой дивизии, и ее существование оправдано только в том случае, если она действует в тесном взаимодействии с бронетанковыми бригадами.

В своем письме Ритчи от 20 мая Окинлек высказывает предположение, что наше наступление, вероятнее всего, будет направлено вдоль Тарик-Капуццо; однако он не отбрасывает и варианта, что оно пойдет в обход Бир-Хакей– ма, в этом же письме есть несколько ценных советов. Главнокомандующий советует Ритчи сконцентрировать обе бронетанковые дивизии по обе стороны от дороги Тарик-Капуццо и пишет: «Как видно по карте, главный удар, если он пойдет в обход южного фланга, вполне можно отразить… Я считаю весьма важным, чтобы вы не нарушали организационной целостности бронетанковых дивизий. Они были обучены действовать именно как дивизии и, я надеюсь, и будут сражаться именно как дивизии. Норри должен управлять ими как командир корпуса, и это даст возможность целиком использовать ту гибкость, которую предоставляет вам тот факт, что вы располагаете двумя подобными формированиями»[97].

Можно было бы много говорить о предложении Окинлека, поскольку сосредоточение двух английских бронетанковых дивизий между Найтсбриджем и Бир-эль-Харматом дало бы возможность очень эффективно действовать как в случае наступления вдоль Тарик-Капуццо, так и в случае обхода вокруг Бир-Хакейма. 7-ю бронетанковую дивизию можно было расположить у Бир-эль-Гоби, в готовности ударить во фланг Африканского корпуса, в то время как 1-я бронетанковая дивизия действовала к востоку от Бир-эль-Хармата. Подобное решение выглядит весьма притягательно, но я склонен сомневаться, позволил бы уровень подготовки английских бронетанковых дивизий осуществить такой маневр. В тех обстоятельствах, которые были у 8-й армии, она поступила бы вполне разумно, если бы приняла простое и разумное решение, предложенное Окинлеком.

Ритчи, однако, не последовал этому совету, в результате чего 27 мая его бронетанковые бригады вводились в сражение последовательно, одна за другой, а как корпусное, так и дивизионное командование утратили контроль за ходом боя.

Наступление

В течение дня 26 мая наши танковые силы двигались в район сосредоточения восточнее Ротонда-Мтейфель; солдаты рвались в бой и даже радовались висевшей в воздухе плотной пыли, поднятой хамсином[98], поскольку она помогала скрыть наши передвижения. Во второй половине дня группа Крювеля подошла вплотную к оборонительной линии Эль-Газалы и вела артиллерийский обстрел позиций южноафриканцев и англичан – мы хотели создать у противника впечатление, что на этом участке готовится большое наступление.

С наступлением темноты Роммель лично встал во главе Африканского корпуса и, пользуясь ярким светом полной луны, повел его вперед. Движение колонны из нескольких тысяч боевых и транспортных машин было подготовлено во всех деталях; направление движения, дистанции между машинами и их скорость были тщательно рассчитаны; тусклые огни, скрытые от наблюдения с воздуха в жестянках из-под горючего, указывали путь. С плавностью хорошо смазанного механизма полки корпуса один за другим заходили на заправочный пункт юго-восточнее Бир-Хакейма. Роммель пишет в своих мемуарах, что он находился в состоянии «высочайшего напряжения», когда его боевые машины двинулись вперед. В самом деле, все мы жаждали сражения и верили в победу.

В то время нам казалось, что Африканский корпус захватил противника врасплох, поскольку не видели никаких признаков действия его дозорно-разведывательных подразделений. Теперь мы, однако, знаем, что 4-й южноафриканский бронеавтомобильный полк отслеживал все наши передвижения и направлял подробные донесения 7-й моторизованной бригаде и в штаб 7-й бронетанковой дивизии. Эти донесения, как представляется, не сыграли никакой роли, поскольку, когда наши танки на рассвете пошли в атаку, они не встретили никакого организованного сопротивления.

На левом фланге дивизия «Ариете» подавила сопротивление 3-й индийской моторизованной бригады, а на правом – 90-я легкопехотная дивизия и разведывательные отряды овладели Ретмой, которую обороняла часть 7-й моторизованной бригады. Наступавшая по центру 15-я танковая дивизия нанесла удар по еще только развертывавшей боевые порядки 4-й бронетанковой бригаде; штаб 7-й бронетанковой дивизии был захвачен на марше[99], а части снабжения уничтожены или рассеяны. Правда, наша 15-я танковая дивизия понесла значительные потери в схватке с 4-й бронетанковой бригадой и вздохнула с облегчением, когда с левого фланга ей пришла на помощь 21-я танковая дивизия, но у англичан 8-й гусарский полк перестал существовать как отдельная боевая единица, а 3-й королевский танковый полк потерял 16 танков «грант». Мы нанесли сокрушительное поражение знаменитой 7-й бронетанковой дивизии, которая в беспорядке отступала в направлении Бир-эль-Гоби и Эль-Адема. 90-я легкопехотная дивизия и наши разведотряды преследовали ее по пятам.

Поражение англичан можно целиком и полностью отнести за счет неспособности их командования организовать взаимодействие бронетанковых и моторизованных бригад. Но и 1-я бронетанковая дивизия действовала не намного лучше. В 8.45 22-я бронетанковая бригада (стоявшая тогда в 10 милях южнее Тарик-Капуццо) получила приказ занять позицию южнее, а было бы лучше оттянуть ее к северу, на соединение со 2-й бронетанковой бригадой у Тарик-Капуц– цо. В результате 22-я бронетанковая бригада была встречена Африканским корпусом на марше и подверглась сосредоточенной атаке 15-й и 21-й танковых дивизий. Арьергард ее, однако, вывел из строя немало наших танков, так что стало совершенно ясно, что танки «грант» представляют собой самую грозную машину из тех, с которыми встречался Африканский корпус.

На этом этапе Роммель считал сражение выигранным; он поздравил Неринга и приказал ему продолжать преследование, но нас ждало несколько неприятных сюрпризов. В полдень Африканский корпус был атакован 2-й бронетанковой бригадой при попытке пересечь дорогу Тарик-Капуц– цо восточнее Найтсбриджа; 1-я армейская танковая бригада вступила в бой к западу от Найтсбриджа, и атака этих двух бригад, хотя и не скоординированная, привела к остановке нашего наступления и едва не поставила Роммеля на грань поражения.

Танки «грант» и «матильда» недооценивались нами – немецкие машины были сильно потрепаны ими, один пехотный батальон понес такие потери, что практически перестал существовать, а транспортные колонны оказались отрезанными от наших танковых дивизий. Верно, что наши противотанковые орудия нанесли большой урон неприятелю, но в ряде случаев британским танкам удалось подойти буквально вплотную к их позициям и выбить расчеты. С наступлением темноты 15-я и 21-я танковые дивизии заняли оборону между кряжем Ригель и Бир-Лефа; их положение было критическим, поскольку более трети танков были выведены из строя, а 15-я танковая дивизия к тому же почти полностью израсходовала горючее и боеприпасы. Дивизия «Ариете» не смогла взять Бир-Хакейм и встала лагерем под Бир-эль-Харматом. 90-я легкопехотная дивизия на перекрестке дорог у Эль-Адема была контратакована 4-й бронетанковой бригадой и вынуждена занять оборону южнее Эль-Адема.

Пути снабжения танковой армии оказались совершенно не защищенными от действия англичан, базирующихся в Бир-Хакейме и Бир-эль-Гоби, так что, несмотря на исход дневного сражения, 8-я армия была в состоянии добиться победы.

28 мая Ритчи следовало бы сосредоточить свои танковые силы с целью уничтожения Африканского корпуса контратакой. Англичане понесли крупные потери в сражении 27 мая, но 32-я армейская танковая бригада, располагавшая 100 тяжелыми крейсерскими танками, еще не была задействована – а в такой обстановке свежее и не участвовавшее в сражении танковое формирование могло бы сыграть решающую роль. Но основным фактором, однако, была координация действий танковых бригад. Любой ценой Ритчи должен был перерезать наши коммуникации.

Действия 28 мая являют собой поучительный пример плохого управления английскими войсками. 22-я бронетанковая бригада провела весь день, «наблюдая» нашу 15-ю танковую дивизию на кряже Ригель, а 4-я бронетанковая бригада ограничилась тем, что лишь «тревожила» 90-ю легкопехотную дивизию, хотя у той было большее количество противотанковых средств. И делать это не следовало. 1-я армейская танковая и 2-я бронетанковая бригады действовали южнее Найтсбриджа и нанесли незначительный урон дивизии «Ариете»; 32-я армейская танковая бригада вообще ничего не делала, находясь позади 1-й южноафриканской дивизии.

События 27 мая не поколебали решимости Роммеля, и он отдал Африканскому корпусу приказ 28 мая продолжить наступление на север. 15-я танковая дивизия, оставшись без горючего, не могла двигаться, но 21-я разгромила английскую колонну к северу от хребта Ригель и достигла высот южнее шоссе Виа-Бальбия. В течение дня в Африканском корпусе самого Роммеля не было; его штаб находился в Бир-эль-Хармате, и, когда он попытался проехать к кряжу Ригель, оказалось, что дорога блокирована танками неприятеля. За время его отсутствия штаб танковой группы атакован английскими танками, а транспортные колонны тщетно пытались найти безопасный маршрут через дорогу Тарик-Капуццо.

Карта 16. Боевые действия 28 мая 1942 года

На этом этапе наступления я находился в штабе Крювеля к западу от Эль-Газалы; мы получили от танковой армии радиограмму с требованием прорвать оборонительный рубеж Эль-Газалы и соединиться с итальянским XX корпусом у Бир-эль-Хармата. Сопротивление, которое встретили наши атаки 27 и 28 мая, не сулило ничего хорошего; тем не менее Крювель приказал дивизии «Сабрата» начать 29 мая крупномасштабное наступление на южноафриканцев. Итальянцы на рассвете решительно атаковали позиции южноафриканцев под Алам-Хамза. Атака была встречена плотным огнем, минные поля преодолеть не удалось, а 400 солдат и офицеров были отрезаны огнем и взяты в плен.

К утру 29 мая положение Африканского корпуса стало отчаянным, но ситуацию снова спас Роммель. Приняв командование над транспортными колоннами, он повел их в разрыв в обороне противника, который обнаружил накануне вечером, и благополучно вывел их к 15-й танковой дивизии, к кряжу Ригель. Он нанес сильный удар по 2-й бронетанковой бригаде, которая двигалась в западном направлении от Найтсбриджа, пытаясь вклиниться между дивизией «Ариете», находящейся южнее Тарик-Капуццо, и двумя танковыми дивизиями к северу от этой дороги.

Этот день стал одним из самых тяжелых в ходе всей кампании; один из английских авторов характеризует его как «день ожесточенных боев». Он пишет: «Гранты» стреляли великолепно, то и дело выводя из строя приземистые «T-III» и «Т-IV»[100]. 22-я бронетанковая бригада пришла на помощь 2-й бронетанковой бригаде, но, к счастью для нас, 4-я бронетанковая бригада оставалась в резерве корпуса до вечера, после него двинулась к Бир-эль-Хармату, чтобы вступить в бой с 90-й легкопехотной дивизией. Горячий ветер и песчаная буря изматывали силы танковых экипажей, и к вечеру обе стороны обрадовались передышке. Несмотря на значительные потери, день этот закончился для нас успешно, поскольку 90-я легкопехотная дивизия, дивизия «Ариете» и Африканский корпус снова находились вместе. Англичане понесли большие потери – их командование опять оказалось неспособным организовать взаимодействие танковых бригад.

Но проблема снабжения по-прежнему оставалась основной. Хотя Роммель и провел транспортные колонны в расположение Африканского корпуса утром 29 мая, было совершенно очевидно, что путь подвода в обход Бир-Хакейма слишком долог и ненадежен. К вечеру 29 мая корпус остался практически без боеприпасов, а многие машины стояли с пустыми баками. Выполнение первоначального плана – атаки оборонительного рубежа Эль-Газалы с тыла – оказалось невозможным, Роммель принял решение отойти к Сиди-Муфтаху, расчистить проход в английских минных полях, восстановить непосредственную связь с группой Крювеля и наладить снабжение. Это решение отнюдь не означало, что Роммель счел битву проигранной. Наоборот, его упорство и отвага проявилась в подобной ситуации как нельзя лучше. Он даже готов был отступить, чтобы, наладив снабжение, снова перейти в наступление во имя достижения решающей победы над 8-й армией.

Котел

29 мая самолет генерала Крювеля, осматривавшего с воздуха позиции под Эль-Газалой и направляющегося в X итальянский корпус, был сбит. Генерал попал в плен к англичанам, и мне пришлось временно исполнять обязанности начальника штаба его группы. Однако на следующий день к нам прибыл фельдмаршал Кессельринг – он хотел подробно узнать о ходе сражения, – и я попросил его взять на себя командование до тех пор, пока Роммель не произведет соответствующего назначения. Кессельринга это даже позабавило, и он заметил, что, как фельдмаршал, не может получать приказания от генерал-полковника Роммеля. Но я обратил его внимание на то, что вряд ли желательно в столь напряженный момент иметь во главе группы Крювеля итальянского генерала, и Кессельринг согласился взять на себя командование на несколько дней[101]. Это был один из тех немногих случаев, когда мне довелось тесно общаться со столь крупным немецким военачальником, чьи действия в ходе итальянской кампании всегда расценивались как шедевр оборонительной стратегии.

Хотя атаки группы Крювеля на позиции южноафриканцев были отражены, итальянскому X корпусу удалось расчистить проходы в минных полях в районе Тарик-Капуццо. 50-я английская дивизия оборонялась на слишком протяженном фронте, поэтому между 150-й бригадой под Сиди– Муфтахом и бригадой «Свободная Франция» под Бир-Хакеймом образовался 15-мильный разрыв. Таким образом, несколько участков минных полей англичан не были прикрыты огнем. При создании оборонительного рубежа под Эль-Газалой английское командование пренебрегло элементарным тактическим принципом, гласящим, что «минное поле само по себе ничего не значит; важен огонь, прикрывающий его». Проходы, проделанные итальянцами, сыграли неоценимую роль, когда Роммель вынужден был отступать в район Сиди-Муфтаха 30 мая.

Во второй половине дня 30 мая сам Роммель проехал по этому проходу в минном поле, чтобы встретиться и переговорить с Кессельрингом и личным адъютантом Гитлера майором фон Бюловом. Положение танковой армии было по-прежнему тяжелым, потому что 150-я бригада прочно окопалась в Сиди-Муфтахе и держала проходы в минных полях под непрерывным артиллерийским огнем. Роммель считал, что англичане могут предпринять крупномасштабную танковую атаку, которую, из-за нехватки боеприпасов в Африканском корпусе, мы вряд ли сможем отразить. Утром 30 мая командир 1-й бронетанковой дивизии генерал Ламсден действительно приказал начать наступление силами 2-й и 22-й бронетанковых бригад, но, понеся потери от огня 88-мм пушек и противотанковых орудий, англичане отказались от наступления[102]. 4-я бронетанковая бригада в самый критический момент снова отсутствовала, занятая в основном поиском нескольких наших танков и грузовиков, застрявших под Бир-Хакеймом, и к концу дня Роммелю удалось создать довольно сильные позиции на кряжах Аслаг и Сидра, замкнув таким образом район, который впоследствии получил название «котел».

30 мая Роммель окружил опорный пункт 150-й бригады в Сиди-Муфтахе и весь последующий день атаковал его силами 90-й легкопехотной дивизии, дивизии «Триест» и отрядами Африканского корпуса. Английская пехота упорно сопротивлялась с искусно выбранных позиций, поддерживаемая тяжелыми танками «матильда» 44-го танкового полка. На прорыв обороны пехотинцев повел лично Роммель; когда пехота 21-й танковой дивизии была остановлена, он принял командование прорвавшимся вперед взводом. 1 июня у англичан закончились боеприпасы, и они прекратили сопротивление; мы взяли 3 тысячи пленных и 124 орудия.

Разгром 150-й бригады значительно облегчил положение Роммеля, и 2 июня он направил 90-ю дивизию и дивизию «Триест» на Бир-Хакейм. Помня о неудачном опыте своей первой атаки, он решил занимать позиции 8-й армии одну за другой. В это время я получил от него приказ вернуться в штаб, чтобы принять должность начальника оперативного отдела от подполковника Вестфаля, раненного в ходе боя у Сиди-Муфтаха[103].

В период между 2 и 5 июня мы окружили Бир-Хакейм и приготовились к наступлению англичан, которое, как нам казалось, не начиналось довольно долго. Но прежде чем приступить к описанию крупных боев в котле, я хотел бы рассмотреть варианты действий, которыми могли воспользоваться англичане, поскольку обстановка в районе Эль– Газалы в начале июня 1942 года была одной из самых интересных во всей моей военной практике.

Карта 17. Наступление на котел (вариант)

2 июня, после уничтожения 150-й бригады, генерал Ритчи связался по радио с Окинлеком; он сообщил, что «весьма опечален» этим событием, но все же считает свое положение «благоприятным» и «улучшающимся изо дня в день». В ответ Окинлек сказал, что он «опасается», что Роммель может использовать для наступления «широкий и глубокий клин в центре ваших позиций». Главнокомандующий предостерегал Ритчи от потери инициативы, подчеркнув необходимость широкого наступления на северном участке оборонительного рубежа Эль-Газалы с целью прорвать фронт, удерживаемый группой Крювеля, и взять пункт Бир-Темрад. Командование 8-й армии рассмотрело этот план и решило, что 5-я индийская дивизия должна пройти через позиции южноафриканцев и наступать в западном направлении вдоль побережья. Если бы в ходе подобного наступления наступающие части смогли достичь Тмими, это представило бы серьезную угрозу для коммуникаций танковой армии и могло бы заставить Роммеля отвести войска из котла. Но с точки зрения англичан план этот был довольно рискованным – Роммель в ответ мог вырваться из котла и двинуться на восток к английским базам снабжения в Бельхамеде – Гамбуте; с равным успехом он мог направить свой удар на север и выйти в тыл рубежу Эль-Газалы.

Так или иначе, склонен думать, что крупномасштабное наступление англичан в направлении Тмими было бы слишком рискованным, принимая во внимание выгодное положение Роммеля в котле. Подобный маневр в свое время привел к разгрому русско-австрийской армии под Аустерлицем.

Другой возможностью было попытаться осуществить двусторонний охват наших позиций в котле. Я считаю, что 1-я и 7-я бронетанковые дивизии вместе с 5-й индийской дивизией могли бы пройти к югу от Бир-Хакейма и атаковать котел с тыла с севера, а XIII корпус атаковал бы силами 32-й армейской танковой бригады, а также со 2-й южноафриканской и 10-й индийской дивизией (см. карту 17). Возможно, Африканский корпус отреагировал бы на это наступлением на Тобрук или Бельхамед, но в этом случае танковая армия оказалась бы расчлененной, и 8-я армия могла бы уничтожить сначала группу Крювеля, а затем разгромить Африканский корпус.

План этот из числа тех, которые выглядят на бумаге весьма рискованными, а поэтому осторожные генералы стараются их избегать. Но если бы он претворялся в жизнь смело и решительно, то, думаю, позволил бы противнику разгромить нашу танковую армию. Предварительно следовало бы создать запасы горючего и боеприпасов в районе расположения 50-й дивизии и воспользоваться ими, если бы Роммель перерезал коммуникации, двинувшись на Тобрук или Бельхамед.

Именно такой план я бы рекомендовал немецкой армии, окажись она на месте 8-й армии в июне 1942 года. Я должен признать, правда, что в то время 8-я армия не обладала гибкостью или способностью к перегруппировке, какая была необходима для реализации такого плана.

Третьей возможностью англичан могло быть концентрическое наступление на котел с целью уничтожения Африканского корпуса. Этот план и был фактически принят англичанами; и все бы хорошо, будь наступление осуществлено достаточными силами. Но вместо того чтобы бросить в бой все танки и артиллерию, 8-я армия предприняла наступление примерно половиной имеющихся у нее сил.

После долгих совещаний с командирами корпусов и дивизий Ритчи решил атаковать северный участок нашего выступа силами 32-й армейской танковой бригады, а восточный – силами 9-й и 10-й индийских и 22-й бронетанковой бригад. 10-я индийская бригада должна была выступить в ночь с 4 на 5 июня и прорвать позиции, удерживаемые дивизией «Ариете» на кряже Аслаг, 22-я бронетанковая бригада – войти в прорыв и захватить Сиди-Муфтах, 9-й индийской бригаде было приказано следовать за ними и закрепиться[104].

Довольно своеобразной была и расстановка сил на британской стороне. XIII корпус должен был провести наступление на горный кряж Сидра, а XXX корпус – на кряж Аслаг. Командиру 5-й индийской дивизии предстояло вести войска в прорыв позиций, занимаемых дивизией «Ариете». Командир 7-й бронетанковой дивизии с вводом в бой 22-й бронетанковой бригады командование принимал на себя, а командир 5-й индийской бригады опять начинал командовать, когда 9-я индийская бригада пошла в наступление. С этой целью генерал Мессерви (7-я бронетанковая дивизия) и генерал Бриггс (5-я индийская дивизия) создали объединенный штаб. Бригадный генерал Флетчер, бывший командир 9-й индийской бригады, позднее писал: «Батальоны должны были выступить в темноте, по незнакомой местности, в район сосредоточения, центр которого был обозначен бочкой; затем следовать к пункту восточнее знака 100, где к ним должен был присоединиться дивизион неизвестного полка (он прибыл из Ирака двумя днями ранее), и рота 4-го полка, уже участвовавшая в ночном бою»[105].

Карта 18. Наступление на котел 5 июня 1942 года

Англичане были совершенно правы, используя пехоту, чтобы проделать брешь, в которую бы затем пошли танки[106], но в этом случае командиру корпуса было необходимо умело управлять двумя дивизиями, принимающими участие в сражении. Кроме того, нельзя слишком рано вводить танки в прорыв, так как они могут смешаться с пехотой, что повлечет нарушение боевых порядков и потерю управления. Именно это и произошло 5 июня.

4 июня Роммель решил, что Африканский корпус должен 5 июня предпринять спасение танков, брошенных в районе Бир-эль-Хармата. С этой целью 15-я танковая дивизия в ночь с 4 на 5 июня проделала проходы в минных полях к юго-западу от Бир-эль-Хармата; впоследствии это сыграло важную роль в сражении.

Утверждая план наступления на котел, генерал Окинлек подчеркивал необходимость тесного взаимодействия между пехотой и танками, а также роль разведки. Ритчи отвечал, что для этого «было достаточно времени», а в ночь на 4 июня доносил по радио, что все командиры «чувствуют себя отлично и рвутся в бой»[107].

В 2.50 ночи 5 июня четыре артиллерийских полка начали обстрел наших позиций, для поддержки 10-й индийской бригады. Плотность огня была весьма высокой, и мы из штаба танковой армии могли видеть, что весь горизонт на востоке озарялся вспышками. Стало понятно, что английское наступление началось, и мы с некоторым беспокойством ожидали первых донесений. Но беспокоились мы напрасно. Из дивизии «Ариете» передали, что английские снаряды не долетают до их позиций с изрядными недолетами; в сущности, вся артподготовка была впустую. Такая «артиллерийская увертюра» стала вполне достойной прелюдией к событиям этого дня.

На рассвете англичане поняли свою ошибку и предприняли атаку против пехоты дивизии «Ариете», оборонявшей кряж Аслаг. Итальянцы отступили, а 9-я индийская бригада и 22-я бронетанковая дивизия пошли вперед, чтобы вытеснить нас из котла. Английские танки тут же попали под мощный огонь наших противотанковых орудий и полевой артиллерии и, понеся значительные потери, вынуждены были отступить за Бир-эт-Тамар. Немецкие и итальянские танки пошли в контратаку и нанесли значительные потери 2-му легкопехотному и 2-му йоркширскому полкам, которые попытались закрепиться в котле. Английские танки не сделали никакой попытки прикрыть свою пехоту, и Флетчер так впоследствии прокомментировал происходящее: «Похоже, имело место полное непонимание между 22-й бронетанковой бригадой и 9-й индийской бригадой относительно взаимных возможностей и задач»[108].

Тем временем 32-я армейская танковая бригада атаковала 21-ю танковую дивизию на кряже Сидра. По какой-то причине эту атаку поддерживали только 12 орудий, и она очень быстро захлебнулась, поскольку атакующие потеряли 50 танков из 70. Атака на кряже Сидра могла бы представить серьезную опасность для нас, будь она проведена ночью, крупными силами пехоты и поддержана всей мощью артиллерии 13-го корпуса. Но тяжелые английские танки, громыхая, пошли на нас днем, представляя прекрасную мишень для наших противотанковых орудий. К тому же они попали на минные поля, где и были расстреляны, как в тире. С тактической точки зрения это была одна из самых нелепых атак за всю кампанию.

К полудню стало ясно, что наступление противника остановлено, а наступавшие понесли серьезные потери. Роммель был не из тех людей, которые бы удовлетворились пассивной обороной, и во второй половине дня он осуществил одну из своих самых блистательных контратак. В то время как 21-я танковая дивизия наступала в юго-восточном направлении на Бир-эт-Тамар, 15-я танковая дивизия вышла через проходы в минных полях в окрестности Бир– эль-Хармата и ударила во фланг в тыл английским войскам, удерживавшим кряж Аслаг. Роммель лично двигался вместе с атакующими на южном фланге подразделениями, которые уничтожили единственный батальон, оставленный в качестве флангового прикрытия, и разгромили объединенный штаб генералов Мессерви и Бриггса[109]. Еще большее смятение в ряды противника внесла наша авиация, которая предприняла интенсивные бомбовые удары по району к западу от опорного пункта Найтсбридж.

В результате мы в ночь с 5 на 6 июня замкнули кольцо вокруг 10-й индийской бригады на кряже Аслаг, группы поддержки 22-й бронетанковой бригады к северу от них и четырех полков полевой артиллерии, позиции которых находились за индийской бригадой. Единственной надеждой для англичан могла бы стать энергичная контратака силами 2, 4 и 22-й бронетанковых бригад, но она так и не была организована. Английские танки провели весь день 6 июня в бесполезных передвижениях в соответствии с противоречивыми приказами и, естественно, никак не могли противодействовать нашим действиям в районе кряжа Аслаг. 10-я индийская бригада и английская артиллерия оказали мужественное сопротивление, но к концу дня один только Африканский корпус захватил 3100 пленных, 96 пушек и 37 противотанковых орудий. 10-я индийская бригада была уничтожена, 9-я индийская бригада потрепана, более 100 танков подбиты. Четыре полка полевой артиллерии просто перестали существовать.

Несмотря на этот блестящий успех, Роммель решил освободить Бир-Хакейм, прежде чем вырваться из котла, и завершить разгром 8-й армии. Сильный отряд 15-й танковой дивизии был направлен 8 июня в южном направлении для поддержки 90-й легкопехотной дивизии и дивизии «Триест», которые медленно продвигались вперед, подавляя упорное сопротивление французов. Мощные бомбовые удары наших пикирующих бомбардировщиков расчистили 9 июня пехоте 15-й танковой дивизии путь для атаки, и она захватила высоту 186, господствующую над позициями французов, и в ночь с 10 на 11 июня французский гарнизон был вынужден оставить их. Некоторые английские офицеры потом говорили, что боевой дух французов был очень низок, но я должен засвидетельствовать, что за все время войны в пустыне мы не встречали более героической и хорошо организованной обороны.

Теперь нам был открыт путь для решающего наступления в район Найтсбридж – Эль-Адем.

Сражение под Найтсбриджем

Несмотря на страшные удары, нанесенные Роммелем в котле, баланс сил по-прежнему был в пользу Ритчи, и с точки зрения англичан сражение было далеко еще не проиграно. К северу от котла была создана линия огневых точек, прикрытых минными полями; 201-я гвардейская бригада прочно обосновалась в Найтсбридже, а 29-я индийская бригада занимала укрепленные позиции в Эль-Адеме. На 11 июня Ритчи все еще располагал 250 крейсерскими и 80 пехотными танками, тогда как в Африканском корпусе было 160 танков, а в дивизиях «Ариете» и «Триест» – около 70 машин. Наша пехота понесла тяжелые потери, а 90-я легкопехотная дивизия уменьшилась до тысячи человек. У англичан было все еще достаточно сил, чтобы остановить Роммеля, а затем восполнить свои потери. Легкие отряды англичан и их бронеавтомобили уже нападали на наши коммуникации к западу от минных полей Эль-Газалы и осуществили несколько успешных операций против наших транспортных колонн.

План Роммеля состоял в следующем. В то время как 21-я танковая дивизия демонстративно наступает на английские позиции, обходя их с севера, 15-я танковая дивизия поворачивает к северо-востоку на Эль-Адем, имея на своем правом фланге 90-ю легкопехотную дивизию и дивизию «Триест» – на левом. По существу, это был несколько видоизмененный первоначальный план от 27 мая; он был обречен на неудачу, если бы английское командование не допустило несколько серьезных ошибок.

Новое наступление началось во второй половине дня 11 июня. К ночи 15-я танковая дивизия достигла района Надурет-эль-Гесеуаск; 90-я легкопехотная дивизия и два разведотряда на бронемашинах находились к югу от Эль– Адема. Наша служба радиоперехвата, сыгравшая важную роль в победах (Роммеля), доложила, что «4-я бронетанковая бригада отказалась от атаки в направлении на юго-восток»[110]. Роммель был обрадован, что англичане рассматривают возможность подобного шага; он приказал 15-й танковой 12 июня перейти к обороне, а 21-й дивизии продвигаться южнее Найтсбриджа, чтобы нанести английским танковым частям удар в тыл.

События 12 июня развивались медленно. Наша 15-я танковая дивизия готовилась отразить атаку англичан, а по ту сторону фронта 2-я и 4-я бронетанковые бригады ожидали распоряжений[111]. Наконец генерал Неринг отдал 15-й танковой дивизии приказ перейти в наступление. Наши противотанковые орудия, воспользовавшись ухудшением видимости в результате начавшейся песчаной бури, открыли убийственный огонь по английским танкам. Роммель счел, что момент настал, и приказал 21-й танковой дивизии ударить по открытому флангу 7-й бронетанковой дивизии. Эта атака сразу не увенчалась успехом, и вскоре наша служба радиоперехвата доложила, что английские танки «просят помощи».

22-я бронетанковая бригада двинулась на помощь своим товарищам и понесла тяжелые потери, столкнувшись с 21-й танковой дивизией и дивизией «Триест». Под объединенными ударами двух танковых дивизий 2-я и 4-я бронетанковые бригады стали отступать; отход 4-й бронетанковой бригады вскоре превратился в разгром, а к заходу солнца она, отступая, укрылась за кряжем Рамль. 2-я и 22-я бронетанковые бригады под непрерывными ударами наших танков отступили к Найтсбриджу; в этом районе ожесточенная битва продолжалась до наступления темноты. В боях 12 июня англичане потеряли 120 танков – исход битвы при Эль-Газале был предрешен.

13 июня 2 танковые дивизии наступали на кряж Ригель, который обороняли шотландские гвардейцы, поддерживаемые южноафриканцами. После упорного сопротивления кряж был взят, а слабые попытки отбить его силами английских танков отражены. Опорный пункт Найтсбридж был теперь полностью изолирован, и гвардейская бригада оставила его в ночь с 13 на 14 июня.

Утром 14 июня Ритчи понял, что сражение проиграно, и принял решение оставить оборонительный рубеж Эль-Газалы. Но еще до этого Роммель отдал приказ Африканскому корпусу прорваться к шоссе Виа-Бальбия и отрезать пути отхода находящимся в Эль-Газале дивизиям противника. В течение всего дня продолжался жестокий бой под Элуэтэт-

Тамаром, где южноафриканской и английской пехоте[112], поддержанной оставшимися танками, удалось сдерживать наше наступление вплоть до вечера, когда наконец подошедшей 15-й танковой дивизии удалось прорваться. Но к тому времени уже стемнело, и отступление 1-й южноафриканской дивизии уже шло полным ходом.

14 июня наш самолет-разведчик сообщал об оживленном движении на шоссе Виа-Бальбия и о том, что неприятельские войска, судя по всему, поспешно отступают. Роммель понимал, что необходимо как можно быстрее выйти на дорогу, идущую вдоль побережья[113]. Он срочно отдал приказ Африканскому корпусу за ночь спуститься с высот и отрезать пути отхода южноафриканцев, но приказ этот не был выполнен. Причиной этого стала предельная усталость войск после ожесточенных боев последних трех недель; снова бросить их в бой было уже невозможно. Утром 15 июня 15-я танковая дивизия спустилась с высот и отрезала арьергард южноафриканцев, но главные силы дивизии смогли избежать окружения. Большей части 50-й английской дивизии удалось прорвать фронт итальянского X корпуса и, пройдя южнее Бир-Хакейма, выйти на границу с Египтом.

Рассматривая ныне бои 11–15 июня, удивляет то, что после взятия Бир-Хакейма Роммель снова обратился к своему первоначальному плану – веерообразному наступлению своим правым флангом к Эль-Адему. Но ему опять не удалось достичь своей цели – окружения войск, удерживавших рубеж Эль-Газалы, – потому что его силы были слишком распылены. 90-я легкопехотная дивизия была слишком слаба, чтобы овладеть Эль-Адемом, и не могла поддержать Африканский корпус в критической ситуации. После поражения англичан 12 июня Африканский корпус получил приказ наступать в северном направлении и перерезать шоссе Виа– Бальбия, тогда как итальянскому XX корпусу была поручена второстепенная задача прикрытия южнее Найтсбриджа. Если бы все пять немецко-итальянских танковых и моторизованных дивизий были брошены на прорыв к Виа-Бальбия, они бы смогли помешать отходу основной массы войск противника из Эль-Газалы. После трех недель тяжелых боев один только Африканский корпус выполнить такую задачу был не в состоянии.

Карта 19. Обстановка к вечеру 11 июня 1942 года

Утром 15 июня Роммель приказал 15-й танковой дивизии наступать на Эль-Адем и поддержать 90-ю легкопехотную дивизию, действующую в этом районе. Сражение при Эль-Газале было выиграно, главные силы 8-й английской армии отходили к границе; нужно было еще взять Тобрук, но, судя по всему, Ритчи был полон решимости удерживать крепость. Роммель горел желанием не дать 8-й армии времени для перегруппировки; он принял решение прорваться к Гамбуту, блокировать Тобрук, а затем взять крепость штурмом. Он был на пороге своей самой блестящей победы.

8

От Тобрука до Эль-Аламейна

Падение Тобрука

Сражение при Эль-Газале, можно сказать, завершилось около полудня 15 июня; в это время 8-я армия отступала к египетской границе, а танковая армия подходила к Тобруку. Вечером 15 июня началось новое сражение – битва за рубеж Тобрук – Эль-Адем.

Южноафриканские военные историки, исследования которых изложены в работе «Кризис в пустыне» («Crisis in the Desert»), пишут, что генерал Окинлек в случае новой осады решительно возражал против обороны Тобрука с тех же самых позиций, что и в 1941 году. Он справедливо считал, что условия изменились, что оборонительные сооружения крепости серьезно повреждены и танковая армия может осуществить теперь гораздо более масштабное наступление, чем в апреле – мае 1941 года[114]. Во всяком случае, представители военно-морского флота уже дали совершенно ясно понять, что не смогут обеспечить снабжение Тобрука в случае новой осады. В соответствии с этим Окинлек, разрешив 14 июня Ритчи оставить Эль-Газалу, приказал, чтобы 8-я армия перегруппировалась на рубеже Тобрук – Эль-Адем. В частности, он указывал, что Эль-Адем жизненно важен для успешной обороны Тобрука. Окинлек советовал Ритчи «использовать максимум сил для действий в районе Эль-Адема» и добавлял: «Я надеюсь, вы ничего не пожалеете для достижения этого. Мы должны превзойти нашего противника в быстроте принятия решений и действий, и я хочу, чтобы вы донесли эту мысль до всех командиров»[115].

Роммель оценивал обстановку точно так же, как и Окинлек. Стоя утром 15 июня на холме, возвышающемся над Виа-Бальбия, и наблюдая, как большая часть 1-й южноафриканской дивизии ускользает от него, Роммель понял, что он должен нацелить свой основной удар по Эль– Адему и выбить, как мы его называли, «краеугольный камень Тобрука». В действиях танков скорость имеет решающее значение – Окинлек также прекрасно понимал это, – и в последующие два дня Роммель сконцентрировал крупные силы в районе Эль-Адема и намного опередил 8-ю армию. События 15–17 июня решили судьбу Тобрука, который, как изолированную крепость, это знал и Окинлек, было невозможно удержать, если по ней наносится удар всей мощью танковой армии[116].

15 июня 90-я легкопехотная дивизия начала движение в направлении Эль-Адема, который обороняли два батальона 29-й индийской бригады. 21-я танковая дивизия прибыла из района Акромы ближе к вечеру и подавила опорный пункт у знака 650 на высоте Батруна, где стоял батальон 29-й бригады, оставшийся для блокирования рокадной дороги[117]. Такое начало было многообещающим, и, отдавая распоряжения на 16 июня, Роммель приказал 21-й танковой дивизии продвигаться на Сиди-Резег и Бельхамед, 90-й легкопехотной дивизии, поддержанной нашей армейской артиллерией, – атаковать форт Эль-Адем; дивизии «Ариете» и трем разведывательным отрядам – прикрывать южный фланг от идущих английских сил, причем на помощь им должна была бы подойти 15-я танковая дивизия. Таким образом, Роммель приказал всем своим ударным силам сконцентрироваться в районе, который позднее Окинлек назвал «решающим пунктом».

Карта 20. Обстановка к вечеру 15 июня 1942 года

16 июня Ритчи довел численность 4-й бронетанковой бригады до 100 танков, и после перегруппировки в районе Гамбута отдохнувшая бригада двинулась в направлении Сиди– Резега. Однако путь ей перекрыл противотанковый заслон, выставленный 21-й танковой дивизией, которая в это время наносила удар по опорному пункту Сиди-Резег, обороняемому стрелковым полком 20-й индийской бригады[118]. Сиди-Резег пал в тот же вечер, но Эль-Адем сопротивлялся, и из 90-й легкопехотной дивизии доносили, что оборона была «чрезвычайно упорная». Роммель не позволил использовать против Эль-Адема танки, и после довольно бурного обсуждения ситуации с полковником Марксом, энергичным командиром 90-й легкопехотной дивизии во второй половине дня, он согласился прекратить атаку. В ходе дня мы перехватили радиообмен между генералом Мессерви, командиром 7-й бронетанковой дивизии, и командиром 29-й индийской бригады Рейдом; они обсуждали возможный прорыв гарнизона Эль-Адема. Гарнизон действительно осуществил такой прорыв в ночь с 16 на 17 июня, и с этого времени оборона Тобрука перестала быть серьезной военной операцией[119].

17 июня Роммель сконцентрировал Африканский корпус и дивизию «Ариете» для нанесения удара по 4-й бронетанковой дивизии, чтобы открыть путь на Гамбут. Танковый бой начался во второй половине дня юго-восточнее Сиди– Резега; перевес сил был не в пользу англичан, и, несмотря на мужество 9-го уланского полка, все закончилось беспорядочным бегством противника. 4-я бронетанковая бригада потеряла половину своего состава и была вынуждена отойти далеко на юг; на следующий день она перешла границу Египта. С наступлением темноты Роммель лично встал во главе Африканского корпуса, и в ночь с 17 на 18 июня, вскоре после полуночи 21-я танковая дивизия перерезала шоссе Виа-Бальбия неподалеку от Гамбута. Все английские войска вынуждены были отступить к востоку; отдельные попытки при отступлении уничтожить склады окончились неудачей – мы захватили огромное количество горючего и продовольствия, а также много транспортных средств.

20-я индийская бригада все еще находилась в Бельхамеде, и при таких обстоятельствах опытный стратег приказал бы ей без лишнего шума отойти в Тобрук, где она стала бы долгожданным подкреплением для 11-й индийской бригады, удерживающей юго-восточный сектор обороны. Вместо этого Ритчи отдал ей приказ прорываться к египетской границе; утром 18 июня неподалеку от Гамбута она столкнулась с Африканским корпусом и «исчезла из боевого состава 8-й армии»[120].

К вечеру 18 июня Тобрук был полностью окружен: XXI итальянским корпусом – с запада от него, X итальянским корпусом – с юга, а дивизией «Триест» и немецкими разведывательно-дозорными отрядами – с юго-востока и востока. Африканский корпус и дивизия «Ариете» расположились в районе Гамбута, поскольку Роммель принял решение подтянуть их только в ночь накануне штурма. Приказ о штурме был отдан 18 июня, и наш план был относительно простым. Действия авиации и артобстрел должны были начаться в 5.20 20 июня и производиться по участку 11-й индийской бригады; группа Менни[121] должна была пройти через проходы, расчищенные саперами в минных полях, и затем осуществить прорыв линии укреплений, расположенных позади противотанкового рва. Затем саперы должны были перебросить через ров мосты, по которым танкам предстояло ворваться в крепость. План был достаточно гибким (каковыми такие планы и должны быть). Был обговорен вопрос об авиационной поддержке, Кессельринг обещал перебросить дополнительные самолеты из Европы. Вся артиллерия танковой армии заняла позиции на высотах к востоку от Эль-Адема, причем мы, к нашему изумлению, обнаружили нетронутыми англичанами склады с боеприпасами, которые сами же создали здесь с той же самой целью в ноябре 1941 года[122].

19 июня 90-я легкопехотная дивизия продвинулась в восточном направлении и обнаружила, что неприятель оставил Бардию. Наши разведывательные отряды обследовали широкое пространство между Бардией и Бир-эль-Гоби; там они встретились только с легкими английскими отрядами. Стало ясно, что Ритчи не собирается помешать нашей атаке на Тобрук. Вечером Африканский корпус выдвинулся от Гамбута в район сосредоточения к юго-востоку от крепости; движение его было тщательно подготовлено и проведено без сбоев. К 3.30 утра 20 июня командир 21-й танковой дивизии доложил, что его дивизия «полностью готова к штурму Тобрука».

В 5 часов утра я стоял рядом с Роммелем на высотах юго-восточнее Эль-Адема. Здесь находился наш командный пункт, и, когда рассвело, нам открылся прекрасный обзор крепости Тобрук. В 5.20 появились самолеты. Кессельринг сдержал свое слово и бросил на крепость сотни бомбардировщиков. Когда они в крутых пике стали сбрасывать бомбы на крепость, нашим взорам предстала одна из самых впечатляющих воздушных атак, виденных мною в жизни. Клубы пыли и дыма поднялись над районом атаки. Чуть позднее к нашей авиации, подавлявшей оборону противника, присоединилась и вся германская и итальянская артиллерия, ведя по Тобруку мощный и хорошо скорректированный огонь. Эффект от совместного огня артиллерии и авиации был ужасен, и мы вскоре поняли, что моральный дух обороняющихся в этом районе сломлен. Бомбардировщики действовали весь день, отбомбившись, они возвращались на аэродромы в Эль-Газале и Эль-Адеме, пополняли там боезапас и снова возвращались к цели. Бомбовые удары координировались оперативным отделом штаба армии и дали более чем хорошие результаты.

Через некоторое время штурмовые саперные группы дымовой шашкой оранжевого дыма дали сигнал о переносе огня в глубину, и в 6.35 поступило донесение о том, что проволочные заграждения в районе опорного пункта № 69 перерезаны. Группа Менни и пехота Африканского корпуса пошли в атаку на переднюю линию укреплений и стали быстро продвигаться вперед, подавляя слабое сопротивление противника. В 7.03 Менни доложил, что рота оборонявшихся индийцев взята в плен. К 7.45 было занято около десяти опорных пунктов. Через противотанковый ров в нескольких местах были переброшены мостки, и таким образом был подготовлен путь для танков.

Карта 21. Штурм Тобрука 20 июня 1942 года

Слабое сопротивление обороняющихся объяснялось прежде всего мощной артиллерийской подготовкой и бомбардировкой, а также, что парадоксально, великолепными оборонительными бетонными сооружениями, построенными в свое время итальянцами. Авиационные бомбы и артиллерийский огонь загнали оборонявшихся здесь индейцев под землю, где они были в относительной безопасности, но при этом не могли вести огонь по нашим наступавшим войскам[123]. Другим важным фактором была слабость артиллерийского огня обороняющихся. Казалось, координация огня отдельных дивизионов начисто отсутствовала; лишь несколько орудий южноафриканцев вели огонь во время прорыва их обороны, но, очевидно, 25-й артиллерийский полк, непосредственно осуществлявший поддержку 11-й индийской бригады, не открывал огня до 7.45. Орудия этого полка были установлены на позициях для обстрела танков, так что, вероятно, все надежды англичан возлагались на среднекалиберную артиллерию. Но эта артиллерия молчала, и лишь в 8.45 Африканский корпус доложил, что «артогонь противника усиливается», в частности огонь артиллерии «тяжелого калибра». Я хорошо помню наше удивление, когда тем утром мы наблюдали такой слабый артиллерийский огонь из Тобрука. Тем временем Роммель отправился вперед, чтобы лично командовать прорывом.

Оборона Тобрука велась на фронте 35 миль, в связи с этим при решительной атаке прорыв был неизбежен. Настоящим испытанием стала бы подготовка противника к контратаке, тогда стало бы видно, что он намерен предпринять[124]. В апреле 1941 года наши танки глубоко вклинились в сторону противника и близко подошли к важному перекрестку дорог Кингз-Кросс. После этого они были по всем правилам контратакованы английскими танками, поддержанными артиллерией, после чего вынуждены были отойти, понеся тяжелые потери. Но это вряд ли могло произойти теперь, в июне 1942 года, поскольку в нашем распоряжении было более 200 танков, из них 125 – немецких. Наша бронетанковая техника теперь использовалась массированно, офицеры по связи с авиацией и артиллерией двигались в головных танках, чтобы обеспечивать взаимодействие. Но даже в такой обстановке хорошо организованная контратака могла доставить нам изрядные неприятности, хотя я не думаю, что гарнизон Тобрука мог длительно сопротивляться – минные поля в глубине пришли в негодность (или вообще разминированы) и более не представляли собой серьезное препятствие. На самом же деле контратаки так и не последовало, поскольку английские войска действовали разрозненно, при отсутствии общего управления. План контратаки нужно было разработать еще до нашего наступления, а также назначить старшего командира[125].

В 9.30 немецкие танки пересекли противотанковый ров и стали веером двигаться внутрь крепости. Генерал Неринг, командир Африканского корпуса, находился в боевых порядках 15-й танковой дивизии[126], тогда как генерал фон Бисмарк, отважный командир 21-й танковой дивизии, ехал в коляске мотоцикла, в передней колонне танков. Он лично провел разведку минных полей и указывал танкам дорогу. Роммель тоже находился в боевых порядках, двигаясь сразу же за авангардом и готовый в критический момент взять командование в свои руки. Я особо подчеркиваю этот момент личного руководства, поскольку английские и южноафриканские источники свидетельствуют о том, что ни один из старших офицеров 2-й южноафриканской дивизии, 32-й армейской танковой бригады или 201-й гвардейской бригады не появился вблизи Кингз-Кросса – оборонявшиеся войска сражались с отменной отвагой, но «без какого– либо руководства или управления».

В 11.00 15-я танковая дивизия доложила об уничтожении 15 танков и взятии 150 пленных; к полудню обе дивизии вышли к линии внутреннего минного поля, где они столкнулись с ожесточенным сопротивлением со стороны английских танков и артиллерии[127]. Разгорелась ожесточенная схватка, в результате которой наши танки расстреляли вражеских артиллеристов, а затем заняли их позиции. В 14.00 Африканский корпус вышел на холмы севернее Кингз-Кросса, и Роммель поехал туда, чтобы лично руководить следующим этапом штурма[128].

Теперь битва при Тобруке была практически завершена. Оставалось только закрепить победу и очистить отдельные участки крепости от противника. Во второй половине дня 21-я танковая дивизия спускалась с холмов и двинулась к бухте Тобрука; основное сопротивление она встретила со стороны английского зенитного дивизиона, который в конце концов также был захвачен солдатами наших батарей, сражавшимися под личным командованием Роммеля. Этому дивизиону удалось подбить несколько наших танков, и он продемонстрировал, что англичане могли бы сделать, если бы они использовали свои 3,7-дюймовые зенитки так, как мы использовали наши 88-миллиметровые. К наступлению темноты 21-я танковая дивизия пробилась к жилым кварталам Тобрука, окутанным густым дымом от горящих складов, и открыла огонь с берега по английским судам, пытающимся уйти в открытое море. Несколько судов было потоплено и подожжено.

15-я танковая дивизия действовала против гвардейской бригады на кряже Пиластрино; она подавила сопротивление 1-го Шервудского полка и большей части 3-го гвардейского полка, а также захватила в плане штаб бригады. Взяв большое количество пленных, дивизия отошла на отдых к Кингз-Кроссу – на сегодня было сделано вполне достаточно. Поздним вечером стало окончательно ясно, что Тобрук пал. И Роммель смог отправить сообщение о победе в Берлин. Наши потери за целый день битвы были очень незначительны и не шли ни в какое сравнение с потерями противника.

Единственно возможным оставшимся выходом для гарнизона Тобрука в ночь с 20 на 21 июня был прорыв из крепости, которая стала для них смертельной ловушкой. Мы захватили или уничтожили большое количество транспортных средств, но даже оставшихся хватило бы для прорыва большой части вражеских войск. По всей видимости, генерал Клоппер хотел попытаться прорваться, но не смог получить четких указаний от штаба 8-й армии, и к тому же он столкнулся с сильным противодействием ряда своих подчиненных[129]. Ничего сделано не было, и к рассвету 21 июня западный сектор обороны Тобрука был в состоянии совершенного хаоса. Ситуация осложнялась присутствием большого числа потерявших управление солдат и офицеров, бежавших сюда накануне из восточного сектора крепости. Вскоре после рассвета 21 июня над штабом генерала Клоппера взметнулся белый флаг, и в наши руки в одночасье попали 33 тысячи пленных[130]. Несмотря на разрушения, уцелело множество складов с продовольствием, горючим, обмундированием и боеприпасами, кроме того, трофеями танковой армии стало большое количество орудий, транспортных средств и танков.

Вечером 21 июня Роммель получил по радио сообщение о присвоении ему звания фельдмаршала – вполне заслуженная награда, поскольку, по словам одного из высокопоставленных военных деятелей Южной Африки, «взятие Тобрука венчает серию наиболее блистательных побед, когда-либо одержанных над английской армией»[131].

Вторжение в Египет

В 9.45 21 июня Роммель отдал следующий приказ по танковой армии: «Крепость Тобрук капитулировала. Всем частям сосредоточиться и быть готовыми к дальнейшему наступлению». Во второй половине дня 21-я танковая дивизия уже двигалась полным ходом к Гамбуту. Это первый шаг нашего вторжения в Египет.

Теперь предстояло принять важное решение. Первоначальный план, согласованный между Гитлером и Муссолини в конце апреля, предусматривал, что после взятия Роммелем Тобрука танковая армия займет оборону вдоль египетской границы и что все имеющиеся в наличии суда и самолеты будут переброшены для захвата Мальты. С падением этого острова за наши коммуникации можно было не беспокоиться и приступить к наступлению на Египет.

21 июня в Африку прилетел фельдмаршал Кессельринг, и я был на его совещании с Роммелем в нашей штабной машине. Роммель настаивал на том, чтобы продолжить наступление, не дожидаясь падения Мальты, но Кессельринг обратил его внимание на то, что наступление на Египет не будет успешным без поддержки всей авиации. Если же такая поддержка будет обеспечена, то ВВС не смогут принять участия в операциях против Мальты. В этом случае остров восстановит свою боеспособность, и пути снабжения армии Роммеля окажутся под серьезнейшей угрозой. Кессельринг придерживался той точки зрения, что необходимо следовать первоначальному плану и отложить вторжение в Египет до падения Мальты.

Роммель энергично возражал, атмосфера начала накаляться. Роммель признавал, что танковая армия понесла значительные потери в ходе сражений у Эль-Газалы, но 8-я армия находится в гораздо более тяжелом положении, так что в настоящий момент нам представляется уникальная возможность прорваться к Суэцкому каналу. Два командующих так и не пришли к общей точке зрения, и перед отъездом Кессельринг не стал скрывать своих намерений перебазировать свои авиационные части на Сицилию.

Роммель упорно стоял на своем. Авангард Африканского корпуса был уже на пути к границе, и вечером 21 июня Роммель отправил своего личного офицера связи для того, чтобы тот изложил его точку зрения Гитлеру. Он также дал радиограмму в Рим, в которой заверил дуче в том, что «состояние и боевой дух войск, их обеспеченность всем необходимым (благодаря захваченным складам), а также слабость противника дают нам уникальную возможность преследовать его в глубь египетской территории». Роммель сумел убедить Гитлера, несмотря на противодействие со стороны итальянского Генерального штаба, германского военно-морского штаба, фельдмаршала Кессельринга, а также генерала фон Ринтелена, германского военного атташе в Риме. Гитлер телеграфировал Муссолини, что «только раз в жизни богиня Победы улыбается». Так было принято решение отложить нападение на Мальту до начала сентября и бросить все имеющиеся силы и средства для поддержки вторжения Роммеля в Египет.

Было ли это решение верным? На подобный вопрос невозможно дать однозначного ответа. Вне всякого сомнения, мы были близки к овладению дельтой Нила и сокрушению всех позиций Англии на Среднем Востоке, поскольку одержали впечатляющую победу при Мерса-Матрухе, так что, если бы нам чуть больше повезло, вполне могли оттеснить 8-ю армию с позиций у Эль-Аламейна. Однако наша попытка провалилась, и последствия этого были катастрофическими. Оглядываясь назад, кажется вполне обоснованным, что Роммель, как полевой командир, хотел преследовать отступающего противника. Но Верховное командование – или сам Гитлер – не должно было упускать из виду стратегическое значение Мальты для всей ситуации на Средиземноморье. Верховному командованию следовало настоять и не разрешить Роммелю наступления на регион Суэцкого канала до взятия Мальты. Таким образом, мы упустили великолепную возможность захватить остров, который был так разгромлен немецкой авиацией, что наши шансы на успех операции были весьма высоки.

Вечером 23 июня авангард Африканского корпуса пересек египетскую границу. Замысел Роммеля состоял во фланговом обходе огромных минных полей и опорных пунктов, возведенных англичанами в приграничных районах, но к тому времени Ритчи уже принял решение отступать к Мерса-Матруху. На протяжении последующих 24 часов наш авангард совершил беспрецедентный переход более чем в 100 миль и вышел на проходящую вдоль берега моря дорогу в районе между Мерса-Матрухом и Сиди-Баррани. Боевой дух войск был весьма высоким, одержанные в последний месяц победы помогали солдатам и офицерам справляться с усталостью, которую они испытывали от непрерывных боев в условиях жаркой пустыни. Число танков, однако, угрожающе снизилось из-за многочисленных поломок техники в ходе марша от Тобрука, и Африканский корпус вступил в Египет, имея лишь 44 танка.

24—25 июня мы встретили лишь незначительное противодействие со стороны английских сухопутных сил, но наступавшие войска подвергались массированным и упорным атакам вражеской авиации. Темп нашего наступления был так высок, что авиационной поддержки с воздуха почти не было, и мы несли большие потери ранеными и убитыми. С момента нашего вступления в Египет отсутствие прикрытия с воздуха стало зловещим предзнаменованием для нас. Роммель так больше и не смог завоевать превосходство в воздухе, а силы вражеской авиации росли с ужасающей быстротой. Это стало началом того процесса, который изменил весь баланс сил в ходе войны, достигнув своей кульминации в ходе ожесточенных сражений при Мортене и Фалезе.

К вечеру 25 июня наши разведывательные отряды вышли к линии обороны Мерса-Матруха, и Роммель объявил нам о своем намерении начать наступление на следующий день. Времени для разведки у нас уже не было, и мы начали сражение, имея лишь смутные предположения о расположении сил противника.

С запада подступы к Мерса-Матруху были прикрыты плотными минными полями, достигавшими в ширину 15 миль. Мы предполагали, что здесь 8-я армия имеет четыре дивизии (50-я английская, 2-я новозеландская, 5-я и 10-я индийские), левый фланг которых прикрывает 1-я бронетанковая дивизия, расположенная между главными минными полями и высотами Сиди-Хамза. Роммель намеревался окружить пехотные дивизии, находящиеся у Мерса-Матруха, и для этого прежде всего надо было заставить отступить 1-ю бронетанковую дивизию. Эта задача была возложена на Африканский корпус. 21-я танковая дивизия должна была наступать на пространстве между высотами и главным минным полем, а 15-я танковая дивизия – к югу от высот. 90-я легкопехотная дивизия наступала на левом фланге 21-й танковой дивизии с целью перерезать проходящую вдоль берега дорогу восточнее Мерса-Матруха. X и XXI итальянским корпусам предстояло связать силы противника с западной стороны Мерса-Матруха, а их бронетанковый корпус, который до сих пор не подошел, должен был наступать южнее высот, оказывая поддержку 15-й танковой дивизии.

Однако расположение английских войск было совсем не таким, как представлял себе Роммель. X корпус, 50-я английская и 10-я индийская дивизии располагались в районе Мерса-Матруха. XIII корпус был сгруппирован на южных склонах Сиди-Хамза; он включал 2-ю новозеландскую дивизию, только что прибывшую из Сирии, и 1-ю бронетанковую дивизию, у которой теперь было 159 танков, из которых 60 – «гранты»[132]. Десятимильный разрыв между высотами Сиди-Хамза и главными минными полями Мерса-Матруха был прикрыт узким минным полем и оборонялся двумя слабыми пехотными колоннами, «Гли» и «Лезер»[133]. Короче говоря, у 8-й армии были мощные фланги и слабый центр.

Карта 22. Сражение у Мерса-Матруха 26–27 июня 1942 года

Со стороны может показаться, что диспозиция 8-й армии была задумана в качестве ловушки для Роммеля, но это весьма далеко от истины. Представляется, что генерал Окинлек, принявший командование от Ритчи, никак не мог решить для себя, оказывать ему или нет сопротивление у Мерса-Матруха, поэтому построение его сил скорее преследовало цель защитить его армию от окружения, чем для уничтожения противника. Правда, Окинлек говорил генералу Готту, командиру XIII корпуса, и генералу Холмсу, командиру X корпуса, что если «один корпус или часть его отступит под давлением противника, то другой корпус должен немедленно воспользоваться ситуацией и быстро и решительно нанести противнику удар во фланг». Это была замечательная идея, но, к несчастью для англичан, оба командира корпусов поняли ее так, что им следует лучше отступить, чем рискнуть оказаться в окружении. Войну не выигрывают с таким настроением; если Окинлек чувствовал, что у него не хватает сил для сражения под Мерса-Матрухом, ему следовало бы отступить к Эль– Аламейну. Если же он все же хотел сражаться за Матрух и имел достаточно сил для успешной обороны, то ему не следовало создавать у своих подчиненных впечатление, что это лишь сдерживающие действия. В результате колебаний Окинлека англичане не только упустили прекрасную возможность разгромить танковую армию, но и потерпели серьезное поражение, которое едва не обернулось для них непоправимой катастрофой. Я особо подчеркиваю это обстоятельство, поскольку для изучающих военное искусство уроки сражения при Мерса-Матрухе являются весьма поучительными.

Наше наступление началось во второй половине дня 26 июня, и по чистой случайности удар пришелся по самому слабому месту англичан – узкому минному полю между Сиди-Хамза и главными минными полями Матру– ха. 90-я легкопехотная дивизия с легкостью преодолела это минное поле и разбила «Лезер», тогда как 21-я танковая дивизия уничтожила колонну «Гли». Одним-единственным ударом центр англичан был прорван и открыт путь для развития прорыва на следующий день.

К рассвету 27 июня 90-я легкопехотная дивизия уничтожила 9-й легкопехотный полк, которому по какой-то причине было приказано удерживать позиции в 17 милях южнее Мерса-Матруха[134]. 90-я легкопехотная дивизия доложила о взятии 300 пленных, но была прижата к земле артиллерийским огнем и лишена возможности дальнейшего продвижения до тех пор, пока на помощь ей не подошел с юга Африканский корпус. В первой половине дня 21-я танковая дивизия прорвала фронт 2-й новозеландской дивизии у Минка-Кайм, обошла новозеландцев и нанесла им удар с востока. При любых обстоятельствах это можно считать весьма рискованным маневром, особенно если учесть, что в 21-й дивизии осталось только 23 танка и около 600 до предела уставших солдат. В рядах этой дивизии находился сам Роммель, который не мог себе представить, что англичане располагают в районе Минка-Кайм целым корпусом, и считал, что будет иметь дело только с 1-й бронетанковой дивизией. На наше счастье, взаимодействие английских танков с новозеландцами было скорее символическим, так что в течение дня противник лишь сдерживал продвижение 15-й танковой дивизии к югу от высот.

К вечеру 27 июня 21-я танковая дивизия оказалась в весьма угрожающем положении. Дивизия никак не могла сломить сопротивление новозеландцев (хотя ей удалось рассеять большую часть их транспортного парка) и оказалась перед угрозой быть рассеченной на две части. Один английский танковый полк, 2-й драгунский, угрожал 21-й дивизии с востока, другой, 3-й территориальный, наступал с запада. Более того, дивизия была безнадежно отрезана от 15-й танковой дивизии (наступление которой в восточном направлении было остановлено 22-й английской бронетанковой бригадой) и почти не имела боеприпасов и горючего.

Во второй половине дня 27 июня Роммель выехал в 90-ю легкопехотную дивизию, которая под его личным руководством обошла левый фланг X корпуса и вскоре после наступления темноты перерезала прибрежную дорогу примерно в 20 милях восточнее Мерса-Матруха. Все это, без сомнения, весьма беспокоило английское командование, но при здравом рассуждении оно должно было понять, что куда большая опасность уничтожения грозит именно танковой армии. 90-я легкопехотная дивизия численностью всего около 1600 человек удерживала приморское шоссе примерно в 15 милях от ближайших частей Африканского корпуса и едва ли была способна оказать сопротивление X английскому корпусу, который она столь дерзко отрезала. 21-я танковая дивизия располагалась к востоку от Минка– Кайм и целиком находилась во власти 2-й новозеландской и 1-й бронетанковой дивизий. 15-я танковая дивизия и итальянский бронетанковый корпус были слишком слабы для того, чтобы прорваться перед позицией XIII корпуса и прийти на выручку 21-й дивизии. Надо сказать, что Роммель был настолько уверен в нашей победе, что в 17.22 отдал приказ 21-й танковой дивизии «быть в готовности ближе к ночи начать преследование противника в направлении на Фуку». Все это демонстрирует, что Роммель питал совершенное презрение к противнику и понятия не имел об опасности своего положения.

Маршал Фош как-то заметил, что «битва проиграна только тогда, когда начинаешь думать, что она уже проиграна», и это высказывание полностью применимо к обстановке в районе Мерса-Матруха 27 июня. Во второй половине дня генерал Готт решил, что ввиду «продвижения противника в южном направлении, угрожающего восточному флангу новозеландцев, он считает небезопасным оставаться в районе Сиди-Хамза-Минка-Кайм». В соответствии с этим он отдал 2-й новозеландской и 1-й бронетанковой дивизиям приказ отойти на линию Фуки. Готт при этом явно руководствовался словами Окинлека о том, что ни одна часть 8-й армии не должна быть отрезана от основных сил и что решающего сражения ни в коем случае нельзя давать в районе Мерса-Матруха. К несчастью для англичан, вследствие серьезных перебоев в работе их связи, X корпус в Мерса-Матрухе не знал, что XIII корпус полным ходом отступает к Фуке, до 4.30 утра[135].

В ночь с 27 на 28 июня 1-я английская бронетанковая дивизия отошла к югу от 21-й немецкой танковой дивизии, но новозеландцы прорвались через боевые порядки этой дивизии и в ходе жестокой рукопашной схватки нанесли серьезные потери нашей пехоте[136]. Тем не менее мы все же отделались довольно легко, если учесть силу удара превосходящих сил противника.

28 июня 90-я легкопехотная и итальянские дивизии окружили Мерса-Матрух и изготовились к штурму крепости, а Африканский корпус продолжил наступление в направлении на Фуку. Вечером 28 июня 21-я танковая дивизия достигла высот, господствующих над Фукой, и разбила остатки 29-й индийской бригады, а также захватила две транспортные колонны с грузом бомб и много автомашин.

В ночь с 28 на 29 июня X корпус попытался вырваться из Мерса-Матруха. При этом в темноте произошла ожесточенная рукопашная схватка между англичанами и нашими войсками, окружившими город. Несмотря на тяжелые потери у окруженных, мы не смогли воспрепятствовать прорыву основной массы их войск из окружения. Одна из прорывавшихся колонн противника выбрала себе путь прямо через командный пункт танковой армии. Такие вещи случаются в ходе войны в пустыне, и именно по этой причине мы сформировали специальное подразделение для обороны штаба армии. Но схватка была столь жестокой, что на помощь этому подразделению были вынуждены прийти офицеры штаба. Я хорошо помню, как стрелял из автомата во время этого боя. Роммель ничуть не преувеличивал, когда написал, что «ту неразбериху, которая царила в ту ночь, трудно себе представить»[137].

Утром 29 июня 90-я легкопехотная дивизия вошла в Мерса-Матрух, а 21-я танковая дивизия перехватила несколько английских колонн около Фуки и взяла в плен еще 1600 человек. В ходе сражения за Мерса-Матрух мы взяли 8 тысяч пленных, а также много орудий, автомашин и большое количество военного снаряжения. 50-я дивизия англичан и 10-я индийская дивизия были в такой степени дезорганизованы, что не могли сыграть значительной роли в ходе первых боев за Эль-Аламейн. Изрядно потрепана была и новозеландская дивизия. Возможно, судьба была благосклонна к Роммелю, но сражение при Мерса-Матрухе, безусловно, закончилось блистательной победой германского оружия, которая вселила в нас надежду, что мы сможем отбросить 8-ю армию с позиции у Эль-Аламейна.

Поражение под Аламейном

Штабные офицеры могут, конечно, сегодня рассуждать о том, было ли верным решение Роммеля двигаться к Эль-Аламейну сразу же после победы при Мерса-Матрухе. В принципе всегда желательно преследовать отступающего противника, и тем не менее было бы лучше, если бы Роммель остановился на несколько дней. Войска отчаянно нуждались в отдыхе, а короткая передышка могла восстановить их силы. Наша авиация смогла бы в этом случае перебазироваться ближе к передовым частям, а мы тем временем отремонтировали хотя бы часть танков и пополнили бы боеприпасы. Следовало помнить, что в Эль-Аламейне нам предстоит сражаться с частями, у которых было вдоволь времени для отдыха и подготовки к боям. 1-я южноафриканская дивизия находилась на позициях в Эль-Аламейне уже примерно неделю, а 6-я новозеландская и 18-я индийская бригады до сих пор вообще не принимали участия в боях. Африканскому корпусу и 90-й легкопехотной дивизии, ослабленным потерями и предельно вымотанным, предстояло брать заранее подготовленные рубежи, которые решительно обороняли войска противника, пребывающие в хорошей физической форме[138].

Днем 29 июня 90-я легкопехотная дивизия двинулась по проходящей вдоль берега моря дороге на Эль-Дабу, причем за ней вплотную следовали XXI итальянский корпус и дивизия «Литторио». Уже в сгустившихся сумерках 90-я дивизия заняла Эль-Дабу, и, миновав горящие склады, встала лагерем примерно в 15 милях западнее опорного пункта Эль-Аламейн. Было бы хорошо, если бы Африканский корпус тоже выбрал относительно простой путь по приморской дороге, но Роммель не терял надежды отрезать часть английских сил, отведенных от Мерса-Матруха, и поэтому направил корпус на Эль-Кусейр[139]. Вечером 29 июня Африканский корпус встретился с 1-й бронетанковой дивизией, спешащей назад к Эль-Аламейну, но серьезного боя так и не произошло (возможно, потому, что обе стороны устали до предела). Этот марш по чрезвычайно трудной местности привел к дополнительному расходованию моторесурса танков и столь драгоценного для нас горючего.

Утром 30 июня Роммель составил свой план прорыва рубежа обороны Эль-Аламейна[140]. Он решил, что Африканский корпус предпримет ложное движение в направлении впадины Каттара, но в ночь с 30 июня на 1 июля переместится на позицию примерно в 10 милях юго-западнее Эль-Аламейна. Мы считали, что X английский корпус, в составе 50-й пехотной дивизии и 10-й индийской бригады, обороняет Эль-Аламейн и позиции к юго-западу от него, у Дейр-эль-Абьяда, а XIII английский корпус в составе 1-й английской бронетанковой, 2-й новозеландской и 5-й индийской дивизий удерживает южный участок линии обороны между опорным пунктом Карет-эль-Абд и впадиной Каттара. Роммель решил повторить тактику, которая принесла ему успех при Мерса-Матрухе. Под покровом ночи Африканский корпус должен был пройти между опорными пунктами Эль-Аламейн и Дейр-эль-Абьяд и нанести удар в тыл XIII корпусу, а 90-я легкопехотная дивизия – осуществить обход Эль-Аламейна с юга и перерезать прибрежную дорогу к востоку от него. Роммель был убежден, что если бы нам удалось зайти в тыл англичанам, то их оборона пала бы.

Имея в виду наш опыт под Мерса-Матрухом, я думаю, что этот план сулил нам реальные шансы на победу. Наши войска были слабы для серьезного сражения, но они по– прежнему сохранили способность к маневру. Вполне возможно, что если бы Роммель нанес удар по тылам англичан, то они снова могли обратиться в бегство.

К сожалению, плану Роммеля было не суждено осуществиться. Я уже отмечал, что направление главного удара Африканского корпуса должно было прийтись на участок между опорными пунктами Эль-Аламейн и Дейр-эль-Абьяд. Африканский корпус опоздал – его ночной марш от Эль-Кусейра к району сосредоточения поблизости от Тель-эль-Аккакира занял больше времени, чем предусматривалось, из-за сильно пересеченной местности, и когда утром 1 июля корпус двинулся в наступление, то обнаружилось, что никакого опорного пукнта у Дейр-эль-Абьяд нет, а противник удерживает опорный пункт в 3 милях восточнее Дейр-эль-Шейна[141]. Для Африканского корпуса оставалась возможность обойти Дейр-эль-Шейн и продолжать движение в тыл XIII корпуса, но в этом случае пришлось бы взять другую укрепленную позицию, обороняемую 1-й южноафриканской бригадой, к северу от кряжа Рувейсат. Генерал Неринг решил штурмовать Дейр-эль– Шейн, и когда в то же утро несколько позднее здесь появился Роммель, то он одобрил это решение.

Во второй половине дня 1 июля Африканский корпус ворвался в опорный пункт Дейр-эль-Шейн и после ожесточенного боя уничтожил 18-ю индийскую бригаду. Но при этом мы потеряли 18 танков из 55, и боевой потенциал Африканского корпуса был окончательно исчерпан. 90-я легкопехотная дивизия в течение всей второй половины дня по-прежнему двигалась вперед, но когда она попыталась обойти Эль-Аламейн, то на нее обрушилась лавина огня 1, 2 и 3-й южноафриканских бригад и поддерживающей артиллерии. Люди пришли в замешательство, весьма близкое к панике. Роммель лично отправился в 90-ю дивизию, чтобы воодушевить ее на дальнейшее продвижение вперед, но огонь был столь интенсивным, что и он был вынужден залечь.

Глядя теперь на это сражение сквозь призму времени, я думаю, что 1 июля все наши надежды на победу были развеяны. Наш единственный шанс заключался в том, чтобы добиться преимущества перед противником за счет умелого маневрирования, но мы оказались втянутыми в бои на истощение. 1-я бронетанковая дивизия получила лишний день для перегруппировки, и когда Африканский корпус 2 июля пошел в наступление, то обнаружил, что английские танки заняли оборону на кряже Рувейсат и способны отразить все наши атаки. Южноафриканцы тоже очень хорошо закрепились, и у 90-й легкопехотной дивизии не было ни малейшего шанса прорвать их позиции. В воздухе же господствовала авиация противника.

Карта 23. Кризис положения на 1 июля

3 июля Роммель оставил все надежды на выход в тыл XIII корпусу и предпринял попытку силами Африканского корпуса, 90-й легкопехотной дивизии и дивизии «Литторио» нанести сосредоточенный удар в обход Эль-Аламейна. Но мы потерпели неудачу – новозеландцы провели контратаку из своего опорного пункта в Карет-эль-Абд против дивизии «Ариете» и захватили всю их артиллерию. Тем не менее Роммель отдал приказ 3 июля начать наступление, и Африканский корпус под прикрытием артиллерии сделал попытку продвинуться вперед. Был захвачен небольшой плацдарм на кряже Рувейсат, но с оставшимися 26 танками было, разумеется, невозможно прорвать вражеские позиции. С наступлением темноты Роммель приказал танковым дивизиям закрепиться. Всем стало ясно, что наступлению, которое началось 26 мая и в ходе которого были одержаны столь внушительные победы, пришел конец.

Ночью Роммель передал Кессельрингу радиограмму, в которой сообщал, что он вынужден приостановить наступление «до лучших времен». Эта остановка была тем более досадной, поскольку наша воздушная разведка докладывала, что английский флот ушел из Александрии, а на маршрутах из Египта в Палестину наблюдается оживленное движение. Более того, к нам прибыли на самолете лидеры освободительного движения Египта и имели встречу с Роммелем. Мы просто-напросто проиграли.

9.

Прощание с Африкой

Аламейнский тупик

Утром 4 июля положение, в котором оказалась танковая армия «Африка», было крайне тяжелым. У Африканского корпуса было всего 36 танков и несколько сотен измотанных до последней степени солдат. Артиллерии было больше, поскольку мы взяли в качестве трофеев много английских орудий, но у наших немецких орудий почти не осталось боеприпасов. (В 15-й танковой дивизии осталось только по два снаряда на орудие.) По счастью, в захваченном Дейр-эль-Шейне удалось найти 1500 снарядов для 25-фунтовых орудий, да и у итальянцев был небольшой запас.

Тем не менее было ясно, что мы не сможем противостоять решительному наступлению 8-й армии. Мы уже знаем, что 4 июля генерал Окинлек отдал приказ о таком наступлении. Знаем мы и то, что в условиях пустыни ему не удалось заставить командиров своих корпусов действовать. 5-я новозеландская дивизия вступила в бой с дивизией «Брешиа» во впадине Эль-Мирейр, а продвижение вперед английских танков на кряже Рувейсат грозило разрезать 15-ю танковую дивизию на две части. Но в наступлении англичан не было напора, и нескольких выстрелов из наших 88-мм пушек было обычно достаточно, чтобы остановить их танки. Так что 4 июля мы пережили без какого-либо ущерба, кроме как только для наших нервов.

5 июля наше положение несколько улучшилось; новозеландцы проявили некоторую активность на южном фланге, но их 4-я пехотная бригада на марше подверглась мощным ударам нашей авиации, которая, уничтожив штаб противника, спасла нас, очевидно, от его наступления на Эль-Мирейр. На кряже Рувейсат 15 танков 15-й танковой дивизии противостояли 100 танкам 1-й бронетанковой дивизии, но атаки не последовало. Бездеятельность англичан 5 июля вызывает недоумение, поскольку Окинлек требовал от своих подчиненных нанести нам мощный удар, тем более что к кряжу Рувейсат подошло совершенно свежее соединение – 24-я австралийская бригада.

6 июля Роммель продолжил перегруппировку своих сил и укрепление линии фронта. Мы получили мины и небольшое подкрепление для 90-й легкопехотной и танковых дивизий. Количество танков в Африканском корпусе увеличилось до 44, и мы смогли начать формировать подвижный резерв. Возможности, которые были у англичан, так и остались неиспользованными. Окинлек еще мог нанести нам поражение, но с каждым днем его шансы на это падали.

Утром 9 июля Роммель узнал, что англичане оставили опорный пункт Карет-эль-Абд, и он немедленно приказал 21-й танковой дивизии и дивизии «Литторио» занять его. 90-я легкопехотная дивизия была переброшена для прикрытия их южного фланга. Мы были изрядно удивлены, что англичане без боя оставили такую выгодную позицию, да и до сих пор я не могу понять, почему Окинлек пошел на это. Правда, таким образом он оттянул часть наших сил на юг, а это увеличивало его шансы на успех наступления на Тель– эль-Эйсу, которое он намеревался предпринять. Тем не менее сдача такой прекрасно укрепленной позиции, как Карет-эль-Абд, была слишком высокой платой за это.

Рано утром 10 июля противник открыл мощный артиллерийский огонь по позициям дивизии «Сабрата», которая располагалась против западного фаса Эль-Аламейна. После артобстрела последовала атака 9-й австралийской дивизии вдоль прибрежного шоссе в направлении Тель-эль– Эйсы. Штаб танковой армии располагался на берегу, в нескольких милях от линии фронта. На рассвете этого дня я с удивлением наблюдал сотни итальянцев в панике, бегущих мимо штаба. Роммель провел ночь в Карет-эль-Абде, далеко на юге, так что мне пришлось решать самому, как поступить. Когда штабу угрожает опасность, первая мысль – бежать и спасать самое ценное имущество и документы штаба. Мне стало понятно, что с дивизией «Сабрата» все покончено – ее артиллерия уже была «в мешке», – и необходимо что-то предпринять, чтобы перекрыть дорогу на запад. Я отдал приказ сотрудникам штаба занять круговую оборону, которую усилил нашими зенитками и пехотными подразделениями, которые случайно оказались рядом. Нам удалось остановить австралийцев, которые захватили кладбище Тель-эль-Эйса и теперь старались овладеть приморским шоссе. К сожалению, в этой схватке погиб лейтенант Зеебом, замечательный командир нашей службы радиоперехвата, вместе с большей частью своих подчиненных[142].

10 июля к нам подошли главные силы 382-го пехотного полка; они составляли часть 164-й пехотной дивизии, первого значительного подкрепления из Европы. Англичане опоздали со своей атакой буквально на один день, потому что без этого подкрепления северный фланг танковой армии мог бы быть прорван. К полудню прибыл Роммель с подразделением для обороны штаба и сформированной из личного состава 15-й танковой дивизии боевой группой. Он попытался было отсечь выступ, образованный австралийцами у Тель-эль-Эйсы, но артиллерийский огонь из Эль-Ала– мейна не позволил сделать это.

11 июля австралийцы возобновили свои атаки южнее приморского шоссе; они изрядно потрепали дивизию «Триест» и были остановлены только сосредоточенным огнем артиллерии танковой армии. Отличительной чертой этого нового сражения стало то, что итальянцы более были не в состоянии удерживать свои позиции.

12 июля австралийцы не предпринимали атак, по всей вероятности, они закреплялись на захваченном плацдарме. Роммель перебросил 21-ю танковую дивизию на северный участок; он решил 13 июля атаковать Эль-Аламейн, захватить этот жизненно важный опорный пункт и отрезать австралийцев от Тель-эль-Эйсы[143]. Это была бы победа, которая могла даже открыть нам дорогу к Нилу. Как писал сам Роммель, «эта атака должна была поддерживаться каждым орудием и каждым самолетом, имеющимися в нашем распоряжении»[144].

21-я танковая дивизия пошла в атаку на Эль-Аламейн в полдень 13 июля при поддержке пикирующих бомбардировщиков и под прикрытием плотного огня всей артиллерии танковой армии. Однако пехота 21-й дивизии находилась слишком далеко от передовых позиций; в результате эффект авиационной бомбардировки не был использован, и атакующие войска были остановлены огнем артиллерии оборонявшихся и пулеметным огнем, еще даже не дойдя до проволочных заграждений. Авиации был отдан приказ нанести еще один бомбовый удар, на этот раз в основном по артиллерийским позициям, а танки двинулись вперед, стреляя по укреплениям опорного пункта. Но все атаки захлебывались из-за упорного сопротивления 3-й южноафриканской бригады[145].

14 июля Роммель переместил 21-ю танковую дивизию дальше к западу; он приказал ей снова начать наступление, но на этот раз направить главный удар на позиции австралийцев юго-восточнее Тель-эль-Эйсы, прорвать их и выйти к морю. Вечером того же дня 21-я пошла в атаку, используя слепящее противника солнце и при поддержке авиации. Но пехота снова поднялась в атаку слишком поздно, поэтому эффект от бомбардировок пропал. Тем не менее мы вышли к проходившей вдоль берега моря железной дороге и могли бы сделать еще больше, если бы не попали под огонь опорного пункта Эль-Аламейн. Сражение продолжалось еще долго после наступления темноты, и австралийская пехота снова продемонстрировала ту же отвагу, с которой она держалась и во время нашей первой осады Тобрука.

Роммель думал возобновить атаку 15 июля, однако ночью 2-я новозеландская дивизия и 5-я индийская бригада атаковали дивизию «Брешиа» на кряже Рувейсат и мощным ударом прорвали ее боевые порядки. Противник достиг Дейр-эль-Шейна и угрожал прорвать всю нашу оборону. Но он не смог развить достигнутый успех, и вечером 15 июля 15-я дивизия вместе с 3-м и 33-м разведотрядами перешла в действенную контратаку, взяв более 1200 пленных. Однако и итальянцы потеряли 2 тысячи человек пленными, а новозеландцы захватили 12 столь для нас ценных 88-миллиметровых орудий[146]. Более того, противник удержал важный плацдарм на кряже Рувейсат.

16 июля австралийцы возобновили свои атаки с выступа у Тель-эль-Эйсы; они разбили остатки дивизии «Сабрата», но были остановлены нашим 382-м пехотным полком и сосредоточенным огнем всей имеющейся артиллерии. Ранним утром 17 июля австралийцы снова атаковали при сильной поддержке танков в направлении кряжа Митейрия. Они прорвали оборону дивизий «Триест» и «Тренто» и были остановлены только немецкими частями, переброшенными из центрального участка обороны. Во второй половине дня мы перешли в мощную контратаку при поддержке авиации, австралийцы были отброшены и потеряли несколько сот пленными.

Сражение перешло в фазу борьбы на истощение, и, несмотря на значительные потери, нанесенные 8-й армии, танковая армия оказалась в критическом положении. Мы были в состоянии удерживать фронт, только бросая в бой последние резервы; итальянские части, похоже, перестали существовать как организованная сила, и вся тяжесть битвы легла на плечи донельзя усталых немецких солдат. Мы были вынуждены ввести немецкие части в районы обороны итальянских дивизий, чтобы укрепить ее. Мы также старались всеми способами усовершенствовать наши минные поля и оборонительные укрепления. В Англии критиковали Окинлека за его настойчивые атаки в июле 1942 года, однако он несколько раз был необыкновенно близок к успеху.

Между 18 и 21 июля 8-я армия ограничила свои действия ведением беспокоящего нас огня, и мы воспользовались дарованной нам передышкой для укрепления нашего фронта. 17 июля на наших позициях побывали Кессельринг и Каваллеро, и в разговоре с ними Роммель подчеркнул то обстоятельство, что мы в критическом состоянии и вряд ли сможем удержать свои позиции, если только не будут приняты меры для улучшения снабжения[147].

Окинлек готовился к решительной атаке; он намеревался захватить кряж Рувейсат, действуя одновременно с 9-й австралийской дивизией, наступающей от Тель-эль– Эйсы, и 1-й южноафриканской дивизией, наносящей удар в направлении кряжа Митейрия. В ночь с 21 на 22 июля 161-я индийская бригада и 6-я новозеландская бригада перешли в наступление на Рувейсат и на Эль-Мирейр. Наступление быстро развивалось, и уже к утру 22 июля после ожесточенного боя новозеландцы достигли впадины Эль-Мирейр. Предполагалось, что английские танки будут поддерживать 6-ю новозеландскую бригаду, но они не пришли вовремя; 15-я танковая дивизия перешла в контрнаступление и взяла несколько сот пленных. 23-я английская бронетанковая дивизия, которая только что прибыла из Англии, тоже двинулась вперед. Она попала под ураганный огонь противотанковых орудий, зашла на минное поле и была разгромлена контратакой 21-й танковой дивизии. Батальон 161-й индийской бригады сумел прорваться в Дейр-эль-Шейн, но и он был уничтожен контратакой. Таким образом, наступление в центре стало для англичан катастрофой; из-за полного отсутствия взаимодействия и управления они потеряли много больше сотни танков и 1400 человек пленными.

Карта 24. Сражение под Эль-Аламейном в июле 1942 года

На северном участке австралийцы и южноафриканцы сумели занять незначительный плацдарм, но не смогли развить свою атаку в сколько-нибудь значительный прорыв. Хотя наши потери были значительными, в особенности в рядах немецкой пехоты, исход боев 22 июля оказался в нашу пользу, что дало нам надежду на то, что мы сможем продержаться под Эль-Аламейном.

В период с 23 по 26 июля на фронте снова наступило некоторое затишье, но в ночь с 26 на 27 июля австралийцы предприняли яростную атаку из Тель-эль-Эйсы и захватили Саньет-эль-Митейрия. Предполагалось, что южноафриканцы проделают проходы в минных полях восточнее этого населенного пункта для 69-й английской пехотной бригады и 1-й бронетанковой дивизии. 69-я бригада глубоко вклинилась в наши позиции, но, к счастью для нас, командир 1-й бронетанковой дивизии[148] заявил, что проходы в минных полях, проделанные южноафриканцами, чересчур узки, и отказался вести по ним свои танки до тех пор, пока они не будут расширены. В результате 69-я пехотная бригада осталась без поддержки и потерпела сокрушительное поражение в ходе контратаки боевой группы Африканского корпуса, поддержанной 200-м пехотным полком. Австралийцы также были контратакованы и отброшены на исходные позиции, понеся тяжелые потери убитыми и ранеными.

После этого на фронте под Эль-Аламейном наступило затишье. Обе стороны были до предела истощены и не могли рассчитывать на успех без значительного подкрепления. Танковая армия так и не достигла Нила, но в ходе сражений 15, 22 и 27 июля мы одержали значительные победы в оборонительных боях, и потери у нас были меньше, чем у англичан.

Сражение у Алам-Хальфы

В августе 1942 года перед командованием немецко-итальянской танковой армии встал вопрос относительно дальнейших действий. По удачному замечанию Роммеля, «крупная летняя кампания закончилась опасным затишьем»[149].

Наше присутствие в районе Эль-Аламейна заставило работать в полную мощь англо-американскую военную машину; конвой за конвоем следовали по Красному морю и Суэцкому каналу, и было ясно, что наши враги имеют громадное преимущество в организации снабжения. Более того, конвои эти были всего лишь началом бесконечного потока войск и военных материалов в этот регион. К середине сентября 8-я армия могла нарастить свои силы до таких размеров, что была бы в состоянии начать новое наступление.

Наше собственное положение со снабжением вызывало серьезное беспокойство; мы расплачивались за отказ от вторжения на Мальту, а остров этот восстанавливал свою мощь. Беспокоило нас и увеличение радиуса действия и рост числа бомбардировщиков английских ВВС дальнего действия, которые наносили теперь удары по нашим кораблям в портах Киренаики и мешали в прибрежной зоне движению судов, следующих в Бардию и Мерса-Матрух. 8 августа Тобрук подвергся сильной бомбардировке, в результате чего его портовые сооружения были выведены из строя. Между тем Бенгази и даже Тобрук располагались далеко от фронта, и длинный путь подвоза между портами, где разгружались снабжавшие нас суда, и Эль-Аламейном создавал непосильную нагрузку для наших транспортных средств. Из-за недостатка локомотивов мы могли использовать железную дорогу между Тобруком и Эль-Дабой только в ограниченных пределах, хотя даже и в таком случае она становилась желанной целью для английских бомбардировщиков. К счастью для нас, мы захватили громадные склады снабжения в Киренаике и Египте, но они теперь уже не могли обеспечивать нас горюче-смазочными материалами и боеприпасами. Все эти факторы наряду с некомпетентностью или вредительством итальянских чиновников делали совершенно ясным тот факт, что мы не можем больше терпеть неопределенность своего положения под Эль-Аламейном.

Штаб танковой армии тщательно изучил весь комплекс проблем и подготовил подробный доклад. Возможное решение заключалось в отходе всех немоторизованных формирований в Ливию и оставлении во фронтовой зоне только бронетанковых и моторизованных дивизий. Англичане имели преимущество в позиционной войне, но в маневренных военных действиях Роммель доказал всем свое несомненное превосходство. Пока мы не были привязаны к определенной местности, мы могли достаточно долго удерживать англичан от вторжения в Киренаику. Но Гитлер никогда не дал бы своего согласия на какое-либо решение, связанное с потерями территории, поэтому единственной альтернативой для нас оставалось попытаться двигаться вперед, к Нилу, пока еще у нас имелись для этого силы.

Карта 25. Сражение у Алам-Хальфы

Такова была обстановка перед сражением у Алам-Хальфы – поворотным пунктом войны в пустыне и первым в длинной череде поражений на всех фронтах, которые предвещали крушение Германии. Я должен особо отметить тот факт, что, исходя из оценки обстановки, штаб танковой армии с самого начала сомневался в возможности нашего прорыва к Нилу. До начала наступления мы указывали Роммелю, что англичане имеют превосходство над нами по танкам в соотношении 3:1, а по авиации – 5:1. Поступившая к нам позднее информация показала, что мы преувеличивали превосходство англичан в танках – в нашей танковой армии насчитывалось 229 немецких и 243 итальянских танка против примерно 700 английских машин. Но не имелось никаких сомнений относительно превосходства англичан в воздухе, и не подвергался оспариванию наш довод о том, что мы не располагаем необходимым для крупного сражения количеством горючего. По артиллерии англичане значительно превосходили нас, к тому же фронт 8-й армии был теперь хорошо прикрыт минными полями. Это означало, что у нас нет никаких надежд на победу над англичанами при нанесении фронтального удара, а недостаток горючего не позволял нам обойти 8-ю армию с фланга[150].

Я удивлен тем, что такой известный исследователь, как Честер Уилмот, мог заявить, что «самое значительное поражение Роммеля произошло в битве у Алам-Хальфы, за семь недель до решающего сражения за Эль-Аламейн и в то время, когда силы Монтгомери значительно уступали в огневой мощи и числе танков».

Роммель прислушивался к доводам сотрудников своего штаба и серьезно подумывал об отказе от наступления. Но в конце концов он поверил заверениям Кессельринга, что тот сможет обеспечить доставку по воздуху 90 тысяч галлонов горючего в день. Кроме того, мы рассчитывали на прибытие в Тобрук большого танкера в конце августа. Кессельринг выполнил свое обещание, но большая часть этого горючего была израсходована на доставку его к линии фронта. Торпеда, выпущенная подводной лодкой в драгоценный танкер на подходе его к бухте Тобрука 31 августа, окончательно похоронила все наши надежды на победу. Мы были вынуждены предпринять наступление в ночь с 30 на 31 августа, чтобы воспользоваться полнолунием. Дальнейшая отсрочка означала потерю еще трех недель, что ввиду наших обстоятельств совершенно исключалось.

В августе мы узнали о важных переменах в английском командовании. Окинлека сменил генерал Александер, а командование 8-й армией принял генерал Монтгомери. Не было никаких сомнений в том, что в результате этих перемен боеспособность 8-й армии значительно возрастет. Впервые 8-я армия получила командующего, который был на высоте стоящих перед ней задач. Окинлек был хорошим стратегом и имел много качеств, которые могли позволить ему стать крупным военачальником, но он, как мне кажется, порой упускал из виду многие тактические частности и не владел умением заставить своих подчиненных исполнить в точности его приказы. Он спас 8-ю армию в ходе операции «Крусейдер» и снова спас ее в начале июня; однако его попытки перейти в наступление в том же месяце оказались неудачными и с тактической точки зрения чрезвычайно беспорядочными. Я не могу сказать, в какой мере во всех этих промахах был виноват Окинлек, а в какой мере – его командиры корпусов, Рэмсден и Готт. Но в свете июльских сражений я считаю, что Черчилль поступил разумно, произведя замены в командном составе[151].

Монтгомери, вне всякого сомнения, является выдающимся тактиком – осмотрительным и доскональным в разработке планов, в высшей степени жестким при их выполнении. Он внес новый дух в жизнь 8-й армии и еще раз продемонстрировал, сколь важна роль личности на войне.

Поскольку мы не могли прорвать фронт 8-й армии, нам пришлось искать путь для флангового охвата, и Роммель утвердил план, во многом схожий с тем, что был применен под Эль-Газалой. Итальянская пехота, усиленная 164-й пехотной дивизией и другими немецкими частями, должна была удерживать фронт от моря до пункта в 10 милях южнее кряжа Рувейсат. Ударной группе, состоящей из 90-й легкопехотной дивизии, итальянского бронетанкового корпуса и Африканского корпуса, предстояло совершить обход левого фланга англичан и наступать к кряжу Алам-Хальфа. Это была ключевая позиция в тылу 8-й армии, и ее захват решал судьбу сражения. В случае успеха 21-я танковая дивизия должна была наступать на Александрию, а 15-я танковая и 90-я легкопехотная – на Каир[152].

Наступление началось в ночь с 30 на 31 августа; к этому моменту Вестфаль уже оправился от своего ранения и снова вступил в должность начальника оперативного отдела штаба. Роммель взял Вестфаля с собой в свой командный пункт, я же остался в штабе неподалеку от Сиди-Абдэр– Рахмана и поэтому могу описывать ход сражения только на основании оперативных материалов.

Чтобы обойти фронт 8-й армии южнее Карет-эль-Абда, нашим силам было необходимо преодолеть плотные минные поля, которые англичане протянули до самой впадины Каттара. С самого начала наступление шло трудно, поскольку минные поля оказались гораздо более совершенными, чем мы думали, а команда саперов, проделывавших в них проходы, попала под сильный огонь англичан и понесла большие потери. В связи с этим в распоряжении Монтгомери оказалось много времени для перегруппировки своих. Английская авиация наносила удары по проделанным в минных полях проходам; генерал Неринг, командир Африканского корпуса, во время одного из таких налетов был ранен, а генерал фон Бисмарк, командир 21-й танковой дивизии, был убит осколком снаряда. К рассвету 31 августа Африканский корпус все еще не преодолел минные поля, тогда как Роммель рассчитывал, что к этому времени он уже будет двигаться на север в направлении кряжа Алам-Хальфа.

Роммель уже начал было подумывать о приостановке наступления, но решил продолжить его, когда Африканский корпус под решительным командованием Байерлейна преодолел наконец минные поля и значительно продвинулся к востоку. Весь день продолжалась песчаная буря, и хотя она и прибавляла трудностей пехоте, но и в значительной степени спасала ее от налетов английских бомбардировщиков. На марше к Алам-Хальфе Африканскому корпусу пришлось двигаться по зыбучим пескам, что вызвало дополнительную задержку и повышенный расход горючего. В своей книге «Operation Victory» генерал де Гинган рассказывает о том, что найденная нами тогда карта была фальшивкой, сфабрикованной и подброшенной нам британской разведкой. Я могу подтвердить, что эту карту мы сочли достоверной, и она сыграла свою роль в том, что Африканский корпус сбился с пути[153].

Лишь к вечеру 31 августа Африканский корпус смог начать атаку Алам-Хальфы. Кряж защищали, при сильной поддержке артиллерии, 44-я пехотная дивизия и 22-я бронетанковая бригада, вкопавшая свои тяжелые танки «грант» в землю. Африканский корпус решительно атаковал, поддержанный пикирующими бомбардировщиками «Ю-87», причем в авангарде двигались новые танки «Т-IV». Своими 75-мм пушками с высокой начальной скоростью снаряда они вывели из строя немало английских танков, но оборона была слишком сильна, и атака захлебнулась.

На пути через минные поля транспорты снабжения подвергались атакам 7-й бронетанковой дивизии с юга и востока, а в ночь с 31 августа на 1 сентября биваки Африканского корпуса бомбила авиация противника. К утру 1 сентября нехватка горючего достигла такой степени, что Роммель был вынужден ограничить наступление на Алам-Хальфу 15-й танковой дивизии. Было ясно, что лобовая атака не имеет практически никаких шансов на успех, и при других обстоятельствах Роммель непременно повернул бы к востоку, чтобы с помощью маневра вынудить англичан оставить свои позиции. Однако нехватка горючего исключала всякую возможность подобного маневра.

Монтгомери сосредоточил у Алам-Хальфы 10-ю бронетанковую дивизию, он имел в этом стратегически важном районе до 400 танков. Наступление 15-й танковой дивизии окончилось неудачей, английская артиллерия непрерывно обстреливала Африканский корпус, а непрекращающиеся налеты авиации вызывали большие потери. Горючего почти не было, а танковая дивизия без горючего едва ли представляет собой большую ценность, чем груда металлолома. Вопрос уже не стоял о захвате Алам-Хальфы и прорыве к морю, само существование Африканского корпуса находилось под угрозой. Весь день 1 сентября наши танки стояли, не способные ни к наступлению, ни к отступлению, подвергаясь непрерывному огню артиллерии и воздушным бомбардировкам.

Утром 2 сентября Роммель принял решение об отступлении, но недостаток горючего исключал сколько-нибудь масштабный отвод войск в течение дня. Африканский корпус был вынужден оставаться все на том же месте под непрерывным обстрелом с земли и воздуха. Обстоятельства чрезвычайно благоприятствовали английской контратаке, но Монтгомери так и не сдвинулся с места, предприняв только беспокоящие действия 7-й бронетанковой дивизии к северу и западу от Карет-эль-Химеймата.

3 сентября ударная группа Роммеля полным ходом отступала на запад; нам пришлось оставить 50 танков, 50 полевых и противотанковых орудий и около 400 грузовиков. Ночью новозеландская дивизия предприняла наступление в направлении Дейр-эль-Мунассиба, но после ожесточенного боя была остановлена. 6 сентября сражение закончилось, и единственным утешением для нас стало то, что мы удержали английские минные поля на южном фланге, очень важные для нас.

8-я армия имела все основания гордиться этой победой, которая уничтожила нашу последнюю надежду выйти к Нилу и показала, что англичане значительно усовершенствовали свою тактику. Монтгомери руководил сражением умело, хотя и осторожно, что вполне соответствовало лучшим традициям английского военного искусства и заставляло вспомнить некоторые из побед Веллингтона. Нет никакого сомнения, что он намеренно отказался от блестящей возможности расчленения и уничтожения Африканского корпуса, когда тот 1 и 2 сентября стоял недвижимо. Монтгомери объяснил это свое решение стратегической ситуацией и необходимостью подготовки крупного наступления. В частности, он говорил: «Уровень подготовки соединений 8-й армии был таков, что я просто не мог бросить их на неприятеля»[154]. Аргумент, вне всякого сомнения, вполне убедительный, но представляется все же, что репутация Роммеля и его прекрасно всем известное мастерство в нанесении контрударов сыграли свою роль в осторожности Монтгомери.

Война в пустыне

Уже несколько месяцев я страдал приступами амебной дизентерии, и начальник нашей медицинской службы самым решительным образом настаивал на моей эвакуации в Германию. Вестфаль, которого я замещал в качестве начальника оперативного отдела штаба с июня 1942 года, уже был эвакуирован, а теперь приехал и новый начальник разведотдела майор Цоллинг, уже прослуживший несколько месяцев и вошедший в курс дела.

Тем не менее мне было трудно расставаться с Северной Африкой и с моими боевыми товарищами, с которыми я так сдружился за время всех этих тяжелых боев в пустыне.

9 сентября, когда я докладывал Роммелю о своем отъезде, он вручил мне доклад OKH (главного командования сухопутных сил), который я должен был вручить лично начальнику Генерального штаба. В нем говорилось и о катастрофической ситуации со снабжением танковой армии, содержалась также и просьба о помощи. Документ заканчивался следующими словами: «Если горючее и боеприпасы не будут в ближайшие сроки доставлены танковой армии, то последняя окажется не в состоянии противостоять объединенным силам США и Британской империи, этих двух ведущих мировых держав. И тогда, несмотря на всю свою отвагу, танковой армии рано или поздно постигнет судьба гарнизона Хальфайи».

В сложившейся ситуации оставалась только одна возможность – отводить основные силы армии в Ливию. Нежелание последовать этому варианту предопределило судьбу танковой армии, подобно тому как то же самое отношение обрекло на уничтожение 6-ю армию Паулюса под Сталинградом.

Вряд ли имеет смысл сегодня гадать, что произошло бы, если бы Роммель находился в Африке, когда в октябре Монтгомери предпринял широкомасштабное наступление. Роммель находился на лечении; он немедленно вылетел в Африку, но наше положение уже было безнадежным. Принимая во внимание огромное превосходство в силах у Монтгомери и зная его решимость победить любой ценой, я не представляю себе, как можно было бы избежать поражения.

В заключение я хотел бы немного рассказать об особенностях войны в пустыне.

Что касается наших итальянских союзников, я не могу питать симпатий к тем людям, которые пренебрежительно отзываются об итальянском солдате, не задумываясь о тех трудностях, с которыми он сталкивался в ходе кампании. Вооружение итальянской армии было намного ниже современных требований; танки были слишком легкими и очень ненадежными с технической точки зрения. У большей части итальянских артиллерийских орудий дальность стрельбы составляет менее 5 миль, тогда как английские пушки имели дальность стрельбы от 5 до 15 миль. Итальянские рации совершенно не соответствовали условиям маневренной войны и не могли функционировать на ходу. Продовольственные пайки не годились для условий пустыни, полевые кухни отсутствовали. Подготовка младших офицеров находилась на очень низком уровне, к тому же у них не было контакта со своими подчиненными. Но старшие офицеры и штабные работники были прекрасно подготовлены и доказали это в ходе боев.

В ходе кампаний в Северной Африке итальянские войска неоднократно демонстрировали смелость и отвагу, однако зачастую им недоставало спокойствия и хладнокровия, столь необходимых в критических ситуациях. И конечно же боевые качества итальянских солдат не могли сравниться с боевыми качествами солдат 8-й армии.

Входившие в состав 8-й армии дивизии, будь то английские, индийские, новозеландские, южноафриканские или австралийские, были отлиты, как говорят, из совсем другого металла; это были стойкие войска, обладавшие высоким боевым духом. За время своей службы в Африке я много раз имел возможность наблюдать неколебимое хладнокровие солдат противника, проявляемое ими даже в самых неблагоприятных условиях.

Я не собираюсь обсуждать английских военачальников, они допустили много роковых ошибок и потерпели ряд крупных поражений, которых вполне можно было бы избежать. Но даже самые лучшие из этих военачальников не были такими решительными и искусными стратегами, как Роммель, и я не думаю, что могли бы когда-либо с таким блеском решать вопросы маневренной войны в условиях пустынь. Вообще говоря, английская тактика ведения войны отличается медлительностью, негибкостью и методичностью. Английское командование всегда рассчитывает на мощь своего флота и на неисчерпаемые ресурсы своей империи и доминионов.

В боях в Северной Африке трудно приходилось каждой из сторон, но это была честная война. С военнопленными все обращались подобающим образом, и противники испытывали уважение друг к другу.

Одним из самых убедительных проявлений этого является характеристика Роммеля, которую Уинстон Черчилль дал в произнесенной им 27 января 1942 года речи в палате общин: «Нам противостоит очень мужественный человек и опытный генерал и, я должен сказать, несмотря на все превратности войны, великий военачальник». В своих воспоминаниях он еще прибавил к этому следующие слова: «К моим отзывам о Роммеле многие отнеслись тогда достаточно легкомысленно, просто пропустив их мимо ушей. У некоторых, как я услышал позже, они даже вызвали раздражение. Такие люди не могут себе представить, что достоинства следует признавать даже в противнике. Подобная черта свойственна человеческой природе, но никак не согласуется с тем духом, который позволяет одерживать победы в войнах или устанавливать прочный мир»[155].

Часть третья

Россия

10

Вступление в Россию

Весь октябрь и часть ноября 1942 года мне пришлось провести в госпитале, находившемся в городке Гармиш в Баварских Альпах, где я пытался избавиться от амебной дизентерии, которой заболел в Африке. Это одна из самых неприятных болезней, распространенных в пустыне; часто она быстро заканчивается смертельным исходом, потому что вызывающие ее амебы селятся в печени своей жертвы и разрушают ее. На мое счастье, Германский институт тропической медицины располагал достаточно эффективными средствами борьбы с этими отвратительными созданиями. Эти средства, а также самостоятельная «реабилитация» зимой 1942/43 года в России (с принятием лекарства в виде изрядных, но полезных для здоровья порций водки) быстро поставили меня на ноги и позволили вернуться в боевой строй.

После почти 15 месяцев в пустынях Северной Африки недели, проведенные в Баварских Альпах, показались мне сущим раем. Здесь нас оставила в покое даже английская авиация, так что достаточно быстро мы забыли и думать о так называемом «немецком взгляде» – на африканском фронте каждый из нас вынужден был постоянно следить за воздухом, опасаясь налета вражеской авиации, готовый тут же спрятаться в укрытие. Такой устремленный в небо взгляд солдаты называли «der deutsche Blick» («немецкий взгляд») – шутливый парафраз от «der deutsche Grass» («немецкий салют»).

Во время пребывания в госпитале я много разговаривал с офицерами, находившимися в России ужасной зимой 1941/ 42 года. Такая холодная зима стала неожиданностью для немецкой армии. Верховное командование рассчитывало победоносно завершить военные действия в России к концу осени, поэтому не было принято никаких специальных мер для подготовки к русской зиме, особенно такой, какая выдалась в 1941/42 году. Я также разговаривал с офицером, который был ранен на Кавказе несколько недель тому назад. Немецкое наступление с целью захвата нефтяных месторождений сначала развивалось по плану, но было остановлено в горах. Радио сообщало также новости об ожесточенном сражении в районе Сталинграда, но и там наши войска пока не добились успеха.

Сталинград и Эль-Аламейн – эти названия говорят о тех пространствах, которые завоевали немецкие войска за три года войны. Еще несколько недель тому назад я стоял рядом с Роммелем, изучающим карты, на которых были нанесены места переправы через Суэцкий канал. Разрабатывались планы военных операций с целью завоевания Среднего Востока – армии фон Клейста наступали на Кавказ, а оттуда намеревались двинуться в Персию. В Африке же мы были остановлены у Эль-Аламейна; наше последнее наступление захлебнулось в начале сентября. Беспристрастная оценка обстановки в Северной Африке приводила к единственному выводу – о возрастающей силе и мощи 8-й английской армии, а это означало, что рано или поздно нам придется покинуть Северную Африку. Слушая сообщения с фронта, я мысленно уносился к своим боевым товарищам, сражающимся в пустыне, которых мне пришлось покинуть несколько недель тому назад. С тяжелым сердцем я слушал известия о наступлении Монтгомери. 3 ноября он прорвал нашу оборону под Эль-Аламейном, а 8 ноября американские и британские экспедиционные силы высадились в Марокко и Алжире. Мы оказались на пороге катастрофы – немецко-итальянские силы в Северной Африке были обречены.

Чуть позже, в конце ноября, пришла ошеломившая всех нас весть о том, что русские армии прорвали фронт немецких и румынских войск к северу и югу от Сталинграда. Это означало, что немецкая 6-я армия окружена в районе Сталинграда; что мощное наступление 1942 года окончательно остановлено, а весь наш фронт на юге России оказался под смертельной угрозой.

Танковая война на Востоке

В последующих главах мне придется рассказать о некоторых самых трагических событиях в истории германского оружия – жестоких и кровавых битвах на истощение, отчаянных контратаках, долгих и изнуряющих отступлениях. Эти боевые действия заслуживают самого тщательного изучения, поскольку, кроме их исторического интереса, они раскрывают поразительные качества русского солдата, а также силу и слабость военной машины русских. Но прежде чем приступить к анализу мрачных и страшных сражений 1943–1945 годов, думается, следует сказать о некоторых особенностях наступательных действий немецких танковых сил в те дни, когда наша наступательная мощь еще не иссякла.

Я не буду много распространяться о сражениях 1941 года – они были самым подробным образом описаны в книге генерала Гудериана «Воспоминания солдата»[156]. Вообще говоря, наши наступательные действия 1941 года лишний раз демонстрируют справедливость высказывания Жомини о наполеоновском вторжении в Россию, заметившего, что «Россия – такая страна, в которую легко попасть, но из которой очень трудно выбраться». В течение нескольких первых недель вторжения немецкий блицкриг внешне развивался точно так же, как и все ранее до него. В самом его начале авиация русских – весьма низкого технического уровня – была подавлена нашим люфтваффе, а немецкие танковые дивизии все глубже вклинивались в пространства России. Навсегда останется спорным вопрос: если бы стратегия Гитлера была иной, смогли бы мы решительно победить в критическом 1941 году? Удар на Москву, горячим сторонником которого был Гудериан и который был временно приостановлен в августе ради завоевания Украины, вероятно, мог бы принести решающий успех, если бы жестко проводился в жизнь как главный удар. Россия могла бы быть поражена ударом в самое сердце, поскольку обстановка в 1941 году существенным образом отличалась от ситуации 1812 года. Москва больше не была варварской метрополией в центре примитивного и бесформенного государства, она представляла собой ядро административной машины Сталина, крупный промышленный регион и – возможно, самое важное – была центром железнодорожной системы европейской части России.

Не следует, однако, упускать из виду, что, хотя германские вооруженные силы и были намного выше в качественном отношении, а также имели подавляющее превосходство в воздухе, они все-таки испытывали большие трудности. Самой серьезной помехой нашему движению вперед стали дороги России, о которых весьма точно сказал Лиддел Харт: «Если бы советская власть создала в России дорожную сеть, примерно такую же, как в западных странах, то Россия, вероятно, была бы завоевана очень быстро. Немецкие механизированные войска не прошли испытание русскими дорогами.

Карта 26. Наступление южного крыла немецкой армии (лето 1942 года)

Но это имеет и другую сторону. Немцы упустили свой шанс на победу, поскольку основой их мобильности были колеса, а не гусеницы. Колесный транспорт просто-напросто застревал в грязи русских дорог, тогда как танки все же могли двигаться по ним. Танковые части с гусеничным транспортом могли овладеть жизненно важными центрами России задолго до начала осени, несмотря на отвратительные дороги»[157].

Другим фактором было очень высокое качество русских танков. В 1941 году у нас не было ничего сравнимого с «Т-34», имевшим 50-мм броню, 76-мм пушку с высокой начальной скоростью снаряда и обладавшим высокой скоростью при великолепной проходимости по пересеченной местности. Эти танки в больших количествах не использовались до тех пор, пока наши передовые части не подошли к Москве; именно тогда они и сыграли огромную роль в спасении русской столицы. Гудериан описывает, как 11 октября 1941 года его XXIV корпус был внезапно атакован к северо-востоку от Орла, и особо замечает: «В атаке участвовало множество русских танков «Т-34», которые нанесли тяжелые потери нашим танкам. До этого мы действовали в условиях танкового превосходства, но с этого времени ситуация коренным образом изменилась»[158]. По инициативе Гудериана были приняты меры для ускорения производства наших модернизированных танков «Т-III» и «Т-IV», а также для усиления их брони[159].

Возвращаясь к нашему летнему наступлению 1942 года, я хотел бы сначала остановиться на прорыве немецкими войсками русской обороны на юге с выходом к Дону, потому что это наглядно демонстрирует те принципы, которыми мы руководствовались в боевом использовании танков, а также причины, которые позволили нам достичь столь значительных тактических успехов. Немецкое наступление на юге России в июне и июле 1942 года еще раз продемонстрировало важность маневра в ходе военных действий и дало основания для известного высказывания Гудериана: «Двигатель танка является не менее важным оружием, чем его пушка».

В ходе этого наступления наши танки поддерживались авиацией, обладавшей полным превосходством в воздухе, но на Восточном театре военных действий эта поддержка не имела такого значения, как во Франции или Африке. В ходе кампаний 1940-го и 1944–1945 годов на Западном фронте авиация во многом определяла исход танковых сражений, но на необозримых равнинах России танковые армии были главным инструментом победы. Эффективная поддержка авиации могла быть обеспечена только на определенном участке и на ограниченный период времени. Но никогда не удавалось добиться такого превосходства в воздухе, которое имели на Западе немцы в 1940 году и англо-американцы в 1944–1945 годах.

Я отнюдь не хочу сказать, что авиационная поддержка не слишком желательна в условиях России, но лишь то, что громадная протяженность фронтов в 1941–1942 годах и относительная слабость военно-воздушных сил, участвующих в сражениях, ограничивали эффективность авиационной поддержки. Русская военная кампания показала, что чем шире танковые войска поддерживаются и снабжаются авиацией, тем больше их мобильность и выше шансы на успех.

Карта 26 показывает линию фронта в Южной России в середине июня 1942 года и направления ударов немецких войск. На летний период 1942 года перед нашими армиями на юге России была поставлена задача разгромить войска маршала Тимошенко и уничтожить противника в излучине реки Дон между Ростовом и Воронежем и тем самым подготовить плацдарм для последующего броска на Сталинград и к нефтяным районам Кавказа. В планах наступление на Сталинград и Кавказ предусматривалось начать позже, не ранее 1943 года.

Первоначально основная роль в операции отводилась группе армий Вейхса, в которую входили три армии, в том числе 4-я танковая. Эта группа армий имела своей задачей прорыв русского фронта на курском направлении. Затем в прорыв должна была устремиться 4-я танковая армия, состоявшая из двух танковых корпусов, и выйти к Дону в районе Воронежа. С этого плацдарма она должна была повернуть вправо и, соединившись с XL танковым корпусом 6-й армии, находившейся на ее фланге, наступать вдоль Дона на юг. Предполагалось, что в громадной излучине реки между Ростовом и Воронежем удастся заманить в ловушку много русских дивизий[160].

Одновременно в наступление должны были перейти пехотные дивизии, которым отводилась роль флангового прикрытия танковых войск, в особенности северного фланга, который был бы обращен к неприятелю и оказался бы весьма уязвимым. Группа армий Вейхса должна была наступать по идеальной для танков местности – широкой холмистой равнине, обеспечивающей нашим танкам свободу маневра.

Фронт маршала Тимошенко был ослаблен неудачным майским наступлением южнее Харькова; кроме того, Верховное главнокомандование русских считало, что мы будем наступать в направлении Москвы, и соответствующим образом расположило свои стратегические резервы. Поэтому наступление наших войск на фронте между Курском и Харьковом, начавшееся 28 июня, оказалось полной неожиданностью для противника. Фронт его в скором времени был прорван, и 4-я танковая армия устремилась к Дону.

Генерал Гот, командующий 4-й танковой армией, получил приказ выйти к Дону в районе Воронежа, а затем сделать поворот и двигаться к югу. Эту задачу он выполнил за 10 дней, пройдя с постоянными боями 120 миль. Я не стану подробно описывать ход всей операции, ограничусь только характеристикой основных факторов, предопределивших успех Гота. К их числу можно отнести следующие:

1) приказ, отданный бронетанковым войскам командованием группы армий Вейхса и группы армий «Юг», был четко сформулирован и никогда не менялся, не дополнялся и не корректировался. Резервы русских, спешно подтянутые сюда, были сначала смяты немецкими танками, а затем уничтожены пехотными дивизиями, следовавшими за танками. Командование смело принимало рискованные решения. Генерал Гот ни разу не уклонился от своей основной цели – выйти к Дону в районе Воронежа;

2) авиация осуществляла поддержку только наступающих танковых частей;

3) разведывательные подразделения авиации были переданы в прямое подчинение 4-й танковой армии; это сделало возможным своевременно получать дивизиям и корпусам предупреждения о прибытии русских резервных танковых частей в район боев. В танковом бою у Городища – посередине между Курском и Воронежем – передовые танковые части русских были встречены противотанковой артиллерией танкового корпуса и затем уничтожены немецкими танками, нанесшими им удар с фланга и с тыла. Поскольку наше командование могло заблаговременно узнать, что собирается предпринять противник, мы могли организовать засады для приближающихся русских частей и отразить их контратаки. Подобно французам в 1940 году, командование русских растерялось и бросало резервы в бой по частям. И было это на руку 4-й танковой армии;

4) все старшие офицеры, в том числе командиры корпусов, находились в боевых порядках частей, идущих в авангарде наступления. Даже генерала Гота чаще можно было видеть в передовых танковых частях, чем в своем штабе, хотя и штабы находились, как правило, близко к фронту. Командиры дивизий двигались впереди, и их сопровождали бронированные подвижные средства радиосвязи, с помощью которых они могли управлять своими войсками. Таким образом, они имели самое непосредственное представление о ходе боя и могли принимать быстрые решения в любой обстановке. Многие офицеры 4-й танковой армии раньше служили в кавалерии и сохранили в душе смелость и приверженность к стремительным ударам, свойственные кавалеристам.

Во время наступления 4-й танковой армии к Дону пехота 2-й немецкой армии заняла оборону на рубеже Воронеж – Орел, которую русские танки безуспешно пытались прорвать. Подойдя к Воронежу, наши танковые дивизии развернулись по дуге к югу. Этот поворот по времени совпал с яростными атаками противника против 2-й армии, так что у нас появилось сильное искушение вернуть танки назад для оказания помощи пехоте. Один за другим бронетанковые корпуса русских подходили к недостаточно защищенному северному флангу и вводились в бой. Но путь на юг был открыт, и немецкие группы армий решили не отступать от поставленной цели. Группа армий Вейхса и группа армий «Юг» не стали принимать во внимание опасения 2-й армии, и всем имеющимся в нашем распоряжении танковым силам был отдан приказ наступать в южном направлении. Благодаря силе воли и решительности фельдмаршала фон Вейхса и его коллеги фельдмаршала Листа была одержана крупная победа. Войска Тимошенко были отброшены далеко на юг, и танки Гота устремились вперед по равнине между реками Северский Донец и Дон. Ни жара, ни густые клубы пыли – ничто не могло остановить их наступления. Ростов пал 23 июля, и наше Верховное командование объявило о захвате 240 тысяч пленных.

Глубина района боевых действий определялась рекой Дон, которая преградила нашим войскам путь. Но авангарду 4-й танковой армии удалось форсировать Дон, и он вошел в Воронеж 3 июля, что расходилось с первоначальным планом. Однако не так-то легко было сдерживать отчаянных, быстро и решительно действующих командиров, которые мчатся на противника в головных танках. В этом наступлении командир танковой роты, в азарте погони, ворвался со своими 15–20 танками в Воронеж по отбитому у русских оставшемуся невзорванным мосту и увлек за собой свой батальон, свой полк и, наконец, всю дивизию.

Выход к Дону и последующий захват плацдарма между Ростовом и излучиной Дона наглядно демонстрируют, какой наступательной мощью обладали танковые войска при хорошем управлении. В этом наступлении в полной мере проявилось тактическое превосходство наших танковых дивизий. Однако ведение танковой войны на обширных пространствах предполагает также наличие генералов, владеющих стратегическим мастерством. У нас были такие генералы, но у нас также был и Адольф Гитлер.

Карта 27. Сталинградский фронт осенью 1942 года

К сожалению, крупные победы, одержанные в июне и июле 1942 года, пропали втуне, потому что немецкое Верховное командование не смогло развить успех, ему не хватило решимости в тот момент, когда победа уже была, казалось, близка. Русские несли огромные потери, а их командование пребывало в растерянности, и было жизненно необходимо не дать им возможности восстановить равновесие на фронтах. Фельдмаршал фон Клейст, командующий 1-й танковой армией, утверждает, что Сталинград можно было взять в июле 1942 года. Он говорил Лидделу Харту: «4-я танковая армия наступала… левее моих войск. Сталинград мог быть взят ею без боя в конце июля, но она была повернута на юг для того, чтобы помочь мне форсировать Дон. Я совершенно не нуждался в такой помощи, танки лишь забили все дороги, по которым двигались мои войска. Когда две недели спустя 4-я армия повернула снова на север, русские уже сумели воспользоваться этим для организации необходимой обороны Сталинграда»[161].

А потом произошло одно из самых больших несчастий в германской военной истории – мы рассредоточили усилия между Сталинградом и Кавказом. По мнению фон Клейста, он мог бы выполнить свою задачу и захватить жизненно важные нефтяные районы Кавказа, если бы его силы не перебрасывались на помощь 6-й армии под Сталинградом. Когда Сталинград не был взят с ходу, было бы лучше оставить у города заслон, но концентрацией всех сил против одного крупного города и его осадой Гитлер сыграл на руку командованию русских. В уличных боях мы утратили все свои преимущества в маневре, тогда как недостаточно обученная, но чрезвычайно стойкая пехота русских действовала вполне успешно.

Осенью 1942 года Гитлер совершил самую, пожалуй, грубую ошибку при ведении военных действий – пренебрег древнейшим принципом сосредоточения. Распыление сил для достижения двух целей – захвата Кавказа и Сталинграда – стало причиной поражения во всей кампании.

Окружение под Сталинградом

Существует очень мало достоверных материалов о Сталинградской битве – разве что несколько ярких и мрачных зарисовок в книге Пливьера[162], но она по сути своей является беллетристикой, написанной человеком, посредственно не участвовавшим в событиях. По счастью, мне оказал содействие один старший офицер, который находился в 6-й армии и прибыл оттуда буквально за несколько дней до капитуляции. Это полковник Г.Р. Динглер из немецкого Генерального штаба, служивший начальником оперативного отдела штаба 3-й моторизованной дивизии и предоставивший в мое распоряжение свои записки об этом периоде.

Динглер считает, что, подойдя к Сталинграду, немецкие войска исчерпали свою силу. Их наступательная мощь была недостаточной для завершения победы, а восполнить понесенные нашими войсками потери не было возможности. Все это вынуждало начать отступление. Однако германское Верховное командование отказывалось даже думать об отступлении, пренебрегая уроками истории и опытом предыдущих войн. Результатом такого отношения стало окружение под Сталинградом и уничтожение целой армии.

В этой связи Динглер приводит слова Клаузевица: «Положение наступающей армии, даже если цель ее близка, может оказаться таковым, что даже победа может вынудить ее к отступлению, поскольку у нее уже нет ни необходимой наступательной мощи, чтобы завершить и воспользоваться плодами своей победы, ни возможности восполнить свои потери».

Это высказывание заставляет вспомнить слова Наполеона, сказанные им после Бородинского сражения 1812 года: «Если бы я старался довести здесь победу до конца, то у меня не осталось бы войск для других побед». Подобная ситуация может возникнуть при проведении операций в России, с ее громадными пространствами, суровым климатом и неисчерпаемыми ресурсами.

Динглер рассказывает о том, что 21 августа 1942 года 16-я танковая дивизия и 3-я моторизованная дивизия, входившие в состав XIV танкового корпуса, наступали с плацдарма на Дону в районе Песковатки, стремясь выйти к Волге севернее Сталинграда. XIV танковый корпус должен был прикрывать северный фланг германских сил, наступающих в междуречье Дона и Волги на Сталинград. В этом районе расстояние между двумя этими реками составляет приблизительно 70 км. 16-я танковая дивизия должна организовать оборону, обращенную фронтом на север, причем ее правый фланг примыкал к западному берегу Волги. 3-я моторизованная дивизия получила задачу расположиться левее 16-й танковой дивизии, а пространство между 3-й моторизованной дивизией и Доном должны были занять пехотные дивизии.

Местность между Доном и Волгой представляет собой степь, похожую на пустыню. Ее высота лежит в пределах 70—150 метров над уровнем моря. Продвижению наших войск мешали многочисленные балки (сухие русла рек с крутыми обрывистыми берегами), перерезающие степь в основном с севера на юг. Сопротивление, оказанное русскими в междуречье Дона и Волги, было относительно слабым. Моторизованные части, как правило, обходили узлы сопротивления, которые позднее подавлялись шедшей следом пехотой. XIV танковый корпус достаточно легко занял определенную ему оборонительную позицию фронтом на север. Но в полосе наступления 3-й моторизованной дивизии оказались одна высота и одна балка, где русские не прекращали сопротивления в течение нескольких недель.

По словам Динглера, сначала сопротивление русских, засевших на этой высоте, не было воспринято серьезно, поскольку казалось логичным, что она будет занята, когда подойдет вся дивизия. Он пишет: «Если бы мы знали, что эта высота доставит нам столько проблем и станет причиной стольких потерь, то мы бы действовали более энергично». Далее Динглер делает следующее заключение: «Этот случай послужил нам хорошим уроком. Если нам не удавалось сразу достичь успеха и выбить русских с занимаемых ими позиций, прорвать линию их фронта или окружить их, когда мы еще наступали, то последующие попытки сломить сопротивление обычно оборачивались гораздо большими потерями или требовали гораздо больших сил. Русские весьма искусно окапываются и строят полевые укрепления. Они умело выбирают позиции, являющиеся ключевыми для предстоящих боевых действий. Подобное произошло и с этой высотой, на которой они смогли закрепиться и так долго обороняться, находясь в нашем тылу».

Балка, удерживаемая русскими, оказалась в тылу 3-й моторизованной дивизии; она была длинной, узкой и очень глубокой; шли недели, а мы никак не могли захватить ее. Описание Динглером этого боевого эпизода свидетельствует о стойкости, которая отличает русского солдата в обороне:

«Все наши попытки захватить балку, удерживаемую русскими, оказались безуспешными. Мы предприняли ее бомбардировку пикирующими бомбардировщиками и артиллерийский обстрел. Мы бросали в атаку ударные группы, которые ничего не добились, но только понесли большие потери. Русские прочно окопались. По нашим подсчетам, их было там приблизительно 400 человек. В обычных обстоятельствах противник был бы вынужден сдаться через две недели. Помимо всего прочего, русские были полностью отрезаны от внешнего мира. У них не было никакой возможности получить помощь по воздуху, поскольку в то время наша авиация обладала полным превосходством в воздухе. Порой ночью небольшим одноместным самолетам удавалось прорваться и сбросить незначительное количество груза окруженным русским. Не следует забывать, что русские значительно отличаются от обычных солдат, для которых снабжение всем необходимым крайне важно. Мы имели много случаев убедиться в том, сколь малым они могут довольствоваться.

Балка эта не давала нам покоя, словно бельмо на глазу, но мы не могли рассчитывать на то, что сможем заставить противника сдаться под угрозой. Надо было что-то предпринимать.

Исчерпав все возможности, которые мы, как опытные штабные офицеры, могли использовать, мы решили обратиться к боевым командирам. Мы вызвали трех наших лейтенантов и предложили им придумать какой-нибудь практический ход. После трех дней раздумий и оценки обстановки они представили свой план. Они предложили разбить балку на несколько участков и установить танки и артиллерию против окопов русских на нижележащих склонах. Затем наши штурмовые группы должны были подползти к этим окопам и выбить оттуда противника.

Все прошло в соответствии с этим планом – русские даже не ожидали, что к ним так вот просто придут и персонально «попросят их из окопов». Ручные гранаты и орудийные выстрелы сделали свое дело. Мы были чрезвычайно удивлены, когда сосчитали наших пленных и обнаружили, что вместо 400 человек мы захватили около тысячи. Почти месяц эти люди питалась только травой и листьями и обходились минимумом воды, которую они добывали из выкопанных в земле глубоких ям. Более того, они не только выжили на таком рационе, но еще и сражались до самого конца».

Тем временем немецкое наступление на Сталинград развивалось. Русские упорно сопротивлялись, и нашим войскам приходилось сражаться буквально за каждую улицу, за кажждый квартал и дом. При этом мы несли огромные потери, боеспособность наших войск снижалась, что чрезвычайно нас тревожило.

Сталинград расположен на западном берегу Волги, которая достигает в этом месте более 2 миль в ширину (3 км. – Пер.); сам же город тянется вдоль ее берега с севера на юг более чем на 20 миль (30 км). В центре города находятся заводы, а на окраинах расположены, по крайней мере были расположены, небольшие деревянные дома. Обрывистый берег реки чрезвычайно удобен для обороны, и небольшие очаги сопротивления держались здесь до тех пор, пока Сталинград снова не оказался в руках русских. Заводские здания также очень удобны для обороны, и все наши усилия выбить оттуда их защитников обернулись огромными потерями. По личному приказу Гитлера в Сталинград были переброшены по воздуху пять саперных батальонов, но через несколько дней от них почти ничего не осталось. Тактически эти очаги сопротивления не могли изменить общую обстановку в районе Сталинграда, но Гитлер считал полную ликвидацию защитников города вопросом своего политического престижа. В жертву этому были принесены лучшие немецкие части и соединения, которые понесли невосполнимые потери.

В ходе этих боев XIV танковый корпус занимал оборонительные позиции на северном участке Сталинградского фронта. Местность представляла собой открытую равнину, слегка повышающуюся к северу, но в полосе 3-й дивизии трудно было найти позицию, которая не просматривалась и не простреливалась бы русскими, – они по-прежнему занимали высоту, о которой я упоминал выше. Штаб дивизии расположился в неглубокой балке, в которой еще были вырыты траншеи. По этому поводу Динглер пишет: «Мы просидели в ней два месяца и пережили много неприятных моментов». И добавляет: «Наша балка имела одно неоценимое преимущество – ни один из старших командиров не рисковал бывать у нас».

В начале сентября русские стали предпринимать атаки на фронте XIV танкового корпуса. В этих атаках ежедневно принимали участие более 100 танков в сопровождении крупных сил пехоты. Они действовали по исконно русскому принципу – если «Иван» решил достичь какую-либо цель, он бросает в бой массу войск и будет делать это до тех пор, пока не добьется своего или пока не исчерпает все свои резервы. При этом любые потери личного состава совершенно не принимаются во внимание. Атаки против северного участка обороны предпринимались до конца октября, и Динглер комментирует их следующим образом: «Ничуть не преувеличивая, я могу сказать, что во время этих атак наши войска не раз оказывались почти в безнадежном положении. Пополнения личного состава, боеприпасов и продовольствия, полученные нами с родины, были совершенно недостаточны. Солдаты-новобранцы, не имевшие боевого опыта, были практически бесполезны в этих ожесточенных боях. Потери, которые они несли с самого первого дня на передовой, были огромны. Мы не могли дать этим людям возможность набраться боевого опыта постепенно, направляя их сначала на относительно спокойные участки, поскольку таких участков в то время просто-напросто не было. Не было возможности и отозвать с фронта ветеранов, чтобы те могли передать свой боевой опыт новобранцам».

Огонь русской артиллерии был очень сильным. Русские не только обстреливали из полевых орудий наш передний край, но их дальнобойная артиллерия вела огонь и по нашим тылам. Стоит, думается, коротко сказать об опыте, полученном в те тревожные недели. Артиллерия стала самым важным фактором в системе нашей обороны. По мере того как росли наши потери и слабела пехота, основное бремя по отражению русских атак ложилось на наших артиллеристов. Без огня артиллерии невозможно было противостоять массированным атакам русских. Обычно мы вели только сосредоточенный артиллерийский огонь, стараясь нанести удар по позициям русских частей до того, как они переходили в атаку. Интересно отметить, что русские ни к чему другому не были столь чувствительны, как к артиллерийскому огню.

Мы осознали нецелесообразность использования позиций на передних скатах, поскольку они не защищены от танковых атак. Не нужно забывать, что главными средствами нашей противотанковой обороны были танки, и мы старались сосредоточить их в низинах сразу за основной линией обороны. С таких позиций они могли уничтожать русские танки, как только те достигали верхней точки высоты. В то же время наши танки имели возможность поддержать пехоту, обороняющуюся на обратных скатах, в ходе атак русских танков.

Об эффективности такой тактики можно судить по тому, что наша дивизия за два месяца боев подбила более 200 танков противника.

Командир XIV танкового корпуса генерал фон Витерсгейм понимал, что обстановка ухудшается; его корпус слабеет день ото дня, тогда как атаки русских становятся все ожесточеннее, все кровопролитнее. Приближался момент, когда XIV танковый корпус оказался бы не в состоянии прикрывать северный фланг наступающих на Сталинград войск. Генерал фон Витерсгейм доложил об этом и предложил отвести войска, действующие в районе Сталинграда, на западный берег реки Дон, если не будут получены необходимые нам подкрепления. Если бы его предложение было принято, то сталинградской катастрофы просто не произошло бы. Но предложение принято не было, как не были переброшены нам и подкрепления. Единственным результатом доклада фон Витерсгейма стало то, что он был снят с должности, поскольку вышестоящее командование посчитало его мнение чересчур пессимистическим[163]. В течение октября атаки русских против XIV танкового корпуса стали менее интенсивными; противник перегруппировывал свои силы и готовился к большому контрнаступлению.

Штабы дивизий и даже корпусов, действующих в районе Сталинграда, очень мало знали об общей ситуации на фронтах, поскольку по приказу Гитлера до штабных офицеров доводилась только та информация, которая была им абсолютно необходима для выполнения той или иной конкретной задачи. Поэтому в среде сотрудников штабов распространялись самые невероятные слухи. Но стратегическая обстановка действительно была весьма серьезной. В 6 милях южнее Сталинграда русские все еще удерживали сильный плацдарм у Бекетовки, сохранили они и несколько плацдармов на западном берегу Дона. Стало известно, что позиции на Дону южнее Воронежа заняли венгерские, итальянские и румынские армии. Это известие отнюдь не прибавило боевого духа немецким частям – мы прекрасно представляли себе боевую мощь наших союзников и никогда не переоценивали ее. К тому же их устаревшая техника вряд ли могла поднять их престиж. К тому же никто не мог понять, почему румынские части оставили большую часть излучины Дона. Официально сообщалось, что это пришлось сделать, чтобы высвободить войска для других целей, но на самом деле они оставили позиции, весьма удобные для обороны, получилось, что румыны просто-напросто подарили их русским.

В ноябре в излучину Дона был переброшен новый танковый корпус, состоявший из одной немецкой и одной румынской дивизий. Это был XLVIII танковый корпус, и в конце ноября я был назначен начальником его штаба. К этому времени русские уже перешли в наступление, имея значительный перевес сил и преимущества внезапных действий.

Карта 28. Сталинград. Окружение

19 ноября танковая армия генерала Рокоссовского начала мощное наступление со своего плацдарма у станицы Кременской в излучине Дона. Удар этот был нанесен во взаимодействии с наступлением русских с плацдарма у Бекетовки южнее Сталинграда. Оба эти удара были нанесены по румынам – их 3-я армия удерживала излучину Дона, а 4-я дислоцировалась южнее Сталинграда. Я не хочу вспоминать о той панике и замешательстве, вызванных среди них этим новым наступлением русских[164]. Две ударные армии русских быстро продвигались вперед и вскоре соединились у города Калач на реке Дон.

Полковник Динглер подробно описывает, как известия об этих событиях были получены в 3-й моторизованной дивизии:

«20 ноября 16-я танковая дивизия, наш сосед справа, получила приказ немедленно оставить занимаемые ею позиции и переправиться на западный берег Дона у Калача. Стало ясно, что произошло нечто серьезное.

21 ноября мы узнали от наших тыловиков, которые базировались на восточном берегу Дона и южнее Калача, что русские танки приближаются к городу с юга. Из других тыловых частей, расположенных к западу от Дона, сообщили нам по радио, что русские подходят к Калачу с севера. Стало ясно, что окружения наших войск под Сталинградом не миновать. Мы сознавали, как трудно будет прорвать это кольцо теми силами, которые имелись в нашем распоряжении, – их слабость была очевидна.

Если русские решили перейти в наступление столь крупными силами западнее Дона, то вырваться из кольца их окружения будет не так-то легко. Несмотря на все эти опасения, в нашем секторе обороны не было заметно ни малейших признаков паники – в конце концов, большинству из нас уже пришлось побывать в окружении, и не раз. Мы рассчитывали, что и на этот раз все так или иначе обойдется.

На северном участке фронта все оставалось без перемен. 24 ноября стало совершенно ясно, что мы окружены крупными силами русских. В ходе своего крупномасштабного наступления противник, двигаясь с севера, прорвался в излучину Дона и, задержанный нами на короткое время у южной ее границы, подошел к Калачу крупными танковыми силами. Хуже всего было то, что, воспользовавшись внезапностью и общим замешательством на нашей стороне, русские смогли захватить исправный мост через Дон.

Одновременно русские, выйдя со своего плацдарма у Бекетовки, развили наступление, преодолевая степной район и не встречая сопротивления, поскольку здесь находились лишь немецкие тыловые части».

Наши соединения, сражавшиеся на западном берегу Дона, вынуждены были отойти к востоку и, переправившись через реку по оставшемуся невзорванным мосту около Вертячего, соединились с немецкими войсками, окруженными у Сталинграда. Штаб 6-й армии на берегу Дона оказался как раз на направлении главного удара русских танков и вынужден был на некоторое время передислоцироваться к реке Чир западнее Дона. Впрочем, несколькими днями позже штаб армии был переброшен по воздуху в район Сталинграда и обосновался поблизости от Гумрака.

6-й армии пришлось произвести перегруппировку. XIV танковый корпус должен был свернуть свой левый фланг, который до последнего времени занимал позиции на Дону; а 3-я моторизованная дивизия получила приказ пробиться к Калачу. Но противник был значительно сильнее, чем мы предполагали, и дивизия была остановлена западнее населенного пункта Мариновка.

В конце ноября генерал-полковник Паулюс, командующий 6-й армией, решил предпринять наступление в западном направлении с целью прорвать кольцо окружения и соединиться с немецкими и румынскими частями, сражавшимися к западу от Дона. Но в это время он получил приказ Гитлера: «Держитесь! Помощь будет оказана».

Паулюс поверил этому обещанию и верил в него, к несчастью, слишком долго.

11. «Тихий Дон»

Высшее командование

Возвратясь в сентябре из Африки, я представился по этому поводу генерал-полковнику Гальдеру, начальнику Генерального штаба сухопутных сил, и передал ему письмо Роммеля, в котором шла речь о тяжести нашего положения в районе Эль-Аламейна. Гальдер принял меня со своей обычной учтивостью и задал множество вопросов в присущей ему академической и, можно сказать, профессорской манере. Встреча наша проходила в ставке фюрера в Восточной Пруссии под Растенбургом. Хотя Гальдер и выказал свою озабоченность ситуацией в пустыне, у меня все же не осталось сомнений в том, что его мысли и внимание всего ОКВ[165] были поглощены кампанией в России.

Теперь мы знаем, что в сентябре у Гальдера состоялся резкий разговор с Гитлером, в ходе которого он изложил свою точку зрения относительно целесообразности продолжения наступления под Сталинградом. В частности, он обратил внимание фюрера на опасность контрнаступления русских, которой подвергался наш растянутый фланг, обороняемый недостаточным количеством сил. Гальдер понимал, что в районе между Доном и Волгой нас ждет страшное поражение, но его попытки предотвратить трагедию привели лишь к его отставке. 25 сентября он был заменен генералом Цейтцлером. Как мне говорили, Гитлер заявил по этому поводу: «Я отстранил генерала Гальдера, поскольку он не мог понять духа моих планов».

В ноябре я был выписан из госпиталя и получил краткий отпуск для поправки здоровья. Говорили, что мне подобрали «спокойное местечко» где-то на побережье Ла-Манша. Но все вышло иначе. Вскоре я получил приказ прибыть к генералу Цейтцлеру в Восточную Пруссию. И 27 ноября я снова стоял в том самом кабинете, в котором несколько недель тому назад разговаривал с генералом Гальдером. Манера общения Цейтцлера была иной, чем у его предшественника, он был резок и краток, но по ходу разговора стало ясно, что это очень компетентный штабной офицер, хорошо знающий свое дело[166]. Он сообщил мне о моем назначении начальником штаба XLVIII танкового корпуса и кратко ввел в курс обстановки в районе Сталинграда. Как мне представлялось, Цейтцлер не верил в возможность деблокады 6-й армии и считал, что у Паулюса остается только одна возможность – прорыв кольца окружения. Известно, что он изложил свои взгляды Гитлеру, но все его предложения были отвергнуты. Фюрер предпочел поверить заверениям Геринга о том, что он сможет наладить снабжение 6-й армии по воздуху[167].

Расставшись с Цейтцлером, я получил более подробную информацию об обстановке на фронте в так называемой «оперативной комнате». 19 ноября русские войска в составе 3 танковых корпусов, 2 кавалерийских корпусов и 21 стрелковой дивизии перешли в наступление в районе Кременской; они прорвали фронт румынских войск и создали брешь шириной 20 миль. XLVIII танковый корпус, находившийся в тылу румынской 3-й армии, контратаковал силами 13-й танковой дивизии и румынскими танками, находившимися под его командованием, но был отброшен. Командир корпуса генерал Гейм и начальник его штаба полковник Фрибе были отстранены от должностей за нерешительность. Несколько дней спустя я услышал от полковника фон Оппельна из 13-й танковой дивизии, что наступление его танкового полка было задержано, потому что мыши перегрызли электропровода его танков. Так или иначе, но ответственность за задержку нес штаб корпуса – отсюда и появилось мое назначение.

Наступление русских с плацдарма под Бекетовкой осуществлялось силами двух бронетанковых корпусов и девяти стрелковых дивизий, которые 22 ноября соединились с наступавшими от Кременской войсками у Калача, замкнув таким образом кольцо вокруг 6-й армии. В междуречье Волги и Дона 6 русских танковых бригад и 20 стрелковых дивизий сильно теснили северный фланг 6-й армии.

Обстановка, нанесенная на большую карту, не радовала. Я попытался было найти месторасположение моего XLVIII танкового корпуса, но сделать это оказалось не так– то просто, поскольку вся карта пестрела множеством стрел прорывов и колец окружений. Как оказалось, 27 ноября XLVIII танковый корпус попал в окружение (в так называемый «малый котел») к северо-западу от Калача.

Таковы были мои впечатления о ставке фюрера. Утром же 28-го числа я вылетел самолетом в Ростов, где должен был явиться в недавно сформированный штаб группы армий «Дон». Казалось, нашему полету на старом добром «Ю-52» не будет конца. Мы пролетали над разрушенной Варшавой, затем над Пинскими болотами и занесенными снегом равнинами Украины. Совершили краткую посадку для заправки в Полтаве с ее зловещими памятниками, напоминавшими о вторжении Карла XII, и, наконец, уже ближе к вечеру прибыли в Ростов. Полет протяженностью 1500 миль дал мне ясное представление о бескрайних просторах России и безмерности расстояний в этой стране.

Вечером же я представился фельдмаршалу фон Манштейну и его начальнику штаба генералу Вёлеру. Манштейн заметно постарел с тех пор, как инспектировал нашу дивизию в Польше в 1940 году. Но его авторитет вырос, а подвиги, совершенные в начале войны с Россией и затем при завоевании Крыма, принесли ему такую славу, какой не было ни у одного командующего на Восточном фронте. Как специалист по ведению осадной войны, он был направлен под Ленинград для разработки плана захвата бывшей русской столицы. Оттуда он был срочно вызван для спасения положения на Дону и организации деблокады окруженных в Сталинграде войск. Затем Манштейн, которого весьма удачно охарактеризовали как «чувствительного человека, прячущего свои эмоции под маской бесстрастного спокойствия»[168], направил меня к начальнику оперативного отдела своего штаба полковнику Буссе.

Буссе снабдил меня новой информацией в добавление к той, которую я получил в штабе Верховного командования вооруженных сил. Согласно этой информации, 6-я армия в составе 20 дивизий была взята в окружение примерно 60 русскими дивизиями. 4-я румынская армия, располагавшаяся между Элистой и Сталинградом, была разгромлена в ходе русского наступления противника с Волги и не могла больше считаться боеспособной силой. Но существовал еще слабый заслон отдельных частей 4-й танковой армии под командованием генерал-полковника Гота на рубеже от Элисты до Котельникова. Эти части имели задачу обеспечить коммуникации группы армий «А» фельдмаршала фон Клейста, которая действовала на Кавказе. Первые подкрепления для 4-й танковой армии уже двигались с Кавказского фронта.

Судя по всему, главные силы неприятеля восточнее Дона все еще оставались перед фронтом 6-й армии. Это дало возможность личному составу частей люфтваффе и тыловых служб создать оборонительные позиции к западу от излучины Дона, но войск для их обороны катастрофически не хватало. 3-я румынская армия стремительно отступала на запад, но благодаря энергичным действиям полковника Венка, прикомандированного к румынам в качестве начальника их штаба, отступление удалось остановить и организовать оборону в районе станицы Обливской до участка севернее станицы Вешенской на Дону (см. карту 28). Здесь румыны соседствовали с восточным крылом 8-й итальянской армии, которая еще только пребывала в ожидании удара русских. XLVIII танковый корпус со своей 13-й дивизией и остатками румынской танковой дивизии вырвался из окружения и занял позицию на реке Чир к западу от населенного пункта Петровка.

Группа армий «Дон» сосредоточивала свои силы по обе стороны от населенного пункта Котельниково. Подкрепления прибывали главным образом с Кавказского фронта, они должны были усилить 4-ю танковую армию Гота и позволить ему деблокировать сталинградскую группировку. Когда обстановка позволила бы это, XLVIII танковый корпус должен был передислоцироваться южнее Дона и поддержать 4-ю танковую армию в ходе ее решающего контрнаступления.

На рассвете 29 ноября я вылетел на командный пункт XLVIII танкового корпуса. Мы летели на «шторьхе» и вместе с пилотом внимательно следили за местностью, боясь ошибиться и совершить посадку в расположении противника. Летя на бреющем полете, едва не касаясь верхушек деревьев, я получил довольно полное представление о «матушке-России». Местность по обоим берегам Дона представляет собой одну бесконечную степь, иногда пересекаемую глубокими оврагами и лощинами, в которых теснятся деревни. Вообще ландшафт сильно напоминал североафриканский, только вместо песка внизу землю застилал белый снег. Когда мы приземлились на маленьком полевом аэродроме, я понял, что начался новый и очень мрачный период моей военной карьеры.

В XLVIII танковом корпусе

Прибыв в штаб XLVIII танкового корпуса, я обнаружил, что обстановка здесь не из радостных. После неудачной контратаки командира корпуса и его начальника штаба отстранили от должностей так поспешно, что они даже не успели передать дела своим преемникам. Само собой разумеется, что обычно с людьми так не поступают. Но Гитлер привык действовать именно так. Единственным человеком, к которому я мог обратиться за советом в этой ситуации, был начальник оперативного отдела штаба майор фон Олен, мой старый друг. В былые добрые времена мы не раз участвовали в конных состязаниях.

Чтобы составить представление о реальной обстановке, я побывал в одном из танковых полков 13-й танковой дивизии, который готовился к контратаке, чтобы отбить у русских плацдарм, утраченный накануне. Контратака оказалась удачной, и две деревни снова перешли в наши руки, а русские в панике бежали. Этот успех был достигнут вследствие отличного взаимодействия артиллерии, мотопехоты и танков. В этом бою, как и во многих других, которые я мог наблюдать, было продемонстрировано абсолютное превосходство немецких танковых войск над русскими. Но наши танкисты были подобны одиноким островам в безбрежном океане русских войск. Побывал я и в румынских частях, приданных нашему корпусу, и, к сожалению, убедился, что вряд ли они смогут устоять перед мощным наступлением противника. Румынская артиллерия не располагала современными орудиями, которые шли бы хоть в какое-то сравнение с немецкими или, к несчастью, с русскими. Связь не позволяла обеспечить быстрое и гибкое массирование огня, без чего немыслимы действия в обороне. Танки представляли собой машины устаревших моделей, закупленные некогда во Франции. Невольно я подумал о Северной Африке, о действовавших там итальянских частях. Плохо обученные, вооруженные устаревшей техникой, такие части были просто созданы для поражения.

Карта 29. Бой у совхоза № 79

30 ноября командование XLVIII танковым корпусом временно принял генерал Крамер. Крамер впоследствии был в плену у англичан в Тунисе, где он командовал Африканским корпусом. Ветеран войны в пустыне, он отличился в ходе боев при Сиди-Резеге. Однако у нас с ним не было времени предаваться воспоминаниям; обстановка на фронте была критической и требовала решительных действий. Хотя 3-й румынской армии, в которой самым боеспособным соединением был XLVIII танковый корпус, и удалось создать оборонительный рубеж вдоль реки Чир, я все же сомневался, сможет ли она устоять против решительного наступления русских. Резервы были незначительны и слабы, а оборонительный рубеж занимали подразделения, сформированные из личного состава тыловых служб и новобранцев, еще не нюхавших пороху. На тот момент мы еще удерживали небольшой плацдарм на левом берегу Дона у станицы Нижне-Чирской, всего в 25 милях от ближайших частей 6-й армии, находящихся под Мариновкой. Но русские прекрасно понимали, что нас необходимо оттеснить на запад, и в начале декабря их 5-я танковая армия предприняла мощное наступление и в нескольких местах форсировала Чир.

Когда наступление началось, штаб XLVIII танкового корпуса оставил Петровку и 4 декабря расположился в районе Нижне-Чирской, у места впадения Чира в Дон. (13-я танковая дивизия и румынские танки были оставлены в тылу для прикрытия 3-й румынской армии.) Планировалось, что XLVIII танковый корпус объединит в своем составе 11-ю танковую, 336-ю пехотную и авиаполевую дивизию, которые 4 декабря все еще двигались к фронту[169]. Когда 4-я танковая армия Гота пойдет на Сталинград, XLVIII танковый корпус должен был форсировать Дон и соединиться с ее левым флангом. Полковник Адам, из штаба 6-й армии, находился в Нижне-Чирской, вместе с разношерстными частями, которые ему удалось собрать там.

4 декабря генерал фон Кнобельсдорф, вновь назначенный командир XLVIII танкового корпуса, прибыл в наш штаб. Мне выпала честь служить в качестве начальника его штаба в ходе почти непрерывных оборонительных и наступательных боев на Чире, на Донце, а позже под Харьковом и Курском. Это был человек выдающихся знаний, с гибким умом и широким кругозором, которого высоко ценили все штабные офицеры. Почти сразу же новый командир оказался в водовороте трагических событий тех дней.

Бои на реке Чир

6 декабря 336-я пехотная дивизия заняла позиции на реке Чир между Нижне-Чирской и Суровикином. В тот же день генерал Бальк, командир 11-й танковой дивизии, прибыл в Нижне-Чирскую для рекогносцировки участка местности, на котором дивизии предстояло форсировать Дон и в дальнейшем наступать во взаимодействии с 4-й танковой армией Гота. Но нам не дали даже попытаться помочь сталинградской группировке – 7 декабря русский I танковый корпус форсировал Чир на левом фланге 336-й дивизии и устремился к совхозу № 79, расположенному в тылу наших позиций на берегу реки[170]. Частям 11-й танковой дивизии, которые еще подтягивались из Ростова, было приказано немедленно двигаться к совхозу и восстановить положение. Во второй половине дня 7 декабря 15-й танковый полк вступил в бой с крупными танковыми силами русских и приостановил их дальнейшее продвижение.

Карта 30. Бои на реке Чир в декабре 1942 года

Было совершенно очевидно, что мы не можем позволить русским оставаться в совхозе, и генералу Бальку было приказано выбить их оттуда. В качестве первого шага к этому он развернул свой командный пункт рядом с КП 336-й дивизии у Верхне-Солоновской; сделано это было для организации самого тесного взаимодействия между двумя дивизиями.

Командир 336-й дивизии хотел, чтобы Бальк атаковал совхоз с фронта и таким образом облегчил ее критическое положение. Бальк возразил на это, что местность была малопригодна для действий танков и что в любом случае при фронтальной атаке противник будет оттеснен, но не уничтожен. Он решил нанести основной удар вдоль высот к западу и северу от совхоза, где танки могли пройти, и отрезать русским пути отступления (см. карту 29). Главный удар должен был нанести 15-й танковый полк, поддержанный 111-м мотострелковым полком, тогда как 110-му мотострелковому полку предстояло остановить продвижение русских с юго-запада. Бальк установил свою зенитную артиллерию и саперный батальон южнее совхоза, чтобы предотвратить возможный прорыв русских в этом направлении. Артиллерия 336-й дивизии должна поддерживать войска, наступавшие на северо-восточном фланге.

В ночь с 7 на 8 декабря 11-я танковая дивизия перегруппировалась в соответствии с приказом Балька, и ее части заняли исходные позиции. Начав наступление на рассвете 8 декабря, они нанесли удар по русским в тот самый момент, когда те собирались атаковать тыл 336-й дивизии, считая, что немцы уже у них в руках. 15-й танковый полк атаковал большую колонну русской мотопехоты, двигавшуюся с севера, захватив ее врасплох. Грузовик за грузовиком вспыхивали по мере того, как их поражали снаряды наших танков, и возникла паника. Колонна была уничтожена, и танковый полк дивизии Балька ударил в тыл русским танкам у совхоза, при тесной поддержке мотострелков и артиллерии. Русские сражались отважно, но их танки оказались в кольце огня, из которого они тщетно старались вырваться. Когда короткий зимний день стал клониться к вечеру, русский I бронетанковый корпус был разгромлен, причем было подбито 53 вражеских танка.

Между 9 и 13 декабря Бальк все время вел бои по ликвидации плацдармов русских на реке Чир. Авиаполевая дивизия заняла сектор на левом фланге 336-й дивизии. Эти два пехотных соединения сделали все возможное для того, чтобы удержать проходивший по реке фронт XLVIII танкового корпуса, который растянулся на 40 миль между станицами Обливской и Нижне-Чирской. Но русские давили, и 11-й танковой дивизии неоднократно приходилось вести бои за восстановление линии фронта.

Вечером 11 декабря генерал Бальк получил радиосообщение: «Неприятель прорвал линию фронта у Лисинского и Нижне-Калиновки, расстояние между участками прорыва 22 км по прямой». Командир 11-й танковой дивизии решил атаковать противника сначала у Лисинского; после ночного марша танковый полк на рассвете 12 декабря подошел к Лисинскому и уничтожил прорвавшихся русских. Такое решение было продиктовано убежденностью Балька в том, что позиции 336-й дивизии крайне важны для действий 11-й танковой дивизии, и их следовало удерживать любой ценой. 336-я дивизия прекрасно понимала всю важность своей задачи. Личный состав дивизии сражался с необыкновенной стойкостью, справляясь с ситуацией по возможности собственными силами, что давало Бальку возможность контратаковать всеми своими силами, когда введение в бой танков становилось абсолютно необходимым. Генерал Лухт, командир 336-й дивизии, ни разу не терял самообладания и не просил помощи у танкистов, даже в моменты наибольшей опасности. Такое отношение стало возможным только благодаря тесному взаимодействию штабов дивизии, совместному их расположению. Каждый вечер командир корпуса встречался с Бальком и самым подробным образом обсуждал с ним обстановку на фронте.

После разгрома русских 12 декабря под Лисинским 11-я танковая дивизия совершила марш на северо-запад и в тот же день к вечеру, покрыв расстояние в 15 миль, нанесла удар по плацдарму русских у Нижне-Калиновки и значительно потеснила их.

На рассвете 13 декабря, когда дивизия готовилась к решительной атаке на Нижне-Калиновку, русские перешли в наступление на ее правом фланге. Один наш батальон был окружен. Тогда 11-я танковая дивизия отказалась от атаки против плацдарма и развернулась против наступавших. Окруженный батальон был освобожден. Бой завершился в конечном итоге нашей победой. К сожалению, ликвидировать полностью плацдарм русских у Нижне-Калиновки мы не смогли, что позже обернулось серьезными последствиями. 11-я танковая дивизия уже восемь суток двигалась по ночам и днем вела бои, и сейчас она отчаянно нуждалась в отдыхе.

Карта 31. Контратака Балька 19 декабря 1942 года

10 декабря 4-я танковая армия перешла в наступление, с нетерпением ожидавшееся 6-й армией, с целью деблокады сталинградской группировки. В это время на наш КП прибыл генерал-полковник фон Рихтгофен, бывший ответственным за снабжение окруженной армии по воздуху, побывал в нашем штабе. По его словам, на начало декабря ситуация со снабжением сталинградской группировки была весьма неблагополучной – из 500 тонн необходимых в качестве минимального суточного количества боеприпасов, продовольствия и горючего ежедневно удавалось доставлять окруженным частям не более 100 тонн. Количество имеющихся транспортных самолетов «Ju-52» было совершенно недостаточным, поэтому пришлось задействовать бомбардировщики «Хе-111». Однако они могли нести всего 1,5 тонны груза каждый, и, кроме того, их отсутствие сразу же сказалось бы на действиях наземных войск, которые они поддерживали.

Наступление Гота к Сталинграду уже набрало полную силу, и, несмотря на критическую ситуацию на реке Чир, XLVIII танковый корпус также должен был принять в нем участие. К сожалению, наш плацдарм на другом берегу Дона у Нижне-Чирской был оставлен под ударами сил русских, и нам было необходимо отбить его, чтобы мы могли выполнить свою задачу и соединиться с 4-й танковой армией. На Чире 14 декабря все было без перемен, и 15 декабря 11-я танковая дивизия отошла со своих позиций у плацдарма русских в районе Нижне-Калиновки и двинулась к Нижне-Чирской, намереваясь форсировать полузамерзший Дон и соединиться с деблокирующими войсками Гота. Позиции у Нижне-Калиновки были заняты подразделениями Alarmeinheiten[171], выделенными из состава авиаполевой дивизии.

16 декабря передовые части Гота достигли берегов реки Аксай, до 6-й армии оставалось менее 40 миль, и мы приготовились 17 декабря силами 11-й танковой дивизии форсировать Дон и наступать на юго-восток для поддержки левого фланга Гота. (Подробно о действиях армии Гота я буду говорить в следующей главе.) В этой сложной обстановке русское командование проявило высокую стратегическую проницательность – маршал Жуков (в то время генерал армии. – Пер.) руководил действиями русских на Дону и Волге, а генерал Василевский был начальником его штаба[172]. Вместо того чтобы концентрировать свои резервы для отражения наступления Гота, они предприняли новое широкомасштабное наступление на среднем Дону против несчастной 8-й итальянской армии. Русские наступали широким фронтом до позиции оперативной группы Холлидт (которая сменила 3-ю румынскую армию на нашем левом фланге) и XLVIII танкового корпуса на реке Чир. Кризис на нашем собственном участке фронта не только привел к отмене наступления 11-й танковой дивизии через Дон, но и заставил фон Манштейна остановить 4-ю танковую армию Гота с целью создания нового рубежа обороны, прикрывающего Ростов. Это и решило судьбу 6-й армии под Сталинградом.

16 декабря обстановка на участке XLVIII танкового корпуса была все еще не ясна. Русская 5-я танковая армия приостановила свои атаки наших позиций вдоль течения Чира. Представлялось возможным, что она готовится форсировать Дон, чтобы встретиться с армией Гота. Воздушная разведка была невозможна – уже несколько дней стояла нелетная погода. Но все стало ясно 17 декабря, когда 11-я танковая дивизия изготовилась к броску через Дон, русские мощной атакой прорвали позиции 336-й дивизии примерно в 6 милях севернее Нижне-Чирской. Ничего не оставалось делать, кроме как бросить в бой 11-ю танковую дивизию, которая и оттеснила русских обратно к реке. 18 декабря 11-я танковая дивизия продолжала вести бои, стремясь уничтожить занимаемый русскими плацдарм на реке Чир. Ей, безусловно, удалось бы сделать это, если бы не пришло донесение об еще одном наступлении русских с плацдарма у Нижне– Калиновки. Там моторизованный корпус прорвал нашу оборону на широком фронте, подавив сопротивление Alar– meinheiten. Генералу фон Кнобельсдорфу пришлось перебросить 11-ю танковую дивизию для ликвидации прорыва, хотя Бальк возражал, считая, что сначала следует уничтожить противника в полосе 336-й дивизии.

Генерал Бальк решил выступать немедленно, совершить ночной марш-бросок и неожиданно ударить по противнику на рассвете. С этой целью 110-й мотопехотный полк должен был держать русских с фронта, 15-й танковый полк – атаковать их восточный фланг, а 111-й мотопехотный полк, бывший в резерве, идти за 15-м полком для прикрытия нашего правого фланга.

К 5.00 19 декабря все войска заняли исходные позиции. Когда рассвело, передовые подразделения 15-го танкового полка увидели мощную танковую группу русских, в боевом порядке двигающуюся в южном направлении. Поскольку наши танки смогли скрытно подойти к неприятелю, то все 25 машин 15-го полка пристроились в хвост танкам русских и до того, как те поняли, что произошло, подбили 42 боевые машины противника. Господствовавшая над местностью высота 148,8 была захвачена. По другую сторону этой высоты мы увидели еще одну танковую колонну, двигавшуюся в том же направлении, что и первая. И снова немецкие танки, которыми превосходно командовал капитан Лестман, атаковали русских с тыла и, не дав им опомниться, уничтожили их. Таким образом, 25 немецких танков за столь короткое время уничтожили 65 боевых машин русских, не потеряв при этом ни одной своей. Наступление русских было сорвано. Их оставшиеся части бежали, не оказав сколько-нибудь серьезного сопротивления.

Вечером 19 декабря 3-я механизированная бригада противника произвела разведку боем в районе левого фланга 11-й танковой дивизии и захватила позиции 1-го батальона 110-го мотострелкового полка. Но вскоре 15-й танковый полк восстановил положение.

20 декабря 11-я танковая дивизия возобновила свое наступление, имея целью окончательно отбросить неприятеля за Чир. Наступление дивизии развивалось успешно, но к вечеру русские нанесли мощный удар по ее правому флангу и зашли в тыл 111-му мотострелковому полку. Положение было восстановлено танковым полком; на поле боя осталось 10 подбитых русских танков.

Из-за этого мощного удара русских генерал Бальк решил 21 декабря перейти к обороне и отдал приказ своим полкам с наступлением темноты перегруппироваться. В 2 часа ночи оба мотострелковых полка доложили, что их позиции прорваны. Стояло полнолуние, и при ярком свете луны русские танки и пехота ударили по нашим частям в тот момент, когда те были заняты перегруппировкой. 15-й танковый полк сразу же перешел в контратаку, а вскоре пришли обнадеживающие донесения и от мотострелков. Бальк бросил мотоциклетный батальон в контратаку на стыке 110-го и 111-го мотострелковых полков, где, как представлялось, наступали главные силы русских. Когда рассвело, стало понятно, что 11-й танковой дивизии удалось добиться в этом бою большого успеха – перед нашими позициями лежали сотни вражеских тел. Но и наши потери также были велики.

22 декабря на фронте XLVIII танкового корпуса все было спокойно; тяжелые оборонительные бои на рубеже реки Чир фактически закончились. Но разгром 8-й итальянской армии создал огромную брешь на нашем левом фланге, в которую устремилась 1-я гвардейская армия русских. 22 декабря наш корпус получил приказ оставить рубеж Чира и вместе с 11-й танковой дивизией передвинуться в район Тацинской, в 90 милях севернее. Если бы мы этого не сделали в срочном порядке, ничто не могло бы спасти Ростов.

Прежде чем завершить описание боев на Чире, я обязан воздать должное генералу Бальку, прирожденному командиру-танкисту. В ходе всех боев его танковая дивизия действовала как «пожарная команда»; находясь позади двух пехотных дивизий, она ликвидировала опасные прорывы русских один за другим. Когда пехота была не в состоянии действовать на плацдармах против русских, Бальк обрушивал на неприятеля всю мощь своих танков. Его выдающиеся успехи стали результатом тесного взаимодействия двух пехотных дивизий и штаба XLVIII танкового корпуса. Бальк никогда не посылал на помощь пехоте одиночные танки, считая это и бесполезным по сути, и потерей столь необходимых машин. Тактика подобного рода позволяла ему выходить из многих опасных ситуаций и наносить серьезный урон неприятелю. За этот период в полосе XLVIII танкового корпуса было уничтожено более 700 вражеских танков.

Вот что сам Бальк пишет об этих операциях:

«11-я танковая дивизия проявила высочайший героизм и решила исход оборонительных сражений на реке Чир. Если бы на ее участке была прорвана оборона и если бы русским позволили дойти до Ростова, то судьба немецкой группы армий на Кавказе была бы предрешена. Пути ее отхода оказались бы отрезанными, и ее постигла бы участь 6-й армии под Сталинградом. Таким образом, обстановка потребовала от 11-й танковой дивизии сделать все, на что она была способна.

К счастью, после все командиры, нервы которых не выдерживали испытаний тяжелых боев, были заменены более крепкими людьми. Не осталось ни одного командира, который не был бы абсолютно надежным в этом отношении человеком.

В течение нескольких недель дивизия совершала переходы по ночам, оказываясь перед рассветом именно в том самом месте, где враг был слабее всего, и нанося удар за час до наступления русских. Такая тактика потребовала огромного напряжения, но помогала избежать многих потерь, поскольку мы всегда заставали русских врасплох. Аксиомой считалось в дивизии, что «ночные марши сохраняют жизни». Правда, однако, и то, что никто тогда и не смог бы ответить на вопрос, когда же личному составу 11-й танковой дивизии удавалось поспать.

Приказы отдавались исключительно в устной форме. Командир дивизии принимал решение о действиях следующего дня накануне вечером и отдавал необходимые приказы командирам полков уже на поле боя. Затем он возвращался к себе в штаб и обсуждал свои действия с начальником штаба XLVIII танкового корпуса. Если его план одобрялся, то полки получали по радио краткое сообщение: «Изменений нет», и все выполнялось в соответствии с ранее полученными указаниями. Если же вносились какие-либо принципиальные изменения, то командир дивизии в течение ночи посещал все свои полки и отдавал необходимые приказы, опять-таки устно. Командир дивизии находился в расположении той части, на чью долю выпадала самая трудная задача; он бывал в расположении полков по нескольку раз в день. Штаб дивизии располагался недалеко от переднего края и не менял своей дислокации в ходе боевых действий. В штабе информация собиралась и группировалась, организовывалось снабжение частей, на самые важные участки направлялись подкрепления. Связь между командиром дивизии и его штабом осуществлялась по радио; лишь в очень немногих случаях использовался телефон.

336-я дивизия, которой хладнокровно и эффективно командовал генерал-лейтенант Лухт, испытывала серьезный недостаток в вооружении. Многих неудач можно было бы избежать, если бы дивизия располагала большим количеством противотанковых пушек. В этом отношении области наша организация оказалась не на высоте.

Обе стороны бросали в бой только что сформированные и плохо оснащенные части. В немецкой армии таковыми являлись авиаполевые дивизии. Как правило, буквально через несколько дней боев они теряли боеспособность; несмотря на хорошее оснащение, подготовка их оставляла желать лучшего, к тому же у них не было опытных командиров. Эти дивизии были детищем Германа Геринга; их создание было совершенно необоснованно – и их личный состав платил своими жизнями за этот абсурд.

В русской армии экипажи танков, особенно в механизированных корпусах, вряд ли проходили хоть какую-то подготовку. Это обстоятельство стало одной из весомых причин нашей победы 19 декабря.

Я почти не упоминал выше об артиллерии, которая в этих в высшей степени высокоманевренных и переменчивых боевых действиях не играла сколько-нибудь крупную роль. Но в ночное время артиллерия часто использовалась для ведения огня по районам расположения войск противника. Эффективность такой тактики нам почти неизвестна, но, судя по тому, что русские были вынуждены искать укрытия во время сильных морозов в деревнях, можно предположить, что соответствующие результаты были достигнуты.

Бои на реке Чир были выиграны благодаря в том числе и методам, которые использовало командование 5-й танковой армии русских. Оно бросало в бой танковые корпуса один за другим без какой-либо координации по времени их атак и без взаимодействия между многочисленными пехотными дивизиями. Это позволило 11-й танковой дивизии наносить удары по очереди то по одному, то по другому корпусу до тех пор, пока ударная сила 5-й танковой армии не ослабела до такой степени, что 11-я дивизия смогла отойти и начать подобные действия против другой русской танковой армии».

Первые впечатления о тактике русских

В заключение этой главы я хотел бы привести свои первые впечатления о тактике русских. Эти впечатления, сложившиеся у меня в ходе боев на реке Чир, впоследствии неоднократно подтверждались.

Практически каждому наступлению русских предшествовало «просачивание» через линию фронта небольших подразделений и отдельных бойцов. В этом виде боевых действий русские не имели себе равных. Как бы внимательно ни велось наблюдение на переднем крае, прямо в центре наших позиций внезапно оказывались русские, причем никто не знал, каким образом они проникли туда. Они появлялись в самых неожиданных местах, подобраться к которым было невообразимо трудно, и тут же окапывались. Правда, для одиночных солдат было не так уж трудно проникнуть в наше расположение, поскольку живой силы наших на позициях было немного, а опорные пункты находились на большом расстоянии друг от друга. Удивляло то, что, несмотря на полную боевую готовность и на ведущееся всю ночь наблюдение за передним краем, утром мы могли обнаружить целые подразделения русских, вместе с вооружением и боеприпасами, и хорошо при этом окопавшиеся. Такое просачивание осуществлялось с необычайным искусством, совершенно беззвучно, без единого выстрела. Подобный прием применялся русскими во множестве случаев, неизменно принося им значительный успех. Против таких действий существует единственное средство: создать глубокоэшелонированную оборону, занять ее войсками и постоянно патрулировать бдительными дозорными, а также, самое главное, иметь местные резервы, готовые по первому же сигналу вступить в бой и отбросить противника.

Другой характерной для русских особенностью является создание плацдармов, везде и в любое время, как базы для последующего наступления. Плацдармы в руках русских всегда представляли самую серьезную опасность. Большой ошибкой было откладывать их ликвидацию. Русские плацдармы, сколь бы малы и безвредны они ни казались, могут за очень короткое время превращаться в мощные очаги сопротивления, а затем в несокрушимые крепости. Русский плацдарм, вечером занятый ротой солдат, на следующее утро наверняка будет удерживаться уже целым полком, а за следующую ночь превратится в крепость, располагающую тяжелым вооружением и всем необходимым, чтобы стать совершенно неприступной. Никакой огонь артиллерии, сколь бы интенсивен и плотен он бы ни был, никогда не заставит русских оставить плацдарм, созданный за ночь. Вопрос может решить только хорошо спланированное наступление. Этот русский принцип иметь «плацдармы повсюду» представляет очень серьезную опасность, и его нельзя недооценивать. И снова остается единственное надежное средство: если русские создают плацдарм или передовую позицию – нужно атаковать, атаковать немедленно и мощно. Промедление всегда смерти подобно. Промедление на час может привести к неудаче любой атаки, промедление на несколько часов непременно приведет к неудаче, промедление на сутки почти наверняка чревато крупной катастрофой. Даже если в вашем распоряжении имеется всего один взвод пехотинцев или один-единственный танк – атакуйте! Атакуйте, пока русские еще не зарылись в землю, пока они еще видны и уязвимы, пока у них еще не было времени организовать оборону, пока они еще не располагают тяжелым оружием. Через несколько часов будет уже поздно. Задержка ведет к поражению, решительные, энергичные и немедленные действия – к успеху.

Тактика русских представляет собой причудливую смесь; при всем их умении просачиваться в расположение противника и окапываться негибкость русских атак стала у нас почти нарицательной. (Хотя в некоторых случаях действия русских танковых формирований были бросающимися в глаза исключениями.) Упорное повторение атак на одном и том же участке, негибкость в действиях артиллерии, неудачный выбор участка местности для атаки – все это свидетельствовало об отсутствии творчества и неумении реагировать. Наша служба радиоперехвата множество раз слышала один и тот же отчаянный вопрос: «Что нам теперь делать?» Лишь немногие командиры среднего звена проявляли самостоятельность в решениях, оказываясь в нестандартной ситуации. Во многих случаях успешная атака противника, прорыв или окружение не приносили пользы просто потому, что никто из командования об этом не знал.

Но в этой всеобщей неповоротливости было и одно исключение: быстрая и частая смена войск на переднем крае. Как только дивизия несла тяжелые потери, ночью она отводилась в тыл, а спустя несколько дней появлялась снова, пополненная и отдохнувшая, на каком-нибудь другом участке.

Вот поэтому война с русскими так напоминала классическое сражение Геркулеса с гидрой.

12

Сталинградская катастрофа

Испытание 6-й армии

Пока по обоим берегам Дона шли тяжелые танковые сражения, положение 6-й армии Паулюса становилось все более отчаянным. Слишком многое было поставлено на карту в этом районе между Волгой и Доном, и русские прекрасно понимали это. Запрет Гитлера на любые попытки прорыва кольца окружения был крайне необдуманным, если учесть, какие силы были окружены. На Сталинград наступала не просто обычная армия; 6-я армия представляла собой ударную силу вермахта, в ней была воплощена сама идея наступательной войны. А теперь в сталинградском кольце оказались следующие части:

штабы и все командование 6-й армии;

штабы пяти армейских корпусов: IV, VIII, XI, XIV танкового; LI армейского и 13 пехотных дивизий: 44, 71, 76, 79, 94, 100-й егерской, 113, 295, 305, 371, 376, 389 и 397-й;

три танковые дивизии: 14, 16 и 24-я;

три моторизованные дивизии: 3, 29 и 60-я;

одна дивизия противовоздушной обороны: 9-я.

Всего 20 немецких дивизий.

Кроме того, здесь находились остатки двух румынских дивизий (1-й кавалерийской и 20-й пехотной), а также хорватский полк, тыловые части и подразделения организации Тодта. Согласно данным Генерального штаба, 24 ноября 1942 года в окружении оказалось 270 тысяч человек. Уничтожение такой массы войск было чревато изменением всего баланса сил на Восточном фронте.

Такой была армия, которую рейхсмаршал Геринг столь опрометчиво пообещал обеспечивать всем необходимым по воздуху в разгар русской зимы и в разгар ожесточенных сражений, развернувшихся на фронте протяженностью в тысячу миль. Эскадрильи транспортных самолетов «Ju-52» появились над Сталинградом, как зловещие предвестники несчастья, и к тому времени, двумя месяцами спустя, когда была подписана неизбежная капитуляция, около 500 этих самолетов стали жертвами либо погоды, либо новых скоростных русских истребителей. Несмотря на все эти жертвы – такие пагубные для люфтваффе на столь критическом этапе войны в воздухе, объем получаемых нами грузов был намного ниже того минимума, который требовался для снабжения несчастной армии Паулюса. Я уже упоминал о мрачных предчувствиях генерал-полковника фон Рихтгофена во время его посещения штаба XLVIII танкового корпуса в начале декабря. Он совершенно определенно не разделял оптимистических взглядов своего командующего. И действительно, для доставки минимума в 500 различных грузов требовалось 250 машин «Ju-52» в день. А с учетом неизбежных потерь, время на ремонт и отдых экипажей ежедневно нужно было иметь около тысячи самолетов. Таким числом самолетов мы никогда не располагали, и лишь один раз по воздуху было переброшено 300 тонн продовольствия и боеприпасов в день.

Последствия подобной ситуации для 6-й армии так описывал мой друг полковник Динглер:

«Каждую ночь мы сидели в своих землянках, прислушиваясь к рокоту моторов и пытаясь угадать, сколько немецких машин прилетит на этот раз и что они доставят нам. С самого начала снабжение продовольствием было очень плохим, но никто из нас не думал, что голод вскоре может стать постоянным кошмаром.

Нам не хватало буквально всего: не хватало хлеба, не хватало артиллерийских снарядов и, что хуже всего, не хватало горючего. Горючее означало для нас буквально все. Покуда у нас было горючее – как бы мало его ни поступало, – у нас теплилась надежда. Поскольку в окружавшей нас голой степи найти дров было невозможно, то их приходилось привозить из Сталинграда на грузовиках. Поскольку бензина было в обрез, поездки в город за дровами были сведены до абсолютного минимума, и страшно холодно было в наших землянках.

До Рождества 1942 года ежедневная порция хлеба составляла 100 граммов на человека. После Рождества порция была уменьшена до 50 граммов. Сотрудники штабов от полкового уровня и выше хлеба не получали. Остальным выдавался жидкий суп, который мы готовили на лошадиных костях. В качестве рождественского подарка командование армии разрешило зарезать 4 тысячи лошадей. Моя дивизия, будучи моторизованным соединением, лошадей не имела, поэтому страдала особенно, так как конину мы получали в строго ограниченных количествах. Пехотные части были в несколько лучшем положении, поскольку они могли забивать лошадей «нелегально».

На первом этапе окружения русские не вели активных действий против 6-й армии, поскольку у них вполне хватало других проблем. Наши войска, как могли, укрепляли свои позиции в ожидании неизбежного наступления. Несмотря на большое количество заключенных в кольцо войск, их боеспособность была угрожающе низкой. Например, 3-я моторизованная дивизия, находившаяся в районе Мариновки, имела два пехотных полка по три батальона в каждом – значительная на первый взгляд сила, если не знать, что в каждом батальоне насчитывалось только 80 человек. Это означало, что дивизия численностью в 500 пехотинцев должна была удерживать фронт в 10 миль. Артиллерийский полк из 36 орудий сохранил свой состав, но танковый батальон имел только 25 машин из положенных 60. В резерве находился лишь саперный батальон численностью 150 человек.

Нехватка горючего, разумеется, крайне отрицательно сказывалась на использовании танков. Как я уже упоминал в описании боев на реке Чир, способность танков к маневру насущно необходима при отражении атак русских. Но из-за острейшего недостатка горючего командование 6-й армии было вынуждено дважды подумать, прежде чем принять решение о переброске хотя бы одного-единственного танка. В результате этого большая часть танков располагалась сразу же за передовой для оказания поддержки пехоте. Это означало, что, когда русские прорвут нашу оборону (а они впоследствии это и сделали), наши контратаки не будут иметь необходимой силы.

Карта 32. Сталинград. Решающее сражение

Состояние погоды Динглер комментирует следующим образом: «В первые дни декабря погода была еще более или менее сносная. Позже начались обильные снегопады, а затем ударил лютый мороз. Жизнь наша превратилась в сплошной ад. Копать окопы стало невозможно, поскольку почва затвердела как камень, и любая смена позиции означала, что на новых рубежах у нас не будет ни землянок, ни траншей. Сильные снегопады ухудшали и без того плохое снабжение горючим. Грузовики вязли в снегу, буксовали и нещадно жгли бензин. Становилось все холоднее и холоднее. Температура стабильно держалась на уровне 20–30 градусов ниже нуля, что до крайности затрудняло действия авиации».

9 декабря 6-я армия была официально извещена о том, что на следующий день 4-я танковая армия намерена перейти в наступление для прорыва блокады. Всю неделю окруженные войска жили надеждой, а когда 16 декабря в кольце окружения стала слышна отдаленная канонада, все поверили, что час освобождения близок. Горячие головы из 6-й армии тут же предложили пробиваться сквозь позиции русских навстречу передовым частям Гота, но генерал Паулюс принял решение пойти на это, только когда освободители будут в 20 милях. Нехватка горючего и общая ослабленность частей ограничивали ударную мощь дивизий Паулюса, и им оставалось лишь с замиранием сердца ждать исхода боев.

Попытка деблокады

В первые дни декабря три танковые, одна пехотная и три авиаполевые дивизии с Кавказа и из района Орла прибыли в распоряжение командующего 4-й танковой армией, чтобы вместе с ней участвовать в предстоящем контрнаступлении с целью прорыва кольца окружения под Сталинградом. Все они сосредоточились в районе Котельникова и были прикрыты остатками 4-й румынской армии и несколькими немецкими боевыми группами.

На этом участке русским удалось оттеснить немецкие войска более чем на 60 миль от Сталинграда, тогда как XLVIII танковый корпус, остановившийся на реке Чир у Нижне-Чирской, находился только в 25 милях от него. Стоящую перед нами задачу тщательно и, как всегда, подробно изучил знаток стратегии фельдмаршал фон Манштейн. Он решил, что форсирование было бы трудной и рискованной операцией и что район Котельникова юго-восточнее Дона является наилучшим для начала наступления.

Именно отсюда 10 декабря 1942 года генерал-полковник Гот, командующий 4-й танковой армией, военачальник заслуженной репутации и авторитета, и предпринял наступление, которого так долго ждали наши войска в сталинградском котле. Как я уже говорил, 6-й армии не было позволено начинать встречный прорыв, предпринимать каких-либо действий до тех пор, пока Гот не приблизится на 20 миль до их линии внешней обороны. XLVIII танковый корпус должен был форсировать Дон и поддержать Гота после выхода им на берега реки Аксай-Есауловский. Учитывая обстановку, сложившуюся в декабре 1942 года, не думаю, что мог бы существовать лучший план. Является, однако, спорным вопрос, не был ли Паулюс чрезмерно пессимистичен, а план прорыва кольца окружения 6-й армии следовало бы разработать раньше.

Карта 33. Бои на реке Аксай-Есауловский (I)

Главный удар 4-я танковая армия наносила силами своего LVII танкового корпуса. 23-я моторизованная дивизия находилась справа от него, 17-я танковая – слева, а 6-я танковая дивизия оставалась в резерве. С самого начала наступления войска Гота встретили яростное сопротивление крупных сил русских танков и пехоты генерала Ватутина, одного из способнейших русских военачальников. Сопротивление русских было столь яростным и упорным, что за неделю наши войска преодолели лишь 30 миль, отделявших Котельниково от реки Аксай. Но утром 17 декабря 23-я дивизия смогла овладеть двумя переправами через Аксай. Таким образом, было устранено последнее препятствие, разделявшее две армии, и расстояние между ними сократилось до 45 миль.

Но, как я уже говорил в предыдущей главе, именно этот момент был выбран маршалом Жуковым для начала нового крупномасштабного наступления против 8-й итальянской армии в среднем течении Дона с мощной атакой против XLVIII танкового корпуса по реке Чир. Многочисленные танковые и пехотные части русских прорвали оборону итальянцев на фронте шириной 60 миль и через эту брешь устремились на юг по направлению к Ростову. Манштейн обладал стальными нервами, поэтому, если бы было возможно продолжать наступление силами 4-й танковой армии, он бы непременно сделал это. Но такой возможности не было; потеря Ростова стала бы роковой для XLVIII танкового корпуса, для армии Гота и для группы армий фельдмаршала фон Клейста на Кавказе. Жуков, со своим стратегическим чутьем, возможно, намеренно откладывал наступление на итальянском фронте до тех пор, пока не убедился, что Гот бросил все свои силы к Сталинграду. Жуков, очевидно, надеялся отрезать пути отхода всем нашим армиям на юге России[173].

С тяжелым сердцем Манштейн был вынужден перебросить 6-ю танковую дивизию армии Гота на северо-запад с тем, чтобы она остановила наступление русских. Эта дивизия была лучшим соединением, имевшимся в распоряжении Гота, и если бы она осталась под его командованием, то, вполне вероятно, Готу и удалось бы пробиться к Паулюсу. Кроме того, восточный фланг 4-й танковой армии подвергался постоянным атакам русских, и пехотные дивизии Гота, в основном составленные из авиаполевых частей низкой боеспособности, были связаны в своих действиях необходимостью прикрывать железную дорогу от реки Аксай до Котельникова.

Несмотря на столь значительное ослабление LVII танкового корпуса, наступление продолжалось с необыкновенным упорством и настойчивостью. В сердце каждого солдата и офицера горело желание помочь своим товарищам в Сталинграде, для которых они оставались единственной надеждой на спасение. Приведенное ниже описание основано на рассказе офицера Генерального штаба, который принимал участие в этих трагических боях. Его рассказ представляется мне чрезвычайно ценным, потому что, хотя он подтверждает тот факт, что в своем большинстве русское командование среднего и низшего звена было медлительным и неэнергичным, в нем признается, что наряду с этим существовали и отдельные командиры, в основном в танковых частях, способные действовать быстро, инициативно и изобретательно.

Две танковые дивизии, оставшиеся в 4-й армии, имели всего 35 танков; большая часть первоначально имевшихся боевых машин вышла из строя из-за ужасного бездорожья или была потеряна в непрерывных боях. Все эти 35 машин были переданы под командование 17-й танковой дивизии, чтобы избежать распыления и так слабых танковых сил.

Местность, хотя и пересеченная многочисленными узкими лощинами, просматривалась на много миль вокруг; только ровная степь, покрытая ледяной коркой, ни холмов, ни растительности. Река Аксай в этом месте достигает 25 ярдов в ширину и течет в глубокой лощине. Снега почти не было, но стояли очень сильные морозы.

Именно здесь разыгралась драма, чью историческую значимость трудно переоценить. Не будет преувеличением, что сражение на берегах этой никому не известной реки стало поворотным пунктом в судьбе Третьего рейха, положило конец мечтаниям Гитлера о возрождении империи и явилось решающим звеном в цепи событий, приведших к поражению Германии.

Утром 17 декабря 128-й мотострелковый полк 23-й моторизованной дивизии удерживал позиции на северном берегу реки Аксай между Кругляковом, расположенным на железнодорожном пути к Сталинграду, и Шестаковом, где имелся шоссейный мост через реку. (И железнодорожный и шоссейный мосты были захвачены неповрежденными.) 17-я танковая дивизия со всеми своими 35 танками сосредоточилась у Климовки, на левом фланге (см. карты 33 и 34). В тот день русская пехота, поддержанная танками, непрестанно атаковала немецкий плацдарм под Кругляковом, а 15 русских танков были брошены в бой у поселка Шестаково, удерживаемого саперным батальоном 23-й моторизованной дивизии. Атаки были отбиты с тяжелыми потерями; стало понятно, что против нас действуют русские 87-я стрелковая дивизия и 13-я танковая бригада.

Карта 34. Бои на реке Аксай-Есауловский (II)

В ночь с 17 на 18 декабря 128-й мотострелковый полк провел успешную атаку на правом фланге и расширил плацдарм до будки путевого обходчика. После этого успеха генерал Гот утвердился в своем намерении готовиться к продолжению наступления на Сталинград.

В 8.00 19 декабря 17-я танковая форсировала реку на левом фланге и продвинулась к Антонову; разведка доложила, что русские части подтянули подкрепление. В полдень они силами до полка, при активной поддержке авиации и артиллерии, контратаковали наши войска в районе будки путевого обходчика, в то время как другие их части примерно той же численности контратаковали из глубоких лощин наши мотопехотные подразделения северо-западнее будки. За пехотой у русских двигалось до 70 танков, в основном поддерживая подразделения в районе будки. Из района Антонова подошли немецкие танки и тоже вступили в бой. Под огнем зенитных орудий, полевой артиллерии и танков русские не смогли развернуться в боевые порядки и после девяти часов яростного боя отошли.

20 декабря LVII танковый корпус попытался возобновить свое наступление, но сопротивление русских было таким упорным, а их огонь столь плотным, что продвинуться вперед не удалось. В течение следующих дней шли отчаянные бои в районе будки путевого обходчика; обе стороны несли тяжелые потери. Все атаки русских были отбиты, но если они могли восполнить свои потери, то мы такой возможности не имели. Силы немецкой армии таяли, а на поступление подкреплений никакой надежды не было. 23 декабря немецкие танки, наступавшие вдоль линии железной дороги, встретились с группой из 80 русских танков и после четырехчасового ожесточенного сражения заставили их отступить[174].

В канун Рождества русские крупными силами перешли в наступление по всему фронту. Будка на железной дороге была у нас отбита, а 128-й мотострелковый полк отброшен к железнодорожному мосту; на левом фланге сводный танковый полк понес столь серьезные потери, что вынужден был отойти на другой берег Аксая к населенному пункту Ромашкин. С наступлением ночи 20 русских танков атаковали Шестаков, тогда как другие танки с берега реки обстреливали Ромашкин. От мощной артиллерийской дуэли стало светло как днем, но в конце концов русские, очевидно, не выдержали и отошли назад. Сделано это было лишь с целью ввести нас в заблуждение; на рассвете 30 русских танков устремились к Шестакову и подавили сопротивление саперного батальона. Поддержанные огнем со стороны Антонова, русские танки попытались переправиться по мосту; одному танку это удалось, но под тяжестью другого мост рухнул. (За несколько дней до этого немецкий танк рухнул с моста и утонул в реке.)

Карта 35. Бои на реке Аксай-Есауловский (III)

Стало понятно, что русские удовлетворились уничтожением немецкого плацдарма. Они хотели форсировать реку и попытаются уничтожить немецкие части, чья слабость стала понятной в ходе непрерывных боев. Тем не менее в течение этого тяжелого рождественского дня все попытки русских захватить плацдарм на южном берегу реки Аксай не увенчались успехом. 88-мм пушки доказали свою эффективность и в этом бою с русскими танками; железнодорожный мост, несмотря на атаки пехоты противника, мощно поддержанные авиацией и артиллерией, также удалось удержать.

В ночь с 25 на 26 декабря русская пехота под прикрытием танков прорвалась по остаткам моста у Шестакова на южный берег реки; получив подкрепление, сумела ворваться в Ромашкин. Остатки 128-го мотострелкового полка были уничтожены в ходе ночного боя за железнодорожный мост у Круглякова, а сам мост был в конце концов нами потерян – 50 танков взяли его утром 26 декабря.

За утро русские соорудили импровизированный мост, использовав в качестве опор два танка, немецкий и русский, упавшие в реку около Шестакова. Эта конструкция оказалась способной выдержать вес бронетехники, и танки противника переправились через реку. Сопротивление немцев было в конце концов подавлено, и остатки LVII танкового корпуса отошли к югу.

Характерными чертами этих боев были маневренность, быстрая реакция и необычайная стойкость обеих сторон. Основным боевым средством были танки, и обе стороны полагали их главной задачей уничтожение бронетехники противника.

Даже с наступлением темноты русские не прекращали своих атак, они старались немедленно развить любой свой успех. Некоторые атаки русских осуществлялись танками, двигавшимися на предельной скорости; в самом деле, высокий темп наступления и сосредоточение сил были основными причинами их успеха. В зависимости от обстановки русские танки быстро меняли направление своих ударов. Было ли это следствием влияния генерала Ватутина, я не знаю, но руководство боевыми действиями со стороны русских находилось на самом высоком уровне.

Мне нечего добавить к уже сказанному о героизме солдат и офицеров LVII танкового корпуса во время их попытки спасти своих окруженных в Сталинграде товарищей. К 26 декабря от корпуса почти ничего не осталось; он буквально истек кровью.

Конец 6-й армии

6-я армия была обречена, и теперь уже ничто не могло спасти Паулюса. Даже если бы каким-то чудом удалось получить от Гитлера согласие на прорыв и измученные и изголодавшиеся войска смогли прорвать кольцо русских войск, не существовало никаких транспортных средств, чтобы перебросить их по промерзшей степи до Ростова. Во время марша армия просто-напросто перестала бы существовать, как «старая гвардия» Наполеона в период отступления из Москвы к реке Березине.

Войска, расположенные в районе Сталинграда, Гитлер объявил находящимися под его личным командованием, сам же район этот стал называться «театром военных действий Верховного командования». Фюрер возложил на себя ответственность за все имеющее отношение к Сталинграду. Ни разу не побывав здесь, он отдавал самые подробные приказы войскам в Сталинграде с расстояния 1300 миль, находясь в своей ставке в Восточной Пруссии.

В ходе наступления на Дону русские захватили два полевых аэродрома у Морозовска и Тацинской, ближайших к 6-й армии, с которых можно было доставлять по воздуху грузы в Сталинград. С этих аэродромов можно было осуществлять по три вылета в день, что обеспечивало более-менее регулярное снабжение 6-й армии. Теперь же, когда линия фронта отодвинулась на сотни миль, с оставшихся у нас аэродромов до Сталинграда было от двух до трех часов лету, а это означало, что грузы теперь могли доставляться лишь один раз в день. Ухудшение погодных условий сделало ситуацию со снабжением еще более безнадежной.

Одной из самых трудных была проблема помощи раненым; в этом плане не хватало буквально всего. Вплоть до последнего времени еще имелась возможность доставлять раненых на аэродром Питомник, откуда их можно было эвакуировать самолетами. Но из-за хронической нехватки горючего и транспортных средств такая возможность теперь отсутствовала. Число раненых и обмороженных росло столь стремительно, что было невозможно эвакуировать даже самых тяжелых из них. Большинство самолетов, количество которых все уменьшалось, предпочитало только сбрасывать груз, так как посадка становилась все более трудной проблемой. Бывали ночи, когда у нас не совершал посадки ни один самолет.

Полковник Динглер рассказывает:

«Я должен подчеркнуть то обстоятельство, что экипажи самолетов делали работу, которую вполне можно назвать нечеловеческой. Кого угодно, но только не летчиков можно было винить в той неэффективности, с которой решались проблемы снабжения окруженных войск.

Хотя абсолютно каждый понимал, сколь трудным и отчаянным было наше положение, не наблюдалось и намека на панику. Моральное состояние войск было на высоте; боевое братство и готовность помочь товарищу были отнюдь не исключением, но правилом.

Карта 36. Сталинградская битва (последний этап)

Примерно в это время мы стали обсуждать, что делать, если произойдет самое худшее. Мы говорили о плене, о самоубийстве, о необходимости защищаться до конца, до последнего патрона, оставленного для себя. Мнений было столько же, сколько и человек, но никакого давления сверху мы не ощущали. Решение предстояло принять каждому самостоятельно».

8 января дозорные наших передовых постов увидели полощущиеся на ветру белые флаги – русский парламентер передал нам условия капитуляции. Подписанные генерал– полковником Рокоссовским и маршалом артиллерии Вороновым, эти условия предлагали «почетную сдачу, достаточное питание, медицинскую помощь раненым, сохранение личного оружия офицерам и после окончания войны репатриацию в Германию или любую другую страну». Главным условием была передача вооружения и техники в целости и сохранности. Войска об условиях сдачи узнали из многочисленных листовок, сброшенных с русских самолетов.

Динглер рассказывает:

«Предложение русских было отвергнуто. Оно было отвергнуто единодушно всеми нами, потому что мы не верили их обещаниям. «Иванов» мы знали слишком хорошо, никто никогда не мог знать заранее, что «Иван» намерен сделать в следующий момент, будь это им обещано или не обещано. Подсознательно мы все еще питали надежду на то, что кто-нибудь придет и вытащит нас из этой западни, которая в конце концов все же лучше плена в Сибири.

У командования нашей осажденной армии была еще одна причина для отклонения ультиматума. Оно получило информацию о том, что наши войска на Кавказе собираются отступать. В Сталинграде нас окружали три русские армии, которые высвободились бы для действия на других фронтах, если бы мы капитулировали. Но если бы мы продержались, то наша армия на Кавказе, возможно, смогла бы осуществить намеченный отход».

10 января русские начали наступление на сталинградскую группировку всеми силами, имевшимися в их распоряжении. Главные удары были направлены против южного и западного участков фронта. На южном участке русским прорваться не удалось, но Мариновку, удерживаемую 3-й моторизованной дивизией, нам пришлось оставить и отвести войска на новую «линию» обороны, отмеченную на штабных картах, но в действительности не существовавшую. Не было ни окопов, ни траншей для стрелков; немногие оставшиеся в строю солдаты и офицеры, до предела изнуренные и обмороженные, просто лежали в снегу. Тяжелую боевую технику и танки пришлось бросить, поскольку для них больше не было горючего, и с самого начала было понятно, что на таких «позициях» не удастся удержаться сколько-нибудь продолжительное время.

Несколько солдат, попавших в руки русских, были отпущены, получив предварительно хлеб и сало. Они, как предполагалось, должны были побудить своих товарищей сдаться в плен. Но идея эта не сработала, и вернувшиеся солдаты заняли свои места в строю рядом со своими товарищами.

11 января русские снова атаковали западный выступ нашей обороны. Наши войска в этот момент как раз совершали перегруппировку. 29-я моторизованная дивизия и 376-я дивизия были уничтожены, а немецкая линия обороны сместилась к долине реки Россошка (см. карту 36). Новый рубеж проходил в глубоком снегу, без блиндажей и окопов; штаб 6-й армии обозначил его как «передовую позицию».

16 января русские возобновили свои атаки с запада и юга, наступая на Гумрак, последний аэродром, остававшийся у окруженной группировки. Там, где русские встречали упорное сопротивление, они останавливались и предпринимали атаки на другом участке. К 19 января кольцо вокруг 6-й армии сильно сжалось, и Паулюс собрал совещание командиров корпусов. На нем было предложено, чтобы 22 января все находящиеся в окружении войска попытались небольшими группами пробиться к немецким частям на Дону. По словам Динглера, «такой план мог быть продиктован только полным отчаянием», и он был отвергнут.

В этот период некоторые старшие командиры и офицеры получили приказ ставки вылететь на самолете из кольца окружения. Среди них был и полковник Динглер, чья потрепанная в боях 3-я моторизованная дивизия оборонялась неподалеку от водонапорной башни в поселке Воропоново. Вместе с генералом Хубе, командиром XIV танкового корпуса, ему было приказано вылететь из окружения и принять меры к улучшению снабжения осажденных войск. С тяжелым сердцем покидал он своих боевых товарищей, сделав это лишь после обсуждения приказа с командиром дивизии и другими офицерами, которые надеялись, что ему, может быть, удастся что-то сделать. Одно-единственное оставшееся в дивизии транспортное средство – разваливающийся на ходу мотоцикл с коляской доставил его до аэродрома в Гумраке: на дороге валялись трупы солдат, стояли сожженные танки, брошенные орудия – все это свидетельствовало о том, что армия находится на краю гибели. Аэродром являл собой картину такого же запустения – заснеженное поле, усеянное самолетами и автомашинами. Повсюду лежали трупы немецких солдат; смертельно усталые, они просто замерзали в снегу.

Тем не менее на аэродроме поддерживался строгий порядок, и никто не мог подняться на борт самолета без письменного разрешения, подписанного начальником штаба армии. Раненым отдавалось предпочтение, хотя к этому времени добраться до аэродрома мог только тот, кто был способен идти или ползти. За ночь с 19 на 20 января в Гумраке совершили посадку только четыре самолета. Взлетно-посадочная полоса постоянно обстреливалась вражеской артиллерией, поскольку русские находились от нее на удалении не более двух миль.

Самолет, увозивший Динглера, поднялся в воздух лунной ночью. Сам Динглер считает буквально чудом, что Гумрак продержался еще трое суток. 23 января его захватили русские; отныне все грузы для окруженных приходилось только сбрасывать с самолетов.

В таких условиях 6-я армия продержалась еще неделю. 30 января русские нанесли удар по южной части Сталинграда и взяли в плен Паулюса и его штаб. Северная часть города пала двумя сутками позже, и 3 февраля германское Верховное командование передало следующее сообщение: «Сражение за Сталинград окончено. Верная присяге, сражавшаяся до последнего вздоха 6-я армия под образцовым командованием фельдмаршала Паулюса была побеждена превосходящими силами противника в неблагоприятно сложившихся условиях».

Официальное сообщение далеко не отражало истинного отношения Гитлера к произошедшему. Появившиеся уже после окончания войны свидетельства говорят о том, что сдача Паулюса в плен привела его в ярость; он явно ожидал, что фельдмаршал покончит жизнь самоубийством. Одному из своих приближенных Гитлер сказал: «Лично мне больше всего неприятно то, что я произвел его в фельдмаршалы. Я хотел оказать ему эту последнюю честь… но этот человек в последний момент втоптал в грязь героические дела стольких людей! Он мог бы освободить себя от страданий и уйти в вечность, став национальным героем, но он предпочел отправиться в Москву»[175].

Русские взяли в плен 90 тысяч человек, 40 тысяч человек было эвакуировано самолетами, а 140 тысяч солдат пали в боях. Немецкая армия потерпела страшное поражение.

13

Крупный успех манштейна

Отступление к Северскому Донцу

Читатель, надеюсь, помнит, что 22 декабря штабу XLVIII танкового корпуса и 11-й танковой дивизии было приказано оставить рубеж на реке Чир и как можно быстрее следовать в район станицы Тацинской, примерно в 90 милях западнее. Этот шаг был предпринят Манштейном вынужденно: после разгрома итальянцев на среднем Дону;

I-я гвардейская армия русских устремилась в прорыв, и к Рождеству ее передовые части находились уже в 80 милях от Ростова (см. карту 32).

Нам было приказано принять командование над 6-й и II-й танковыми дивизиями и восстановить фронт севернее и западнее Тацинской, где гвардейский танковый корпус наступал по направлению к реке Северский Донец. Я поспешил вместе с оперативной группой штаба в Тацинскую и развернул там командный пункт. Накануне Рождества русские захватили большой аэродром западнее станицы, с которого доставлялись грузы в Сталинград. После его захвата там было совершено много жестокостей, и, когда аэродром был отбит, мы обнаружили там множество трупов наших товарищей[176].

6-й танковой дивизии было приказано нанести удар севернее Тацинской и закрыть брешь в линии фронта, отрезав этим пути отхода гвардейскому корпусу, углубившемуся в прорыв. 11-я танковая дивизия должна была уничтожить русских. Идеально гладкая, занесенная снегом степь была словно создана для действий бронетехники, и две танковые дивизии прекрасно выполняли поставленную перед ними задачу. Гвардейский корпус противника, окруженный 11-й танковой дивизией, слал по радио отчаянные призывы о помощи, в основном открытым текстом. Все эти призывы были напрасны; генерал Бальк и его части отлично знали свое дело, и все вражеские войска были или уничтожены, или взяты в плен.

В результате этой победы непосредственная угроза Ростову была устранена, но возникли новые проблемы на других участках протяженного фронта. Поскольку после ухода 11-й танковой дивизии стало невозможно удерживать позиции на реке Чир, сопротивление здесь в последние дни декабря практически прекратилось. Против группы Холлидт, оборонявшейся на реке Цимля, в 30 милях к западу от Чира, были брошены три русские армии. К югу от Дона остатки 4-й танковой армии Гота были выбиты из Котельникова и отброшены к реке Сал. Русское наступление в этом направлении угрожало Ростову с юга, кроме того, оно могло отрезать пути отхода группы армий фельдмаршала фон Клейста, пытавшейся выйти с Кавказа и находившейся примерно в 400 милях к юго-востоку.

Перед Манштейном стояла стратегическая проблема исключительного масштаба и сложности. И ему удалось ее решить. С необыкновенным хладнокровием и рассудительностью он шел на риск, перебрасывая свои небольшие резервы с одного участка фронта на другой в зависимости от положения на фронте. Примером подобной оборонительной стратегии могут служить, пожалуй, лишь боевые действия генерала Ли в Вирджинии летом 1864 года.

В течение января положение наших армий на Кавказе продолжало оставаться критическим. 17-я армия отходила на кубанский плацдарм, а 1-я танковая армия шла к Ростову. В то же самое время XLVIII танковый корпус и оперативная группа Холлидт были отброшены назад, на рубеж Северского Донца, к юго-востоку от Ворошиловграда (ныне Луганск. – Пер.). В XLVIII танковый корпус входили теперь 6-я и 7-я танковые дивизии и 302-я пехотная дивизия, только что прибывшая из Франции, где она получила боевое крещение под Дьеппом несколько месяцев тому назад. С этими войсками мы успешно сдерживали яростные атаки русских на Северском Донце во второй половине января.

11-я танковая дивизия была выделена из состава XLVIII танкового корпуса и переброшена южнее Дона в помощь 4-й танковой армии, обеспечивающей отход немецких войск с Кавказа. В этом районе произошел бой, который имеет смысл описать подробнее.

Бой у станицы Манычской

В январе 4-я танковая армия была выбита со своих позиций на берегах реки Сал и отброшена на реку Маныч юго-восточнее Ростова. Русские войска под командованием генерала Еременко продвинулись по реке до того места, где Маныч впадает в Дон, примерно в 20 милях от Ростова. Одновременно русские форсировали Маныч у Манычской и заняли эту станицу, которая расположена на западном берегу реки. Затем они предприняли стремительный бросок к Ростову на пути отхода 1-й танковой армии.

Пытаясь восстановить положение, 22 января Манштейн перебросил 11-ю танковую дивизию на южный берег Дона для поддержки контратаки 4-й танковой армии. Нижеследующее описание боевых действий основывается на рассказе генерала Балька.

23 января 11-я танковая дивизия во взаимодействии с 16-й пехотной дивизией нанесла удар по наступающим русским и отбросила их назад на плацдарм у станицы Манычской. 24 января немцы атаковали станицу, но атака была отбита. Нам было важно захватить эту станицу с ее большим шоссейным мостом через Маныч, в противном случае наступление на Ростов могло быть возобновлено в любое время. 25 января 11-й танковой дивизии было приказано занять плацдарм любой ценой – дивизию было необходимо срочно передислоцировать на правый фланг 4-й танковой армии, где опять создалось угрожающее положение.

Станица была сильно укреплена; расположенные между домами неподвижные танковые точки было трудно засечь и тем более подавить. Их огнем и была отбита первая атака; правда, наши потери оказались незначительными, поскольку войска уже развили в себе чувство опасности и научились вовремя отступать.

Для второй атаки было важно заставить русские танки, большинство из которых располагались в южной части станицы, выйти из своих укрытий. Для достижения этого огонь всей нашей артиллерии мы сосредоточили на северо-восточной окраине станицы, а кроме того, здесь была предпринята ложная атака силами бронетранспортеров под прикрытием дымовой завесы. Затем огонь артиллерии был неожиданно перенесен на южную окраину станицы и сконцентрирован в один мощный удар на участке, где мы намеревались осуществить прорыв; интенсивность огня была усилена до максимальной. Лишь одна батарея продолжала поддерживать огнем дымовых снарядов ложную атаку.

Карта 37. Бои у станицы Манычской 25 января 1943 года

Обстрел продолжался, когда танки 15-го танкового полка атаковали станицу с юга и захватили этот рубеж. Русские танки, которые отошли в северную часть станицы, были атакованы с тыла и после ожесточенного боя уничтожены нашими танками. Русская пехота была вынуждена бежать на другой берег Маныча, не успев разрушить мост. На их перехват был брошен 61-й мотоциклетный батальон, хотя в станице все еще кипел танковый бой.

Сначала штаб дивизии управлял боем с высоты южнее Манычской, но позднее выдвинулся вперед, в боевые порядки. Наши потери были небольшими: 1 убитый и 14 раненых; русские потеряли 20 танков и 500–600 человек убитыми и ранеными. Этот бой продемонстрировал, что можно с минимальными потерями добиться успеха, если налажено взаимодействие и умело используется обстановка. В данном случае генерал Бальк решил осуществить прорыв в том же самом месте, где была отбита наша первая атака, тем самым его ложная атака ввела русских в заблуждение.

Что касается действий русских, то им было бы целесообразнее не создавать неподвижные танковые точки на переднем крае, сконцентрировать танки в резерве для маневренных контратак.

Эта хорошо спланированная атака 11-й танковой дивизии имела важное значение для остановки наступления русских на Ростов с юга.

Контрудар Манштейна

15 января Верховное командование русских нанесло еще один из своих массированных ударов, на этот раз против 2-й венгерской армии, дислоцированной к югу от Воронежа. Эти действия координировались маршалом Василевским; чуть позже на этот же участок фронта был переброшен и маршал Ватутин. Венгерские войска были более боеспособными, чем румынские или итальянские части, но и они не могли противостоять лавине русских войск. Русские устремились в созданную ими брешь шириной 175 миль и к концу января овладели Курском, а также переправились через Северский Донец к юго-востоку от Харькова. Несмотря на успешный отвод наших армий с Кавказа, для Манштейна замаячил второй Сталинград. Стрелы русских ударов зловеще нацеливались на переправу через Днепр в районе Запорожья, основной базы снабжения группы армий «Дон» (см. карту 38).

Манштейн резонно забеспокоился, но он знал, что сможет улучшить ситуацию, если получит право на маневр или даже отступление, при необходимости. Однако это был именно тот вопрос, по которому Гитлер никогда не шел на компромисс; он представлял себе оборонительные действия чем-то вроде позиционной войны на Западном фронте в 1914–1918 годах, с ее стабильной линией фронта и ожесточенными боями за каждый метр территории. Убежденность Гитлера в этом вопросе подпитывалась успехом его стратегии в России зимой 1941/42 года. В декабре 1941 года он отказался осуществить крупномасштабный отвод войск, а последующие события доказали его правоту. Ныне у Манштейна на северном берегу Дона находились 1-я и 4-я танковые армии; с такими силами он чувствовал себя в состоянии остановить наступление русских, если ему разрешат отойти с Северского Донца, эвакуировать наши части из Ростова и занять оборону на меньшем фронте вдоль реки Миус – рубежа, откуда началось наступление 1942 года. Гитлер резко отказал ему в этом, но обстановка была слишком серьезной, и Манштейн потребовал личной встречи с Гитлером. 6 февраля Гитлер прибыл в штаб Манштейна неподалеку от Запорожья, где у них состоялись напряженные и продолжительные переговоры.

Карта 38. Сражение на реке Северский Донец

Возможно, недавняя капитуляция Паулюса сделала фюрера более восприимчивым к доводам военных; во всяком случае, он согласился с доводами Манштейна. Таким образом, теперь Манштейн мог спокойно разрабатывать свой план.

В первой половине февраля все для русских внешне складывалось вполне благополучно. Оперативная группа Холлидт оставила свои позиции в низовьях Северского Донца и через Ростов и Таганрог отошла на полосу укреплений вдоль реки Миус. 10 февраля XLVIII танковый корпус, отбивавший до этого все направленные против него атаки, отошел с рубежа Северского Донца и сосредоточился для новых операций к северу от Сталина (ныне Донецк. – Пер.), в самом сердце Донбасса. 16 февраля оперативной группе Кемпф было поручено эвакуировать наши войска из Харькова, поскольку русские стали обходить ее фланг с направления Белгорода. Между группой Кемпф и левым флангом оперативной группы Фреттер-Пико в районе Изюма на реке Северский Донец образовался разрыв. Русские воспользовались ситуацией и двинулись в южном направлении от Барвенкова и в юго-западном – через Лозовую. 21 февраля русские танки подошли к Днепру, и их даже можно было видеть из штаба Манштейна у Запорожья.

Манштейн, однако, был спокоен; он наблюдал продвижение русских чуть ли не с чувством удовлетворения. 17 февраля Гитлер снова побывал у него, потребовав немедленного захвата Харькова. Манштейн объяснил фюреру, что чем дальше русские войска продвинутся на запад и юго-запад, тем более эффективным будет его контрудар. Он заманивал противника в опаснейший котел, поскольку группа Кемпф прочно удерживала оборону под Красноградом благодаря прибытию подкреплений, в том числе гренадерской моторизованной дивизии «Великая Германия».

21 февраля оперативная группа Холлидт и 1-я танковая армия удерживали фронт вдоль реки Миус и к северо-востоку от Сталина. Северо-западнее от этого города стояла готовая к контрудару 4-я танковая армия; XLVIII танковый корпус располагался справа в составе 6, 11 и 17-й танковых дивизий, а слева – танковый корпус СС с входившими в его состав танковыми дивизиями «Лейбштандарте» и «Рейх»[177].

22 февраля эти пять танковых дивизий начали наступление в северо-западном направлении. Наступление шло при тесном взаимодействии участвующих в нем соединений. XLVIII танковый корпус наносил удар на Барвенково, и его быстрое продвижение явилось совершенной неожиданностью для русских. Через несколько дней 17-я танковая дивизия на правом фланге заняла участок Изюм – Протопоповка на реке Северский Донец, а танковый корпус СС взял Лозовую и установил контакт с оперативной группой Кемпф, которая наступала с запада.

Местность слегка холмистая, тут и там пересеченная узкими замерзшими речушками. Она напоминала местность к западу от Сталинграда и в еще большей степени – североафриканскую пустыню. Колонны русских, двигающиеся назад на север, были видны на расстоянии 8—12 миль; на этой дистанции по ним эффективно вела огонь наша артиллерия. Некоторым танковым соединениям русских удалось избежать угрожавшей им ловушки, но 1-я гвардейская армия и танковая группа Попова понесли значительные потери в людях и технике. К 6 марта несколько крупных танковых соединений и один кавалерийский корпус русских были отрезаны 4-й танковой армией и оперативной группой Кемпф; было уничтожено 615 русских танков и захвачено более тысячи орудий. XLVIII танковый корпус теснил русских к востоку от Харькова, и к середине марта рубеж Северского Донца уже вновь надежно удерживался нашими войсками. Танковый корпус СС также продолжал свое наступление, и 15 марта немецкий флаг снова взвился над центральной площадью Харькова.

На фронте 1-й танковой армии между Лисичанском и Изюмом русские также были разгромлены и отброшены за Северский Донец. Таким образом, за несколько недель Манштейн смог осуществить успешный стратегический отход, а затем крупномасштабный контрудар, устранить угрозу окружения, нанести тяжелый урон противнику и восстановить сплошной фронт на юге от Таганрога до Белгорода. Перевес сил по числу дивизий был 8:1 в пользу русских, и эти боевые действия еще раз показали, на что способны немецкие войска, когда ими руководят опытные военачальники в соответствии с общепринятыми тактическими принципами, а не бросают их в бой с единственным требованием «держаться любой ценой».

Оценивая сложность проблем, которые стояли перед Манштейном в декабре 1942-го – феврале 1943 года, можно задаться вопросом: смог бы кто-нибудь из полководцев Второй мировой войны столь успешно вывести свои армии с Кавказа и затем нанести столь мощный контрудар на Харьков? Немецкий военный историк Риттер фон Шрамм писал о «чуде на Северском Донце», но это было вовсе не чудо; победа была достигнута за счет точного расчета и безошибочного прогнозирования.

Контрудар 4-й танковой армии в феврале и марте отмечало следующее:

1) командиры самого высокого уровня не ограничивали маневра танковых соединений, а ставили перед ними еще более сложные задачи;

2) танковые части могли не беспокоиться о своих флангах, поскольку командование располагало определенными резервами пехоты для обеспечения флангового прикрытия;

3) все командиры танковых соединений и командиры танковых корпусов во время боев находились на переднем крае;

4) предпринимаемые атаки всегда оказывались неожиданными для противника по месту и времени.

Интересно рассмотреть, каким образом русские реагировали на эти неожиданные для них атаки. Русский солдат по своему темпераменту весьма неуравновешен; он не способен вынести резкого перехода от победоносного наступления к поспешному отступлению. В ходе контратак нам порой приходилось наблюдать сцены необъяснимой паники среди русских, особенно удивлявшей тех, кому приходилось сталкиваться с упорным, почти фанатичным сопротивлением русских, засевших в оборонительных позициях. Совершенной правдой является то, что русские могут быть замечательными солдатами в обороне и безрассудно храбрыми в массовых атаках, но, сталкиваясь с непредвиденной ситуацией, они легко впадают в панику. Фельдмаршал фон Манштейн еще раз доказал этой операцией, что на массированные атаки русских следует отвечать маневром, но не позиционной обороной. Слабость русских солдат заключается в их неспособности действовать в неожиданной ситуации, тогда они наиболее уязвимы. Манштейн знал это. Он также хорошо знал, что его собственная сила – в лучшей подготовке его командиров, в их способности к инициативным действиям и умении руководить личным составом. Именно поэтому он и смог пойти на то, чтобы сначала отвести свои дивизии на сотни миль, а затем предпринять сокрушительную контратаку силами тех же самых дивизий, которая оказалась тяжким ударом для сбитого с толку противника.

Политические проблемы

После взятия Харькова последовало месяца три относительного затишья, и я воспользовался этим временем, чтобы изучить политические проблемы России. Всякий раз, когда мне выдавался случай, я посещал фабрики и заводы в Сталине и Харькове, стараясь узнать условия жизни городского и сельского населения. В этом была и своя приятная сторона – я научился многим зажигательным украинским танцам.

К счастью, мне не пришлось познакомиться с партизанами, которые нередко действовали вблизи фронта. Да и степные просторы Украины не слишком подходили для действий партизан, но покрытые лесами центральные и северные области России были идеальны для таких операций. Что касается партизан, то мы, военные, в нашей практике руководствовались принципом, который, по-моему, разделяет каждая армия: никакие средства не бывают слишком жесткими, если они служат защите войск от партизан, франтиреров и т. п.[178] Законы боевых военных действий создавались с XVII века; они не могут быть применимы к деятельности партизан, и тяжкий груз ответственности ложится на те правительства, которые намеренно организуют и поддерживают эту страшную форму ведения войны. В Советском Союзе партизанские силы готовились и организовывались еще в мирное время. Но их успехи зависят прежде всего от поддержки местного населения, чего совершенно не было здесь, на Украине.

Весной 1943 года я собственными глазами наблюдал, как немецких солдат, как друзей, встречали украинцы и белорусы. Вновь были открыты церкви. Многие крестьяне, насильно загнанные в колхозы, надеялись вернуть свои земельные наделы. Население мечтало освободиться от постоянного страха быть сосланным в лагеря, в Сибирь. Допросы тысяч военнопленных и долгие беседы с многими из них убедили меня, что простой русский человек не верил коммунистической партии; очень многие просто кипели ненавистью к партийным функционерам. Нашлись тысячи украинцев и белорусов, которые даже после трагических отступлений немецких войск зимой 1942/43 года взяли в руки оружие, чтобы освободить Россию от коммунистического рабства.

Было интересно наблюдать, хотя это и не обнадеживало, как политические деятели Германии вели себя в подобной ситуации. Войска не получали никаких директив относительно ведения войны в России. Гитлер освободил русских от довлевших над ними коммунистов-комиссаров, но вместо них поставил своих рейхскомиссаров. Так, украинцы испытали на себе тяжелую руку гаулейтера Коха, вызвавшего всеобщую ненависть. Колхозы на завоеванной нами территории остались; они лишь были переименованы в общины. Не было создано и армии, поскольку, если бы Гитлер на это пошел, ему пришлось бы дать определенные обязательства, а это шло вразрез с его политическими планами. Было лишь разрешено формирование нескольких дивизий из местных казаков и украинцев, причем с большой неохотой. Короче говоря, русским было позволено быть только «Hiwi»[179], но это не накладывало на наших политических лидеров никаких обязательств. Вместо высылки в Сибирь, тысячи русских мужчин и женщин были отправлены в Германию, где их называли Ostarbeiter (рабочие с Востока). Практически они находились на положении рабов.

Таким стало «освобождение» людей, многие из которых приветствовали немецких солдат как друзей и благодетелей.

Советская пропаганда не преминула тут же использовать в своих интересах психологические ошибки, допущенные Гитлером и его рейхскомиссарами. Самым искусным образом Сталин сыграл на патриотизме русских людей, а его пропаганда успешно представила войну как борьбу за свободу и независимость Отечества. Были возвращены все традиции бывшей царской армии. Вскоре на фронте появились гвардейские дивизии и гвардейские бригады. Офицеры с гордостью щеголяли новенькими золотыми погонами, которые большевики в свое время заклеймили как символ реакции. Было даже достигнуто на определенных условиях соглашение с Церковью.

Немецкая политика была одной из главных причин активизации партизанской борьбы, и за это пришлось расплачиваться нашим солдатам. Множество русских патриотов, возмущенных безжалостным отношением к ним со стороны германской военной администрации, пополнило ряды партизан. Лишь в сентябре 1944 года, когда на земле России не оставалось уже ни одного немецкого солдата, генералу Власову, взятому в плен в феврале 1943 года, разрешили создать Русскую освободительную армию, но было уже поздно.

Политические лидеры Германии упустили данную им судьбой возможность уничтожить русский коммунизм с помощью русских солдат.

14

Курская битва

«Неудачи быть не должно!»

В конце марта 1943 года на Восточном фронте наступила оттепель; «генерал Мороз» уступил место еще более искусному в своем деле «генералу Грязи», и активные боевые действия, по сути, прекратились. Все танковые и некоторые пехотные дивизии были отведены с переднего края. Все танковые соединения в районе Харькова были сосредоточены под командованием XLVIII танкового корпуса: 3, 6 и 11-я танковые дивизии, а также гренадерская моторизованная дивизия «Великая Германия». Временное затишье было использовано для боевой учебы войск в соответствии с тщательно разработанными планами.

Обучение начиналось на уровне взводов и рот, постепенно поднимаясь до уровня дивизионных учений; тренировки проводились в условиях, максимально приближенных к боевым, регулярно организовывались стрельбы. Я поставил себе задачу научиться управлять танком «тигр»; мне удалось освоить вождение этой тяжелой машины и научиться стрелять из ее 88-мм орудия. Благодаря этому мощному орудию и очень прочной броне «тигр» до конца войны оставался самым совершенным танком в мире. Он наглядно продемонстрировал, на что способен, в ходе контрнаступления на Харьков. Русский танк «ИС» («Иосиф Сталин». – Пер.) образца 1944 года был весьма грозным противником, но я не думаю, что его можно сравнить с «тигром».

31 марта у нас побывал с инспекцией знаменитый генерал Гудериан; он попал в немилость к Гитлеру после провала планов захвата Москвы в 1941 году, но его блестящими способностями нельзя было долее пренебрегать, и Гитлер назначил его генерал-инспектором бронетанковых войск. Гудериана, в частности, интересовал опыт боевых действий батальона «тигров» дивизии «Великая Германия» в ходе недавнего наступления. Граф Штрахвиц, самый отважный командир танкового полка, сообщил ему много ценных подробностей о новом танке. В результате этого визита Гудериан приказал ускорить выпуск «тигров» и «пантер»[180].

Все наши мысли были сосредоточены на следующей кампании, на которую не могла не оказать влияния стратегическая обстановка в целом. К весне 1943 года военное положение Германии сильно ухудшилось. Что касается ситуации в России, то наше моральное удовлетворение от последней победы Манштейна не могло заслонить собой тот факт, что баланс сил изменился и мы стоим лицом к лицу с безжалостным противником, обладающим неисчислимыми и, судя по всему, неиссякаемыми ресурсами. Надежда на быструю войну в России растаяла осенью и зимой 1942 года. Лучшее, на что мы могли надеяться, была бы патовая ситуация, но даже подобная перспектива омрачилась неудачами на других театрах военных действий. Флоты стран коалиции научились сражаться с нашими подводными лодками, в Тунисе нам грозил новый Сталинград, англо-американские стратегические бомбардировки стали смертельной опасностью для населения и промышленности рейха. Япония увязла в войне на Тихом океане, а положение Италии было и вовсе отчаянным.

Крупные германские силы были теперь постоянно сосредоточены в Италии и Западной Европе, чтобы своевременно дать отпор потенциальному или уже действительному вторжению. В частности, значительная часть наших самолетов была оттянута из России для борьбы со все усиливающимися бомбардировками союзников. Авиация русских крепла с угрожающей быстротой; помощь, оказываемая англо-американцами, приносила свои плоды, и самолеты русских во все возрастающем количестве появлялись над полями сражений. К счастью, их эффективность не шла ни в какое сравнение с их количеством, и мы еще могли создавать превосходство в воздухе на отдельных участках фронта и на весьма ограниченный период. Но было совершенно ясно, что одно из наших самых важных преимуществ сходит на нет.

Карта 39. Операция «Цитадель)

В подобных условиях перед германским Верховным командованием встала дилемма: перейти на Востоке к исключительно оборонительной тактике или попытаться осуществить ограниченное по масштабам наступление, чтобы нанести урон русской наступательной мощи. Вскоре в обсуждение этой проблемы на весьма высоком уровне оказался втянутым и я. В начале апреля я отправился в краткосрочный отпуск и получил приказ прибыть к генералу Цейтцлеру, начальнику Генерального штаба сухопутных сил. Ставка Генерального штаба находилась в тот период в крепости Лётцен, в районе Мазурских озер Восточной Пруссии – в местности, заставляющей вспомнить о великих победах Гинденбурга 1914 года. Я доложил Цейтцлеру о роли XLVIII танкового корпуса в последних боях и узнал, что он готовит крупную наступательную операцию, в которой нам предстояло играть значительную роль.

Правда, принимая во внимание потери предыдущих лет, не поднимался вопрос о решающем наступлении. Цейтцлер ставил перед собой достаточно ограниченную задачу; он хотел ликвидировать большой выступ русского фронта, включающий Курск и вклинивавшийся в глубину нашей обороны на 75 миль. Успешное наступление в этом районе могло привести к уничтожению нескольких советских дивизий и значительно ослабить наступательную мощь Красной армии. Входившему в состав 4-й армии XLVIII танковому корпусу предстояло стать острием удара на русских с юга. Я мог только приветствовать такое решение, поскольку наши закаленные и приобретшие опыт в боях танковые дивизии понесли лишь незначительные потери в ходе недавнего наступления на Харьков и были готовы принять участие в новом сражении, как только состояние дорог позволит нам это. Кроме того, на данный момент русская оборона вокруг Курска была не в состоянии противостоять решительной атаке.

Затем Цейтцлер сообщил мне, что Гитлер настаивает на достижении более значительного результата и хочет отложить наступление до прибытия бригады танков типа «пантеры». Эти слова я выслушал с нехорошим предчувствием и доложил, что, согласно последним донесениям разведки, русские еще только приходят в себя от наших последних ударов, а потери, понесенные ими в ходе быстрого и тяжелого отступления от Харькова, еще не восполнены, поэтому промедление в один-два месяца может чрезвычайно осложнить решение стоящей перед нами задачи.

Так я познакомился с судьбоносной Курской битвой – последним крупным германским наступлением на Восточном фронте.

Цейтцлер в основных чертах изложил мне план операции «Цитадель» – такое кодовое наименование было присвоено новому наступлению. Все имеющиеся у нас танковые силы должны быть сосредоточены для образования гигантских клещей; генерал-полковник Модель со своей 9-й армией наступал с севера, а генерал-полковник Гот с 4-й танковой армией – с юга. Предполагалось, что в первом эшелоне Гот будет иметь восемь танковых дивизий, а Модель – пять. По мере развития наступления к ним должны были присоединиться несколько пехотных дивизий; вследствие этого соседние участки фронта, с которых они перебрасывались, оказались совершенно оголенными. Со стратегической точки зрения «Цитадель» была очень рискованной операцией, поскольку буквально все имевшиеся резервы были брошены в горнило этого наступления.

Поскольку на карту было поставлено очень многое, неизбежно возникли сомнения и колебания. Когда генералитет был первоначально оповещен о планируемом наступлении, фельдмаршал фон Манштейн был целиком за, считал, что если мы нанесем удар быстро, то будет достигнута впечатляющая победа[181]. Но Гитлер все откладывал день наступления, частично потому, что хотел собрать большие силы, а частично потому, что сомневался в нашем успехе. В начале мая он созвал совещание в Мюнхене, чтобы узнать точку зрения высших военных. Фельдмаршал фон Клюге, командующий группой армий «Центр», полностью поддерживал идею наступления; Манштейн теперь уже высказывал сомнения, а Модель привез с собой аэрофотоснимки, на которых было видно, что русские строят сильные укрепления у северного и южного фасов выступа и отводят свои моторизованные части из районов западнее Курска. Стало понятно, что русские знают о готовящемся наступлении и принимают соответствующие меры.

Генерал-полковник Гудериан заявил, что наступление под Курском «бессмысленно»[182], поскольку неизбежно повлечет за собой значительные потери в танках и разрушит все его планы реорганизации танковых войск вермахта. Он предупредил, что «пантеры», на которые «начальник Генерального штаба сухопутных сил возлагает такие большие надежды, имеют множество недостатков, свойственных всякой новой технике». Но генерал Цейтцлер был по-прежнему уверен в победе, и Гитлер, сбитый с толку таким расхождением во мнениях, отложил принятие решения на более поздний срок.

На этом совещании по «Цитадели» Гитлер сделал значительное и верное замечание: «Неудачи быть не должно!» 10 мая Гудериан снова встретился с фюрером и опять убеждал его отказаться от наступления; Гитлер ответил: «Вы совершенно правы. Всякий раз, когда я думаю об этом наступлении, у меня все внутри сжимается»[183]. И все же под нажимом Кейтеля и Цейтцлера он в конце концов уступил и дал свое согласие на проведение этой грандиозной операции. Наступление с юга должно было осуществляться силами десяти танковых, одной гренадерской моторизованной и семи пехотных дивизий; с севера наступать предстояло семи танковым, двум моторизованным и девяти пехотным дивизиям[184]. Этой операции предстояло стать крупнейшей танковой битвой в истории войн.

Диспозиция

Два месяца тень операции «Цитадель» покрывала Восточный фронт, занимая все наши мысли. Нас тревожило, что после проведенной нами работы по боевой учебе войск, не учитывая горького опыта последних лет, германский Генеральный штаб собирается пуститься в опаснейшую авантюру, где на кон будут поставлены наши последние резервы. Неделя проходила за неделей, и становилось предельно ясно, что в этой операции выиграть мы можем очень мало, но зато могли потерять неизмеримо больше. Гитлер продолжал откладывать день начала наступления под предлогом того, что танки еще не готовы, но, как видно теперь из мемуаров Гудериана, фюрер сомневался в самом замысле «Цитадели» – и на этот раз интуиция не подвела его.

Все знают, что планы и подготовку операции подобного масштаба невозможно долго держать в секрете. Русские реагировали на наши планы именно так, как и ожидалось. Они укрепляли предполагаемые участки обороны, строили несколько рубежей обороны, превратив важнейшие в тактическом отношении населенные пункты в крепости. Весь район был прикрыт минными полями, а у основания выступа сосредоточены мощные резервы пехоты и танковых сил. Если бы операция «Цитадель» была начата в марте или апреле, она могла бы закончиться впечатляющим успехом, но к июню обстановка уже была совершенно другой. Русские прекрасно понимали, что их ожидает, и превратили фронт под Курском в новый Верден. Даже если бы мы пробились через минные поля и ликвидировали Курский выступ, то добились бы весьма немногого. Наши потери, без всякого сомнения, оказались бы просто колоссальными, и вряд ли мы могли что-то сделать с попавшими в наш котел многочисленными русскими дивизиями. Что же касается резервов русских и упреждения их летнего наступления, то с гораздо большей вероятностью наши собственные резервы оказались бы уничтоженными. Вспоминались слова генерала Мессими, сказанные им накануне наступления Нивеля в апреле 1914 года: «Орудия – да, пленные – да, территория – да, но все это будет захвачено ценой невероятных жертв и без каких-либо стратегических результатов!»

Германское Верховное командование совершало ту же самую ошибку, что и в предыдущем году. Тогда мы шли в наступление на Сталинград, теперь же готовились штурмовать превращенный в крепость Курск. В обоих случаях немецкая армия лишалась всех преимуществ своей маневренной тактики и шла на то, чтобы принять бой с русскими на выбранных ими позициях. Между тем кампании 1941-го и 1942 годов доказали, что наши танковые части становились практически непобедимыми, если получали возможность свободно маневрировать на громадных просторах России. Вместо того чтобы пытаться создать условия, в которых был бы возможен маневр – стратегические отступления или неожиданные удары на спокойных участках фронта, – германское командование не могло придумать ничего лучшего, как бросить наши отборные танковые дивизии на Курский выступ, который стал самой неприступной крепостью в мире.

К середине июня фельдмаршал фон Манштейн да и все его старшие офицеры поняли, что операция «Цитадель» – это чистое безумие, Манштейн попытался убедить руководство страны в необходимости отказаться от наступления, но все его доводы были отвергнуты. Наступление было назначено на 4 июля – День независимости Соединенных Штатов стал началом конца для Германии.

Говоря в общих чертах, план был достаточно прост – 4-я танковая армия с юга и 9-я армия с севера должны были наступать навстречу друг другу и соединиться восточнее Курска. 4-я танковая армия наносила главный удар по обе стороны от Томаровки – XLVIII танковым корпусом на левом фланге и танковым корпусом СС – на правом. В состав танкового корпуса СС входили три танковые дивизии («Лейбштандарте», «Мертвая голова» и «Рейх»). Оперативная группа Кемпф, имея под своим командованием один танковый и два пехотных корпуса, должна была наступать от Белгорода в северо-восточном направлении, действуя как фланговое прикрытие главного удара. Наш XLVIII танковый корпус состоял из 3-й и 11-й танковых дивизий и гренадерской моторизованной дивизии «Великая Германия».

«Великая Германия» была очень сильной дивизией с особой организацией. В ней насчитывалось около 180 танков, из которых 80 составляли батальон «пантер» под командованием подполковника фон Лаухерта, а остальные входили в танковый полк. Дивизия имела также два полка мотопехоты – гренадерский и мотострелковый[185]. Имелись также артиллерийский полк четырехдивизионного состава[186], дивизион самоходных орудий, противотанковый дивизион, саперный батальон и обычные подразделения связи и обслуживания. В первый и последний раз за всю русскую кампанию дивизии получили несколько недель на отдых перед наступлением и были полностью укомплектованы вооружением и личным составом. 11-я и 3-я танковые дивизии имели каждая танковый полк с 80 танками и артиллерию полного состава. XLVIII танковый корпус, таким образом, располагал 60 самоходными орудиями и более 300 танков, то есть огромной ударной силой.

Местность, на которой должно было развиваться наступление, представляла собой широкую равнину, пересеченную многочисленными реками и оврагами, с небольшими рощицами и разбросанными в полном беспорядке населенными пунктами. Протекавшая здесь река Пена имела быстрое течение и крутые берега. Местность незначительно поднималась к северу, давая тем самым некоторые преимущества оборонявшимся. Проселочные дороги во время дождя становились непроезжими для любого автотранспорта. Большие поля пшеницы значительно ограничивали видимость. В общем, это была отнюдь не идеальная местность для танков, но и назвать ее «танконедоступной» тоже было нельзя. У нас было достаточно времени для тщательной подготовки к наступлению.

Несколько недель пехота находилась на позициях, с которых должно было начаться наступление. С этих позиций была самым тщательным образом изучена система обороны русских и все особенности местности. Офицеры, которым предстояло командовать передовыми отрядами, вплоть до командиров рот, также проводили на позициях целые дни. Были приняты все меры предосторожности; никто из танкистов не носил своей черной формы, чтобы не выдать себя врагу. Был разработан план артиллерийской подготовки и взаимодействия между артиллерией и пехотой. Аэрофотосъемка запечатлела каждый квадратный метр Курского выступа. Но эти снимки давали представление лишь о глубине русской обороны, но не о мощи их войск, поскольку, как я уже отмечал, русские великолепно владели искусством маскировки. Поэтому, естественно, мы недооценивали их силы[187].

Значительные меры были приняты для достижения тесного взаимодействия между авиацией и наземными войсками: еще ни одно наступление не было подготовлено с такой тщательностью в этом отношении, как это. В светлое время дня были запрещены всякие передвижения войск. Сосредоточение такой массы танков и мотопехоты было само по себе непростой задачей, особенно принимая во внимание плохие дороги. Ночи напролет штабные офицеры, ответственные за передвижения войск и перевозку боеприпасов, стояли у дорог и перекрестков, следя за тем, чтобы не было заторов. Дожди не позволяли строго выдерживать график перевозок, но сосредоточение войск было закончено в срок и не привлекло внимания со стороны русских.

Вопреки обычной практике, мы предполагали начать наступление не на рассвете, а днем. День 4 июля выдался жарким и сухим, все ощущали какую-то напряженность. Моральный дух наступающих войск был на самом высоком уровне; они были готовы на любые жертвы, чтобы выполнить возложенные на них задачи. К сожалению, задачи эти оказались не те, которые надо было ставить.

Наступление

Курская битва началась в 15.00 4 июля атакой позиций русских войск, которой предшествовала краткая, но интенсивная артиллерийская и авиационная подготовка. На участке XLVIII танкового корпуса передний край обороны русских проходил в 3 милях южнее деревень Луханино, Алексеевка и Завидовка. Гренадерам и стрелкам, поддержанным самоходными орудиями и саперами, удалось вклиниться в оборону русских только к вечеру. Ночью подошли танки, и моторизованная дивизия «Великая Германия» получила приказ наступать на следующее утро на участке между Сырцевом и Луханино (см. карту 40). Справа и слева от нее наступали 11-я и 3-я танковые дивизии. Но к несчастью, прошедший ночью дождь превратил местность вдоль берегов речушки, протекающей между Сырцевом и Завидовкой, в сплошное болото. Это сильно затруднило взятие второго рубежа обороны русских.

На второй день наступления нам пришлось впервые столкнуться с ожесточенным сопротивлением противника. Несмотря на все усилия, войска никак не могли прорвать оборону русских. Дивизия «Великая Германия», завязнув в болотистой грязи, попала под мощный огонь русской артиллерии. Саперы не могли ничего сделать для обеспечения переправы, и большое число танков стали жертвой авиации противника – в этом бою русские летчики действовали с исключительной отвагой, несмотря на германское превосходство в воздухе. На территории, занятой немецкими войсками в первый день боев, откуда-то появлялись русские, и разведподразделениям «Великой Германии» пришлось немало потрудиться, чтобы ликвидировать их. Не было никакой возможности преодолеть речку и болото и в ночь с 5 на 6 июля. На левом фланге наступление 3-й танковой дивизии на Завидовку оказалось столь же неудачливым, как и атаки «Великой Германии» на Алексеевку и Луханино. Все окрестности были просто начинены минами, а действия обороняющихся русских поддерживали танки, умело использовавшие все преимущества возвышенной местности. Наши войска несли значительные потери, а 3-й танковой дивизии пришлось отражать контратаки противника. Несмотря на несколько интенсивных бомбовых ударов люфтваффе по артиллерийским батареям противника, интенсивность их огня нисколько не уменьшилась.

Карта 40. Курская битва (I). Положение на 4 июля 1943 года

7 июля, на четвертый день операции «Цитадель», мы наконец смогли добиться некоторых успехов. «Великая Германия» смогла прорвать позиции русских по обе стороны от хутора Сырцев, и русские отошли к Гремучему и деревне Сырцево. Их отходящие войска попали под обстрел нашей артиллерии и понесли тяжелые потери; наши танки воспользовались ситуацией и двинулись на северо-запад. Но во второй половине дня под Сырцевом они были остановлены сильным огнем, после чего русские танки пошли в контратаку. Однако на левом фланге мы, казалось, были близки к большой победе; гренадерский полк дивизии «Великая Германия», судя по донесениям, подошел к населенному пункту Верхопенье. На правом фланге дивизии была сформирована боевая группа для развития этого успеха. Она состояла из разведывательного отряда и дивизиона штурмовых орудий и имела своей задачей достичь высоты 260,8 южнее Новоселовки. Когда эта боевая группа достигла Гремучего, там уже находились подразделения гренадерского полка. Гренадеры считали, что они находятся в Новоселовке, и никак не хотели верить, что они только еще в Гремучем. Таким образом, сообщение о так называемом успехе гренадеров оказалось недостоверным; но подобные случаи происходят на любой войне, а в России они были особенно частыми.

Высота к северу от Гремучего была взята к вечеру, несмотря на упорное сопротивление, а танковый полк выбил своим огнем русские танки с высоты 230,1. С наступлением темноты сражение закончилось. Войска были измучены до крайности, и 3-я танковая дивизия оказалась не способна к дальнейшему передвижению. 11-я танковая дивизия смогла достичь уровня передовых частей «Великой Германии», чье дальнейшее наступление было приостановлено сильным огнем и контратаками противника на левом фланге, где была остановлена и 3-я танковая дивизия.

Карта 41. Курская битва (II)

8 июля боевая группа из разведотряда и дивизия штурмовых орудий вышла на дорогу и достигла высоты 260,8, а затем повернула на запад, чтобы поддержать наступление входившего в состав дивизии танкового полка и мотострелкового полка, которые обошли Верхопенье с востока. Село еще удерживалось значительными силами противника, и мотострелковый полк атаковал его с юга. Высота 243,0 севернее Верхопенья удерживалась русскими танками, которые имели прекрасный сектор обстрела. Атака наших танков и мотопехоты захлебнулась. Русские танки, казалось, были повсюду, они наносили непрерывные удары по передовым частям дивизии «Великая Германия», не давая им ни минуты передышки.

За этот день боевая группа на правом фланге «Великой Германии» отбила семь контратак русских, уничтожив 21 танк «Т-34». Командир XLVIII танкового корпуса приказал дивизии «Великая Германия» наступать западнее, чтобы оказать помощь 3-й танковой дивизии, угроза левому флангу которой оставалась столь же серьезной, как и ранее. В тот день так и не были взяты ни высота 243,0, ни западная окраина Верхопенья – и больше не оставалось никаких сомнений в том, что все немецкое наступление захлебнулось и момент, когда мы могли бы добиться успеха, упущен.

Однако 9 июля 3-й танковой дивизии удалось наконец продвинуться левее от дороги Раково – Круглик и изготовиться к наступлению на Березовку. В ночь с 9 на 10 июля танки этой дивизии ворвались в Березовку с запада, но наступление дивизии на север снова было остановлено перед небольшой рощей к северу от деревни.

11-я танковая дивизия тоже не смогла продвинуться далеко, а танковому корпусу СС, действовавшему правее нашего корпуса, пришлось отбивать сильные танковые контратаки вдоль всего фронта; как и мы, он смог овладеть незначительной территорией.

Медленное продвижение нашей танковой армии на южном участке обескураживало, хотя на деле мы смогли достичь больших успехов, чем наши товарищи на северном фасе выступа. Генерал Гудериан так описал свое посещение наступавшей там 9-й армии: «…90 «тигров» фирмы «Порше», которые действовали в составе армии Моделя, были не способны вести ближний бой, поскольку, как оказалось, у них не было боеприпасов. Положение усугублялось еще тем, что у танков не было пулеметов. Попадая на территорию, занятую неприятельской пехотой, они были вынуждены буквально лишь пугать врага видом своих орудий.

Карта 42. Курская битва (III)

Они не могли ни подавить пехоту, ни уничтожить огневые точки противника, чтобы дать возможность нашей пехоте следовать за ними. К артиллерийским позициям противника «тигры» вышли одни, без пехоты. Несмотря на небывалую отвагу и неслыханные потери, пехоте дивизии Вейдлинга не удалось развить достигнутый танками успех. Атака войск Моделя захлебнулась, пройдя едва 6 миль, они были остановлены»[188].

После недели напряженных и почти непрерывных боев личный состав дивизии «Великая Германия» уже выказывал признаки усталости, а ее ряды значительно поредели. 10 июля дивизии было приказано наступать на юг и юго– запад и очистить от противника левый фланг. Танковый полк, разведотряд и гренадерский полк должны были наступать в направлении высоты 243,0 и к северу от нее; затем им предстояло взять высоту 247,0 южнее Круглика и наступать в южном направлении к небольшой рощице севернее Березовки, где русские сдерживали 3-ю танковую дивизию. Эти действия должны были поддерживать крупные силы авиации.

Бомбардировка оказалась необычно эффективной, о чем свидетельствует запись в журнале боевых действий разведывательного отряда: «С восхищением наблюдали мы за действиями пикирующих бомбардировщиков, непрерывно атакующих русские танки, причем с исключительной точностью. Звено за звеном бомбардировщиков появились над полем боя, чтобы сбросить свой смертоносный груз на боевые машины русских. Ослепительные вспышки белого пламени говорили о том, что еще один вражеский танк подбит. Это повторялось снова и снова»[189].

Поддерживаемая авиацией, «Великая Германия» добилась наконец успеха: высоты 243,0 и 247,0 были взяты, а русская пехота и танки отошли в лес севернее Березовки. Зажатый между дивизией «Великая Германия» и 3-й танковой дивизией, противник на левом фланге, похоже, мог считаться уничтоженным. Теперь можно было возобновить наступление на север. 11 июля командир XLVIII танкового корпуса отдал приказ дивизии «Великая Германия» сосредоточиться по обе стороны дороги южнее высоты 260,8 и быть готовой к наступлению на север. Принимая во внимание провал наступления Моделя, лишь успешное продвижение в этом районе давало надежду на победу.

В ночь с 11 на 12 июля части «Великой Германии» были сменены 3-й танковой дивизией в соответствии с планом. Последние подразделения сменялись уже под мощным артобстрелом противника, и личный состав «Великой Германии» покидал свои окопы с чувством глубокого беспокойства. Их опасения – увы! – оправдались, поскольку именно в эту ночь 3-я танковая дивизия была выбита со своих позиций.

Утром 12 июля «Великая Германия» сосредоточилась по обе стороны дороги южнее Новоселовки, ожидая приказа перейти в решительное наступление на север на рассвете 13 июля (см. карту 42). 12 июля стало для нее первым днем без сражения; эта передышка была использована для пополнения боеприпасами и горючим, а также для проведения небольшого ремонта, который мог быть осуществлен на позициях. Высланная на север разведка доложила: данные о том, что Новоселовка занята незначительными силами русских, не соответствует действительности. С запада были слышны мощные звуки артиллерийский канонады, а известия из 3-й танковой дивизии тоже не обнадеживали.

13 июля действия разведки в северном направлении были усилены, но ожидаемый приказ к наступлению так и не поступил – вместо него были получены неприятные сообщения от соседних соединений. Русские предприняли мощные контратаки против танкового корпуса СС и 11-й танковой дивизии; потери русских в технике по всему фронту контратак были огромными, но место подбитых машин занимали новые танки. Верные своему принципу, русские продолжали бросать в бой свежие силы, и их резервы казались неисчерпаемыми. Днем 13 июля на командный пункт «Великой Германии» приехал командир корпуса генерал фон Кнобельсдорф и отдал приказ, не оставлявший никаких надежд на наступление в северном направлении: дивизия должна была вновь наступать на запад. Это наступление, назначенное на 14 июля, практически было аналогично действиям дивизии 10 и 11 июля: целью его было выйти на дорогу Раково – Круглик. Ситуация на левом фланге ухудшилась до такой степени, что наступать на север просто было невозможно. 12 и 13 июля 3-я танковая дивизия оставила Березовку, была оттеснена от дороги Раково – Круглик и под сильным натиском русских танков была вынуждена оставить высоту 247,0. Противник постоянно получал подкрепления, а 3-я танковая дивизия была чересчур ослаблена, чтобы сдержать наступление русских с запада.

Карта 43. Курская битва (IV). Положение на 14 июля 1943 года

В 6.00 14 июля дивизия «Великая Германия» во второй раз начала наступление на запад. На ее правом фланге для захвата высоты 247,0 была сформирована боевая группа, состоявшая из отряда разведки, дивизиона самоходных орудий, мотострелковой и танковой рот. В центре танковый полк и мотострелки должны были брать высоту 243,0, а на левом фланге гренадеры нанести удар севернее Верхопенья, имея в качестве конечной цели небольшую рощу севернее Березовки (см. карту 43). Еще при выступлении дивизия оказалась под мощным артиллерийским обстрелом, и в первой половине дня ей пришлось отбивать несколько контратак с севера и запада. О 3-й танковой дивизии не было никаких известий, но наступление продолжалось согласно плану, и высота 243,0 была снова захвачена. Боевая группа на правом фланге продвигалась вперед очень медленно, поскольку ей пришлось отражать яростные контратаки русских. В центре и на левом фланге было подбито много русских танков, а их пехота понесла тяжелые потери и откатилась к западу – там она попала под мощный артобстрел немецких орудий и была рассеяна.

Во второй половине дня была наконец установлена связь с 3-й танковой дивизией у Березовки и объединенными усилиями занята небольшая роща к северу от этой деревни. Но оказалось невозможным выбить русские танки с высоты к северу от Круглика; русские несколько раз мощно контратаковали на этом участке. К ночи выяснилось, что русские понесли серьезные потери, а нам удалось занять важные участки. Все это можно было, без сомнения, считать определенным успехом; опасная ситуация на левом фланге была ликвидирована, а 3-й танковой дивизии оказана помощь. Но дивизия «Великая Германия» после десяти дней напряженных боев была очень ослаблена, тогда как ударная сила русских не только не уменьшилась, но, казалось, еще больше возросла.

К вечеру 14 июля стало очевидно, что немецкое наступление сорвано. Уже в самом его начале оказалось, что прорыв передовых позиций русских, прикрытых мощными минными полями, представляет собой гораздо более трудную задачу, чем нам представлялось. Ужасные контратаки русских, в которые, невзирая на потери, бросались значительные массы людей и техники, тоже стали для нас неприятным сюрпризом. Наши потери в личном составе были незначительными, тогда как потери в танках – просто ошеломляющими. «Пантеры» не оправдали возложенных на них надежд, они легко загорались от вражеских снарядов, системы смазки и питания были недостаточно хорошо защищены, а экипажи плохо подготовлены. Из 80 «пантер», принимавших участие в боях, к 14 июля осталось в строю только несколько машин. Танковый корпус СС находился не в лучшем положении, а наступавшей с севера 9-й армии удалось продвинуться в глубину русской обороны не более чем на 7 миль. 4-я танковая армия углубилась в расположение русских на 12 миль, но ей оставалось пройти еще около 60 миль, чтобы соединиться с армией Моделя.

13 июля фельдмаршалы фон Манштейн и Клюге были вызваны в Восточную Пруссию, где Гитлер сообщил им, что операция «Цитадель» должна быть немедленно прекращена: союзники высадились на Сицилии, и войска должны быть спешно переброшены туда с Восточного фронта, чтобы остановить вторжение. Манштейн не ввел в бой все свои силы и потому предложил продолжить наступление с целью измотать противника; в случае уничтожения русских танковых резервов в районе Курска мы могли бы предотвратить крупные наступления на других участках. Подобную обстановку можно было предусмотреть еще до начала операции «Цитадель»; теперь же мы оказались в положении человека, который схватил за уши волка и не осмеливается выпустить его. Тем не менее Гитлер заявил, что наступление должно быть прекращено.

Верховное командование русских руководило Курской битвой с большим мастерством, умело маневрируя войсками и используя сложную систему минных полей и противотанковых заграждений. Не ограничившись контратаками в пределах Курского выступа, русские нанесли сильные удары на участке между Орлом и Брянском и глубоко вклинились в наши позиции. После решения Гитлера о переходе к обороне положение на Восточном фронте стало критическим. 4-я танковая армия получила приказ о немедленной переброске танкового корпуса СС в Италию, а XLVIII танковому корпусу было приказано передать дивизию «Великая Германия» для оказания помощи группе армий «Центр» фельдмаршала фон Клюге. В этих обстоятельствах было невозможно удержать рубежи, занятые нами на Курском выступе, и 23 июля 4-я танковая армия отошла на позиции, занимавшиеся ею к началу наступления.

Операция «Цитадель» завершилась полным поражением. Правда, потери русских были куда тяжелее наших. 4-я танковая армия взяла в плен 32 тысячи человек, было уничтожено и захвачено более 2 тысяч танков и около 2 тысяч орудий. Но наши танковые дивизии, бывшие в прекрасном состоянии накануне сражения, были обескровлены, тогда как русские с англо-американской помощью могли в кратчайший срок восстановить свои потери даже такого масштаба[190].

После провала этого в высшей степени напряженного наступления стратегическая инициатива перешла к русским.

Тактика танковых войск в ходе операции «Цитадель»

Легкие и средние танки, применявшиеся в три первых года войны, сыграли значительную роль в боевых действиях этого периода. Однако поскольку противотанковые средства русских становились все более эффективными, а русские танки – все более мощными, то наши боевые машины быстро устаревали. Появились тяжелые и сверхтяжелые танки, и тактика танковых войск должна была соответственно также измениться. Командиры танковых сил могли первыми видеть эти изменения, поскольку им предстояло приспособить тактические принципы к новому оружию.

Методы противотанковой борьбы 1941 года перестали быть эффективными, поскольку они не годились на новом этапе войны – когда русские стали применять большие массы танков. Стало ясно, что отдельное противотанковое орудие или даже батарея будут быстро обнаружены и уничтожены. По этой причине стал использоваться новый метод, который в немецких танковых частях получил название Pakfront – фронт ПТО. Группы орудий общей численностью до десяти единиц в каждой ставились под командование одного человека, который отвечал за сосредоточение их огня по отдельной цели. Эти группы были распределены по всему прикрываемому ими участку фронта. Идея такой организации противотанковой обороны заключалась в том, чтобы встретить атакующие танки фланговым огнем. Главенствующее значение при такой тактике приобретала дисциплина ведения огня, и самой серьезной ошибкой, которую только было возможно сделать, считалось преждевременное открытие огня.

Русские тоже усвоили эту тактику, что мы почувствовали на себе в ходе операции «Цитадель». Русские укрепляли свои узлы ПТО с помощью минных полей и противотанковых препятствий, а также мин, беспорядочно разбросанных в промежутках между минными поясами. Быстрота, с которой русские устанавливали мины, была поистине удивительной. Двух-трех суток было для русских вполне достаточно, чтобы установить более 30 тысяч мин. Нередко нам приходилось за сутки обезвреживать 40 тысяч мин в полосе наступления корпуса. В ходе Курской наступательной операции, даже углубившись в оборону русских на 12 миль, мы зачастую оказывались окруженными минными полями. В этой связи следует еще раз упомянуть искусство маскировки, свойственное нашему противнику. Ни минных полей, ни противотанковых районов не удавалось обнаружить до тех пор, пока на минах не взрывался первый танк или первое русское противотанковое орудие не открывало огонь.

На вопрос, как немецким танкам все же удавалось преодолевать противотанковую оборону русских, ответить трудно; это в значительной мере зависело от обстановки и от сил, которые можно было задействовать в операции. Тщательная подготовка и тесное взаимодействие между наземными силами и авиацией были, разумеется, основными составляющими достигнутого успеха. В ходе операции «Цитадель» немецкие танковые войска действовали «клином» (Panzerkeil), боевым порядком, который всегда был весьма эффективен. При этом острие клина образовывали самые тяжелые танки, и «тигры» продемонстрировали, что они могут успешно противостоять глубокой противотанковой обороне русских. Пушка «тигра» калибра 88 мм превосходила все, чем тогда располагали русские, но, как я уже упоминал, «пантеры» были несовершенны и малоэффективны. Наш «Т-IV» был недостаточно хорош для осуществления прорыва глубокой противотанковой обороны, и захват русских позиций во многом следует отнести за счет хорошего взаимодействия между всеми видами тяжелого оружия.

«Цитадель» и другие операции показали, что огонь противотанковой обороны может быть подавлен сосредоточенным и хорошо управляемым огнем наступающих танков. Воплощение этого на практике потребовало изменения боевых порядков и тактических методов применения танков. Танковый клин был заменен на Panzerglocke («танковый колокол»). Такой «танковый колокол», со сверхтяжелыми танками в центре, легкими танками позади них и наступавшими за этими машинами широкой дугой средними танками стал лучшим боевым порядком для борьбы с широким фронтом противотанкового огня противника. Командир такого формирования, вместе с наблюдателями от всех видов тяжелого оружия, двигался в «колоколе» сразу же за головными средними танками. Он должен был поддерживать постоянную радиосвязь с командованием авиационных сил, поддерживающих наземные войска. Саперы в бронетранспортерах двигались сразу же за головными танками «колокола» в полной готовности расчистить проходы в минных полях. Наступление в таком боевом порядке обычно бывало успешным, если удавалось наладить и поддерживать тесное взаимодействие всех родов войск.

При ночных попытках прорыва противотанковой обороны противника применялся другой метод. В этом случае местность выбиралась танкодоступная, наступление планировалось при благоприятной погоде, предпочтительными были лунные ночи. Днем офицеры должны были произвести рекогносцировку местности. Поскольку мы не располагали компасами, пригодными для танков, то хорошо различимые в темноте шоссейные или проселочные дороги использовались в качестве ориентиров. Даже в ходе ночных атак «колокол» доказал свою эффективность. При наступлении ночью дистанции между танками обычно сокращались. Темнота в значительной мере препятствовала прицельной стрельбе противотанковых орудий, и хорошо подготовленная ночная атака, как правило, проходила без существенных потерь. Однако для таких атак были совершенно необходимы хорошо подготовленные офицеры и опытные водители танков.

Успех танковых атак против противотанковой обороны, как представляется, зависит от следующих факторов[191]:

1) необходимо использовать любую возможность для ведения воздушной и наземной разведки;

2) для наступления должны максимально использоваться сверхтяжелые танки, которые надо ставить на направление главного удара;

3) сосредоточение орудийного огня танков необходимо осуществлять быстро и эффективно; танки должны постоянно двигаться, останавливаясь только для ведения огня;

4) наблюдатели от всех поддерживающих наступление частей должны двигаться вместе с танками; основное значение приобретает наличие устойчивой радиосвязи между танками и авиацией;

5) саперы на бронетранспортерах должны следовать за танками;

6) легкие танки должны находиться наготове, чтобы развить успех;

7) обеспечение танков горючим и боеприпасами в ходе сражения должно осуществляться при помощи бронированных машин снабжения; для выполнения этой сложной задачи необходимо располагать опытными специалистами;

8) танки должны быть снабжены средствами постановки дымпуска для ослепления противотанковых средств противника, а командиры частей – дымовыми ракетами различных цветов для целеуказания;

9) для проведения ночных атак танки должны быть снабжены радиосредствами.

Реакция русских на бомбардировку

Боевой опыт показывает, что русский солдат обладает почти невероятной способностью выдерживать самые мощные артобстрелы и авиационные бомбардировки; вместе с тем русское командование не обращает никакого внимания на огромные потери от снарядов и бомб и продолжает действовать по ранее принятым планам. Отсутствие какой-либо реакции русских даже на самые сильные обстрелы было еще раз подтверждено, хотя и не нашло объяснения, в ходе операции «Цитадель». Возможно, подобное отношение объясняется следующими факторами.

Стоицизм большей части русских солдат и замедленная реакция делает их почти нечувствительными к потерям. Русский солдат ценит собственную жизнь не больше, чем жизнь своих товарищей. Ему ничего не стоит шагнуть на стену мертвых тел, еще недавно бывших телами его друзей по оружию, точно так же не моргнув глазом он невозмутимо идет в атаку или удерживает позицию, которую ему велели защищать. Жизнь не представляет для него высшей ценности. Он легко переносит даже самые невероятные трудности, порой просто не замечая их; на него, похоже, не действуют ни разрывы бомб, ни грохот снарядов.

Естественно, есть среди русских солдат и люди более деликатного физического и психического склада, но и они приучены исполнять приказы с точностью до последней буквы и без колебания. В русской армии господствует железная дисциплина; наказания, осуществляемые офицерами и политическими комиссарами, крайне суровы, а беспрекословное исполнение приказов является основой советской военной системы.

Основываясь на собственном опыте, могу сказать, что преданность коммунистическому режиму явно не проявлялась в ходе последней войны. Можно, однако, ожидать, что и в будущем русский солдат будет выполнять самые жестокие и бессмысленные приказы, движимый идеализмом и преданностью «идее».

Нечувствительность русских к артогню отнюдь не новость; это качество проявилось еще в ходе Первой мировой войны, а Коленкур отмечает его в своем описании Бородинского сражения 1812 года[192]. Он пишет, что русские «стойко держатся под убийственным огнем артиллерии» и что «противник, уничтожаемый артиллерийским огнем и теснимый со всех сторон, смыкал свои ряды и стойко удерживал позиции, несмотря на опустошение, производимое в его рядах нашими орудиями». Коленкур цитирует Наполеона, сказавшего, что «ему совершенно непонятно, почему на захваченных редутах и позициях, которые русские столь отважно и упорно защищали, взято так мало пленных», и приводит слова императора об этих «русских, которые не сдаются в плен живыми. И мы ничего не можем с этим поделать».

Относительно русских военачальников следует сказать следующее:

а) почти в любой обстановке они строго следуют приказам или ранее принятым решениям. Они не считаются ни с изменениями обстановки, ни с ответной реакцией противника, ни с потерями своих собственных войск. Естественно, такое отношение имеет серьезные отрицательные стороны, но в то же время порой приносит и положительные плоды;

б) в их распоряжении были практически неиссякаемые источники пополнения личного состава для компенсации потерь. Русское командование может позволить себе нести высокие потери и не обращать на них внимания.

При подготовке к операции необходимо принимать во внимание реакцию или, скорее, отсутствие реакции русских войск и их командования, поскольку от этого будет зависеть взаимодействие, оценка успеха и количество вооружения и техники для проведения операции. Следует заметить, однако, что имели место случаи, когда закаленные в сражениях подразделения русских впадали в панику или проявляли нервозность даже при самом незначительном обстреле. Но такие случаи были чрезвычайно редки, так что рассчитывать на них было бы ошибкой. Будет куда полезнее даже переоценивать стойкость русских; их слабость является исключением, так что никому не следует рассчитывать сломить их упорство.

15

Отступление к Днепру

Летнее наступление русских

Военные историки, давая объяснение неожиданному поражению Германии в 1918 году, пришли к выводу, что оно было вызвано провалом большого наступления Людендорфа. Один из них писал о падении боевого духа армии, понявшей, что «она израсходовала свои последние силы, причем израсходовала напрасно».

Подобным же образом в 1943 году в Курской битве, где наши войска шли в наступление с отчаянной решимостью победить или умереть, погибли лучшие части немецкой армии. Они шли в бой с не меньшей решимостью, чем шли на врага немецкие войска в 1918 году, и можно было бы думать, что боевой дух нашей армии упадет после ее отступления от Курского выступа. На самом же деле ничего подобного не произошло; наши ряды поредели, но решимость частей и подразделений осталась неколебимой. Здесь не место подробно рассматривать этот вопрос, однако совершенно ясно, что нашему противнику неколебимая твердость духа немецких войск доставляла много неприятностей. Требование Черчилля и Рузвельта о «безоговорочной капитуляции» не оставляло нам никаких надежд на Западе, в то же время солдаты, сражавшиеся на Восточном фронте, прекрасно представляли участь, которая ждет Восточную Германию, если красные орды хлынут в нашу страну. Поэтому, какими бы ни были стратегические последствия Курской битвы – а они были достаточно печальными, – они никак не ослабили решимости и боевого духа немцев.

Карта 44. Отступление к Днепру

Еще когда шло наступление под Курском, русские предприняли крупное наступление на участке между Брянском и Орлом, которому теперь они придали более широкий характер. 9-я армия была сильно ослаблена в ходе операции «Цитадель» и не могла удерживать Орловский выступ. Удивительным образом Гитлер не только согласился на крупномасштабное отступление 9-й армии, но и потребовал, чтобы оно было ускорено[193]. Причиной такого необычного решения стало беспокойство Гитлера о ситуации в Италии; он хотел отвести из России как можно больше войск, чтобы восстановить положение на юге Европы. В результате 9-я армия 5 августа оставила Орел и отошла за Десну. Русские продолжали наступление, тесня группу армий «Центр» фельдмаршала фон Клюге по направлению к Смоленску. К сожалению, Гитлер по-прежнему настаивал, чтобы группа армий «Юг» удерживала занятые ими позиции, оказывая сопротивление наступлению русских, начатому ими 3 августа на участке между Харьковом и Белгородом.

Фронт был ослаблен нашим неудачным наступлением и переброской танкового корпуса СС в Италию, а также, причем в еще большей степени, передислокацией резервов южнее, за линию реки Северский Донец[194]. К юго-востоку от Томаровки русские прорвали фронт LII пехотного корпуса и 4 августа овладели Белгородом. Штаб корпуса был разгромлен русскими танками, а XLVIII танковому корпусу было приказано помешать продвижению противника на этом участке. В течение последующих двух недель нас упорно теснили назад, к линии железной дороги Сумы – Харьков. Русское наступление приняло огромный размах, и гренадерская мотопехотная дивизия «Великая Германия» была передана нам обратно из группы армий «Центр», чтобы помочь нам противостоять массе наступавших войск противника. 8-я немецкая армия справа от нас испытывала сильное давление, но, хотя русские и форсировали Северский Донец и подошли 14 августа к предместьям Харькова, город продержался еще неделю.

В это время были предприняты действия, которые еще раз продемонстрировали наше превосходство в искусстве маневра. 20 августа русский танковый корпус и стрелковая дивизия прорвали фронт 8-й армии правее дивизии «Великая Германия», которая заняла оборону в районе Ахтырки. Нашей дивизии было приказано восстановить положение. Немедленно была сформирована ударная группа под командованием полковника фон Натцмера, начальника оперативного отдела штаба дивизии, в составе:

танкового батальона из 20 танков;

роты из разведчиков;

батальона пехоты на бронетранспортерах;

артиллерийской батареи самоходных орудий.

Группа эта была значительно слабее русских, которых предстояло отбросить, но она выполнила свою задачу за 12 часов. Успех был достигнут прежде всего за счет внезапности и умелого применения имеющихся танков. Русские полагали, что XLVIII танковый корпус связан на фронте под Ахтыркой, поэтому появление наших танков и их атака стали для них полной неожиданностью. Сначала сопротивление противника было столь ничтожным, что можно считать – его вообще не было. Бросая на поле боя боевую технику, русские в панике отступили почти без боя. Допрос пленных показал, что противник переоценил силу наших войск.

Поведение русских в этом эпизоде было и в самом деле исключительным, но оно наглядно демонстрирует, как неуверенно они чувствуют себя, будучи атакованными во фланг, особенно когда такая атака неожиданна и проводится танками. В ходе Второй мировой войны подобное случалось довольно часто, и мы сделали для себя вывод, что искусное применение даже незначительного числа танков или хорошо проведенные танковые рейды порой приносят большие результаты, чем мощный артобстрел или массированные налеты авиации. В общении с русскими на поле боя рапира куда полезнее дубины.

Карта 45. Сражение на Днепре. Октябрь 1943 года

Успех, достигнутый полковником фон Натцмером, однако, был единственным на фронте, протянувшемся более чем на 100 миль от Сум до Северского Донца. Армии генерала Конева продолжали наступление, и 22 августа нам пришлось оставить Харьков[195]. Тем не менее мы смогли остановить русские войска, двигавшиеся к Полтаве, а в конце августа их наступление на фронте 8-й армии и 4-й танковой армии закончилось ничем. Мы воспользовались временным затишьем, чтобы отвести наши танковые дивизии в тыл и дать им отдых, в котором они так нуждались, и пополнить их личным составом и техникой.

Южнее, однако, генералы Малиновский и Толбухин прорвали линию обороны наших войск на реках Донец и Миус. В конце августа XXIX немецкий корпус попал в окружение в Таганроге и не мог из него вырваться. 3 сентября фон Манштейн вылетел в ставку Гитлера, чтобы сообщить ему о катастрофическом положении армий «Юг» и потребовать изменений в руководстве операциями. Встреча с фюрером проходила весьма бурно, но завершилась безрезультатно. Ситуация на фронте все ухудшалась, поскольку в начале сентября русские захватили Сталино (Донецк), вошли в Донецкий промышленный район. Кроме того, Конев возобновил наступление своих войск на участке 4-й танковой армии. XLVIII танковый корпус стал целью его мощных атак; русские прорвали наш левый фланг, одновременно наступая на северном фланге 8-й армии, находившейся справа от нашего корпуса.

Лишь тогда, когда группа армий «Юг» оказалась перед угрозой расчленения на отдельные изолированные группировки, Верховное командование вермахта разрешило отвести наши войска за Днепр[196]. Но Гитлер отказался дать согласие на строительство каких бы то ни было укреплений на берегах реки на том основании, что если его генералы будут знать о существовании подготовленного рубежа, то они непременно отступят туда. В связи с этим было весьма сомнительно, что мы смогли бы остановить русских на Днепре, к тому же у нас имелось только пять переправ через реку. Задача могла быть выполнена лишь в том случае, если бы удалось замедлить наступление русских.

Как известно, русские весьма ограниченно пользовались возможностями транспорта для снабжения своих войск, в основном используя в этих целях местные ресурсы. Способ этот не нов; нечто подобное практиковали еще монголы Чингисхана и армии Наполеона. Единственным способом замедлить наступление армий такого рода является уничтожение всего, что может быть использовано для их снабжения и размещения. Осенью 1943 года немецкая армия обдуманно прибегла к подобной практике, о чем резонно заметил автор книги «Манштейн» Р.Т. Паже: «Прошло уже пять лет, а юристы часами спорят о законности разрушений и реквизиций, производимых немецкой армией в ходе своего отступления. Я, однако, сильно сомневаюсь, что какой– либо закон, который вступал бы в противоречие со стремлением армии выжить, будет соблюдаться»[197].

Нам, безусловно, самим не нравилась идея уничтожения всех запасов продовольствия и создания зоны «выжженной земли» между нами и наступающими русскими. Но на карту было поставлено существование группы армий, и, если бы мы не приняли подобных мер, много тысяч солдат и офицеров никогда бы не смогли достичь Днепра и организовать здесь прочную линию обороны. Я лично ничуть не сомневаюсь в том, что в противном случае группа армий «Юг» была бы разбита и потеряна для дальнейших боевых действий. Так или иначе, но те невзгоды, на которые мы обрекли гражданское население Украины, ничто по сравнению с судьбой тех сотен тысяч граждан Германии, которые были убиты или искалечены при воздушных налетах союзников на немецкие города. Осуждение в 1949 году фельдмаршала фон Манштейна за проведение им политики «выжженной земли» по приказу Верховного командования вермахта было поэтому ярким примером стародавнего принципа vae victis[198].

В сентябре 4-я танковая армия отступала на запад через Прилуки в направлении Киева, а 1-я танковая армия отходила к большой излучине Днепра у Днепропетровска. Эти отступления прикрывались сильными степными пожарами, которые уничтожали посевы на больших пространствах.

XLVIII танковый корпус, входивший туда в составе 8-й армии, оказался менее удачливым; нас постоянно преследовали моторизованные колонны русских, так что мы лишь с большими трудностями достигли места своего сосредоточения под Кременчугом, где в течение нескольких дней обеспечивали переправу 8-й армии через Днепр.

В конце сентября 4-я танковая армия образовала непрочную оборону по обе стороны Киева, а 8-я армия и 1-я танковая армия заняли позиции вдоль реки до Запорожья. Манштейн все еще удерживал Мелитополь, прикрывая подступы к Крыму. Севернее его русские продолжали крупномасштабное наступление против группы армий «Центр»; 17 сентября они овладели Брянском, а 23 сентября – Смоленском. Фон Клюге все еще удерживал плацдарм под Гомелем, но в целом немецкие армии были оттеснены к Днепру по всей протяженности 1400-мильного фронта. Мы оборонялись на последнем большом естественном препятствии перед Днестром, Карпатами и внешней линией обороны рейха.

Проблемы в ходе отступления

Из всех видов боевых действий отступление под мощным давлением противника является, вероятно, самым трудным и опасным делом. Когда великого Мольтке хвалили за командование в ходе Франко-прусской войны и один из его почитателей сказал, что он стоит в одном ряду с такими знаменитыми полководцами, как Наполеон, Фридрих или Тюренн, тот ответил: «Нет, поскольку мне никогда не приходилось руководить отступающими войсками».

Во время Второй мировой войны германское Верховное командование никогда не могло решиться на отход в тот период, когда все шло хорошо. Оно принимало подобное решение либо слишком поздно, либо когда отступление наших армий было предопределено обстоятельствами и уже шло полным ходом. Последствия подобного упрямства обычно бывали катастрофическими как для военачальников, так и для войск. В этом разделе я хотел бы рассмотреть проблемы, с которыми мы столкнулись, когда в ходе операций на Восточном фронте были вынуждены отступать.

Классическим примером планомерного и удачного отступления стало отступление в марте 1943 года, когда Гитлера удалось убедить в необходимости вывода группы армий «Центр» из опасного выступа. Эта операция, известная под своим кодовым названием «Буффель» («Буйвол»), достойна подробного описания, поскольку может служить образцом для штабных офицеров, которые хотят овладеть сложным искусством отступления.

Прежде всего, была осуществлена тщательная подготовка: были улучшены и укреплены дороги, мосты, переправы; определены и замаскированы районы сосредоточения войск, определено, какое оборудование и техника должны быть выведены и сколько транспортных средств для этого понадобится. Все телефонные линии были свернуты – жизненно важная предосторожность, – а командные пункты и штабы переведены в тыл еще до начала отступления.

Самой тяжелой проблемой была эвакуация гражданского населения, поскольку в зоне операции «Буффель» все жители изъявили желание уйти с нами – так велик был их страх перед солдатами и комиссарами своей собственной страны. Разумеется, массовая эвакуация подобного рода не была предусмотрена германским военным командованием, и для ее осуществления были необходимы особые меры. В первую очередь требовалось направить всю эту массу людей по параллельным дорогам, чтобы они не мешали отходу наших частей. Саперные и строительные части были привлечены для строительства мостов и переправ, по которым эти массы людей могли бы передвигаться в относительном порядке. Пришлось также организовывать пункты питания и снабжения; не забыты были и пункты оказания медицинской и ветеринарной помощи. Самым важным делом было регулирование движения этих людских масс. Пока они находились в прифронтовой полосе, они могли передвигаться только в темное время суток. Если нельзя было избежать передвижения днем, то беженцам было предписано избегать скопления и идти рассредоточенно. Это было мерой предосторожности против налетов русской авиации, которая обстреливала все, что двигалось, будь то военные или гражданские.

Необозримые поля и большие леса дали возможность успешно провести столь массовую эвакуацию населения. Она прошла без серьезных потерь и никак не повлияла на действия войск. В современной войне необходимо заранее планировать и принимать меры по оказанию помощи гражданскому населению в его эвакуации, в противном случае все передвижения войск окажутся парализованными.

Важность этого вопроса была продемонстрирована в мае 1940 года, когда французское правительство объявило об эвакуации всей северо-восточной части Франции. Тогда было предпринято невиданное массовое перемещение людей. Несмотря на разветвленную сеть дорог, имевшихся в этом регионе, которые вполне могли обеспечить эвакуацию всей этой массы людей, будь она должным образом организована, охваченные паникой толпы забили все основные магистрали и проезды, полностью блокировав передвижение автоколонн снабжения французской армии и ее резервов.

Кроме проблемы регулирования движения, мы имели еще одну – авиация русских постоянно обстреливала беженцев. Почти невозможно осуществлять передвижение войск, когда авиация своими бомбардировками превратила перепаханные воронками дороги в сплошную массу мечущихся в ужасе гражданских жителей. Поэтому в современной войне в любые планы отступления войск необходимо включать и эвакуацию гражданского населения.

Возвращаясь теперь к чисто военным аспектам, хочу заметить, что важно хранить в тайне само намерение к отступлению и скрывать начало отхода так долго, как это только возможно. Отвод резервных формирований не представляет особых проблем – им сравнительно просто ночью занять тыловые позиции. Настоящие трудности начинаются тогда, когда с фронта отводятся войска первого эшелона. Они должны начинать отход после наступления темноты, не производя никакого шума, а первый пункт, которого они должны достичь, должен находиться как можно глубже в тылу. Ни в коем случае они не должны двигаться колоннами более батальона, и каждое подразделение должно передвигаться так, как если бы оно было отдельной частью. Войска могут быть обнаружены вражескими разведывательными самолетами. Если это произойдет, то, как только осветительные бомбы будут сброшены с самолетов, движение необходимо сразу же прекратить. Все должно замереть, и ни в коем случае нельзя бежать в поисках укрытия. К рассвету все войска должны находиться на новых позициях.

Вражеской авиации ни в коем случае нельзя позволить использовать оставляемые аэродромы или взлетно-посадочные площадки; в то же время они должны быть в состоянии использоваться собственной авиацией до самого последнего момента, а затем уничтожены. Последнее относится прежде всего не к зданиям, а к взлетно-посадочным полосам. Обычно у взрывников для этих целей достаточно тяжелых бомб (от тысячи фунтов и больше). Подготовка к уничтожению этих объектов требует времени, в особенности заглубление бомб, так что в последние часы перед взрывом летчики должны быть готовы идти на риск при посадке и взлете. После того как с полосы поднимается последний самолет, бомбы взрывают, и от аэродрома остается только подобие лунного пейзажа.

Разумеется, порой случалось так, что мы не могли осуществлять планомерного отхода, поскольку всякое планирование невозможно, когда с подразделениями после их последнего боя потерян контакт. Так, в сентябре 1943 года XLVIII танковый корпус оказался в опасном положении, фронт был прорван во многих местах, а подвижные подразделения русских уже действовали в нашем глубоком тылу. Нам пришлось как можно быстрее отходить к Днепру; при этом мы шли на большой риск и возможные большие жертвы. На марше мы не останавливались даже в светлое время суток – слишком серьезным было наше положение, а тех, кто отставал или попадал под обстрел русской авиации, приходилось оставлять на произвол судьбы.

Отступление подобного рода, вызванное натиском противника и осуществляемое в величайшей спешке, не освобождает командный состав от обязанностей по поддержанию порядка и дисциплины. Успех зависит частично от личного примера и организаторских способностей офицеров, а частично – от их способности сохранять здравый смысл и действовать согласно плану. Даже в хаосе поспешного отступления можно сделать очень многое.

Саперы должны охранять и поддерживать в целости все мосты, подготовить их уничтожение; строительные подразделения должны быть в готовности для ремонта дорог и объездных путей; вдоль дорог должны находиться ремонтно-восстановительные отряды с тракторами, готовые оказать помощь ремонтом и буксировкой машинами, а также эвакуировать с дороги вышедший из строя транспорт и разбитую технику. На перекрестках дорог и у мостов и переправ необходимо установить зенитные орудия.

Для прикрытия с воздуха главных путей отхода, если это возможно, надо организовать использование авиации. Контрольные пункты должны быть достаточно многочисленными, они совершенно необходимы на перекрестках дорог, у мостов и узостей. За работу этих пунктов должны отвечать офицеры, в том числе и старшие. Это весьма важно, поскольку сержанты не будут пользоваться необходимым авторитетом и властью в ходе отступления подобного рода.

Может сложиться такая ситуация, когда невозможно эвакуировать все вооружение, транспортные средства и снаряжение. В этом случае надо быть готовым спасти людей и их личное оружие. Для этого обладающий соответствующими полномочиями командир должен отдать четкий приказ, назначив подразделение для уничтожения тяжелого вооружения и транспортных средств. Именно в подобных обстоятельствах большое значение имеет тщательная подготовка штабных работников.

В ходе наших отступлений на Востоке на нас не раз нападали партизаны, хотя такие нападения более характерны были для центрального и северного участков фронта. Авиация русских, по счастью, действовала весьма шаблонно, имела слишком слабую наземную организацию для создания новых полевых аэродромов. Отступая, в перерывах между налетами, мы двигались плотными колоннами, буквально «бампер к бамперу», поэтому часто нам удавалось уйти, хотя такие колонны представляют собой прекрасную мишень для авиации. Отвратительные дороги, затяжные дожди, распутица и снег делали передвижение очень трудным.

Но, вообще говоря, необозримые пространства России благоприятствовали хорошо организованным отступлениям. Если войска должным образом подготовлены и сохраняют дисциплину и порядок, то стратегическое отступление представляет собой прекрасное средство для нанесения внезапного удара по противнику и овладения инициативой.

Оборона Днепра

27 сентября XLVIII танковый корпус оставил плацдарм под Кременчугом и переправился на правый берег Днепра. Сама река как природный рубеж внушала чувство уверенности – здесь она достигала 400 метров в ширину, причем правый берег был выше левого. Однако густые камыши, росшие по берегам, позволяли русским относительно легко укрывать здесь свои лодки и маскировать приготовления к форсированию реки. Да и вообще, правильно было когда– то замечено, что «история знает не так уж много случаев, когда река становится действенной преградой на пути ведущей наступление сильной армии противника»[199].

Так и произошло. 27 сентября мы узнали, что русские уже форсировали Днепр в районе города Переяслава, южнее Киева. Нам было приказано немедленно ликвидировать этот плацдарм противника. С этой целью под наше командование была передана 20-я гренадерская моторизованная дивизия. Быстро двигаясь вниз по Днепру к плацдарму противника, мы встретили двигавшиеся в южном направлении войска противника, и наши танки, даже не развернувшись, с ходу вступили в бой. Русские были отброшены назад, к излучине реки. Но здесь им удалось закрепиться, и мы не смогли выбить их оттуда.

Следующие две недели на фронте царило затишье; тактика «выжженной земли» приносила свои плоды, и русские были еще не в состоянии организовать крупномасштабное наступление на этом участке. XLVIII танковый корпус входил в 8-ю армию, которая удерживала фронт протяженностью более 200 миль от Кременчуга до района южнее Киева. Армией командовал генерал Вёлер, а начальником его штаба был генерал Шпейдель. Единственным плацдармом русских в полосе 8-й армии был именно тот, против которого действовал XLVIII танковый корпус, к югу от Переяслава. Мы не сомневались в том, что русские нанесут новый удар на этом участке, – агентурные и разведывательные сводки постоянно сообщали о непрекращающемся потоке подкреплений, двигавшихся в этом направлении. Русские навели несколько переправ через Днепр, и столь было велико их искусство в этой области, что сумели построить мосты с настилом ниже уровня воды, по которым войска и лошади могли бы преодолеть водную преграду.

Немецкие войска лихорадочно готовились к отражению готовящегося наступления. 7-ю танковую дивизию передали другой армии, но у нас по-прежнему оставалась 20-я моторизованная дивизия, к тому же на подходе были 19-я танковая и 1-я пехотная дивизии. В соответствии с планом командующего артиллерией XLVIII танкового корпуса огонь артиллерии всех дивизий был сосредоточен таким образом, чтобы ответить одним мощным ударом по любому угрожающему участку противника.

Зенитной артиллерии предстояло играть важную роль в общем плане огня. Мы придерживались принципа, согласно которому борьба с танками осуществлялась всеми имеющимися средствами и каждый был ее участником. Противотанковые рвы, заграждения на дорогах, препятствия всякого рода, минные поля и минные полосы – все предназначалось для того, чтобы направить русские танки по заранее приготовленным коридорам. Все препятствия простреливались огнем артиллерии – простая тактическая предосторожность, о которой часто, к сожалению, забывают.

То, что наступление неизбежно, было ясно по тому, как часто русские проводили разведку боем значительными силами. Противником были вырыты траншеи по направлению к нашим передовым позициям. Возросло и число дезертиров, перебежавших на нашу сторону. Проведенная ночью воздушная разведка доложила об интенсивном передвижении моторизованных колонн русских в направлении плацдарма, а аэрофотосъемка выявила новые артиллерийские позиции противника. Лучшим и самым надежным источником информации была наша радиоразведка.

В 6.30 утра 16 октября русские начали свое наступление на позиции XLVIII танкового корпуса. В это время я находился на одном из передовых наблюдательных пунктов 19-й танковой дивизии и оставался там в течение двух часов. Артиллерийская подготовка действительно весьма впечатляла. Никакое передвижение было невозможно, поскольку на участке в 1 км огонь вели до 290 орудий. За два часа обстрела русские израсходовали такое количество боеприпасов, которого в обычном бою им хватило бы на полтора дня сражения. Две дивизии, оборонявшие фронт корпуса, обстреливались с такой интенсивностью, что нельзя было определить даже приблизительно направление главного удара противника. Некоторые русские орудия вели огонь прямой наводкой с открытых позиций. После двух часов артобстрела местность стала напоминать свежевспаханное поле, и, несмотря на глубину орудийных окопов, многие наши огневые средства были выведены из строя.

Неожиданно русская пехота плотными цепями пошла в атаку. Атака была поддержана танками. Одна волна наступавших следовала за другой. Множество самолетов с бреющего полета уничтожали наши опорные пункты, которые еще вели огонь. Атака русской пехоты представляет собой ужасное зрелище. Длинные серые цепи солдат, испускающих дикие крики, захлестывают вас, и обороняющиеся войска должны иметь стальные нервы, чтобы выдержать это. Для отражения такой атаки необходима строжайшая дисциплина ведения артиллерийского огня.

В ходе наступления русским удалось продвинуться вперед, но во второй половине дня наши бронетанковые части, которые мы до поры держали в резерве, смогли как-то восстановить положение, и мы отошли всего на 1 милю.

В последующие дни русские повторяли свои попытки прорвать нашу оборону с такой же силой. Пострадавшие от нашего огня дивизии отводились в тыл, а в бой бросались все новые и новые части. Волна за волной упорно они шли в атаки, и вновь волна за волной, но уже значительно поредевшие, откатывались назад. Но русские и не думали отказываться от столь дорого им стоивших и негибких методов атаки. На нашей стороне основное бремя сражения несли артиллерия и танки. Артиллерийский огонь велся по гибкому плану, который позволял и сосредотачивать его там, где это было наиболее необходимо, и наносить удары по русским колоннам на исходных рубежах. Там, где русским все же удавалось вклиниться в нашу оборону, эти прорывы быстро локализовывались, а через несколько часов танки наносили контрудары по флангам образовавшегося выступа. Эта битва продолжалась более недели, и оборонительная мощь XLVIII танкового корпуса стала ослабевать. 8-я армия выдвинула на угрожаемый участок свой последний резерв – 3-ю танковую дивизию.

В это время генерал фон Кнобельсдорф был в отпуске, а обязанности командира XLVIII танкового корпуса исполнял генерал фон Хольтиц. Большую часть времени он проводил на передовой, лично руководя боевыми действиями, на том участке, где ситуация была самой опасной. Однажды вечером он заговорил со мной о развитии событий и выразил беспокойство по поводу страшного давления противника на нашем фронте. Он считал, что массы русских войск захлестнут нас, подобно громадным океанским волнам. Все преграды на их пути будут сметены, и русские ринутся вперед и поглотят всю Германию. Он собирался обратиться лично к Гитлеру и открыть ему глаза на катастрофическое положение на нашем фронте. Он сообщил мне, что собирается подать в отставку и тем самым дать сигнал об опасности, который побудил бы Гитлера принять новые решения.

Я приложил все усилия, чтобы доказать генералу – даже русские резервы должны скоро иссякнуть. Я обратил его внимание на невероятно высокие потери русских, понесенные ими от действий его корпуса, который сражался с необыкновенным мужеством и отвагой, и сказал, что скоро даже наступление русских должно выдохнуться. Мои доводы почти не произвели на него никакого впечатления, и он остался тверд в своем решении. Он не верил в то, что наш фронт продержится еще хотя бы день. Он хотел избавить своих солдат от столь ужасного испытания. Силы корпуса становились все слабее, и не было никакой надежды на его замену или пополнение. На следующее утро генерал покинул штаб корпуса, по-прежнему намереваясь изложить свои взгляды перед Гитлером.

Спустя два дня после отъезда фон Хольтица атаки русских на участке XLVIII танкового корпуса стали слабеть и вскоре прекратились. Было похоже на то, что генерал был слишком пессимистичен. Но зимой 1945 года, когда советские войска заполонили мою страну, я часто думал об этом памятном разговоре.

16

Киевский выступ

Победа под Житомиром

Наступление русских на Днепре шло полным ходом. XLVIII танковый корпус успешно отбивал атаки русских южнее Переяслава, но дела на наших флангах шли далеко не так хорошо. К середине октября генералу Коневу удалось занять три плацдарма восточнее Кременчуга, после чего он предпринял мощное наступление в направлении промышленного центра Кривой Рог, столь же известного своим месторождением железной руды, как Никополь – залежами марганца. Днепропетровск был сдан 25 октября, и было похоже на то, что нам вскоре придется оставить всю излучину Днепра. Да нам было бы и целесообразнее сделать это именно на данном этапе. Настаивая на том, что сохранение Никополя и Кривого Рога имеет важное значение для немецкой промышленности, Гитлер вынудил группу армий «Юг» принять крайне выгодную со стратегической точки зрения позицию.

К югу от Запорожья генерал Толбухин захватил Мелитополь и продвигался мимо Перекопского перешейка к устью Днепра. Манштейн хотел вывести все войска из излучины реки, но Гитлер настаивал на том, чтобы он предпринял контрнаступление с целью удержать Никополь и Кривой Рог. Манштейн начал такое наступление 2 ноября и добился тактического успеха – находившиеся на марше колонны Конева были рассеяны ударом во фланг и отброшены назад к Днепру. Но в 300 милях северо-западнее войска маршала Ватутина форсировали крупными силами Днепр севернее и южнее Киева. 3 ноября в наступление со своих плацдармов пошли 30 пехотных дивизий, 24 танковые бригады и 10 бригад мотопехоты. Немецкая оборона была смята, и 6 ноября в эфире прозвучал приказ маршала Сталина, объявившего о взятии Киева.

Карта 46. Киевский выступ (15 ноября – 23 декабря 1943 года)

Русские стремительно развивали свой успех. 7 ноября их передовые части достигли города Фастова, находящегося в 401 миле юго-западнее Киева, 11-го они были в Радомышле, в 55 милях западнее Днепра, а 13 ноября их танки уже ворвались в предместья крупного города Житомира. Широкий и глубокий клин прорвавшихся войск угрожал отрезать группу армий «Юг» от группы армий «Центр», так что принимать необходимые контрмеры надо было как можно быстрее (см. карту 46).

6 ноября Манштейн решил сосредоточить все имеющиеся у него в распоряжении танковые дивизии в районе Фастов – Житомир, планируя бросить их на Киев, и XLVIII танковому корпусу было приказано без промедления перебазировать свой КП южнее Фастова. 7 ноября я развернул свой командный пункт у Белой Церкви примерно в 15 милях к югу от Фастова. Теперь мы перешли в подчинение 4-й танковой армии. Нашей задачей было создать линию обороны, проходящую через Фастов, для прикрытия сосредоточения танковых дивизий, но русские не дали нам на это времени. Фастов, гарнизон которого состоял из двух батальонов войск охраны тыла[200] и одного батальона, сформированного из возвращающихся из отпуска солдат, был оставлен нами вечером 7 ноября.

К сожалению, в бои за Фастов была преждевременно введена 25-я танковая дивизия. У этой дивизии очень несчастливая судьба; она была сформирована в Норвегии и с августа 1943 года проходила боевую подготовку во Франции. Дивизия была еще не готова к боевым операциям, когда она, вопреки рекомендациям генерала Гудериана, тогда генерал-инспектора танковых войск, была переведена на Украину и сразу же брошена в бой. Словно для того, чтобы еще больше осложнить ее положение, по указанию группы армий «Юг» весь колесный транспорт дивизии должен выгрузиться под Бердичевом, а танки – в Кировограде, в 125 милях юго-восточнее. Вследствие критической ситуации к западу от Киева группа армий «Юг» отдала приказ сразу после выгрузки из поезда направить всю колесную технику прямо в бой. Вечером 6 ноября командующий 4-й танковой армией отдал дивизии приказ наступать на предельной скорости в направлении Фастова и, соединившись там с одним из полков танковой дивизии СС «Рейх», удерживать его «любой ценой». Входивший в состав 25-й дивизии танковый полк мог соединиться с ней лишь через несколько дней.

Такие приказы и распоряжения повергли бы в растерянность и куда более обстрелянных солдат и более опытных офицеров; для столь неподготовленных войск они оказались просто катастрофическими. Днем 7 ноября передовой отряд 146-го мотострелкового полка дивизии южнее Фастова встретил танки «Т-34» и в панике отступил. Не побывавшие ни в одном бою солдаты в беспорядке бежали, и, хотя они были быстро собраны лично командиром дивизии генералом фон Шеллом, им лишь с большим трудом удалось уйти от русских, уничтоживших большую часть их транспортных средств. Днем 8 ноября генерал фон Шелл прибыл в наш штаб под Белой Церковью, и его дивизия перешла под наше командование.

9 ноября танковый полк этой дивизии прибыл из Кировограда вместе с начальником оперативного отдела штаба майором графом Пюклером, моим старым другом и сослуживцем по 7-му кавалерийскому полку. 25-я танковая дивизия получила приказ принять все меры, чтобы остановить дальнейшее продвижение русских на юго-запад и юг. Благодаря умелому руководству генерала фон Шелла дивизия продвинулась до восточных предместий Фастова, где была остановлена намного превосходящими силами русских. Это дало нам передышку, которую мы использовали для сосредоточения танков и подготовки решительной контратаки. К сожалению, 25-я танковая дивизия понесла столь тяжелые потери в личном составе и технике, что мы еще в течение нескольких недель не могли использовать ее в какой-либо наступательной операции. Опыт 25-й дивизии еще раз показал, что если закаленные в боях части еще могут победить русских за счет искусного маневрирования, то не имеющие боевого опыта войска в таком столкновении имеют очень мало шансов на победу.

Тем временем германское Верховное командование изучало положение, создавшееся в районе Киева, и поспешно перебрасывало сюда подкрепления из Италии и с Западного фронта. Стратегическая обстановка на этот момент очень четко обрисована генералом Гудерианом: «Гитлер решил начать большое контрнаступление. Следуя своей скверной привычке, он планировал провести его весьма слабыми силами. После обсуждения этого вопроса с начальником Генерального штаба сухопутных сил я решил воспользоваться совещанием по боевому применению танков, которое было назначено на 9 ноября 1943 года, и попытаться убедить Гитлера отказаться от идеи осуществления нескольких ограниченных по своему масштабу и времени контрударов, вместо чего сосредоточить все имеющиеся в нашем распоряжении южнее Киева танковые дивизии для последующего наступления через Бердичев на Киев. Я также предложил подтянуть сюда танковые дивизии, которые участвовали в обороне никопольского плацдарма генералом Шернером, танковые дивизии группы армий Клейста, которые оборонялись на Днепре в районе Херсона. При этом я употребил свое любимое выражение: «Klotzen, nicht Kleckem!» [В вольном переводе: «Если уж бить, так бить!»] Гитлер внимательно выслушал меня, но не дал приказа что-либо делать»[201].

C 8 по 15 ноября XLVIII танковый корпус сосредоточил крупные силы танков южнее Киевского выступа. К моей радости, командиром корпуса незадолго до начала контрнаступления был назначен генерал Бальк. Он был одним из самых выдающихся военачальников танковых войск. Если Манштейн был самым крупным стратегом Германии периода Второй мировой войны, то Бальк, я думаю, по праву может считаться нашим самым лучшим боевым командиром. Он отличался выдающейся тактической хваткой, замечательными качествами лидера, которые проявились во время его службы на всех уровнях – и как командира стрелкового полка во Франции в 1940 году, и как командира танкового полка в Греции в 1941-м, и как командующего танковой дивизией в России в 1942–1943 годах. Впоследствии он столь же успешно командовал армией, а потом и группой армий в Польше, Франции и Венгрии.

Когда Бальк командовал 11-й танковой дивизией во время боев на реке Чир, я имел честь служить с ним в качестве начальника штаба XLVIII танкового корпуса. С тех пор я служил под его командованием в XLVIII танковом корпусе, в 4-й танковой армии и, еще позднее, в группе армий «Г» на Западном фронте. Между нами установилось идеальное взаимопонимание, основанное на безграничном личном доверии, отношения между командиром и начальником его штаба, лучше которых и желать было нельзя. Мы разделяли одни и те же взгляды – мы оба вышли из рядов кавалерии и примерно одинаково оценивали боевое использование танков. Бальк всегда принимал окончательное решение вне зависимости от того, чье мнение легло в его основу. Он никогда не вмешивался в штабную работу, ибо за нее всецело отвечал его начальник штаба. Я был благодарен генералу Бальку, который был известен всей армии своей личной храбростью, и за то, что он давал возможность мне, как начальнику штаба, бывать на передовой буквально через день-два, поддерживая тем самым постоянную связь между штабом и войсками[202].

Для контрнаступления на Киевский выступ XLVIII танковый корпус располагал шестью танковыми и одной пехотной дивизией. Я был горд от сознания того, что нас считают лучшими и доверяют решение наиболее трудных и ответственных задач. В нашем подчинении были следующие части:

1-я танковая дивизия,

7-я танковая дивизия,

танковая дивизия СС «Лейбштандарте Адольф Гитлер»,

19-я танковая дивизия (прибыла 18 ноября),

25-я танковая дивизия (ослаблена понесенными потерями),

танковая дивизия «Рейх» (равная по силе небольшой боевой группе),

68-я пехотная дивизия.

Наш план заключался в том, чтобы использовать эту мощную группировку для наступления от Фастова прямо на Киев, образно говоря, «перерезая сухожилие» любому новому наступлению русских на запад. Нам представлялась, в случае успеха, также возможность окружить и уничтожить значительные силы противника. К сожалению, генерал Раус, командующий 4-й танковой армией, счел этот план чересчур смелым, а более важным – вновь овладеть Житомиром и освободить район от русских войск, а лишь затем повернуть наши силы на Киев. Наш план нанесения молниеносного удара в глубину русских войск был заменен операцией вполне ортодоксальной по своему характеру.

Карта 47. Бои под Брусиловом 15–24 ноября 1943 года

Раус был отличным командиром, но события следующих нескольких недель показали, что, несмотря на большие тактические успехи, было все же невозможно уничтожить обширный киевский плацдарм фронтальным наступлением с запада. Я особо подчеркиваю это, поскольку история боевого применения танков – а до этого кавалерии – показывает, что добиться крупных успехов можно только быстротой, дерзостью и маневром. Свойственный немецкой военной школе принцип «действий наверняка» был хорош для Западного фронта 1914–1918 годов, но совершенно не соответствовал веку танков и авиации.

Вынужденный изменить свои планы по приказу командующего 4-й армией, XLVIII танковый корпус следующим образом расположил свои силы. 25-я танковая дивизия и танковая дивизия СС «Рейх» должны были защищать правый фланг корпуса, а 68-я пехотная и 7-я танковая дивизии наступали на левом фланге. Главный удар должен был наноситься в центре 1-й танковой дивизией и танковой дивизией «Лейбштандарте». Эти опытные войска должны были наступать от Чернорудки в направлении железной дороги Киев – Житомир. 15 ноября наступление началось; удар был нанесен по левому флангу русских и захватил их врасплох. 17 ноября 1-я танковая дивизия и дивизия «Лейбштандарте» вышли к линии железной дороги и отбросили русских на северо-восток (см. карту 47).

В соответствии с полученным приказом мы теперь должны были повернуть в направлении Житомира. Дивизия «Лейбштандарте» осталась на занимаемых ею позициях к востоку, а 1-я танковая дивизия совместно с 7-й танковой и 68-й пехотной дивизиями (оба эти соединения хотя и устали, но сохраняли высокий боевой дух) начали движение в направлении Житомира. В ночь с 17 на 18 ноября 1-я и 7-я танковые дивизии вошли в Житомир – типичный старинный русский город с величественным собором и древними церквами.

Тем временем русское командование оправилось от неожиданности, сосредоточив войска в районе города Брусилов. 17 и 18 ноября русские яростно контратаковали нас под Коростышевом и Брусиловом силами I гвардейского кавалерийского корпуса и V и VIII гвардейских танковых корпусов. Но контратака успеха не имела, и генерал Бальк решил уничтожить русскую танковую армию, взяв ее в клещи. Недавно прибывшая 19-я танковая дивизия должна была наступать с юга, дивизия «Лейбштандарте» – наносить удар на Брусилов с запада, 1-я танковая дивизия – наступать вдоль шоссе Житомир – Киев, а 7-я танковая дивизия – обойти Радомышль и организовать оборону фронтом на север. Хотя подготовка осуществлялась чрезвычайно энергично, было ясно, что наступление не может быть осуществлено ранее 20 ноября.

Атака «Лейбштандарте» на Брусилов успеха не имела; за все время войны это был первый случай, когда знаменитая дивизия не достигла поставленной перед ней цели. Но события на флангах развивались вполне успешно. 7-я танковая превосходно выполнила свою задачу, 1-я танковая дивизия прорвала оборону противника и вклинилась глубоко в его тыл, а 19-я танковая дивизия, хотя и сильно потрепанная в предыдущих боях, нанесла мощный удар на правом фланге и уничтожила 16 танков и 36 противотанковых орудий противника, потеряв лишь четырех человек убитыми.

Было совершенно ясно, что 1-я и 19-я танковые дивизии должны продолжать наступление и замкнуть кольцо окружения вокруг трех русских гвардейских корпусов. К сожалению, они не смогли развить своего впечатляющего успеха и остались на тех рубежах, где были ночью с 20 на 21 ноября. Бальк пришел в ярость, когда узнал об этой задержке, которая дала русским возможность организовать оборону. Не слушая никаких доводов, он приказал двум дивизиям продолжить наступление вечером 21-го числа, и в 21.00 их передовые части соединились. Кольцо вокруг русских замкнулось. Осталось лишь уничтожить войска внутри кольца. К 24 ноября мы взяли множество пленных, а также 153 танка, 70 полевых орудий и 250 противотанковых пушек. Поле боя устилали тела 3 тысяч погибших русских солдат и офицеров.

Успех, несомненно, был неполным, поскольку русские сумели вывести значительную часть своих войск из окружения. Практически невозможно было предотвратить выход даже значительных сил неприятеля из кольца в эти долгие и темные зимние ночи, так как в нем было множество прорывов. Весьма характерно для русских то, что из кольца прежде всего были выведены все штабы, офицеры и некоторые специальные части, тогда как основная масса личного состава была брошена на произвол судьбы. Во всем районе Брусилова не было взято в плен ни одного штабного работника, как не было обнаружено ни одного убитого старшего офицера. Таким образом русские сохраняли кадры для новых воинских формирований. Вышедшие из окружения направлялись в тыл, где они получали свежие войска, неиссякаемыми резервами которых, похоже, обладала Красная армия.

Наша победа была одержана как раз вовремя: 26 ноября холода на время отступили, распутица сделала невозможным какие-либо передвижения войск[203]. Поэтому планируемое нами наступление на Киев пришлось отложить. Потери росли – никому не хотелось падать в эту жуткую грязь даже для того, чтобы не стать мишенью для врага.

Наш тактический успех под Брусиловом был впечатляющим, но мы не смогли добыть решительной победы, на которую вполне могли рассчитывать. Слишком много времени было потеряно на бросок к Житомиру; русские получили время на передышку, и ошибка оказалась непоправимой[204].

Победа у Радомышля

После нашей победы 24 ноября сложилась следующая обстановка: русские создали новый мощный оборонительный рубеж к востоку от Брусилова, который мы не могли атаковать, возможно, до окончания распутицы; кроме того, русские смогли сосредоточить на этом участке крупные резервы. С другой стороны, те силы русских, которые мы отбросили от Житомира, заняли новые позиции несколько севернее дороги Житомир – Радомышль и находились в прекрасном положении для наступления на наш левый фланг, если бы мы решили наступать из района Брусилова прямо на Киев. Было установлено, что в этом же районе находился и штаб 60-й армии русских.

Командование группы армий «Юг» решило ликвидировать эту потенциальную угрозу. 30 ноября XLVIII танковый корпус получил приказ предпринять внезапное наступление на правый фланг русских в районе Житомир – Радомышль и захватить их новые позиции от запада на восток. Операция эта выглядела на бумаге достаточно простой, но на деле оказалось все довольно сложнее. Обстановка на участке Житомир – Радомышль была вполне ясна – он прикрывался XIII корпусом, состоявшим из нескольких усталых пехотных и охранных дивизий, но этого нельзя было сказать о районе к северу и западу от Житомира.

Никто точно не знал, где заканчивается правый фланг русских. Представлялось вполне вероятным, что там нет никакого разрыва и линия фронта просто поворачивает на север. Существовала вероятность также и того, что разрыв в линии фронта прикрывается партизанами. Воздушная разведка не внесла никакой ясности, а наземные разведывательные группы мы решили не отправлять, поскольку их активность могла подсказать противнику, что на том участке готовится наступление. В довершение всех трудностей выяснилось, что все мосты в этом районе уничтожены.

Карта 48. Бои за Радомышль 6—15 декабря 1943 года

Командование XLVIII танкового корпуса решило, что все части должны оставаться на занимаемых ими позициях вплоть до момента начала внезапных действий. 68-я пехотная дивизия из района Житомира должна была атаковать правый фланг русских; слева от пехотинцев танковая дивизия «Лейбштандарте» ударяла во вражеский фланг, а еще левее 1-я танковая дивизия имела задачу выйти в тыл русских. В наступлении также должен был участвовать XIII корпус, нанося свой главный удар левым флангом. В день начала наступления передовые части обеих танковых дивизий в 6.00 должны были пересечь шоссе Житомир– Коростень. Проводить разведку местности не разрешалось, и дивизии должны были занять исходные позиции под покровом ночи.

Нашей козырной картой была 7-я танковая дивизия, получившая пополнение личным составом и техникой. Командование XLVIII танкового корпуса намеревалось послать 7-ю танковую дивизию для широкого обхода позиций противника слева от 1-й танковой дивизии и удара в его тыл. Чтобы этот довольно сложный план удался, была необходима полная внезапность. Это было далеко не просто, поскольку дивизии предстояло двигаться по пересеченной местности, на которой действовали партизаны и отсутствовали мосты. Но генерал Бальк считал, что маневр 7-й танковой дивизии окажется решающим для всего наступления.

За сутки до начала наступления к северо-западу от Житомира были посланы бронемашины и саперные подразделения для восстановления мостов и ремонта дорог, по которым предстояло пройти 7-й танковой дивизии. Им был отдан строгий приказ не приближаться к дороге Житомир – Коростень и не брать с собой боевых подразделений. Было просто необходимо привести в относительный порядок дороги и мосты, и мы надеялись, что это не привлечет особого внимания русских. 7-я танковая дивизия должна была совершить по этим дорогам ночной марш, а время начала общего наступления было рассчитано исходя из того, что она пересечет шоссе Житомир – Коростень в 6.00 6 декабря.

«Тигры» танкового батальона 7-й танковой дивизии не могли сопровождать дивизию на марше, поскольку были слишком тяжелы. По этой причине батальон был сначала подчинен дивизии «Лейбштандарте»; он имел задачу двигаться по дороге Житомир – Коростень и, прорвав вражескую оборону, идти на соединение с 7-й танковой дивизией. Задача, которая была возложена на эту дивизию, требовала большого мастерства, инициативы и энергии. Дивизией командовал Хассо фон Мантейфель, офицер, в избытке имевший все эти качества, а также обладавший смелостью и хладнокровием, необходимым для того, чтобы вдохновить своих подчиненных на выполнение этой очень трудной и опасной задачи.

В ночь наступления метеорологи обещали легкий мороз и полную луну. Все необходимые приказы были отданы устно и в деталях разъяснены на КП всех дивизий. Командиры дивизий и офицеры штабов не были созваны на общее совещание перед наступлением, поскольку в противном случае русские сделали бы соответствующие выводы. Вечером накануне наступления мы перевели командный пункт XLVIII танкового корпуса в селение Пищанка, находившееся почти сразу за передовой.

Ровно в 6 утра 6 декабря передовые части всех трех танковых дивизий пересекли дорогу Житомир – Коростень. И тут вдоль дороги мы обнаружили оборонительный рубеж русских, полностью укомплектованный личным составом, хотя и пребывающий еще в стадии оборудования. Русские были захвачены врасплох, поскольку не заметили нашего обходного маневра. Они оказали стойкое сопротивление, но их действия были не согласованы, и сопротивление было быстро сломлено, в первую очередь в полосе 7-й танковой дивизии. Начиная с этого момента наступление развивалось гладко, по плану, ничего непредусмотренного не происходило.

В эти дни исключительно успешно работала наша служба радиоперехвата. Радиодонесения русских оперативно расшифровывались и без промедления передавались в штаб корпусов, который принимал соответствующие меры. Мы были прекрасно информированы о реакции русских на наше продвижение и о том, что они собирались предпринимать. Поэтому мы могли соответствующим образом корректировать наши планы[205]. Поначалу русские недооценили значение немецкого наступления. Позднее в бой было брошено несколько противотанковых орудий. Затем русское командование забеспокоилось. Радиообмен становился все более и более бурным. «Немедленно доложите, откуда взялся неприятель. Ваше предыдущее донесение правдоподобно». Ответ: «К чертовой матери, как я могу знать, откуда он там взялся?» (Как только в радиопереговорах русские начинают упоминать черта и его ближайших родственников, можно заключить, что обстановка накаляется.) Ближе к полудню 60-я армия русских дрогнула и начала отступать, а вскоре после этого наши танки вышли в район расположения ее штаба.

К вечеру русский фронт был обойден на глубину до 20 миль. Наступление было эффективно поддержано авиацией генерала Зейдемана[206], который расположил свой штаб в непосредственной близости от штаба XLVIII танкового корпуса. Офицер связи из VIII авиационного корпуса передвигался на бронемашине вместе с нашими головными танками и находился в постоянном радиоконтакте с авиаэскадрильями.

Наступление успешно развивалось. В ночь с 7 на 8 декабря дивизия «Лейбштандарте» глубоко вклинилась в оборону русских. К сожалению, успех этот не удалось развить, поскольку танки израсходовали все горючее, и «Лейбштандарте» была весь день занята оказанием помощи остановившимся машинам. 1-я танковая дивизия сломила сопротивление русских на своем участке и продвинулась до реки Тетерев. После упорных боев 7-я танковая дивизия захватила плацдарм у городка Малин на берегах реки Ирша, и к 9 декабря весь район между двумя реками был очищен от неприятеля.

Результаты были более чем удовлетворительными. 60-я армия была разбита, а по захваченным у русских боеприпасам и созданной ими сети грунтовых дорог можно было судить, что мы предотвратили наступательную операцию крупного масштаба.

Проанализировав ситуацию, на КП XLVIII танкового корпуса все пришли к выводу, что в настоящее время большего добиться не удастся, и предложили командованию 4-й танковой армии отвести танки и перегруппировать их для нанесения нового удара. Мы предложили обойти русских у Малина, для чего повернуть на Коростень.

Но до получения новой задачи XLVIII танковому корпусу было приказано прикрыть XIII корпус, закрепляющийся на новых позициях. Бальк решил выполнить эту задачу путем наступления. К западу от реки Тетерев у русских оставался довольно крупный плацдарм в районе Радомышля. Он был ликвидирован мощным ударом 1-й танковой дивизии и действиями «Лейбштандарте»; действия дивизий были хорошо согласованы и контролировались штабом корпуса. Три с половиной русские дивизии были окружены и на следующий день уничтожены. Мы также преподали хороший урок тем частям неприятеля, которые попытались спасти своих товарищей из окружения. Трофеи составили 36 танков и 204 противотанковых орудия.

14 декабря был нанесен удар в противоположном направлении, и мы заняли еще один русский плацдарм, к северу от Радомышля. Затем танки были выведены в резерв, а пехота XIII корпуса заняла новые позиции вдоль рек Тетерев и Ирша. Русские были ошеломлены этими ударами, которые обрушились на них неизвестно откуда, и перехват их радиопереговоров принес новые свидетельства их недоумения и тревоги. К 15 декабря мы закрепились на захваченных рубежах, и XLVIII танковый корпус был готов к новым сражениям.

Котел у Мелени

Тем временем LVII корпус захватил Коростень и теснил противника на восток. У командования были основания предполагать, что русские намереваются атаковать нас на стыке XIII и LVII корпусов, и мы получили приказ упредить их. Бальк решил предпринять еще один обходной маневр, который почти всегда оказывался фатальным для многих русских дивизий и корпусов и который он проводил со столь впечатляющим искусством. В качестве предварительной меры 7-й танковой дивизии было приказано форсировать Иршу к северу от Малина и захватить там большой плацдарм. Сделав это, Бальк планировал двумя ночными маршами передислоцировать 1-ю танковую дивизию и дивизию «Лейбштандарте» в район южнее Коростеня, откуда он предполагал нанести этими дивизиями внезапный удар севернее Мелени. В это же время должна была начать наступление 7-я танковая дивизия с плацдарма под Малином. Таким образом, большие силы русских, сосредоточенные около Мелени, могли оказаться в котле (см. карту 49).

Сосредоточение 1-й танковой дивизии и дивизии «Лейбштандарте» было осуществлено в строжайшей тайне. Разведка на местности не проводилась. Мы верили в опыт личного состава этих дивизий и надеялись на то, что они смогут осуществить внезапный прорыв русского фронта к западу от Мелени. Начало наступления было запланировано на 9.00 16 декабря. Дивизии заняли исходные рубежи для атаки лишь с незначительным опозданием.

Карта 49. Котел у Мелени 16–23 декабря 1943 года

Наступление началось с очень интенсивного артобстрела. 30 артиллерийских батарей и минометная бригада сосредоточили огонь перед фронтом «Лейбштандарте», которая двигалась вперед при поддержке 1-й танковой дивизии. Затем артиллерия и минометы перенесли свой огонь в полосу 1-й танковой дивизии. Мотопехота этой дивизии ударила русским во фронт, а ее танки, которые двигались вместе с «Лейбштандарте», развернулись к западу и нанесли врагу удар во фланг и в тыл. Подобное сложное наступление можно было осуществить только силами войск высочайших качеств, но эти две дивизии считались в вермахте одними из самых опытных. 7-я танковая дивизия Мантейфеля тоже действовала успешно, и к вечеру 16 декабря мы надеялись, что у Мелени будет осуществлен миниатюрный Танненберг[207].

В последующие дни мы старались сомкнуть клещи вокруг значительных, но не установленных сил русских, оказавшихся в котле у Мелени. Тяжелые бои пришлось вести 7-й танковой дивизии, а «Лейбштандарте» подбил 46 танков. Сопротивление русских все усиливалось, и 21 декабря их войска перешли в мощную контратаку. Яростно сражаясь с превосходящими силами противника, наши героические войска делали все, что было в их силах, но русские оказались гораздо сильнее, чем мы предполагали.

Днем 21 декабря в наш штаб была доставлена карта, найденная у убитого русского майора. Это был сенсационный документ, поскольку из него следовало, что мы пытались окружить не менее трех танковых и четырех стрелковых корпусов противника. Русское командование, судя по всему, сосредотачивало здесь свои силы для крупного наступления из района Мелени на Житомир, поэтому наше собственное наступление силами трех танковых дивизий должно было показаться просто наглостью.

В 15.00 этого же дня мы получили сообщение о большом совещании командиров соединений русских. Факт этот, вкупе с обстановкой на нашем фронте, свидетельствовал о том, что противник меняет свои планы; представлялось возможным, что он может отказаться от предполагавшегося ранее наступления на Житомир и сосредоточится на уничтожении XLVIII танкового корпуса. По этой причине мы решили перейти к обороне и отказаться от попытки окружить войска, столь превосходящие наши собственные силы. Но дивизии «Лейбштандарте» было приказано попытаться взять Мелени и соединиться с 7-й танковой дивизией южнее котла, в котором находились окруженные русские.

22 декабря «Лейбштандарте» не смогла продвинуться вперед, но 1-я танковая дивизия отбила атаки двух танковых корпусов русских, уничтожив при этом 68 танков. 23 декабря мы отвели назад наши силы на флангах и перешли исключительно к обороне, блокируя всякие попытки отрезать наши дивизии. XLVIII танковый корпус, тем не менее, своими действиями упредил и сорвал новое крупное наступление русских, которое, вероятно, могло оказаться роковым для XIII корпуса.

Наше отступление началось как раз вовремя. В 50 милях южнее русские снова предприняли наступление на Брусилов, там, где мы вели бои 22–24 ноября, и в ходе его XXIV танковый корпус был буквально смят. 4-я танковая армия не располагала больше никакими резервами, и поэтому наш корпус получил приказ отойти из района Мелени и спешно тремя нашими танковыми дивизиями двинуться на юг, чтобы восстановить там прорванный фронт. К этому времени мы стали чем-то вроде «пожарной команды» группы армий «Юг», и нас постоянно перебрасывали с одного опасного участка на другой.

Таким образом и закончились наступательные действия XLVIII танкового корпуса на Киевском выступе. В тактическом плане проведение этих действий было, по моему мнению, выше всяких похвал. Генерал Бальк командовал своим корпусом как выдающийся военачальник; он продемонстрировал полное понимание классических принципов маневрирования и внезапности, проявил находчивость и гибкость, что ставило его в один ряд с великими полководцами прошлого.

Бальк немало сделал для своей собственной репутации, но куда больше он сделал для германских армий на Украине. Верно, что главная задача – захват Киева – оказалась для нас непосильной. Даже русские считали наше первое наступление на Брусилов самым опасным. Если бы Бальку позволили осуществить свой первоначальный план, вполне вероятно, что этот «святой град» на Днепре оказался бы снова в наших руках. В этом случае мы бы отсекли значительную часть сил русских, и обстановка на южном фронте могла кардинально измениться.

Но нам все же удалось нанести значительные потери русским – войсками 4-й танковой армии, передовым отрядом которой мы были, за это время было захвачено более 700 танков и 668 орудий. Из трех русских групп, переправившихся через Днепр в ноябре, первая перестала существовать как организованная сила у Брусилова, вторая была разгромлена в районе Житомир – Радомышль, а третья так сильно потрепана восточнее Коростени, что оказалась неспособной к наступательным действиям.

Верно и то, что русские пополнения личного состава и техники продолжали идти потоком через Киев, и с их помощью ослабленные армии могли бы со временем восполнить потери. Но боевые качества этих новобранцев оставляли желать много лучшего. Примерно половина пленных, взятых нами в декабре, были юноши в возрасте от 15 до 18 лет. Другая их половина состояла большей частью из азиатов, призванных из самых дальних уголков советской империи, или пожилых людей, которые смотрелись бы куда лучше на печи, чем на поле брани. Среди них почти не было по-настоящему сильных, крепких молодых людей.

Без сомнений, на этом этапе войны русские формировали свои пехотные дивизии из кого угодно, безотносительно к их подготовке, возрасту или состоянию здоровья, и безжалостно бросали этих людей в бой. Более подготовленные солдаты пополняли гвардейские корпуса и штурмовые дивизии. Если та или иная часть попадала в окружение, командование изо всех сил старалось сохранить офицерский и сержантский состав как кадры для будущих формирований. Тем не менее в этот мрачный декабрь 1943 года немецкие солдаты на Украине ощущали что-то вроде проблеска надежды, поскольку стало ясно, что источники пополнения личного состава Красной армии начинают истощаться. Приближался день, когда у русских не осталось бы больше резервов.

Значение этого вопроса весьма велико, поскольку он демонстрирует, что могло было быть сделано на Восточном фронте, если бы во главе германского Верховного командования стоял такой человек, как Манштейн, а не Гитлер. Даже после провала нашего наступления 1941–1942 годов мы вполне могли бы добиться победы, будь уровень нашей стратегии выше, – войну с Россией, без сомнения, нельзя было считать проигранной. Решающим месяцем стал октябрь 1942 года, когда 6-ю армию еще можно было вывести из сталинградского котла. Осторожные и предусмотрительные действия, сочетавшие стратегические отходы с тактическими наступлениями, могли бы нанести невосполнимый урон даже крупным силам русских и сохранить в то же время наш собственный личный состав и военную технику. Русский принцип вести наступление, несмотря ни на какие потери, можно было бы обратить против них самих. Я полагаю, мы вполне могли бы достичь стратегического равновесия на Востоке, и, возможно, разгром 1917 года мог бы повториться[208].

Даже после катастрофы под Сталинградом могла бы оставаться надежда, если бы Гитлер не настоял на роковом наступлении в районе Курска. Он непременно желал «дать чудовищу уничтожить самого себя своими собственными руками».

17

Отступление с Украины

Рождество на Украине

Накануне Рождества 1943 года группа армий «Юг» снова оказалась в критической ситуации. Мы узнали, что XXIV танковый корпус понес тяжелое поражение и что русские прорвали нашу оборону в районе Брусилова. Поступили сообщения, что они двигаются к Житомиру, и XLVIII танковому корпусу было приказано остановить их. В день Рождества наш штаб прибыл в Житомир, который был забит грузовиками с имуществом и боеприпасами, а также тыловыми подразделениями наших войск, в том числе тылами XIII и XXIV корпусов. С трудом проехав по запруженным улицам, мы развернули КП на южной окраине города. Под наше командование были переданы танковые дивизии XXIV корпуса (8-я, 19-я и дивизия СС «Рейх»), но никто из нас не представлял, где они находятся и какие потери понесли. Мы предполагали, что они могут быть где-нибудь в лесах восточнее Житомира; во всяком случае, мы были обязаны найти эти несчастливые дивизии и восстановить фронт.

Наши проблемы осложнялись тем, что Житомир, в котором скопилось огромное количество войск, был охвачен паническими настроениями. Кроме тыловых частей 4-я танковая армия отправила в город и свою артиллерийскую дивизию, в результате чего более 20 тысяч человек и тысячи машин самого разного вида сгрудились на его улицах. Город превратился в настоящую мышеловку, к тому же из-за отсутствия хороших дорог три наши танковые дивизии, идущие с севера (1-я, 7-я и дивизия СС «Лейбштандарте»), были вынуждены пройти именно через Житомир.

С огромными трудностями и только благодаря решительным мерам, принятым генералом Бальком, 1-й танковой дивизии удалось пройти через город и двинуться на восток для соединения с остатками XXIV корпуса. Наконец от 1-й танковой дивизии поступило донесение, что она прорвалась сквозь вражеские заслоны к дивизии СС «Рейх» и штабу 8-й танковой дивизии, однако южнее 19-я танковая дивизия и часть 8-й танковой дивизии остаются отрезанными от них крупными силами русских. Через какое-то время штаб нашего корпуса связался по радио с 19-й танковой дивизией и передал ей приказ прорываться в район южнее Житомира, в котором дивизия СС «Лейбштандарте» попытается соединиться с ней. К несчастью, Житомир был настолько переполнен войсками, что «Лейбштандарте» пришлось двигаться по его улицам с минимальной скоростью.

Мне никогда не забыть этого Рождества. От 19-й танковой дивизии по радио поступило скупое известие: «Атакованы 30 вражескими танками. Горючего нет. Помогите, помогите, помогите!» – после чего связь оборвалась. Генерал Бальк наотрез отказался вводить в бой дивизию «Лейбштандарте», даже если бы вследствие этого 19-я танковая оказалась уничтоженной. Спустя шесть часов тревожного ожидания радист принес мне так обрадовавшую всех нас радиограмму: «В относительном порядке отходим на запад».

26 декабря 19-я танковая дивизия и часть 8-й танковой дивизии соединились с дивизией «Лейбштандарте» в районе Волицы. Благодаря умелому руководству генерала Кельнера и полковника фон Радовица они не только почти не понесли потерь, но и уничтожили большое количество вражеских танков. Они поступили так, как обычно поступали русские, – направили войска не по шоссе, а через лес.

Разведка между тем доложила, что крупные силы русских двигаются на Житомир. Мы с беспокойством ожидали, что 27 декабря они атакуют нас. Но колонны русских танков так и не появились. То ли они проявили осторожность после прорыва 1-й танковой дивизии, то ли их войска пошли в обход, пытаясь окружить нас, и перемешались, я сказать не могу, но факт остается фактом – наступления не последовало, но это значительно облегчило наше положение.

Карта 50. От Днепра к Днестру. Март – апрель 1944 года

Первая часть нашей задачи была теперь решена – мы вывели из окружения дивизии XXIV танкового корпуса и организовали оборону к востоку от Житомира. Командование 4-й танковой армии решило воспользоваться этим и перебросить XLVIII танковый корпус южнее, чтобы прикрыть участок Казатин – Бердичев (см. карту 50). Были все основания опасаться удара русских на этом участке, поскольку это давало бы им возможность перерезать основные железнодорожные коммуникации немецких дивизий, находящихся в излучине Днепра. Русские уже взяли Казатин, и нам было приказано срочно сосредоточить все свои силы для нанесения удара.

27 декабря дивизия СС «Лейбштандарте» заняла район восточнее Бердичева, а 28-го перед ее порядками проследовала 1-я танковая дивизия, имея приказ отбить у русских Казатин. (7-я танковая дивизия все еще находилась на марше, двигаясь с севера.) XLVIII корпус имел примерно 100–150 танков, а русские, действующие в этом районе, – до 500.

Напряженные бои начались 29 декабря. Дивизия «Лейбштандарте», оборонявшаяся на участке протяженностью 20 миль, была атакована 140 танками противника. Тем временем 1-я танковая дивизия продвинулась несколько вперед, но была встречена яростным сопротивлением превосходящих сил русских. «Лейбштандарте» уничтожила 68 вражеских танков, но фронт дивизии был прорван в нескольких местах, и 40 русских танков уже действовали у нее в тылу. В связи с этим генерал Бальк принял решение сократить свой фронт и отвести две имеющиеся у него дивизии на новый рубеж обороны по обе стороны Бердичева. К утру 30 декабря наше положение стало критическим. Земля покрылась ледяной коркой, что сильно затрудняло отступление 1-й танковой дивизии, а дивизии «Лейбштандарте» пришлось с боем пробиваться через крупные силы русских. В довершение ко всему замедлилось продвижение 7-й танковой дивизии. Тем не менее нам удалось за день подбить 32 вражеских танка и к полудню создать сплошную линию фронта.

31 декабря русские предприняли ожесточенные атаки, которые стоили 67 танков. И опять-таки у нас сложилось впечатление, что за танковыми частями Красной армии больше не идут крупные силы пехоты. Взятые в плен солдаты оказались в основном парнишками лет семнадцати и даже моложе. Эта бойня буквально детей потрясла даже ветеранов Восточного фронта.

Один из взятых в плен командиров русского танка оказался рабочим уральского завода. Он рассказал, что 17 ноября по радио было зачитано обращение Сталина, призвавшего всех умеющих водить танки идти на фронт. Он пришел в военкомат и буквально через месяц оказался в гуще боя, не получив вообще никакой подготовки. Вывод о том, что резервы русских явно иссякают, придал нам новые силы, укрепив решимость держаться до конца.

Тем, что опасное положение, в котором оказалась 4-я танковая армия, ликвидировано, мы в значительной степени были обязаны умелому и твердому руководству ее командующего генерал-полковника Рауса. И хотя 31 декабря русские смогли взять Житомир, а 3 января вышли на границу Польши 1939 года, их наступательный порыв уже иссяк, а немецкая оборона на Западной Украине прорвана не была, и боевой дух наших войск оставался неколебимым.

После успеха в оборонительных сражениях в районе Бердичева можно было ожидать нескольких недель относительного затишья. Я все еще не до конца оправился от амебной дизентерии, полученной в африканской кампании, и генерал Бальк посоветовал мне взять краткосрочный отпуск и поехать в Германию для завершения курса лечения в госпитале Гармиша. Оттуда я мог бы вернуться восстановившим силы и готовым к тяжелым боям, которые, мы были уверены, ждали всех нас в 1944 году.

Проблемы ведения боевых действий в обороне

Вообще говоря, оборонительные сражения на Западной Украине были успешными благодаря тому, что оборона здесь была не стабильной, а подвижной и противник, образно говоря, мог выгибать линию обороны, но не прорывать ее. По этой причине русским никогда не удавалось уничтожать ни одно немецкое соединение полностью. Командиры использовали любую возможность для контратак, стараясь уничтожить как можно больше русских.

С другой стороны, позиционная оборона, подобная той, которую вел XXIV корпус к востоку от Брусилова, как правило, прорывалась в очень короткое время. Танки применялись обычно массированно и неожиданной атакой могли прорвать любую оборону, поскольку на необъятных пространствах России каждый рубеж обороны был в большей или меньшей степени временным заграждением. Секрет успешной обороны заключался в грамотном применении резервов, а также в проведении стремительных контратак.

Наши трудности усугублялись организационными просчетами в целом. Мы не располагали противотанковыми дивизиями (т. е. дивизиями, в основном укомплектованными противотанковой артиллерией), хотя подобные соединения играют важную роль в современной войне. В начале сражения дивизии подобного типа следует держать в резерве, задействуя их только тогда, когда возникает серьезная опасность прорыва обороны противником. После того как они стабилизируют фронт, в контратаку могут быть брошены танковые дивизии. Отсутствие противотанковых дивизий стало причиной многих наших неудач, хотя было бы достаточно просто создать их. Командование XLVIII танкового корпуса энергично выступало за их создание, но все наши предложения были отвергнуты под предлогом отсутствия необходимого вооружения. Довод этот не выдерживает никакой критики, поскольку один только наш XLVIII танковый корпус захватил в декабре 1943 года от 500 до 600 русских противотанковых орудий. Этого вполне хватило бы для вооружения одной дивизии; русская противотанковая артиллерия отлично себя зарекомендовала, а приспособить их пушки под немецкие снаряды не составляло особого труда.

У нас не было противотанковых дивизий, артиллерийская дивизия проявила себя в боях под Житомиром не с лучшей стороны. Она состояла из нескольких артиллерийских полков, подразделения самоходных орудий и дивизиона тяжелых орудий. Дивизия эта лишь затрудняла движение на дорогах и теряла свои орудия. Высшему командованию пришла в голову идея, что ее можно использовать в качестве танковой дивизии, но это соединение обнаружило свою несостоятельность как в обороне, так и в наступлении и к тому же не смогло удержать Житомир. Возможно, дивизия могла принести больше пользы, если бы входящие в нее полки использовались в качестве чисто артиллерийских, а сама она была подчинена штабу корпуса.

Одна из значительных проблем в ходе оборонительных действий состоит в организации тыловых районов и создании линий коммуникаций. Я уже упоминал о забитых войсками и техникой дорогах в Житомире. То же самое происходило и в Бердичеве и во многих других городах. Тыловые части передовых частей всего фронта скапливались в узлах дорог. Во время наступления русских туда же устремлялись люди, в результате множество транспортных средств создавали огромные заторы. Если русские прорывали фронт, мы были вынуждены бросать или сжигать сотни и тысячи автомашин. Кроме того, эти громадные заторы из машин и людей мешали прохождению танковых частей. Дело в том, что размещение в городах было удобней и безопасней, а в их окрестностях, в лесах действовали партизаны. Поэтому войска старались передвигаться только по дорогам. И возможно, самым основным, хотя и менее всего бросающимся в глаза, следствием партизанской войны было то, что все тыловые части концентрировались в населенных пунктах, которые были центрами коммуникаций.

XLVIII танковый корпус учел урок Житомира; мы просто старались обходить эти узлы дорог, требовали строгого выполнения этого приказа. Тыловые части размещались в деревнях, что автоматически сводило на нет партизанскую деятельность в этих районах. Кроме того, воздушные атаки русских на такие узлы коммуникаций становились малоэффективными. Тыловым частям приходилось, правда, приспосабливаться к некоторым обстоятельствам, ранее незнакомым для них, в частности, выставлять охрану и нести патрульную службу. В результате в штаб XLVIII танкового корпуса поступало множество просьб и требований о размещении в более крупных населенных пунктах. Все они сопровождались заявлениями о том, что иначе не будет возможности обеспечить своевременное и регулярное снабжение войск. Но генерал Бальк оставался неколебим, и надо подчеркнуть, что никаких затруднений не возникало – напротив, решение административных вопросов и снабжение осуществлялись более организованно, чем раньше.

«Никакого отступления!»

27 декабря 1943 года в ставке Гитлера состоялось очень важное совещание[209]. Предметом обсуждения на нем было предложение Манштейна о частичном отходе войск из большой излучины Днепра и об эвакуации из Никополя. Принятие этого предложения обеспечивало сокращение линии фронта на 125 миль, но Гитлер отказался даже рассматривать этот вопрос. Он мотивировал свой отказ тем, что любое сколько-нибудь значительное отступление в излучине Днепра может дать русским возможность сосредоточить силы для взятия Крыма, а потеря Крыма имела бы «катастрофические» последствия для отношений с Румынией и Турцией. Безусловно, определенная доля правды в этом была, но на войне часто приходится выбирать меньшее из двух зол.

Гитлер справедливо считал, что русские «должны в скором времени выдохнуться», но он не мог понять, что лучшим способом истощить их силы было бы принять гибкую стратегию и ни в коем случае не допускать окружения немецких войск и их уничтожения в опасных выступах. Спорить с этим человеком было невозможно. Когда Цейтцлер попробовал получить от него более конкретный ответ, Гитлер пустился в общие рассуждения: «Подождите. У нас уже было несколько таких случаев, когда все говорили, что ничего уже исправить невозможно. Но затем все же нам удавалось овладеть положением»[210]. Таким был политический лидер, решениями которого должна была руководствоваться немецкая армия. И это тогда, когда обстановка требовала твердого расчета и стратегического мастерства.

Совещание 27 декабря помогает понять причины всех тех несчастий, которые обрушились на немецкую армию на Украине в последующие три месяца. Как раз в то время, когда людские ресурсы русских стали иссякать, Гитлер настаивал на удержании фронта, что стратегически было неосуществимо. Поскольку я находился в отпуске до середины апреля, я не буду подробно описывать эти сражения. Они не представляют и сколько-нибудь значительного интереса для тех, кто изучает стратегию; они лишь иллюстрируют тот факт, что война – это наука и нельзя безнаказанно пренебрегать ее основными законами.

В середине января Красная армия возобновила свое наступление. XLVIII танковый корпус прочно удерживал фронт на своем участке, и продвижение русских на Западной Украине было незначительным. Но восточнее они достигли довольно крупных успехов, и 8 февраля под их ударами пал Никополь. В это время наша 8-я армия удерживала очень опасный выступ, который охватывал Корсунь-Шевченковский и доходил до Днепра. Гитлер настаивал на его удержании, и в результате мы получили новый Сталинград, правда, в несколько уменьшенном масштабе. Войска 1-го Украинского фронта под командованием маршала Ватутина и 2-го Украинского фронта под командованием маршала Конева прорвали нашу оборону по обе стороны Корсунь-Шевченковского, окружив немецкие войска численностью более 50 тысяч человек. С большим трудом Манштейн смог вывести из этого котла около 35 тысяч человек, но наши потери были огромными, особенно в артиллерии. Большую часть орудий пришлось бросить завязшими в непроходимой грязи.

После болезни Ватутина[211] командующим фронтом стал маршал Жуков. В марте его фронт предпринял новое наступление. Оно развивалось по двум основным направлениям, один удар был направлен на Южную Польшу, но после взятия Ровно и Луцка русские войска были остановлены между Лембергом (Львов. – Пер.) и Тернополем. Второй удар был более опасным – русские вышли к верховью Днестра и предгорьям Карпат. Тем временем 2-й Украинский фронт Конева подошел к Бугу и повернул на юго-запад, на соединение с передовыми силами Жукова (см. карту 50).

Над XLVIII танковым корпусом, который все еще прочно удерживал позиции к югу от Бердичева, возникла угроза окружения с обоих флангов. Корпус получил разрешение отойти в направлении Тернополя. Это была сложная задача, которая требовала большого искусства. Генерал Бальк писал: «Главным было вдохнуть в личный состав веру в успех, сохранять самообладание и стойкость. Нельзя было создавать впечатления, что эта операция может закончиться неудачей».

В ходе этого чрезвычайно рискованного марша XLVIII танковый корпус неукоснительно придерживался принципа: движение ночью и бои днем. Генерал Бальк уделял особое внимание выбору места расположения своего штаба, поскольку в ходе отступления жизненно важно сохранять контроль над своими силами. Бальк располагал штаб глубоко в нашем тылу, с тем чтобы он мог оставаться несколько дней на одном месте, прежде чем совершить новый переход в тыл. В результате всех этих мер дивизии никогда не теряли радиосвязи со штабом корпуса.

Целью каждого удара русских всякий раз был большой город (возможно, это делалось в соответствии с приказами Сталина). Поэтому мы как чумы избегали таких городов. Многие неудачи в ходе русской кампании объяснялись тем, что штабы размещались в крупных городах или, демонстрируя показную храбрость, вблизи передовой. В результате этого штабы зачастую оказывались втянутыми в сражение, а управление войсками терялось. Бальк избежал этой ошибки. Он также следил за тем, чтобы его штаб располагался как можно дальше от главных дорог.

Во время отступления штаб XLVIII танкового корпуса всегда следил за тем, чтобы заранее отдать все нужные распоряжения, чтобы все входящие в состав корпуса дивизии имели достаточно времени для подготовки к маршу. Войска ценили такую заботу, о чем красноречиво свидетельствует следующий случай. После шести недель пребывания в составе другого формирования танковая дивизия СС «Лейбштандарте» вернулась в XLVIII танковый корпус. Получив из штаба корпуса обычное письменное распоряжение, подробно расписывающее, что должно быть сделано в течение последующих 48 часов, дивизия «Лейбштандарте» тут же передала по радио: «Ура! Мы снова слышим голос своего командования!»

XLVIII корпус успешно сосредоточился к западу от Тернополя, где он помог в создании прочного оборонительного рубежа. Тем временем 1-я танковая армия была окружена Жуковым под городом Скала-Подольская юго-восточнее Тернополя. В начале марта эта армия находилась на правом фланге группы армий «Юг» и удерживала позиции в районе Кировограда. Когда развернулось наступление Жукова, 1-я танковая армия была форсированным маршем переброшена на запад с целью остановки продвижения русских, но в районе Скала-Подольская сама оказалась в окружении. Армия была на несколько недель отрезана от основных сил и снабжалась только по воздуху, однако ее упорное сопротивление связало крупные силы русских, и в результате опасный удар Жукова не достиг цели. 9 апреля 1-я танковая армия смогла прорваться на запад и соединиться с основной группировкой наших войск в Галиции. Это был блистательный подвиг, поскольку армия спасла все свое тяжелое вооружение.

Окружение 1-й танковой армии стало началом окончательного разрыва между Гитлером и фельдмаршалом фон Манштейном. Гитлер наотрез отказался дать армии разрешение на прорыв из окружения, и 25 марта фон Манштейн в состоянии близком к отчаянию вылетел в Восточную Пруссию. После резкого спора он пригрозил своей отставкой и в конце концов добился согласия на прорыв 1-й танковой армии. Он вылетел обратно в свой штаб, но уже через неделю был отстранен от командования.

10 апреля русские захватили Одессу, и группа армий «А» фельдмаршала фон Клейста отступила за Днестр в Румынию. Но это было только начало. 11 апреля войска генерала Толбухина прорвали нашу оборону на Перекопском перешейке и ворвались в Крым. Остатки германских и румынских дивизий на полуострове откатились к Севастополю, потеряв 30 тысяч человек. 9 мая Севастополь пал. Таким образом, еще одна армия была принесена в жертву стратегии «держаться любой ценой».

Если группа армий «Юг» и группа армий «А» не были полностью уничтожены уже в первые месяцы 1944 года, то этим они обязаны немецким офицерам и солдатам, которые не впали в панику и умели находить выход из самых критических ситуаций. Тем не менее последствия этого поражения оказались самыми серьезными. Генерал Гудериан впоследствии писал: «Тяжелые потери, понесенные в ходе ожесточенных зимних боев, привели в полное замешательство командование сухопутных сил»[212]. Он отмечает, что эти потери практически разрушили планы создания фронта на Западе для отпора англо-американскому вторжению, которое произошло в первой половине 1944 года.

Весенняя распутица заставила временно прекратить все боевые действия на Восточном фронте, но у нас были все основания с тревогой смотреть в будущее. Из песочных часов высыпались последние песчинки. Война на два фронта, так пугавшая немецких стратегов со времен фон Шлиффена, вступала в свою последнюю, убийственную стадию.

18

Оборона в Польше

Накануне

Весной и в начале лета 1944 года немецкая армия готовилась достойно отразить грандиозные по масштабам удары с востока и запада. Генерал Фуа^1 писал в своих воспоминаниях, что наполеоновские солдаты шли в сражение при Ватерлоо «без страха и без надежды». Эти слова вполне применимы и к тем чувствам, которые владели большинством немецких офицеров в первые месяцы 1944 года.

Солдаты смотрели в будущее более оптимистично, поскольку тактически немецкая армия все еще превосходила любого из своих противников, и вера солдат в своих офицеров и в германское оружие оставалась непоколебимой. Ходило много слухов о новом чудо-оружии, которое позволит уничтожить всех наших врагов. Кроме того, был еще высок авторитет Гитлера. Его стремительный взлет к вершинам власти и выдающиеся успехи в 1933–1941 годах пробуждали в людях надежду, что этот человек сможет вывести Германию из состояния агонии. Но если подумать о колоссальном преимуществе авиации англо-американцев, об их безграничных ресурсах, о еще остающейся огромной мощи советской империи, то любой человек, изучающий проблемы войны, поймет, что эта схватка может иметь только один исход.

Нам оставалось надеяться только на раскол между Советским Союзом и англо-американцами, поскольку было совершенно ясно, что падение Германии может нарушить баланс сил в Европе. Однако Рузвельт был столь же целеустремлен, как и Гитлер, и готов был пойти на многое, чтобы расположить к себе Сталина. Анализ политических последствий его политики лежит за пределами этой книги, но та военная помощь, которую он предоставил России, сыграла огромную и до сих пор недостаточно оцененную роль в боевых действиях на Восточном фронте.

В 1941-м и даже в 1942 году англо-американские военные поставки в Россию были относительно невелики, так что нельзя сказать, чтобы они оказали какое-либо особое влияние на события на фронте. Однако в 1943 году в Россию стало поступать большое количество оружия и снаряжения, в последние же 12 военных месяцев этот поток достиг огромных размеров. Согласно данным правительства Соединенных Штатов, опубликованным в октябре 1945 года, в Советский Союз было поставлено:

13 300 самолетов,

6800 танков,

312 000 тонн взрывчатых веществ,

406 000 грузовиков (включая 50 000 «виллисов»),

1500 локомотивов,

9800 товарных вагонов,

540 000 тонн рельсов,

1 050 000 миль телефонного кабеля.

(Все это не считая большого количества продовольствия, автомобильных шин, одежды, стали, бензина и металлообрабатывающих станков.)

Примерно половина объема этих поставок была осуществлена в течение последнего года войны. Кроме того, не следует забывать об английской и канадской помощи. Она составила 5480 танков, 3282 самолета и 103 500 тонн каучука.

Для русских наиболее важны, конечно, были самолеты и транспортные средства. Они значительно увеличили ударную мощь Красной армии и дали возможность повысить темп операций на фронте. Мощное наступление от Днепра к Висле в июне 1944 года и последовавшие за ним прорывы в Венгрию и Польшу однозначно можно объяснить англо-американской помощью. Таким образом, Рузвельт сделал все, чтобы Сталин стал хозяином Центральной Европы.

В середине апреля 1944 года я докладывал обстановку генералу Бальку на командном пункте XLVIII танкового корпуса, находившемся тогда к западу от Тернополя. К этому времени линия фронта на юге стабилизировалась, а на севере советское наступление в районе Ленинграда было остановлено на границах Прибалтийских государств. Несмотря на настойчивые атаки противника, группа армий «Центр» смогла удержать значительную часть Белоруссии, в том числе Витебск и крупный железнодорожный узел Оршу[213]. Восточный фронт все еще имел слишком большую протяженность для успешной его обороны, и мы значительно улучшили бы свое положение, эвакуировавшись из Эстонии и Белоруссии и отойдя на линию Рига – Лемберг (Львов) – устье Днестра. Но, пока Верховным главнокомандующим оставался Гитлер, нечего было и надеяться на такое решение.

Когда я вернулся из госпиталя, XLVIII танковый корпус был отведен с передовой и усиленно занимался боевой подготовкой. На фронте царило полное затишье; весенняя распутица остановила всякое сколько-нибудь крупное передвижение войск, да и потери зимой 1943/44 года были значительны даже для русской армии. Теперь мы входили в 1-ю танковую армию и получили в свое распоряжение 1-ю и 8-ю танковые дивизии.

Карта 51. Фронт в Галиции (на 13 июля 1944 года)

Генерал Бальк делал все, чтобы, воспользовавшись затишьем на фронте, довести уровень боевой подготовки этих двух танковых дивизий до максимума. Наши отношения с командованием 1-й танковой армии были очень хорошими; армией командовал генерал-полковник Раус, а его начальником штаба был мой старый друг генерал-майор Вагенер. До войны он служил в Силезском кавалерийском полку, расквартированном неподалеку от моего собственного; он был страстным лошадником и охотником, и мы часто охотились вместе. Он рассказал мне о том, что произошло с 1-й танковой армией, когда она попала в котел в районе Скала-Подольской в марте, и мы с ним подробно обсудили последние операции наших армий на Украине. Естественно, мы с ним были очень огорчены недавним смещением фельдмаршала фон Манштейна, единственного человека, чей военный гений мог противостоять силе русских. Группа армий «Юг» теперь была переименована в группу армий «Северная Украина» (хотя мы уже оставили эту страну), во главе ее теперь стоял фельдмаршал Модель. Это был подтянутый, живой человек невысокого роста, никогда не расстающийся со своим моноклем. Хотя он был военачальником большого дарования и энергии, его вряд ли можно было считать равноценной заменой Манштейна. В частности, Модель был слишком склонен вдаваться в излишние детали и даже указывал своим командирам корпусов и командующим армиями, куда они должны поставить ту или иную часть. Подобная манера излишне раздражала генерала Балька[214].

Карта 52. Наступление войск Центрального фронта в июне – июле 1944 года

Более двух месяцев на Восточном фронте ничего не происходило, хотя радио приносило нам множество тревожных новостей о событиях на других театрах военных действий – о крупных сражениях в Италии, об ужасных бомбардировках Германии и Франции, о падении Рима и, наконец, о высадке союзников в Нормандии. Для тех, кто занимался проблемой англо-американского вторжения, было совершенно ясно, что первые несколько дней вторжения, возможно, даже первые 24 часа были решающими. Я знал, что мой бывший командир, фельдмаршал Роммель, считает именно так и сделает все возможное и невозможное, чтобы сбросить наших врагов в море еще до того, как они успеют занять хотя бы небольшой плацдарм. К 14 июня стало ясно, что он в этом не преуспел. Я не знал тогда, почему его план сосредоточения танковых дивизий поблизости побережья не сработал, но с этого времени наши войска на Западе были обречены на продолжительную и кровавую борьбу, которая могла закончиться только катастрофой и поражением[215].

Тем временем русские занимались крупномасштабной реорганизацией своих сил, хотя становилось все яснее, что они готовы начать наступление на громадном фронте от Балтики до Карпат. В середине июня XLVIII танковый корпус снова вернулся на передовую, заняв жизненно важный участок фронта к югу от железной дороги Львов – Тернополь. В этих местах в 1914-м и 1916 годах шли тяжелые бои, и теперь были все основания считать, что нынешние противники окажутся достойны своих предшественников.

Прорыв войск Конева

Занимаемая XLVIII танковым корпусом линия обороны проходила по реке Стрыпа, огибая несколько болот между рекой Серет и верховьями Западного Буга (см. карту 51). 1-я и 8-я танковые дивизии перешли под командование III танкового корпуса, а нам были приданы восемь пехотных и одна артиллерийская дивизия, а также несколько отдельных частей. Никакой точной информацией о намерениях русских мы не располагали. Радиоперехват и допросы пленных давали самые противоречивые сведения. То, казалось, наступление начнется вот-вот, а через некоторое время оно представлялось невозможным. Обстановка менялась каждый день. На переднем крае было точно установлено наличие только второстепенных частей русских, но это еще ни о чем не говорило – мы знали о привычке русских сосредоточивать наступающие войска в самый последний момент.

Командование XLVIII танкового корпуса считало опасным позволить противнику удерживать район к западу от озер, примыкающих к реке Серет. Этот участок был покрыт густым лесом, что давало русским возможность скрыть сосредоточение и развертывание своих войск. Мы предложили атаковать русских и отбросить их к реке Серет, но наше предложение было отвергнуто. Вместо этого нам было приказано провести разведку боем силами двух батальонов, поддержанных танками и артиллерией. Приказ был выполнен, разведка подтвердила, что русских было достаточно легко оттеснить к линии реки Серет и предотвратить их наступление. Но сделать больше, чем мы сделали, нам было запрещено.

Тем временем на центральном участке Восточного фронта происходили весьма неприятные для нас события. Красная армия 22 июня отметила третью годовщину нашего вторжения в Россию началом наступления четырех фронтов (146 стрелковых дивизий и 43 танковые бригады) на фронте протяженностью 300 миль, изогнувшемся от Мозыря на реке Припять до Полоцка на Западной Двине. Фельдмаршал Буш, командующий группой армий «Центр», понимал, что ждет его войска, и запросил разрешения отступить на рубеж реки Березины, сведя тем самым всю подготовку русских к наступлению на нет. Гитлер, разумеется, наложил на отход свое вето, и несчастные войска группы армий «Центр», занимавшие слишком растянутый фронт, были просто разорваны на части еще до натиска основных сил русских[216]. 26 июня пал Витебск, 27-го – Орша, 28-го – Могилев; Бобруйск был взят 29 июня. Крупные немецкие силы попали в окружение, а наши потери военнопленными скоро превысили 80 тысяч человек. 1 июля русские форсировали Березину, а 3 июля их передовые части вступили в Минск. Танки маршала Ротмистрова уже грохотали по равнинам Северной Польши, и Гудериан пишет: «Они устремились вперед, и казалось, уже ничто не могло остановить их»[217]. 25 немецких дивизий просто-напросто перестали существовать.

К 13 июля русские взяли Вильно (г. Вильнюс. – Пер.) и Пинск и подошли к пригородам Ковно (г. Каунас. – Пер.) и Гродно. Они находились уже в сотне миль от германской границы; создалась «реальная угроза» прорыва в Восточную Пруссию вследствие успеха противника и отсутствия у нас каких-либо резервов»[218]. Именно этот момент и выбрал маршал Конев для начала нового наступления в Галиции.

Всю первую половину июля наш XLVIII танковый корпус готовился к нанесению удара по русским войскам, но наша задача осложнялась бескомпромиссным отношением фельдмаршала Моделя. В группе армий «Северная Украина» существовал следующий принцип: «Линия фронта должна удерживаться любой ценой, артиллерия и танки должны располагаться в глубине обороны равномерно; если противник прорвет передовые позиции, он должен повсюду встречать на своем пути препятствия».

Генерал Бальк придерживался совершенно иного взгляда; он считал, что на передовой позиции должно находиться лишь боевое охранение, а основную оборонительную полосу нужно создавать далеко в тылу, вне досягаемости артиллерийского огня. Расположить основные силы пехоты на передовых позициях значило подставить ее под огонь русской артиллерии. Согласно приказам группы армий «Северная Украина», ночью на передовых позициях должны были находиться все войска, а на рассвете их основную часть следовало отводить в тыл. Выполнение этих приказов вело к тому, что пехотинцы оказывались предельно вымотанными еще до начала боевых действий. Кроме того, Бальк считал неправильным располагать полевую артиллерию и противотанковые орудия равномерно по всей линии обороны, поскольку это препятствовало ведению сосредоточенного огня. Мы предложили организовать артиллерию в группы, а из самоходных и противотанковых орудий сформировать подвижные резервы. Но главным было все же иметь на передовых позициях боевое охранение, основную линию обороны организовать на удалении от 3 до 4 миль у него в тылу и очень тщательно замаскировать.

Все это привело к спорам с командованием группы армий «Северная Украина», но постепенно нам удалось убедить его в правильности нашей точки зрения. До начала наступления мы расположили нашу пехоту именно так, как и предлагали, но полностью перегруппировку полевой артиллерии и противотанковых орудий завершить не успели. 3-й танковый корпус, состоявший из 1-й и 8-й танковых дивизий, был у нас в резерве. Маршруты его наступления и направления контратак были тщательно разведаны, а варианты его возможных действий в разной обстановке подробнейшим образом обсуждены. Свои минные поля мы установили за рубежом нашего боевого охранения, так что русские могли обнаружить их только тогда, когда пойдут в наступление. В течение нескольких недель до начала наступления русские пытались овладеть господствующими высотами, но им это так и не удалось.

В 8.20 14 июля русские начали наступление, задействовав доныне беспрецедентное количество сил и средств. В частности, его поддерживали тысячи самолетов, и впервые в ходе этой войны русские обладали безусловным господством в воздухе. Артиллерийская подготовка, предшествовавшая наступлению, продолжалась только один час, но была чрезвычайно интенсивной; за ней последовали массированные удары войск противника на двух направлениях. К 9.30 утра стало ясно, что две наши пехотные дивизии понесли тяжелые потери и не смогут справиться с ситуацией собственными силами. Поэтому 1-й и 8-й танковым дивизиям был дан приказ контратаковать.

Генерал Бальк был совершенно спокоен. Мы не сомневались, что дивизии восстановят положение. 15 июля 1-я танковая дивизия контратаковала русских у Олеева и после ожесточенного боя смогла остановить противника. Однако у 8-й дивизии дела развивались далеко не так успешно. Русские прорывали оборону в ожидаемом нами месте, и дивизии следовало, выполняя полученный ранее приказ, двигаться через лес по заранее определенному маршруту (см. карту 53). Но командир дивизии решил отступить от данных ему инструкций и сэкономить время, двинувшись по шоссе Золочев– Езерна. Генерал Бальк строго запретил передвижение войск по этой магистрали, и оказался прав. 8-я дивизия на марше попала под удар русской авиации и понесла сокрушительные потери. Множество танков и грузовиков сгорело, и все надежды на контратаку рухнули. Пехотная дивизия СС «Галиция» находилась на запасной позиции в лесу, но ее сопротивление было незначительным, и русские глубоко вклинились в наше расположение на левом фланге XLVIII танкового корпуса.

Тем временем XIII корпус на нашем левом фланге оказался в еще худшем положении; русским удалось обойти его, а затем полностью окружить. К счастью, 15 и 16 июля XLVIII танковый корпус смог восстановить линию обороны, и мы оказали помощь нашим товарищам. 17 июля XIII корпус попытался пробиться из окружения северо-восточнее Львова, и мы решили сформировать ударную группу, чтобы соединиться с ним. С этой целью генерал Бальк приказал мне принять командование 8-й танковой дивизией.

Карта 53. Действия XLVIII танкового корпуса (положение на 14 июля 1944 года)

Вечером 17 июля я попытался установить радиосвязь с XIII корпусом, чтобы договориться об одновременном наступлении 18 июля, но, к сожалению, мне это не удалось. Я собрал командиров полков и изложил свой план; подчеркнул значение этого удара, от которого зависело спасение 40 тысяч наших окруженных товарищей. Задача эта была нелегкой; крупные танковые соединения русских прорвали фронт южнее Броды и расположили свою пехоту и противотанковые орудия между нашими XIII и XLVIII корпусами.

Карта 54. Плацдарм у Баранува

Чтобы избежать потери управления, я передал на ночное время пехотные части на передовой в подчинение командира танкового полка. На рассвете 18 июля я направился на командный пункт танкового полка в сопровождении командующего артиллерией дивизии. По дороге я увидел, к своему удивлению, что наша пехота, которая через полчаса должна идти в атаку, отходит в южном направлении. Когда я добрался до командира танкового полка, он признался: это его приказ, поскольку он хотел перегруппировать части перед атакой. Я немедленно отстранил его от командования, но неповиновение приказам в этой дивизии снова дорого обошлось нам. Время было безвозвратно упущено, и, что значительно хуже, русские заметили наши передвижения. С невероятной быстротой они создали новые минные поля и сосредоточили свои танки и артиллерию. В таких обстоятельствах мне не оставалось ничего другого, как отказаться от атаки. Единственной нашей надеждой было ошеломить русских быстрой и внезапной танковой атакой; я по собственному горькому опыту знал, что если русским дать время приготовиться и организовать оборону, то наши шансы на успех будут крайне малы.

Два дня спустя основные силы XIII корпуса, возглавляемые генералами Лашем и Ланге, смогли пробиться к нашим позициям. Тысячи солдат, сконцентрированных ночью в мощный кулак, с громовым «Ура!» бросились на врага. Удар отчаявшихся людей, твердо решивших прорваться или умереть, был столь силен, что разорвал кольцо русских – большая часть окруженных войск была спасена. Но все орудия и тяжелое вооружение достались противнику, а в нашей обороне образовалась громадная брешь, в которую устремились танки маршала Конева; положение немецкой обороны в Южной Галиции оказалось безнадежным.

27 июля пал Лемберг [Львов], а 1 августа танковые колонны маршала Конева уже входили в Люблин и на широком фронте приближались к Висле южнее Варшавы. 4-я танковая армия была отброшена за Вислу, а 1-я танковая армия, в состав которой входил и XLVIII танковый корпус, оттеснена к Карпатам. Никто не представлял, где именно для нас может закончиться это катастрофическое отступление. В это время генерал Бальк получил приказ принять командование 4-й танковой армией. Спустя две недели я был назначен начальником его штаба.

Плацдарм у Баранува

В начале августа 1944 года казалось, что Германия находится на грани полного краха. В Нормандии американцам удалось прорвать нашу оборону в районе Авранша, и 3– я армия генерала Паттона уже готовилась к своему броску на Бретань и Анжу. В Италии союзники вышли к реке Арно, вот-вот должна была пасть Флоренция. В Германии за взрывом бомбы в ставке Гитлера 20 июля прокатилась волна кровавых репрессий, коснувшаяся многих наших высших военных. И в довершение всего последовала катастрофа на Востоке, где вся наша линия обороны грозила рухнуть.

31 августа на совещании в ставке Гитлер сказал: «Думаю, никто не может представить себе положение более отчаянное, чем то, в которое мы попали в этом году на Востоке. Когда прибыл фельдмаршал Модель, в группе армий «Центр» царил полный хаос»[219]. К концу июля маршал Баграмян, командующий 1-м Прибалтийским фронтом, прорвал нашу оборону на Западной Двине и вышел к Рижскому заливу, отрезав группу армий «Север». 2 августа поляки подняли восстание и захватили большую часть Варшавы. И в довершение всего войска маршала Конева вышли к Висле на широком фронте, угрожая вбить клин между 1-й и 4-й танковыми армиями.

Такова была обстановка, когда Бальк и я прибыли в 4– ю танковую армию, которая старалась создать рубеж обороны в большой излучине Вислы, поблизости от ее слияния с рекой Сан. Крупные силы русских уже форсировали Вислу у города Баранув и угрожали прорвать нашу оборону с юга на север. Наш LVI корпус удерживал фронт от Солеца до реки Пилица; на этом участке русские уже создали два плацдарма – под Козенице и у Ивангорода[220]. От Солеца линия фронта нашего XLII корпуса шла к западу в направлении Островца. На правом фланге этого корпуса существовал разрыв, и III танковый корпус спешно перебрасывался туда (см. карту 54). К югу от Вислы в районе Кракова 17-я армия выгружалась из вагонов, чтобы прикрыть разрыв фронта между 1-й и 4-й танковыми армиями. Тем временем 24-я танковая дивизия сдерживала наступление русских через Сан к западу от Перемышля[221].

Обстановка под Баранувом особенно обострилась в период с 5 по 9 августа. XLII корпус испытывал мощное давление крупных танковых сил русских, но, к счастью, это было одно из лучших наших соединений, во главе которого стояли способные командиры. Оборона корпуса была эшелонирована в глубину, а из личного состава тыловых служб были созданы специальные отряды, которым предстояло уничтожать прорвавшиеся через линию обороны русские танки. Пока XLII корпус вел оборонительные бои, Бальк бросил III танковый корпус против левого фланга русских. В результате этой атаки нам удалось довольно значительно продвинуться и остановить наступление русских. К этому времени подошел XLVIII танковый корпус, и с его помощью мы смогли уменьшить Баранувский плацдарм. В своей книге «Panzer Leader» Гудериан пишет: «Лишь благодаря неиссякаемой энергии и опыту генерала Балька нам удалось избежать крупного поражения в этом районе»[222].

Когда же стало понятно, что полностью ликвидировать плацдарм у Баранува не удастся – я уже отмечал ту быстроту, с которой русские делали захваченные ими плацдармы неприступными, – Бальк решил уничтожить два плацдарма на участке LVI корпуса, причем сделать это при максимальном числе боевых машин и орудий и минимуме личного состава. В атаку на плацдарм под Козенице, который удерживали две-три русские дивизии, мы бросили только 6 батальонов, но поддерживали эту атаку 120 самоходных орудий, вся артиллерия XLII корпуса и 3 танковых дивизий.

Чуть позже в дело вступили еще и две минометные бригады. Сосредоточение артиллерии XLII корпуса было рискованным шагом, поскольку в каждой из наших батарей на Баранувском плацдарме мы оставили только по одному орудию. Все орудия были переброшены на участок под Козенице ночью, а сразу же после артподготовки мы вернули их на свои позиции.

Артиллерийская подготовка была короткой, но чрезвычайно интенсивной. Штурмовые орудия применялись массированно, и под этим ураганом огня сопротивление русских дрогнуло и сломалось, несмотря на большую отвагу, проявленную отдельными солдатами и подразделениями. В ходе артподготовки наши службы перехватили следующие радиопереговоры:

А. Удерживайте позиции!

Б. Мне конец.

А. К вам двигаются подкрепления.

Б. К черту ваши подкрепления! Я отрезан от своих. Ваши подкрепления не смогут меня найти.

А. Я запрещаю вам разговаривать по радио открытым текстом. Лучше расстреляйте сами своих солдат, чтобы этого не сделал враг.

Б. 54-й, вы, может быть, поймете, что у нас тут творится, если я вам скажу – у меня никого не осталось, кого бы я мог расстрелять, кроме своего радиста.

Тем временем общее положение в Польше значительно улучшилась. Варшавское восстание поначалу выглядело чрезвычайно опасным, но ситуация несколько разрядилась, когда стало ясно, что русские не смогли прорваться для оказания помощи повстанцам. У командования 9-й немецкой армии, которая сражалась там, сложилось впечатление, что русские израсходовали свои запасы горючего и боеприпасов и поэтому не сумели прорвать нашу оборону. Как бы то ни было, Красная армия не сделала ничего, чтобы помочь полякам, и их сопротивление постоянно слабело[223]. В Прибалтике положение также улучшилось. Гудериан, новый начальник Генерального штаба,

убедил Гитлера отдать приказ об эвакуации наших войск из Эстонии и Латвии. 16 сентября немецкие части ударом из Курляндии пробили коридор до Риги, что дало возможность группе армий «Север» соединиться с группой армий «Центр». В этих боях отличился, в частности, мой старый друг полковник граф Штрахвиц.

Однако обстановка в Румынии приняла катастрофический характер. Маршал Антонеску[224] был искренним другом Германии и полностью владел военной ситуацией в стране. Он предложил эвакуировать войска из Молдавии и Бессарабии и создать мощную оборонительную линию вдоль Карпат, далее через Галац к устью Дуная. Подобное предложение было очень своевременно, поскольку германские резервы перебрасывались на север для восстановления положения в Польше. Кроме того, ходили неприятные слухи о предательстве Румынии, что делало желательным сосредоточение немецких частей в Валахии. Но ничего этого сделано не было, и с началом наступления Красной армии 20 августа румынские дивизии перешли на сторону русских и повернули оружие против отступающих немецких войск[225]. Наши бывшие союзники захватили переправы через Дунай и Прут, в результате чего 16 немецких дивизий оказались полностью уничтоженными. Наше положение на Балканах резко изменилось; Болгария и Румыния были заняты русскими, а в сентябре они вступили и в Венгрию.

На Висле 4-я танковая армия прочно удерживала фронт, но ни генерал Бальк, ни я не позволяли себе подолгу оставаться на относительно спокойных участках. Нормандская кампания закончилась страшным поражением у Мортена и Фалеза, 25 августа пал Париж, а передовые части 3-й армии генерала Паттона уже подходили к границам рейха. В сентябре генерал Бальк был вызван для доклада в ставку фюрера; он получил назначение на должность командующего группой армий «Г» на Западе, а я должен был сопровождать его в качестве начальника штаба. Итак, я наконец попрощался с русским фронтом и опять отправился на новый театр военных действий.

19

Красная армия

В этой главе я хотел бы обобщить все свои впечатления о Красной армии. Естественно, со временем ценность опыта, полученного немецкими войсками в войне с русскими, будет постоянно снижаться и для оценки их военных способностей потребуются новые определения. Тем не менее характер и качества русского солдата и типичные для него методы ведения боя вряд ли существенно изменятся. Поэтому опыт Второй мировой войны может служить важным фундаментом для объективной оценки военной мощи России.

Психология русского солдата

Ни один человек, принадлежащий к культурной традиции Запада, не в состоянии постичь характера и души этих людей, рожденных и выросших по другую сторону границ Европы[226]. Тем не менее знание русского характера может послужить ключом к пониманию их боевых качеств, их преимуществ и методов вести войну. Личностные качества каждого в отдельности взятого солдата всегда были определяющими факторами в войне, часто более важными, чем численность войск и количество техники. Это известное положение оказалось верным и для Второй мировой войны и, как мне думается, будет верно еще долго.

Совершенно невозможно сказать, что в следующий момент будет делать русский: он всегда бросается из одной крайности в другую. Обладая опытом, всегда можно предугадать, как в том или ином случае поступит солдат любой другой страны, но только не русский. Его натура столь же необычна и загадочна, как и его огромная и грозная страна. Он невероятно терпелив и вынослив, чрезвычайно храбр и отважен и одновременно периодически проявляет необъяснимую трусость. Бывали случаи, когда русские части, только что отразившие атаки немцев, неожиданно впадали в панику перед небольшими штурмовыми группами. Иногда целые батальоны теряли самообладание при первом же выстреле, и те же самые батальоны с фанатичной стойкостью сражались на следующий день. Русский человек совершенно непоследователен; сегодня его совсем не заботит, прикрыты его фланги или нет, назавтра он трепещет от одной мысли о том, что его флангам угрожает опасность. Он пренебрегает общепринятыми принципами тактики, но неукоснительно следует букве своих полевых уставов. Возможно, ключ к пониманию такого отношения заключается в том, что русский солдат не мыслит самостоятельно, не может трезво оценивать обстановку и выбрать соответствующую линию поведения, а поступает в зависимости от своего настроения, понять которое жителю Запада не дано. Он примитивен, хотя и отважен по природе, он полностью находится во власти эмоций и инстинктов. Его индивидуальность легко растворяется в массе; его способность переносить невзгоды и выносливость складывались долгими столетиями страданий и лишений. Благодаря природной силе этих качеств русский солдат во многих отношениях превосходит более рационального солдата Запада, который может возместить свои недостатки более высоким уровнем умственного и духовного развития.

Характерной чертой русского солдата является его пренебрежение и к жизни, и к смерти, столь недоступное пониманию западного человека. Русский совершенно спокойно воспринимает смерть своих товарищей и с точно такой же бесстрастностью встречает свою собственную смерть. Для него жизнь не имеет сколько-нибудь существенной ценности; это нечто такое, с чем можно спокойно расстаться.

Русский солдат терпеливо и даже с равнодушием переносит холод и жару, муки голода и жажду. Он малорелигиозен, а его настроения варьируются от необыкновенной жестокости до искренней доброты. В толпе он преисполнен ненависти и жесток, но один может быть великодушным и щедрым. Эти качества характерны для русских, живущих в азиатской части страны, монголов, туркменов и узбеков, а также славян, живущих западнее Урала.

Русский солдат любит свою «матушку-Россию», и по этой причине он сражается за коммунистический режим, хотя, вообще говоря, он отнюдь не фанатик от политики. Я уже упоминал о том, что во время допросов пленных часто обнаруживалось неверие коммунистической партии и ее функционерам. Но факт остается фактом – партия и ее органы обладают огромным влиянием в Красной армии. Политические комиссары правят армией с большим искусством, их мелкоячеистая сеть охватывает весь личный состав. Почти все комиссары – городские жители и выходцы из рабочего класса, они отважны до безрассудства, умны и не знают колебаний. Хотя они не пользуются симпатией в войсках, они создали в армии то, чего ей не хватало во время Первой мировой войны, – железную дисциплину. Эта не знающая жалости военная дисциплина – равной которой, я в этом уверен, нет ни в какой другой армии – преобразовала толпу в боевое орудие ужасающей мощи. Дисциплина является козырем коммунизма, движущей силой армии. Она стала решающим фактором огромных политических и военных успехов Сталина.

Русский солдат остается отличным солдатом всегда и при любых условиях, хотя его командиры могут без всякого сожаления обречь его на невзгоды и страдания, далеко превосходящие то, что может вообразить себе европейское сознание. Этот вывод может быть чрезвычайно важен и в век атомного оружия. Одним из достоинств России является ее способность подниматься из руин и выдерживать кровопролитные войны, а также требовать от населения и сражающихся войск беспрецедентного напряжения сил.

Проблемы обеспечения продовольствием второстепенны для русского командования, поскольку солдаты, по сути, не нуждаются в централизованном армейском снабжении продуктами питания. Полевая кухня, которую боготворят все другие войска, для русских скорее приятная неожиданность, поскольку они могут обойтись без нее в течение многих дней и даже недель. Русский солдат вполне может удовольствоваться пшеном или рисом, все остальное ему дает природа. Эта близость к природе объясняет также его способность становиться как бы частью земли, можно сказать, даже раствориться в ней. Русский солдат – непревзойденный мастер маскировки и окапывания, вообще всяческих фортификационных работ. За немыслимо краткое время он буквально исчезает с поверхности земли, закапываясь в ней и инстинктивно используя любую неровность почвы до такой степени, что его позицию почти невозможно обнаружить. Русский солдат, хорошо окопавшийся и надежно замаскированный, вдвойне опасен как противник. Даже после долгого и тщательного изучения местности зачастую невозможно обнаружить позиции русских. Поэтому можно только рекомендовать соблюдать крайнюю осторожность, даже если местность считается не занятой неприятелем.

Индустриализация Советского Союза, проводимая крайне безжалостно, дала Красной армии новую технику и большое число высокопрофессиональных специалистов. Русские быстро освоили обращение с новыми видами оружия и продемонстрировали удивлявшую многих способность вести боевые действия с применением военной техники. Тщательно отобранные технические специалисты научили рядовых солдат обращению с самым сложным современным вооружением и оборудованием. Они достигли значительных успехов, в особенности в области связи. Чем дольше шла война, тем большие успехи демонстрировали в этой области русские, в особенности в радиоперехвате, создании помех, дезинформации[227].

До определенной степени отличные боевые качества русских солдат снижаются их умственной негибкостью и природной леностью. Но в ходе войны русские все время совершенствовались, а их высшее руководство и работники штабов многому научились у немцев, а также на собственных ошибках. Они стали действовать более энергично и решительно. Вне всякого сомнения, в лице таких людей, как Жуков, Конев, Ватутин и Василевский, Россия имела военачальников самого высокого уровня. Однако офицеры низшего звена все еще проявляли нерасторопность и демонстрировали негибкость при принятии решений; очевидно, потому, что железная дисциплина, царящая в армии, лишала их самостоятельности, заставляла избегать ответственности за принятые решения. Подготовка младших командиров сводилась к заучиванию уставов и наставлений, они начисто лишались инициативы и индивидуальности, так необходимых для хорошего командира. Среди рядового состава стадный инстинкт настолько силен, что отдельный солдат всегда старался раствориться в толпе. Русские солдаты и младшие командиры инстинктивно понимали, что, будучи предоставленными самим себе, они погибнут, и в этом стадном инстинкте как раз и можно проследить корни как паники, так и героических поступков и самопожертвования.

Но, несмотря на все эти недостатки, нет никакого сомнения, что в целом русские – прекрасные солдаты и под командованием талантливых военачальников являются очень опасными противниками. И самой серьезной ошибкой было бы недооценивать их, хотя они порой и не совсем отвечают требованиям современной войны к солдату. Сила солдата Запада заключается в его личных качествах, его духовном и умственном развитии, его инициативности и высоком уровне самостоятельности. Для ветерана Второй мировой войны трудно представить, что рядовой русский солдат способен на самостоятельные действия. Но русский человек столь противоречив, что было бы ошибкой не принимать в расчет даже это его качество, которое вполне может присутствовать у него, возможно в скрытом состоянии. Умелая и настойчивая работа коммунистов привела к огромным переменам в России после 1917 года; нет никаких сомнений в том, что русский человек все больше и больше осознает себя как личность, а уровень его образования постоянно растет.

Верховное военное командование России знает свое дело лучше, чем военные руководители любой другой страны; они хорошо знают слабости Красной армии и конечно же примут меры, чтобы устранить все имеющиеся в ней недостатки. Судя по многим признакам, методы военного обучения направлены ныне на развитие самостоятельности у каждого отдельного солдата и на воспитание у младших командиров инициативы и творчества. Безусловно, для коммунистического режима опасно развивать в людях инициативу и умение критически мыслить, поскольку подобная тенденция едва ли может соотноситься с жесткой дисциплиной. Но в условиях мирного времени Красная армия вполне может выработать некое компромиссное решение.

Тактика русских

Ведение боевых действий русскими, особенно в наступлении, характеризуется применением большого числа людей и техники, зачастую бросаемых в бой безрассудно и без колебаний, но даже в этом случае небезуспешно. Русские всегда отличались своим презрением к смерти; коммунистический режим эксплуатирует это качество, и массированные атаки русских ныне еще эффективнее, чем когда-либо ранее. Атака, которую дважды постигла неудача, будет повторена и в третий, и в четвертый раз, несмотря на огромные потери, и солдаты пойдут и в третью, и в четвертую атаку с тем же спокойствием и упрямством. Подобные методы представляют собой наиболее негуманный и в то же время самый эффективный способ ведения боевых действий.

До самого конца войны русские посылали свою пехоту в атаку буквально в сомкнутых рядах. Стадный инстинкт и неспособность младших командиров действовать самостоятельно всегда заставляли атаковать массированно. Учитывая численное превосходство русских, многие их крупные и важные победы были достигнуты именно благодаря этому методу. Однако опыт показывает, что вполне возможно отражать эти массовые атаки, если им противостоят хорошо подготовленные войска, хорошо вооруженные и управляемые решительными командирами.

Русские дивизии обычно наступали и на узком фронте. В мгновение ока местность перед фронтом оборонявшихся заполнялась русскими; они появлялись словно из-под земли, и казалось, невозможно остановить катящуюся на вас волну наступающих. Обширные бреши в ней, проделанные нашим огнем, тут же заполнялись. Волны пехоты накатывались одна за другой, пока не исчерпывались резервы личного состава, и лишь затем они могли откатиться обратно. Но во многих случаях волны эти не откатывались, а захлестывали нас с силой, которую невозможно было сдержать. Отражение такой атаки далеко не только вопрос численности обороняющихся; в значительной степени это вопрос выдержки и нервов. Лишь закаленные в боях солдаты могли преодолеть страх, охватывавший каждого; только тот солдат, который научился действовать, полагаясь на себя, мог выдерживать ужас русских массированных атак. Порой русские выдавали своим пехотинцам перед боем водку, и ночами накануне атаки мы слышали их пугающие крики.

После 1941 года русские к людским массам, идущим в атаку, добавили и массы танков. Такие атаки, разумеется, отразить было куда труднее, и наше напряжение соответственно увеличивалось.

Русские заменяли выводимые с передовой подразделения с удивительной быстротой и, делая это, демонстрировали поразительную безжалостность. Бывали случаи, когда русские призывали на военную службу все мужское население целого города или всего района; они бросали их на передовую, не считаясь с возрастом, национальностью или профессией. Часто эти люди шли в бой после нескольких дней подготовки или же вообще без нее, зачастую не имея обмундирования, а порой и оружия. Необходимые навыки они получали прямо в бою, где они подбирали оружие своих павших товарищей. Русские офицеры знали, что военная ценность таких людей ничтожна, но они помогали заполнить собой бреши на фронте и тем выполняли свое предназначение.

Я уже говорил о том, что русские – настоящие мастера просачивания, в этой форме боевых действий они не имеют себе равных. Я уже упоминал об их стремлении создавать плацдармы и вообще любые выдвинутые вперед позиции. Должен еще раз подчеркнуть, что роковым образом может обернуться для вас ситуация, если вы позволите русским захватить плацдарм. Этот плацдарм будет пополняться новыми частями, танками, орудиями, пока в конце концов не взорвется волной наступления.

Русские, как правило, совершают передвижения войск по ночам, и делают это с большим искусством; однако они не склонны к проведению крупномасштабных ночных атак. Они, очевидно, понимают, что их младшие командиры недостаточно к этому подготовлены. Тем не менее они порой прибегают к ночным атакам для достижения ограниченных целей – для того, чтобы вернуть потерянный ранее участок или подготовиться к дневному наступлению.

Воюя с русскими, надо привыкнуть к новым формам боевых действий. Они должны быть прямолинейными и безжалостными, стремительными и гибкими. Не надо позволять противнику ввести себя в заблуждение; необходимо быть готовым к любым неожиданностям. Совершенно недостаточно вести бой в соответствии с общепринятыми тактическими принципами, поскольку никто не может сказать, какова будет ответная реакция русских. Невозможно предугадать, как они прореагируют на окружение, внезапную атаку, военную хитрость и тому подобные вещи. Во многих ситуациях русские больше надеются на инстинкт, чем на тактические принципы, и следует признать – их инстинкты часто служат им куда лучше, чем нам знания, полученные в военных академиях. На первый взгляд их действия могут показаться необъяснимыми, но потом оказывается, что они совершенно оправданны.

Существовала одна тактическая ошибка, от которой русские так и не избавились, несмотря на полученные ими суровые уроки; я имею в виду их убеждение в значимости овладения возвышенностями. Они старались овладеть каждой высотой и дрались за нее с огромным упорством, несмотря на ее истинную тактическую значимость. Часто бывало так, что в занятии высоты не было никакой тактической необходимости, но русские никогда не хотели понимать это и поэтому несли неоправданные потери.

Характеристика различных родов войск

Мои заметки до сих пор касались в основном действий русской пехоты, которая в ходе Второй мировой войны продолжила великие традиции Суворова и Скобелева. Несмотря на технический прогресс в военной сфере, русский пехотинец все еще остается одним из самых важных военных факторов в современном мире; это происходит потому, что он так близок к природе. Он чувствует себя как дома и в чаще леса, и в болотах и топях, и в безбрежной степи без всяких дорог. Он переправляется через широкие реки, пользуясь самыми примитивными средствами; он может проложить себе дорогу повсюду. За несколько дней он может построить гать через непроходимые болота; зимой колонны из ста шеренг по десять человек в каждой отправляются в засыпанный снегом лес; через полчаса приходит новая тысяча, за несколько часов появляется протоптанная дорога на местности, непроходимой по всем западным стандартам. Неограниченное число солдат позволяет протащить тяжелые орудия и другую технику по любой местности. Более того, вооружение и техника русских примечательным образом отвечают их нуждам. Их машины имеют минимальный вес и оборудованы только самым необходимым. Их лошади сильны и требуют очень мало ухода. Солдаты не обременены запасами, которые мешают передвижению всех других армий.

Русская пехота хорошо вооружена. Порой кажется, что каждый пехотинец имеет собственное противотанковое ружье или противотанковую пушку. Русские – большие мастера в выборе позиции для этих средств и в обращении с ними. Кроме того, русское противотанковое орудие, обладающее высокой точностью, удобно в любого рода сражении.

Есть еще одна примечательная черта: русский пехотинец не отличается пытливостью и разведку проводит обычно весьма поверхностно. Будучи прирожденным разведчиком, он использует эту свою способность далеко не в полную силу. Причиной этого, возможно, является его нелюбовь к самостоятельным действиям, а также неспособность доложить результаты своих наблюдений в понятной форме.

Подобно пехоте, русская артиллерия также применяется массированно. Атаки без артиллерийской подготовки у русских редкость, но так же редко прибегают они к коротким артобстрелам с целью ошеломить противника. У русского солдата были орудия и снаряды, и ему нравилось их расходовать. Для крупномасштабных наступлений русские обычно сосредоточивали по 200 орудий на каждый километр фронта[228]. Если считали необходимым, то увеличивали это число до 300 стволов, но никогда не задействовали менее 150 орудий. Предваряющая наступление артподготовка обычно продолжалась два часа, и артиллеристы за это время расходовали от суточной до полуторасуточной нормы боеприпасов. Еще один суточный комплект снарядов предназначался для использования на первом этапе наступления, а резервный запас снарядов хранился в ближайшем тылу. Подобный сосредоточенный огонь артиллерии обычно за очень короткое время буквально перепахивал немецкие позиции. Под градом снарядов наше тяжелое вооружение, особенно противотанковые орудия, уничтожались, сколь бы тщательно оно ни было укрыто. После артподготовки плотные массы пехоты и танков врывались на наши разрушенные позиции. Если бы мы имели мобильные резервы, их можно было бы восстановить относительно просто, но обычно резервов у нас не было или их не хватало. Тогда все бремя боя ложилось на плечи солдат, оставшихся в живых после обстрела переднего края обороны.

Русская артиллерия пыталась в глубине нашей обороны прежде всего уничтожить командные пункты и штабы. Концентрация огня бывала одинаково сильной по всему фронту, что не давало возможности выявить направление главного удара противника. Однако негибкость планов огня русских порой совершенно обескураживала. Более того, русская артиллерия была недостаточно подвижна, чтобы в необходимом темпе следовать за наступающими пехотой и танками. Орудия перемещались вперед медленно, часто даже оставаясь на своих первоначальных позициях, а потому наступающие, углубившись в нашу оборону, долгое время оставались без артиллерийской поддержки.

По этой причине немецкий метод упорного удерживания флангов при вклинивании крупных сил русских и последующих прорывах был ошибкой, часто оказывавшейся роковой для оборонявшихся. Обычно наши войска получали приказ удерживать фланги любой ценой, чтобы резервы, спешно собранные вместе, имели возможность контратаковать русских и отсечь их от основных сил. Понятно, что резервы, сконцентрированные на флангах прорыва, были открыты всей мощи русских орудий и вскоре уже не могли вести боевых действий. Здесь малая подвижность русской артиллерии становилась преимуществом из-за неверной тактики немецких войск. Фланговые атаки против клина прорвавшихся русских следовало начинать значительно глубже в тылу и за пределами досягаемости их артиллерии. Нужно было сразу же отводить войска с флангов, а не втягивать их в бой, чреватый для нас большими потерями. В отдельных случаях мы это успешно проделывали, в нарушение отданных сверху приказов, требующих жесткой обороны флангов. Тогда нам удавалось остановить русскую пехоту и танки, наступавшие без артиллерийской поддержки, и создать новый рубеж обороны. Русские в этом случае были вынуждены разрабатывать новый план ведения артиллерийского огня и искать новые позиции для орудий, давая оборонявшимся передышку.

Чтобы противостоять массированному применению русскими артиллерии, необходимо ведение контрбатарейного огня на ранней стадии, причем с использованием большого количества снарядов. Использование значительного количества артиллерийских орудий и накапливание боеприпасов требовали от русских много времени, порой до нескольких недель. Несмотря на искусную маскировку, благодаря воздушной разведке и аэрофотосъемке мы обычно выявляли проводимую подготовку русских к атаке и следили за ее развитием. По ночам русские готовят все новые огневые позиции для орудий, несколько дней они остаются пустыми; затем одним прекрасным утром некоторые из них оказываются занятыми орудиями, и наконец – обычно это происходит за две ночи до запланированного начала наступления – уже все орудия занимают свои позиции. В редких случаях, когда мы располагали достаточным количеством артиллерии и боеприпасов, отличные результаты достигались систематическим контрбатарейным огнем, открывавшимся в тот самый момент, когда русские были готовы к ведению огня. Применение авиации тоже было весьма эффективным средством, и порой в результате ударов с воздуха развертывание русской артиллерии оказывалось полностью дезорганизованным.

Тактика, используемая русской артиллерией в наступлении, значительно усовершенствовалась в ходе войны. В частности, русские артиллеристы прекращали огонь на очень узких участках, не более ста метров шириной, в то время как обстрел остального фронта продолжался с той же силой. Это создавало впечатление, что артиллерийская подготовка везде продолжается, тогда как на самом деле пехота уже начинала свое наступление по этому узкому коридору.

Несмотря на недостатки, русская артиллерия представляет собой весьма грозный род войск и вполне заслуживает высокой оценки, которую ей дал Сталин. В годы войны Красная армия использовала на поле боя значительно большее количество тяжелых орудий, чем армия какой– либо другой воюющей страны.

Теперь я хотел бы перейти к русским танковым войскам, которые начали войну, имея крупное преимущество – у них были танки «Т-34», значительно превосходившие танки немецкой армии. В 1942 году нельзя было недооценивать и тяжелые танки «Клим Ворошилов», затем появилась усовершенствованная модель «Т-34», и, наконец, в 1944 году их тяжелые танки «Иосиф Сталин», доставившие нашим «тиграм» много неприятностей. Русские конструкторы танков прекрасно знали свое дело; они не стали заниматься мелкими усовершенствованиями, а сосредоточились на самом главном для танка – его огневой мощи, броне и проходимости. Во время войны их система подвески намного превосходила все то, что имелось в Германии или на Западе.

В 1941-м и 1942 годах применение танков русскими было в достаточной мере негибким, танковые подразделения были разбросаны по широкому фронту. Но с лета 1942 года высшее командование русских осознало прошлые ошибки и начало формировать целые танковые армии, в состав которых входили танковые и механизированные корпуса. Задача танковых корпусов, в которых было обычно немного мотопехоты и артиллерии, заключалась в помощи стрелковым дивизиям при прорыве линии обороны. Механизированным корпусам предоставлялось развивать прорыв вглубь, для чего они имели такую же численность танков, как и танковые корпуса, но не тяжелых, а средних и легких. Кроме танков в их составе имелись в большом количестве подразделения моторизованной пехоты, артиллерии и инженерных войск. Успех русских танковых сил начался именно с этой реорганизации, и к 1944 году они стали самым грозным наступательным оружием войны.

Поначалу русские танковые армии дорого платили за отсутствие опыта. Так, в частности, младшие и средние командиры демонстрировали слабое понимание тактики танковых войск. Им не хватало отваги, тактического видения поля боя и способности быстро принимать решения. Поэтому первые операции танковых армий заканчивались неудачами. Плотными массами они сосредоточивались на поле битвы, двигаясь неуверенно и без всякого плана. Они мешали друг другу, наталкивались на наши противотанковые орудия, а после прорыва линии нашей обороны ничего не предпринимали для развития успеха, прекращая продвижение. В тот период немецкие противотанковые пушки или 88-мм орудия собирали обильную жатву: в иные дни одному орудию за час удавалось подбить до 30 танков противника. Мы уже начинали думать, что русские создали инструмент, которым никогда не научатся пользоваться, но уже зимой 1942/43 года появились первые признаки выправления ситуации.

1943 год все еще был для русских танкистов годом ученичества. Тяжелые поражения немецкой армии на Восточном фронте стали следствием не тактического превосходства русских, а роковых стратегических ошибок германского Верховного командования и значительного превосходства противника в живой силе и технике. Лишь в 1944 году крупные танковые и механизированные соединения русских стали в высшей степени мобильным и мощным оружием в руках бесстрашных и способных командиров. Даже младшие офицеры стали демонстрировать решительность, инициативу и стремление брать на себя ответственность. Разгром нашей группы армий «Центр» и крупномасштабное наступление танков маршала Ротмистрова от Днепра к Висле ознаменовали новый этап в истории Красной армии, зловеще значимый для Запада. Позднее мы стали свидетелями тех же самых методов в ходе крупного наступления января 1945 года[229].

Чрезвычайно быстрое совершенствование русских бронетанковых войск заслуживает самого пристального внимания всех, изучающих опыт войн и военное искусство в целом. Никто не сомневается в том, что у русских могут появиться новые Зейдлиц, Мюрат или Роммель – некоторые из их генералов в 1941–1945 годах находились на уровне этих великих военачальников. Но дело не только в нескольких одаренных талантом полководцев людях. Удивляет другое – апатичные и невежественные люди, не получившие должной подготовки и не обладающие особыми данными, зачастую действовали умно и смело. За годы войны танкисты Красной армии продемонстрировали значительно возросшее мастерство. Подобная эволюция должна была потребовать организации и планирования высочайшего порядка; что вполне может произойти и в других видах вооруженных сил, например в военно-воздушных силах или подводном флоте, развитие которых стимулируется командованием русских всеми возможными средствами.

Со времен Петра Великого и вплоть до революции 1917 года царские армии были неповоротливыми, громоздкими и многочисленными. По ходу Финской кампании и операций 1941–1942 годов примерно то же можно было сказать и о Красной армии. Развитие русских бронетанковых сил в корне изменило всю эту ситуацию. Ныне любой реалистический план обеспечения европейской безопасности должен исходить из того, что военно-воздушные армады и танковые армии русских могут ринуться вперед с такой стремительностью и яростью, которая превзойдет любой блицкриг Второй мировой войны. Европе по-прежнему угрожает мощный поток стали и огня, управляемый людьми, чей кругозор не так уж сильно отличается от менталитета Аттилы или Чингисхана.

Армия без обоза

Одной из особенностей Красной армии является то, что ее танковые дивизии имеют значительно меньшее число транспортных средств, чем аналогичные формирования западных государств. Было бы неверно относить это за счет меньшей производительности автомобильной промышленности СССР, поскольку даже стрелковые дивизии с конным транспортом имеют небольшое количество лошадей и повозок. По численности личного состава любое русское подразделение меньше аналогичных в западных армиях. Но общее число людей в любой русской воинской части примерно такое же, что и на Западе, поскольку русские имеют гораздо меньше интендантов и административных работников в тыловых подразделениях. Русские ведут только учет офицеров, сержантов и специалистов[230]. Когда то или иное формирование необходимо пополнить, просто запрашивается необходимое количество солдат. Подобным же образом службам тыла Красной армии нет необходимости заботиться об обеспечении обмундированием, палатками, одеялами и многими другими предметами, так необходимыми для солдат западных армий. Во время наступления они могут позволить себе забыть даже о снабжении продовольствием, поскольку войска тогда живут на «подножном корме». На первое место тогда выходит снабжение наступающих войск горючим и боеприпасами, но даже все это часто перевозится на боевых машинах. В русской моторизованной дивизии солдат не имеет другого багажа, кроме того, что он несет на себе.

Недостаток транспортных средств имеет двойной эффект, тактический и психологический. Поскольку количество автомобилей в моторизованной дивизии русских значительно меньше, чем в армиях Запада, их дивизия более мобильна; ею гораздо легче управлять, ее удобнее маскировать и перевозить по железной дороге[231]. Интересен и психологический аспект такой ситуации. Каждый солдат армий Запада так или иначе связан с тыловыми службами; они доставляют ему средства к существованию и создают минимальные удобства, которые делают его жизнь на войне более переносимой. Когда соединение выходит из боя, уцелевшие солдаты обычно группируются вокруг полевой кухни или в обозе, инстинктивно ища там защиты и утешения. Даже трус, просидевший в окопе и не сделавший ни одного выстрела, или контуженный разрывом снаряда человек под тем или иным предлогом появляется в этом пункте всеобщего притяжения. Но ничего подобного нет у русских.

У русского солдата есть только его оружие, и тыл его ничем не притягивает. Нет ни полевых кухонь, ни вещевого обоза – его защита только его винтовка, его танк или его пулемет. Лишившись их, он лишается своего прибежища. Если он уходит в тыл, то там его рано или поздно задержит патруль НКВД и вернет на фронт.

Таким образом, небольшое число транспортных средств дает русским известное преимущество. Верховное командование, хорошо зная ментальность русского солдата, смогло обратить его слабость в силу.

Авиация Красной армии

В июне и июле 1941 года авиация Красной армии понесла сокрушительные потери, она была почти полностью уничтожена, и казалось, что она никогда уже не возродится. Но за этим последовало возрождение такого невероятного масштаба, которое возможно только при неиссякаемых ресурсах этой страны.

Трудности, которые пришлось преодолеть русской авиации, намного превосходили все то, что выпало на долю сухопутных сил. Авиационные заводы были разрушены, промышленность дезорганизована в ходе наступления немецкой армии. Эвакуация авиазаводов на Урал и в Сибирь вызвала серьезные сбои в выпуске их продукции, а потери авиационных экипажей и наземного персонала были столь велики, что оказалось очень трудным делом обеспечить подготовку вновь призванных пилотов и технических специалистов. Но Советское государство успешно справилось с огромной работой в этом направлении; чрезвычайно важной была и помощь, оказанная русским союзниками.

Авиация Красной армии никогда не прекращала боевых действий и даже зимой 1941/42 года смогла нанести несколько серьезных ударов. В течение 1942 года немецкие ВВС имели превосходство в воздухе, но не могли контролировать весь огромный фронт, так что русские часто господствовали в небе на том или ином отдельном участке. В 1943 году начался обратный процесс, и уже осенью этого года 1500 немецких самолетов на передовой противостояли 14 тысячам русских машин. С этого времени соотношение сил становилось все более и более не в нашу пользу.

Правда, эффективность действий авиации Красной армии не всегда соответствовала ее численности. Потери опытных экипажей в первые месяцы войны были очень высоки, а качество самолетов при их серийном производстве было значительно ниже качества наших машин. Старшие офицеры постоянно демонстрировали неспособность постичь принципы применения авиации в современном бою.

Русские практически не располагали стратегической авиацией, и те удары, которые им удавалось осуществлять, нас совершенно не беспокоили. Самолеты-разведчики проникали иногда на глубину 30–60 миль за нашу линию фронта, но бомбардировщики и истребители русских редко можно было увидеть далее чем за 20 миль от наших передовых позиций. Это было крупным преимуществом для немецкого командования, поскольку даже в самые тяжелые периоды войны переброска войск и их снабжение осуществлялись в нашем тылу без особых помех.

Русские самолеты решали в зоне боев преимущественно тактические задачи, и с лета 1943 года они находились в воздухе с раннего утра и до поздней ночи. Русские бронированные штурмовики специализировались в атаках на бреющем полете, и их пилоты, несомненно, демонстрировали чудеса отваги и самоотверженности. Ночные бомбардировщики действовали в основном в одиночку, а их главной целью, похоже, было не давать нам спать. Безусловно, организация взаимодействия между авиацией и наземными силами русских все время улучшалась, а техническое отставание от немецкой авиации постепенно исчезало. Зато в тактическом отношении русским было далеко до нас, а их пилоты никогда не достигали нашего уровня.

Россия была первой страной, которая начала в широких масштабах экспериментировать в области десантирования особых парашютных подразделений. Осоавиахим подготовил многие тысячи парашютистов еще до начала войны. И все же, несмотря на благоприятные обстоятельства, в особенности в 1944–1945 годах, командование русских ни разу не решилось на высадку воздушного десанта[232]. Однако оно широко использовало авиацию для снабжения и поддержки партизан.

Достаточно трудно определить роль военной авиации русских в будущей войне. Представляется все же, что основное место будет отводиться по-прежнему наземным силам, причем преобладать будут их действия против танков. Тем не менее было бы неразумно недооценивать военно-воздушные силы России. Военная авиация русских, по существу, была заново создана в 1941–1945 годах, а качество самолетов, которые китайцы использовали в Корее, показывает, что авиация Красной армии потенциально является весьма грозным противником. Кроме того, в России больше внимания стали уделять стратегической авиации и их дальние бомбардировщики не останутся без дела.

Непобедима ли Красная армия?

Успехи немецких солдат в России убедительно показывают, что русских победить можно. Осенью 1941 года немецкая армия была, как никогда, близка к победе, несмотря на необозримые пространства, грязь и слякоть, а также на недостаток снаряжения и меньшую численность личного состава. Даже в критические 1944-й и 1945 годы наши солдаты никогда не чувствовали себя менее искусными воинами, чем русские, но слабые немецкие войска были подобны островам в океане, окруженным бесчисленными волнами пехоты и танков, которые захлестывали их и в конце концов поглотили навсегда. Русских, безусловно, нельзя недооценивать, но их достоинства и недостатки надо спокойно и хладнокровно взвешивать. Нет ничего невозможного, когда дело идет об их действиях, но было бы неверно считать их непобедимыми, если только не имеет место совсем уже невероятное их численное превосходство.

Опыт, приобретенный в ходе войны, показывает, что немецкие войска успешно вели боевые действия против русских, если наши силы соотносились как 1:5, пока участвующие в боях формирования были более или менее укомплектованы и соответственно вооружены. Успех порой достигался нами даже при еще более неблагоприятном соотношении сил, и я не думаю, что какая-либо другая армия из стран Запада могла бы добиться большего.

Вооруженные силы русских успешнее всего действуют на суше и далеко не так опасны на воде или в воздухе. Несмотря на свои послевоенные достижения, авиации Красной армии достаточно трудно будет выйти на уровень военной авиации стран Запада, и нет никаких сомнений, что военно-морским силам русских также есть еще чему учиться. В возможной будущей войне основой мощи России вновь будут ее сухопутные силы, и в особенности ее бронетанковые войска. Мы можем ждать глубоких ударов, осуществляемых с молниеносной быстротой и скоординированных с беспорядками, спровоцированными сторонниками коммунистов в странах Запада. Как повлияет атомное оружие на подобные операции, предсказать пока совершенно невозможно, но необозримые пространства России и покров секретности, окутывающий все ее мероприятия, делают эту страну грозным противником, если речь заходит об обмене атомными ударами.

Никакая авиация, сколь бы сильна она ни была, будет не в состоянии остановить массы русских войск. Западный мир больше всего нуждается в пехоте, готовой защитить его или умереть и встать на пути русского вторжения с противотанковым оружием. Западу также необходимы сильные танковые и механизированные соединения, чтобы перейти в контрнаступление и отбросить русских[233].

Солдата западных армий необходимо тщательно и систематически готовить к этой судьбоносной войне. Должна быть предусмотрена не только тактическая, но и физическая подготовка для войск, только тогда они смогут дать отпор русским. Мы должны принимать во внимание своеобразие ведения боевых действий русскими и соответственно строить свою подготовку. Важнейшими в ней должны стать личная отвага, инициатива и готовность брать на себя ответственность. Строжайшая дисциплина является еще одним важным условием успешной борьбы против русских. Спорта, сколь бы интенсивно им ни занимались, определенно недостаточно для подготовки солдат к борьбе, которая будет невероятно трудной.

Но самым важным фактором станет моральное состояние солдат. Нам потребуется несокрушимая воля защитить западную цивилизацию от русских орд.

Часть четвертая

Кампания на западе

20

Кризис на западе

Смена командования

20 сентября 1944 года генерал Бальк и я прибыли в штаб группы армий «Г», который в это время располагался в Эльзасе, около Мольсема. Нам предстояла достаточно неприятная миссия – сменить командующего группой армий генерала Бласковица и его начальника штаба генерал-лейтенанта Гейнца фон Гильденфельдта. Когда мы ехали в штаб, я, глядя на поросшие лесом вершины Вогезов, вспоминал свое предыдущее посещение этих мест, прорыв линии Мажино, наступление на Донон под яростным огнем противника, поездку в штаб XLIII французского корпуса, капитуляцию генерала Лескана и его штаба. Тогда я был начальником оперативного отдела штаба. И вот теперь меня назначили начальником штаба группы армий, которой едва удалось избежать полного уничтожения и которая находилась в тяжелейшем положении.

Генерал Бласковиц был представителем старой школы, обладавшим всеми теми достоинствами, которые присущи уроженцам его родной Восточной Пруссии. Он только что вывел свою группу армий с юга Франции, где она попала в очень трудное положение, и все его «преступление» состояло в том, что он позволял себе спорить с Гиммлером, сначала в Польше, а потом уже здесь, в Эльзасе. Подобно столь многим другим военачальникам, Бласковица сделали козлом отпущения за грубейшие просчеты Гитлера и его окружения. Позднее он отличился, командуя нашими войсками в Голландии, и покончил жизнь в Нюрнберге при весьма трагичных обстоятельствах[234].

Прежде чем принять командование, Бальк побывал у Гитлера и удостоился длинного монолога фюрера о военной обстановке. Согласно представлениям Гитлера, наступление англо-американских войск будет остановлено на рубеже, проходящем от устья Шельды вдоль Западного вала к Мецу, а оттуда до Вогезов. Трудности со снабжением войск должны будут вынудить противника остановиться, и Гитлер заявил, что он хочет воспользоваться этой паузой, чтобы осуществить контрнаступление в Бельгии. Он назвал середину ноября в качестве наиболее вероятного срока начала операции (в действительности же она была отсрочена еще на четыре недели) и затем перешел к обсуждению действий группы армий «Г». Звенящим от гнева голосом Гитлер резко критиковал те методы, которыми Бласковиц командовал вверенными ему войсками, обвиняя его в нерешительности и отсутствии наступательного духа. Видимо, он думал, что Бласковиц должен был ударить во фланг 3-й армии Паттона и оттеснить ее назад к Рейну. (Абсурдность этих обвинений скоро стала нам совершенно очевидной.) В конце концов Гитлер сформулировал свой приказ: Бальк должен был удерживать Эльзас-Лотарингию при любых обстоятельствах, поскольку политическая ситуация требовала, чтобы старые провинции империи оставались в наших руках. Поэтому нам предстояло вести бои, чтобы выиграть время, и ни в коем случае не позволить ситуации развиться в таком направлении, чтобы войска, предназначенные для наступления в Арденнах, пришлось бы перебрасывать в помощь группе армий «Г».

В начале сентября фельдмаршал фон Рундштедт вновь был назначен главнокомандующим немецкими войсками на Западе, а мой старый друг генерал-лейтенант Вестфаль стал его начальником штаба[235]. Бывший главнокомандующий фельдмаршал Модель принял командование над группой армий «Б» в Голландии и Бельгии; он смог собрать там остатки войск, вышедших из кровавой мясорубки в Нормандии, а вскоре еще больше укрепил свою репутацию благодаря стойкой обороне Южной Голландии. К концу сентября мы одержали победу под Арнемом, и обстановка здесь несколько разрядилась.

Карта 55. Группа армий «Г» 15 сентября 1944 года

У нас были очень хорошие отношения с фельдмаршалом фон Рундштедтом и его штабом, что оказалось чрезвычайно важным в последующие три месяца. Я знал фельдмаршала еще до войны – он был человеком, которого любой офицер мог только уважать и чтить. Наряду с Манштейном он имел репутацию самого лучшего стратега Германии. Вестфаль, разумеется, был моим самым близким другом, а за время совместной службы в пустыне мы прекрасно сработались и научились понимать друг друга с полуслова. Такие личные отношения сыграли свою роль, поскольку «старик Рундштедт» в первое время был склонен воспринимать назначение генерала Балька несколько скептически на том основании, что у того не было опыта боевых действий против армий стран Запада. Бальк был человеком сильным, он никогда не боялся высказывать собственное мнение. Кроме того, за последний год он значительно поднялся по служебной лестнице – от командира дивизии до командующего группой армий. Рундштедт же мало знал о последних операциях на Восточном фронте (где Бальк проявил свои тактические способности, которые редко можно встретить в современной истории войн), и для старого фельдмаршала было естественно питать некоторые сомнения относительно правильности этого назначения. Но к счастью, его опасения вскоре исчезли, и я хочу верить, что мое знакомство с Рундштедтом и Вестфалем немало способствовали этому[236].

Положение группы армий «Г»

Когда Бальк 21 августа принял командование, дислокация группы армий «Г» выглядела следующим образом:

1-я армия генерала фон Кнобельсдорфа располагалась в районе Мец – Шато-Сален;

5-я танковая армия генерала Хассо фон Мантейфеля прикрывала Северные Вогезы между Люневилем и Эпиналем;

19-я армия генерала Визе прикрывала Южные Вогезы и Бельфорский проход.

Кнобельсдорфа я хорошо знал по XLVIII танковому корпусу, командиром которого он был. Свое новое назначение он принял 6 сентября после долгого времени, проведенного на Восточном фронте. Мантейфель тоже прибыл сюда прямо с Востока и принял свою армию 11 сентября; он тоже был нам хорошо известен по той блестящей роли, которую сыграл в боях под Киевом. Визе был опытным пехотным генералом, который вступил в командование 19-й армией еще в июне 1944 года, когда она вела бои на Средиземноморском побережье. Ее отступление по долине Роны было осуществлено им с большим искусством.

Бальк вступил в командование в тяжелое время; для понимания обстановки необходимо, очевидно, вернуться к событиям начала сентября. В это время 3-я армия США под командованием генерала Паттона, взяв Париж и пройдя по широкой дуге через Реймс к Вердену, была вынуждена из– за отсутствия горючего остановиться на левом берегу Мозеля. Эйзенхауэр решил, что большая часть имеющихся запасов горючего должна быть передана 2-й английской и 1-й американской армиям для наступления через Бельгию. Поэтому разъяренный Паттон был вынужден остановиться в тот самый момент, когда его армия уже готова была триумфально войти в пределы Германии[237].

К 4 сентября положение с горючим у Паттона несколько улучшилось, и с одобрения генерала Брэдли, командующего группой армий, 3-я американская армия возобновила свое наступление. Основной ее удар пришелся по 1-й немецкой армии, которая в конце августа насчитывала только девять батальонов пехоты, два артиллерийских дивизиона и десять танков, но которой теперь пришли на помощь из Италии 3-я и 15-я гренадерские моторизованные дивизии, а также изрядно потрепанная 17-я моторизованная дивизия СС. Кроме этих сил, на помощь 1-й армии прибыли из Германии несколько полицейских батальонов и две недавно сформированные фольксгренадерские дивизии[238].

Наступление XII американского корпуса в районе Понта-Муссона натолкнулось на упорное сопротивление, и с 5 по 10 сентября на Мозеле разгорелись яростные бои. Американцы рассчитывали на быстрый бросок к Рейну, но теперь были вынуждены изменить свои планы и втянулись в навязанные им бои. Тем не менее американцам удалось к 12 сентября занять плацдармы к северу и югу от Нанси и начать подготовку к взятию этой старой столицы Лотарингии. Операция прошла успешно, и 15 сентября Нанси пал, но американцы не смогли реализовать представившуюся им возможность для быстрого наступления на Саар. Генерал Эдди, командир XII корпуса, отверг план командира 4-й американской бронетанковой дивизии генерал-майора Дж. С. Вуда, понимавшего, что наша 1-я танковая армия не имеет резервов и не сможет оказать сопротивления в случае броска вдоль канала Марна-Рейн на Сарбур.

16 сентября генерал Паттон приказал XII корпусу наступать без промедления на северо-восток, выйти к Рейну в районе Дармштадта и захватить плацдарм на восточном берегу реки. Это был приказ дальновидного военачальника, который в мельчайших подробностях представлял себе характер ведения боевых действий бронетанковыми силами; подобный приказ невозможно было неправильно понять или неверно интерпретировать. Однако XII корпус отложил наступление до 18 сентября, чтобы уничтожить окруженные немецкие войска поблизости от Нанси. Это промедление дало нам возможность сосредоточить силы нашей 1-й армии в районе Шато-Сален.

Тем временем продолжались тяжелые бои у Люневиля, который несколько раз переходил из рук в руки, а также южнее Меца, где XX американский корпус захватил небольшой плацдарм на Мозеле[239]. Наша 5-я танковая армия 18 и 19 сентября принимала участие в сражении у Люневиля; она сосредоточивалась в этом районе для нанесения контрудара в тыл американцам, но обстановка на Мозеле складывалась столь неблагоприятно, что Мантейфель отдал приказ вступить в бой.

5-я танковая армия начала наступление 18 сентября. В подчинении у Мантейфеля в то время находились 15-я гренадерская моторизованная дивизия, 111, 112 и 119-я танковые бригады, 11-я и 21-я танковые дивизии. Для управления этими войсками он избрал штабы XLVII и LVIII танковых корпусов. Перечисление находившихся под его командованием формирований впечатляет, но на самом деле их ударная сила была незначительной. 21-я танковая дивизия практически не имела танков и представляла собой весьма посредственное пехотное соединение. 11-я танковая дивизия еще только подходила из расположения 19-й армии и была сильно потрепана во время своего отступления из Южной Франции. 15-я моторизованная дивизия понесла тяжелые потери в ходе недавних кровопролитных боев. В составе 112-й танковой бригады было лишь небольшое количество исправных танков, а 113-я танковая бригада еще только направлялась к нам из района Сарбура. Согласно приказу, полученному Бласковицем от главного командования немецких войск на Западе (но на самом деле исходящему от Гитлера), 5-я танковая армия должна была ударить во фланг 4-й американской бронетанковой дивизии, отбить Люневиль и уничтожить американский плацдарм на Мозеле. Ошибка Гитлера заключалась в том, что он настаивал на начале контрнаступления еще до подхода всех наших сил.

18 сентября 15-я гренадерская моторизованная дивизия вместе с 11-й танковой дивизией после ожесточенного сражения ворвались в Люневиль, а 19-го 113-я танковая бригада предприняла решительную атаку на позиции ССА[240]4-й бронетанковой дивизии под Арракуром, к северу от канала Марна-Рейн. Наши «пантеры» превосходили американские «шерманы», но у противника была сильная артиллерийская поддержка и мощные противотанковые средства. Когда же рассеялся туман, на помощь американцам пришла авиация. Эта атака стоила нам примерно 50 танков и не дала ничего[241] (см. карту 56).

Карта 56. Сражение при Шато-Сален 19–30 сентября 1944 года

Несмотря на возражения Мантейфеля, Бласковиц приказал ему 20 сентября возобновить наступление. Мантейфель попытался сделать это, но американцы в районе Арракура были намного сильнее, и 111-я и 113-я танковые бригады вынуждены были перейти к обороне[242]. Теперь появилась реальная опасность того, что XII корпус сможет вклиниться между нашими 1-й полевой и 5-й танковой армиями, а его передовые части прорвутся к Рейну.

Такова была обстановка, когда генерал Бальк и я прибыли в группу армий «Г».

Сражение при Шато-Сален

21 сентября Бальк отдал приказ о широкомасштабном наступлении; было необходимо остановить XII корпус под Шато-Сален, да и в любом случае директива Гитлера о ликвидации американских плацдармов на Мозеле продолжала оставаться в силе. 1-я армия должна была наступать своим левым флангом, а 5-й танковой армии было приказано возобновить наступление на позиции 4-й бронетанковой дивизии в районе Арракура. LVIII танковый корпус должен был атаковать силами 111-й танковой бригады; тем временем 11-я танковая дивизия из состава 19-й армии двигалась ей на поддержку.

Утром 22 сентября стоял густой туман, так что наши танки могли не бояться ужасающих атак пикирующих бомбардировщиков, которые господствовали в воздухе. Поначалу наступление 111-й танковой бригады на Жювелиз развивалось нормально, но, когда небо прояснилось, истребители противника стали пикировать на наши танки. Американская артиллерия открыла сильный огонь, а их танки пошли в решительную контратаку. В результате 111-я танковая бригада была, по сути, уничтожена, к концу дня в ней осталось 7 танков и 80 солдат.

Вряд ли такой исход сражения можно было назвать многообещающим для группы армий «Г». Было ясно, что американская авиация стала непреодолимым препятствием для наших танков и что обычные принципы ведения боевых действий танками неприменимы к этому театру. Ожесточенные бои у Люневиля продолжались весь день 22 сентября, а 2-я французская бронетанковая дивизия оказывала серьезное давление на наши войска к северу от Эпиналя. Тем временем 7-я американская армия из долины Роны наступала на север, в направлении нашей 19-й армии, и угрожала захватить Бельфорский проход.

22 сентября Гитлер снова подтвердил свой приказ об уничтожении сил американцев к северу от канала Марна– Рейн, и 24 сентября два полка из состава 559-й фольксгре– надерской дивизии, поддержанные 106-й танковой бригадой, пошли в наступление западнее Шато-Сален. И снова первоначально успех был достигнут, но в 10 часов утра по нашим войскам нанесли сокрушительный удар пикирующие бомбардировщики. Продолжать наступление в такой обстановке означало просто пожертвовать своими войсками, но Гитлера такие соображения не трогали. Несмотря на личную просьбу фон Рундштедта, он настоял на том, чтобы 11-я танковая дивизия была брошена против американских войск у Арракура. В этой дивизии осталось только 2 мотострелковых полка и 16 танков; задействовав еще и остатки LVIII танкового корпуса, генерал фон Мантейфель имел примерно 50 машин.

Тем не менее Мантейфель просто блестяще провел этот бой. Его контратака 25 сентября оказалась неожиданностью для противника, поскольку он расположил 11-ю танковую дивизию к северу от Арракура, там, где его разведка обнаружила слабое место в обороне американцев. Успеху способствовали дождь и туман, не позволившие действовать авиации. Когда 11-я танковая бригада совершила глубокий прорыв, Мантейфель бросил в бой части LVIII танкового корпуса. К вечеру 25 сентября его передовые отряды были всего в 2 милях от Арракура.

26 сентября Мантейфель перегруппировал свои силы и на следующий день снова атаковал противника. Ожесточенное сражение под Арракуром продолжалось три дня; ненастная погода благоприятствовала нам, поскольку авиация бездействовала. Мотопехота изо всех сил старалась занять позиции 4-й бронетанковой дивизии, которой искусно командовал генерал-майор Вуд. Но 29 сентября, с улучшением погоды, возобновились действия пикирующих бомбардировщиков, и наступление Мантейфеля захлебнулось. Генерал Бальк лично поехал в штаб Рундштедта и настаивал о передаче его группе армий, как минимум, еще трех дивизий, чтобы продолжить наступление. В распоряжении Верховного командования никаких резервов не было, поскольку наступление 1-й армии американцев на Ахен было в самом разгаре. Рундштедт признал, что ударная сила группы армий «Г» иссякла и, вопреки приказу Гитлера, контрнаступление не может быть продолжено. В своем донесении о фронтовых операциях генерал Крюгер, командир LVIII танкового корпуса, отнес свои неудачи на счет многократного перевеса противника в артиллерии и авиации.

В течение 27–29 сентября 559-я фольксгренадерская дивизия атаковала расположение неприятеля в районе леса Гремсе западнее Шато-Сален и потеснила 35-ю американскую дивизию[243]. После разговора с Рундштедтом генерал Бальк отменил наступление 29 сентября, но американское командование было чрезвычайно обеспокоено, и 30 сентября генерал Эдди, командир XII корпуса, согласился на отвод войск за реку Сей. Этот приказ привел в ярость генерала Паттона, который вполне справедливо отменил его и приказал 6-й американской бронетанковой дивизии перейти в контратаку[244].

Наше наступление на позиции XII корпуса у Гремсе и Арракура даже оправдало себя. Когда Бальк 21 сентября принял командование группой армий «Г», представлялось вероятным, что американцы предполагают пробиться к Саару и Рейну, и генерал Паттон вполне мог добиться успеха, если бы ему была предоставлена свобода действий. В тот момент Западный вал еще не был занят войсками, и на этом рубеже не могло быть оказано сколько-нибудь серьезного сопротивления. С нашей точки зрения, контратаки против передовых частей XII корпуса оказались полезными, поскольку американцы усомнились в успехе своего дальнейшего продвижения. Хотя наши атаки дорого обошлись нам, в тот момент они помогли нам достичь своей цели – остановить 3-ю американскую армию.

Ныне мы знаем, что Паттон был вынужден остановиться по приказу Эйзенхауэра от 22 сентября. Верховное командование союзников решило принять план Монтгомери нанести главный удар на северном фланге, очистить подступы к Антверпену и попытаться захватить Рур до наступления зимы. 3-я армия американцев получила категорический приказ перейти к обороне. Я не расположен рассматривать все плюсы и минусы такой стратегии, но она, безусловно, облегчила положение группы армий «Г». Мы получили передышку в несколько недель, что позволило нам пополнить наши потрепанные в сражениях силы и подготовиться к новым битвам.

Октябрьское затишье

В октябре на нашем фронте наступило затишье, если не считать незначительные атаки неприятеля южнее Меца и на фронте 19-й армии на западных склонах Вогезов. Из-за обострения положения в районе Ахена мы были вынуждены расстаться с 3-й и 15-й гренадерскими моторизованными дивизиями, получив вместо них лишь одну охранную дивизию. О наступательных действиях речи быть не могло, и все наши усилия были сосредоточены на организации надежной обороны.

Те из нас, кто прибыл с Восточного фронта, где немецкие соединения были еще довольно боеспособны, были совершенно поражены состоянием наших войск на Западе. Потери в технике были колоссальными; так, 19-я армия лишилась 1316 орудий из 1480 в ходе своего отступления из Южной Франции. Войска, бывшие под нашим командованием, представляли собой невероятную смесь – среди них были солдаты наземных частей люфтваффе, полицейские, старики и подростки, были даже целые подразделения людей с желудочными заболеваниями и слабослышащих. Даже части, прибывающие из Германии, хоть и были снабжены всем необходимым, практически не имели никакой подготовки и прямо с учебного плаца попадали на поле боя. В некоторых танковых бригадах совершенно не проводилось учений в составе роты или полка, что и объясняет наши невероятные потери[245] в танках.

Подобное состояние наших войск требовало огромного количества штабной работы в масштабе всей группы армий «Г». Мы должны были найти каждому такое место и поставить его туда, где он мог бы принести наибольшую пользу. Новые танковые бригады были отправлены для подготовки в 11-ю и 21-ю танковые дивизии – два лучших танковых соединения вермахта, за плечами которых было немало славных побед в России и Африке.

Я испытал настоящее потрясение, когда в конце октября в наш штаб прибыл фон Рундштедт и сообщил, что направляется на похороны фельдмаршала Роммеля. Ему позвонил Кейтель и сообщил, что Роммель скончался от последствий ранений, полученных им в Нормандии во время налета авиации, и теперь Рундштедт должен присутствовать на церемонии погребения в качестве представителя Гитлера. Не подлежит сомнению, что фельдмаршал фон Рундштедт не имел никакого понятия о том, каким образом был убит Роммель[246]. Да и я сам узнал ужасную правду о смерти Роммеля, лишь оказавшись за колючей проволокой в качестве военнопленного.

Наши начальники, независимо от положения, часто умышленно вводились в заблуждение и не всегда понимали, что происходит вокруг них. В соответствии с личным указанием Гитлера никому не полагалось знать больше, чем это было ему необходимо для выполнения своих обязанностей. Даже старшие офицеры находились в неведении, а рядовой личный состав вдохновляли на продолжение войны разговорами о новом чудо-оружии, усилении подводной войны, политических разногласиях между союзниками и тому подобными шедеврами геббельсовской пропаганды. Моя книга посвящена чисто военным аспектам, и поэтому я воздержусь от дальнейшего обсуждения этих в высшей степени болезненных вопросов.

Мы ждали, что следующий удар американцев будет направлен через исторические «Лотарингские ворота» между Мецем и Вогезами – традиционный путь, который всегда немцы и французы использовали для вторжения. В 1914 году этот район был выбран французским Генеральным штабом в качестве арены, на которой осуществлялся его пресловутый «план 17». Между Шато-Сален и Моранжем 2-я французская армия Кастельно потерпела сокрушительное поражение от кронпринца Рупрехта Баварского. И вот теперь, 30 лет спустя, нам предстояло отразить здесь новое крупное наступление. Как и в 1914 году, мы не должны были забывать о Бельфорском проходе, через который 7-я американская армия угрожала прорваться в Эльзас с юга. Но мы нисколько не сомневались в том, что главный удар будет нанесен в Лотарингии, поскольку наступление в Эльзасе должно было остановиться на берегах Рейна – по крайней мере, на некоторое время.

По этой причине 1-я армия в первую очередь получала технику и необходимые подкрепления. 11-я танковая дивизия была отведена с передовой и выведена в армейский резерв поблизости от Сент-Авольда. Мы лишились штабов 5-й танковой армии и XLVII и XLVIII танковых корпусов, получив взамен лишь штаб LXXXIX корпуса. 1-я армия теперь прикрывала «Лотарингские ворота», а 19-я армия была ответственна за оборону фронта вдоль Вогезов.

В боевой подготовке наших войск основный упор мы сделали на ведении боевых действий ночью, поскольку было очевидно, что наступление в дневное время будет невозможно ввиду многократного преобладания американцев в воздухе. Наши планы основывались на принципах эластичной обороны, которая полностью оправдала себя в ходе войны в России. Войска, занимавшие передовые позиции, были бы обречены на полное уничтожение огнем артиллерии и бомбардировкой с воздуха, поэтому мы отдали приказ, что перед атакой противника наши части должны отводиться на несколько миль в тыл. На переднем крае должно было оставаться только охранение. Неприятель растрачивал боеприпасы на обстрел пустых траншей, а наши силы сохранялись для основного сражения.

В нашем тылу строительные части укрепляли Западный вал, да и мы сами возвели несколько оборонительных рубежей перед его сооружениями. Тыловые части и гражданское население также были мобилизованы на оборонительные работы. Времени на их окончание не хватило, и эти сооружения были довольно далеки от завершения, когда американцы начали наступление. Но даже и в таком виде они очень помогли нам в последующих боях. Для усиления нашей обороны мы установили тысячи мин[247].

Карта 57. Наступление XII американского корпуса армии 8—16 ноября 1944 года

В начале ноября наша оборона была намного прочнее, чем месяц тому назад. Кроме того, мы рассчитывали, что осенняя распутица замедлит движение американской бронетехники. И все же по-настоящему прочной нашу оборону назвать было нельзя. Под непрерывными ударами с воздуха снабжение было нерегулярным, и боеприпасов катастрофически не хватало. У нас было мало самоходных орудий, а в некоторых дивизиях их не было вообще. Правда, мы располагали значительным количеством полевой артиллерии, но основная ее часть состояла из трофейных орудий с небольшим запасом боеприпасов. У нас было 140 танков различных типов, 100 из которых находилось в 1-й армии.

Бальк имел репутацию «неисправимого оптимиста»[248], но и у него не было никаких иллюзий относительно силы своей группы армий. В рапорте Йодлю[249] относительно подкреплений он признавал, что ему еще никогда не доводилось командовать «таким сборищем плохо вооруженных войск».

21

Сражения в Эльзас-Лотарингии

Наступление Паттона

18 октября в Брюсселе состоялось очень важное совещание между Эйзенхауэром, Брэдли и Монтгомери[250], на котором было решено предпринять еще одну попытку занять Рур. Основной удар предстояло нанести 1-й и 9-й американским армиям. Их действия должен был координировать генерал Брэдли. 3-я армия генерала Паттона должна была наступать на Саар «по мере решения проблем подвоза». 21 октября Брэдли отдал приказ трем армиям: 1-й и 9-й предстояло начать наступление 5 ноября, а Паттон должен был выступить пятью днями позже. 2 ноября 3-й армии разрешили перейти в наступление, как только позволят погодные условия.

«Паттон убедил Брэдли, что сможет достичь Саара за три дня и «с легкостью прорвет Западный вал». Имея шесть пехотных и три бронетанковые дивизии, а также две механизированные группы (бригады), 3-я армия насчитывала приблизительно 260 тысяч солдат и офицеров. Противостоящая ей 1-я немецкая армия имела в своем составе 86 тысяч человек. Семь из восьми ее дивизий были растянуты на фронте в 75 миль, а в резерве находилась одна только 11-я танковая дивизия с 69 танками. В то время как немецкие дивизии были вынуждены рассредоточиться в оборонительных порядках, Паттон, имея полное превосходство в воздухе и возможность широкого маневра на земле, мог создать превосходство в силах на любом участке, который бы он выбрал. К тому же Паттон имел значительное преимущество в соотношении сил – 3:1 по личному составу, 8:1 по танкам и обладал «огромным превосходством по артиллерии»[251].

В конце октября мне стало ясно, что нам грозит новое крупное наступление американцев. Наши передовые посты на западном берегу Мозеля были оттеснены за реку, а американские орудия вели непрерывный пристрелочный огонь. Скоротечные бои местного значения шли юго-восточнее Понта-Муссона, имелись признаки концентрации крупных сил в районе Тионвиля, к северу от Меца. По нашим предположениям, один из ударов противника должен был быть нанесен от Тионвиля, а второй – из района Шато-Сален, будучи направлен непосредственно на Саарбрюккен. Целью этих ударов была, очевидно, крепость Мец.

Хотя у нас не было разведывательной авиации, разведка агентурная действовала довольно неплохо, и мы были в курсе всех приготовлений американцев[252]. Служба радиоперехвата еще раз доказала свою ценность, поскольку американцы проявляли совершенную беспечность в отношении телефонных переговоров и радиосообщений. Тем не менее начавшееся 8 ноября наступление застало наши войска на передовой врасплох – погода стояла самая неблагоприятная, и бдительность службы наземного наблюдения несколько ослабла.

Прошедший 5 ноября проливной дождь размыл дороги, превратив ручьи и речушки в бурлящие реки. Даже гусеничные машины буксовали в грязи, а почти все мосты по течению Мозеля были снесены стихией. Американский ХХ корпус должен был наносить удар в районе Меца, а XII корпус – наступать на фронте шириной 35 миль в направлении Саарбрюккена с форсированием реки Сей. Генерал Эдди, командир XII корпуса, имел все основания просить отложить наступление, но Паттон не хотел и слышать об этом. С рассветом 8 ноября, поддержанная мощной артподготовкой, пехота XII корпуса перешла в наступление.

Как я уже упоминал, первая атака оказалась неожиданной для наших частей, поэтому они не смогли претворить в жизнь план Балька относительно эластичной обороны и отойти на позиции в нашем тылу. На участке XII корпуса американцы атаковали наши 48-ю и 559-ю дивизии и правый фланг 361-й дивизии. Эти соединения понесли тяжелые потери от артобстрела, и американцам удалось навести несколько переправ через Сей. Генерал Эдди бросил в наступление 26, 35 и 80-ю пехотные дивизии, оставив 4-ю и 6-ю бронетанковые дивизии в резерве для развития успеха.

9 ноября в бой вступили и американские танки, но условия для их действий оказались весьма неблагоприятными. Танки были вынуждены держаться дорог, и часть машин была уничтожена нашими 88-мм пушками. По моему мнению, бронетанковые дивизии противника были задействованы слишком рано, и Эдди поступил бы более разумно, если бы подождал до тех пор, пока пехота не вклинится глубже в полосу нашей обороны. Однако 4-я дивизия армии США была закаленным в боях соединением, и, несмотря на ужасную погоду, ее боевое командование «В» смяло левый фланг 48-й дивизии и вышло к Аннокуру и Вивье.

10 ноября 11-я танковая дивизия – единственный наш резерв – перешла в контратаку и отбила Вивье. Дождь и мокрый снег не позволяли действовать американской авиации и затрудняли продвижение танков и автомашин. Наши испытанные в боях танкисты максимально использовали эти обстоятельства и уничтожили в тот день около 30 американских танков. 11 и 12 ноября 11-я танковая дивизия прикрывала отход сильно поредевшей 559-й дивизии и заняла новые позиции на высотах у Моранжа. Боевое командование «А» из состава 4-й бронетанковой дивизии вступило в бой восточнее Шато-Сален и 11 ноября подошло к Родальбу, где было остановлено огнем противотанковой артиллерии и минными полями. 6-я американская бронетанковая дивизия также продвигалась вполне успешно и днем 11 ноября решительным броском овладела мостом у Ан-сюр-Нид.

12 ноября 11-я танковая дивизия предприняла контрнаступление от Моранжа против боевого командования «А» 4-й бронетанковой дивизии. Наши танковые подразделения имели большой опыт боев в распутицу; 13 ноября они отбили у противника Родальб и взяли в плен целый батальон американцев. В результате мы получили время для того, чтобы перегруппироваться и подтянуть резервы.

Американцы продолжали упорно идти вперед. Боевое командование «В» и 35-я пехотная дивизия наступали на Моранж с запада, а 6-я бронетанковая дивизия пыталась прорвать нашу оборону у Фалькемона, откуда открывалась прямая дорога на Саарбрюккен. Мы перебросили на этот участок[253] 21-ю танковую и 36-ю пехотную дивизии, а 11-я танковая дивизия удерживала пока высоты вокруг Моранжа. 15 ноября мы отвели с передовой остатки 48-й и 559-й дивизий и объединили их в одну боевую группу.

Утром 15 ноября наши части отступили из руин Моранжа, но к тому времени американцы, очевидно, уже выдохлись. В этот же день XII корпус запросил командование о временной приостановке наступления; кроме тяжелых потерь и распутицы, это объяснялось тем, что северный фланг XII корпуса оказался открытым в результате попыток XX американского корпуса окружить Мец.

Падение Меца

В ночь с 8 на 9 ноября XX корпус начал наступление на Мец. Подразделения 90-й дивизии США на штурмовых лодках форсировали Мозель к северу от Тионвиля, что стало совершенной неожиданностью для оборонявшихся немецких солдат[254]. К вечеру 9 ноября восемь батальонов пехоты этой дивизии уже переправились на другой берег Мозеля и захватили там плацдарм. Две наши дивизии, оборонявшиеся на этом участке, – 416-я пехотная и 19-я фольксгрена– дерская – оказали незначительное сопротивление; их боевые качества были довольно низкими, да и в любом случае фронт их обороны был слишком растянут[255].

Командование группы армий «Г» было чрезвычайно обеспокоено быстрым расширением плацдарма под Тионвилем; у 1-й армии совсем не осталось резервов, и мы были вынуждены просить у Рундштедта выделить нам одну танковую дивизию. Но даже главнокомандующий немецкими войсками на Западе не мог пойти на такой шаг в пределах своих полномочий и обратился к Гитлеру[256]. Переговоры по этому поводу с Верховным командованием вооруженных сил длились около суток, после чего нам все же была передана 25-я гренадерская моторизованная дивизия. Дивизия в то время находилась восточнее Трева, где должна была получить пополнение. Поскольку у дивизии не было горючего, она не была в состоянии участвовать в боях до 12 ноября. Эта задержка была чрезвычайно досадна, так как сильное течение Мозеля и точный огонь немецкой артиллерии не позволяли 90-й дивизии американцев закончить наведение моста через реку до вечера 11 ноября, и в течение трех дней американская пехота оставалась на своем плацдарме без танков и противотанковой артиллерии. Тем не менее американцы упорно сопротивлялись, отбив все контратаки нашей пехоты (у нас не было ни одного танка, чтобы бросить против них), и вечером 11 ноября взяли штурмом форты Метрих и Кёнигсмахер.

На рассвете 12 ноября 25-я моторизованная дивизия контратаковала силами десяти танков и двух батальонов мотопехоты американские танки и пехоту, переправившиеся через Мозель предыдущей ночью. Однако когда на правом берегу Мозеля артиллерия противника открыла сильный огонь, наша контратака, в ходе которой мы понесли тяжелые потери, захлебнулась. Ожесточенные бои продолжалось днем 12 и 13 ноября, и близлежащие деревушки по нескольку раз переходили из рук в руки.

Днем 14 ноября 10-я американская бронетанковая дивизия форсировала Мозель; боевое командование «В» этой дивизии двигалось в направлении Мерцига по реке Саар, а боевое командование «А» наступало в направлении на Бузонвиль с целью перерезать шоссе и железные дороги, ведущие в Мец. Городу угрожали также 95-я дивизия американцев, наступавшая западнее Мозеля, и 5-я дивизия, подходившая с юга, преодолевая сильное сопротивление 17-й моторизованной дивизии СС. Окружение Меца было только вопросом времени.

Карта 58. Группа армий «Г» в ноябре 1944 года

Фельдмаршал фон Рундштедт предвидел подобное развитие ситуации, еще в октябре предлагая отвести войска с выступа у Меца. Бальк же считал, что лучше дать американцам бой за Мец, а потом в наиболее благоприятный момент отойти. Все споры прекратил 7 ноября Гитлер, заявив, что Мец – это крепость и должен удерживаться до последнего солдата. Но мы постарались уменьшить разрушительный эффект этого приказа, оставив в городе менее боеспособные подразделения и не дав им ни танков, ни штурмовых орудий.

Вечером 16 ноября Бальк и я обсудили обстановку на фронте группы армий «Г». Мы решили, что 1-я армия больше не должна нести потери, пытаясь удержать Мец, а должна организованно отойти на рубеж реки Нид. Принять такое решение нас побудила критическая ситуация, в которой оказалась наша 19-я армия, с 11 ноября испытывающая давление 7-й армии американцев и одновременно оборонявшая Бельфорский проход, к которому 14 ноября подошла 1-я французская армия.

Мец представлял собой старую крепость, большая часть укреплений которой была построена до 1914 года. Почти вся крепостная артиллерия была переброшена на Атлантический вал, и в крепости оставалось лишь 30 орудий. В Меце была оставлена наша 462-я фольксгренадерская дивизия, в которой насчитывалось около 10 тысяч человек. Большей частью это были уже пожилые люди, которым было трудно переносить тяготы современной войны; у них не было ни одного танка, они имели лишь дивизион противотанковых орудий и один дивизион зенитной артиллерии. Боеприпасов у них оставалось в обрез, продовольствия же должно было хватить на четыре недели. Немецкое население было эвакуировано из города 11 ноября.

В ночь с 17 на 18 ноября 1-я армия, оставив в Меце гарнизон, скрытно отошла от города на рубеж реки Нид. Отход был проведен очень умело, и ему не помешал XX корпус американцев, который уже окружил Мец. Найдя проходы во внешнем кольце крепостных фортов, 19 ноября американские войска вошли в город с нескольких направлений. 21 ноября был захвачен командный пункт крепости. Большая часть гарнизона перешла во внутренние форты, которые продолжали обороняться в окружении.

Американские войска удовлетворились тем, что установили блокаду этих фортов и стали ждать, когда голод вынудит их защитников сдаться. Капитуляция последнего форта «Жанна д'Арк» 13 декабря знаменовала собой окончание осады.

Несмотря на слабость, гарнизон Меца оказал достойное сопротивление и своими действиями сковал значительные силы американцев.

Падение Страсбурга

11 ноября XV корпус 7-й американской армии предпринял наступление в районе города Баккара южнее канала Марна-Рейн. Новое наступление было нацелено на Савернский проход в Северных Вогезах – исторические ворота к Страсбургу. Удар пришелся по 553-й и 708-й фольксгрена– дерским дивизиям. Первая из них оказала достойный отпор врагу, но вторая еще никогда не бывала в боях, поскольку только что прибыла на фронт. Кроме того, удар американцев был нанесен на стыке 1-й и 19-й армий, а мы знали по собственному опыту, что держать оборону в таких случаях очень сложно. 13 ноября мы подчинили 553-ю дивизию 19-й армии, но положение продолжало оставаться напряженным. XV корпус продолжал решительное наступление на Бламон, а начавшееся 14 ноября наступление 1-й французской армии угрожало прорывом через Бельфорский проход в Южный Эльзас.

14 ноября мы отдали приказ 19-й армии своим правым флангом отступать в Северные Вогезы. Отход был осуществлен успешно, тогда как преследовавшие нас американцы действовали нерешительно и излишне осторожно. В ночь с 16 на 17 ноября левый фланг армии провел аналогичное отступление. К сожалению, командир 338-й дивизии в бою за Бельфорский проход был убит и отход войск на этом участке прошел не так гладко. Арьергарды были слишком слабы, и французские моторизованные части вышли к новому рубежу почти одновременно с главными силами 338-й дивизии. Французские танкисты атаковали наши части с исключительной отвагой и напором, что соответствовало темпераменту командующего их армией генерала де Латр де Тассиньи. 19 ноября его танки продвинулись за один день на 25 миль, ворвались в Верхний Эльзас и вышли к Рейну севернее Базеля.

После ожесточенного сражения 21 ноября пал Бельфор, и в тот же день французские танки вошли в Мюлуз. У 19-й армии не было никаких резервов, но LIII корпусу удалось собрать остатки разбитых подразделений и создать новый рубеж обороны между Рейном и Вогезами. Одновременно 198-я пехотная дивизия, усиленная самоходными орудиями, получила приказ контратаковать от Альткирка и выйти к швейцарской границе у города Дель, отрезая тем самым французские войска у Мюлуза. Тем временем 106-я танковая бригада двигалась из Лотарингии на усиление LIII корпуса. В штабе группы армий «Г» мы пришли к заключению, что противник намеревается окружить и уничтожить нашу 19-ю армию. В то время как 1-я французская армия войдет в Эльзас с юга, 7-я армия США прорвется через Савернский проход и начнет наступление на Страсбург с севера.

Наше положение осложнялось опасной ситуацией, сложившейся в Лотарингии. XII корпус, находившийся на правом фланге 3-й американской армии, 18 ноября возобновил свои атаки, а XV корпус 7-й армии продолжал упорно продвигаться в направлении Саверна. Небо прояснилось, и авиация США вновь действовала в полную силу. Несмотря на сопротивление, 553-я фольксгренадерская дивизия безжалостно оттеснялась к Сарбуру, а 20 ноября более 100 танков противника прорвали ее оборону и окружили эту отважно сражавшуюся часть. Все говорило о том, что с дивизией покончено, но в ночь с 20 на 21 ноября генерал Брун, воспользовавшись темнотой и проливным дождем, провел своих солдат через американские позиции и занял новый рубеж, перекрыв противнику путь к Саверну. Увы, с падением Сарбура американцы продолжали вклиниваться между 1-й и 19-й армиями, и группе армий «Г» стала грозить реальная опасность оказаться рассеченной на две части.

Мы пришли к заключению, что наступление на Саверн представляет собой большую опасность, и 20 ноября предложили Рундштедту сосредоточить 19-ю армию к северу от Мюлуза и отказаться от попыток отрезать французские войска в районе Верхнего Рейна. Тогда 198-я дивизия и 106-я танковая бригада могли быть переброшены на север и усилить оборону Савернского прохода. План был передан на рассмотрение Гитлера, но фюрер его отверг. Он приказал не отдавать «ни пяди земли» и контратаковать силами 198-й дивизии от Альткирка в направлении швейцарской границы. У нас не было другого выбора, как только отдать соответствующие приказы.

В качестве утешения Рундштедт позволил нам задействовать учебную танковую дивизию для контрнаступления на Сарбур с севера, но она не могла прибыть к месту боев ранее 23 ноября. В любом случае было уже поздно исправлять положение на фронте в районе Саверна, поскольку 21 ноября 2-я французская танковая дивизия генерала Леклерка, подчинявшаяся командованию 7-й американской армии, прорвала нашу слабую оборону на высотах севернее и южнее города. 22 ноября французские и американские части XV корпуса взяли Саверн в кольцо, затем ворвались в город и окружили 553-ю дивизию и штаб LXXXIX корпуса. Наши войска, однако, не пали духом и в ночь с 22 на 23 ноября мелкими группами пробились сквозь кольцо окружения и соединились в районе Битша.

Тем временем 11-я танковая дивизия по-прежнему оказывала упорное сопротивление XII корпусу, наступавшему от Моранжа в направлении Саргемина. Дивизия удерживала свой фронт слабым заслоном из подразделений прикрытия; за этим заслоном были расположены несколько групп танков и мотопехоты, готовые ударить во фланг и тыл наступающим американцам. 35-я и 26-я американские пехотные дивизии атаковали в центре, слева наступала 6-я бронетанковая дивизия, а справа – 4-я бронетанковая дивизия. Несмотря на неравенство сил, 11-й танковой дивизии удалось предотвратить прорыв неприятеля и нанести ему тяжелые потери. 4-я бронетанковая дивизия повернула к Саарскому каналу и форсировала его 22 ноября при слабом противодействии 361-й фольксгренадерской дивизии. 4-я бронетанковая дивизия имела приказ после форсирования канала двигаться на север, но дороги в этом направлении отсутствовали, а местность была танконедоступной, поэтому генерал Вуд, командир дивизии, принял решение продолжать движение в восточном направлении, пересечь реку Саар, а лишь потом повернуть на север.

У Савернского прохода генерал Леклерк не терял времени, а, развивая успех, бросил свои войска прямо на Страсбург. Единственными войсками на их пути были части 256-й фольксгренадерской дивизии, которая только что прибыла в Северный Эльзас из Голландии, да несколько противотанковых и сводных подразделений под командованием коменданта Страсбурга. У них не было ни времени, ни средств, чтобы организовать оборону города, и французские танки утром 24 ноября вошли в Страсбург.

Карта 59. Падение Страсбурга (ноябрь 1944 года)

В таких обстоятельствах мы решили отменить предполагавшуюся контратаку учебной танковой дивизии на Сарбур и отдали этой дивизии приказ двигаться через Фальсбур к Савернскому проходу – успех на этом участке дал бы нам возможность отсечь 2-ю французскую танковую дивизию. Учебная танковая дивизия была обескровлена в боях в Нормандии, а в начале ноября переформировывалась для участия в наступлении в Арденнах. В ней имелось 30 танков «Т-IV» и 35 «пантер», а также 2 неполных полка мотопехоты. Когда мы узнали, насколько ослаблена эта дивизия, то поняли, что для успешной контратаки ее необходимо усилить. Боевой группе 25-й дивизии был отдан приказ передислоцироваться с правого фланга 1-й армии к Сар-Иниону, но она не могла прибыть туда раньше 25 ноября.

Учебная танковая дивизия 23 ноября сосредоточилась у Сар-Иниона; ею командовал генерал Байерлейн, ветеран сражений в Западной пустыне. Хотя два батальона пехоты и две батареи самоходных орудий еще не прибыли, дивизия перешла в наступление в 16 часов этого же дня. Утром 24 ноября учебная дивизия нанесла удар по флангу войск, прикрывающих XV корпус с северо-востока от Сарбура, – разведподразделениям и части 44-й американской дивизии. Байерлейн вполне мог прорваться на шоссе Сарбур – Саверн, но неожиданно ему нанесла удар во фланг 4-й бронетанковая дивизия американцев, которая, как я уже сказал, переправилась через Саар в районе Фенетранжа. Бои продолжались 24 и 25 ноября. Генерал Эйзенхауэр побывал на этом участке фронта 24 ноября и согласился с предложением Паттона, чтобы XV корпус приостановил наступление на восток и повернул на север, для оказания помощи его действиям на Сааре. Это означало, что американские войска на левом фланге Байерлейна получили значительное подкрепление и этой дивизии грозил охват с обоих флангов.

Днем 25 ноября я побывал на командном пункте Байерлейна и лично убедился, сколь опасным было его положение. Сосредоточенный артиллерийский огонь 44-й американской дивизии наносил нам значительный урон, а боевое командование «В» 4-й бронетанковой дивизии вело бои за деревню Берендорф. Байерлейн предложил приостановить наступление, и я решительно поддержал его предложение. Но Верховное командование вермахта настаивало на продолжении этого безнадежного наступления. Тем не менее 26 ноября Байерлейн был вынужден перейти к обороне, и, на его счастье, появилась возможность выделить боевую группу 25-й фольксгренадерской дивизии для усиления его восточного фланга. 27 ноября учебная танковая дивизия была вынуждена отойти на тот рубеж, с которого она начала свое наступление, – восточнее Сар-Иниона. Верховное командование вермахта перебрасывало дивизию на север для участия в Арденнской операции, и в ночь с 27 на 28 ноября она была заменена 25-й дивизией.

Так исчез наш единственный шанс восстановить положение в Северном Эльзасе. Совершенно ясно, что ввиду огромного превосходства американцев в артиллерии, авиации и танках мы по большому счету не могли рассчитывать на успех. Но решение Эйзенхауэра о повороте XV корпуса на север для поддержки Паттона на какое-то время облегчило положение в Северном Эльзасе и дало возможность 19-й армии закрепиться на Кольмарском выступе. В своем докладе Эйзенхауэр сообщал, что наш плацдарм очень сильно затруднил ведение его последующих операций.

Оборона Западного вала

Весь фронт группы армий «Г» подвергался постоянному давлению противника. Ему удалось достичь значительных успехов, но мы сохранили свои войска в относительно боеспособном состоянии и медленно отступали к Западному валу. Я должен особо подчеркнуть, что перед нами стояла задача выиграть время и дать Верховному командованию вермахта возможность сосредоточить все резервы для подготовки большого контрнаступления в Бельгии. Мне представляется, что Паттон поступил бы более разумно, если бы объединил 4-ю и 6-ю бронетанковые дивизии в один корпус и по возможности укрепил бы его 2-й французской бронетанковой дивизией. Все эти соединения имели большой боевой опыт и талантливых командиров. Вуд, командовавший 4-й бронетанковой дивизией, зарекомендовал себя знатоком тактики танковых сражений, а Леклерк проявил недюжинную отвагу в ходе наступления на Страсбург.

Пока шли ожесточенные бои в Центральной Лотарингии, XX корпус наступал от Тионвиля к нижнему течению Саара, но вынужден был остановиться перед «Оршольцским барьером». Это был мощный оборонительный рубеж, состоявший из противотанковых рвов и бетонных укреплений. Американская разведка знала о нем очень мало, и первые попытки взять его с ходу оказались безрезультатными. 21-я танковая дивизия, составлявшая подвижный резерв, эффективно контратаковала. 25 ноября командир XX корпуса приостановил атаки «Оршольцского барьера» и отдал приказ 10-й бронетанковой дивизии наступать к Саару у Мерцига. Американцы совершили ранее крупную ошибку, распылив силы этой дивизии для нанесения локальных ударов по всему фронту корпуса, поэтому приказ сосредоточить свои усилия для наступления на Мерциг был отдан слишком поздно для достижения значительного прорыва.

28 ноября мы предложили Рундштедту свой план: значительно усилить группу армий «Г», а затем нанести сосредоточенные удары силами 1-й и 19-й армий в направлении на Савернский проход с целью отбить Страсбург и уничтожить выступ линии фронта на этом участке. Цель эта представлялась вполне достижимой, если бы у нас было три танковых и две пехотных дивизии. Но Верховное командование вермахта отвергло наш план, так как в это время все силы были брошены на организацию большого наступления в Арденнах.

С 28 ноября по 1 декабря шли ожесточенные бои к западу от Саарлуна, где 95-я дивизия американцев пробивалась вперед, отражая постоянные контратаки 21-й танковой дивизии. 1 декабря части 95-й дивизии вошли в западную часть города, а 21-я дивизия отступила на восточный берег Саара. На западном берегу наша пехота еще удерживала небольшой плацдарм и единственный оставшийся целым мост. Он был подготовлен к взрыву, и наши саперы ожидали только приказа его уничтожить.

Днем 2 декабря американский самолет-разведчик доложил, что мост через Саар остался невредим, и 95-я дивизия стала готовиться к его захвату. На рассвете 3 декабря американские пехотинцы и саперы, воспользовавшись густым туманом и дождем, переплыли реку на штурмовых лодках и неожиданно напали на охрану моста с тыла. Охрана была захвачена врасплох, и мост неповрежденным попал в руки противника. Этот успех был тут же развит: 379-й полк американцев переправился через реку Саар по мосту и уже к вечеру того же дня захватил первые укрепления Западного вала.

Этот успех американцев вызвал целую бурю возмущения и накал страстей в коридорах власти рейха. Гитлер пришел в ярость и потребовал подробного отчета; он не мог понять, каким образом участок Западного вала, с которым он связывал такие надежды, попал в руки противника. Верховное командование вермахта как будто совершенно забыло, что с Западного вала было демонтировано все, что делало его неприступным, и переброшено на пресловутый Атлантический вал. Забыли они и о том, что его укрепления просто-напросто устарели. Противотанковые препятствия располагались непосредственно перед главной линией обороны, огневые позиции были слишком малы для новых противотанковых орудий. Заграждений из колючей проволоки не было, телефонная связь не работала, а сложная система артиллерийского огня была бесполезна, поскольку наши войска были совершенно не обучены. Но фюреру требовалась жертва, и ею стал генерал фон Кнобельсдорф, командующий 1-й армией. Я лично был глубоко удручен этим, поскольку всегда был самого высокого мнения об этом храбром человеке и достойном командире, с которым пережил много тяжелых моментов в России[257].

Так или иначе, мое собственное пребывание в должности начальника штаба группы армий «Г» подходило к концу, поскольку 5 декабря я получил приказ передать дела генерал-майору Гельмуту Штедке. Мне было тяжело после столь долгой совместной службы расставаться с генералом Бальком, тем более я знал, что он не имел отношения к моему отстранению от должности. Дело в том, что Гитлер и его окружение устроили настоящую «охоту на ведьм», выискивая козлов отпущения, на которых можно было бы свалить ответственность за просчеты Верховного командования.

Я покидал группу армий «Г» с глубоким сожалением, но меня утешало сознание того, что мы выполнили свою роль, несколько месяцев сдерживая американцев, пытавшихся пробиться к Западному валу. Состояние многих из наших дивизий в начале декабря было прискорбным, но и американцы понесли весьма серьезные потери и не добились значительного успеха. Оперативные резервы германского Верховного командования остались в целости и сохранности, а при разумной стратегии еще могли быть использованы со значительным успехом.

Генерал Бальк недолго оставался командующим группой армий «Г». Первым шагом стал приказ фюрера о передаче 19-й армии в прямое подчинение Генриху Гиммлеру; вслед за этим последовали омерзительные интриги, в результате которых в середине декабря появился приказ об отстранении Балька. К счастью, смог вмешаться Гудериан, по инициативе которого Бальк был назначен командующим 6-й армией в Венгрии. Но было совершенно ясно, что, по мнению Гитлера, кампания в Лотарингии была проиграна по вине командующих, что он и продемонстрировал, отстранив их от должности. Репутация Балька как военачальника, однако, вряд ли от этого пострадала.

22

Последние сражения

Наступление в Арденнах

Я не собираюсь уделять много места рассказам о времени, непосредственно последовавшем после освобождения меня от должности начальника штаба группы армий «Г». Я был не только отстранен от должности, но и официально исключен из офицерского корпуса Генерального штаба – что вполне укладывалось в рамки мрачного периода репрессий и беззакония, царивших в Германии в конце 1944 года. Ввиду этих обстоятельств я отправился к моей семье в Вартегау и там встретил Рождество. Время никак не располагало к веселью; за положением на Восточном фронте я следил с самыми мрачными предчувствиями, поскольку было совершенно ясно, что русские готовят силы для сокрушительного удара. Я не мог и помыслить о том, чтобы оставить свою семью в восточной части Германии, и использовал свой вынужденный отпуск, чтобы перевезти семью к друзьям севернее Берлина. Как говорится, «не было бы счастья, да несчастье помогло» – буквально через три недели после этого на Висле началось наступление русских и они хлынули в Силезию, а затем последовали страшные события.

Хотя генерал Гудериан и не смог добиться моего официального восстановления в правах офицера Генерального штаба, он вскоре получил разрешение на мою дальнейшую службу в рядах армии. В самом конце декабря я получил приказ отправиться в 9-ю танковую дивизию в Арденны. Я должен был немедленно явиться в штаб группы армий «Б», дислоцированный где-то к западу от Кельна. Прибыв туда 28 декабря, я представился генералу Кребсу, начальнику штаба фельдмаршала Моделя[258]. Меня охватывало волнение при одной мысли о том, что после долгих лет, проведенных в штабах, я получу под свое командование солдат-фронтовиков, но мой энтузиазм значительно уменьшился, когда Кребс объяснил мне, что происходит в Арденнах.

Я знал об этой операции уже несколько месяцев; фактически все наши действия в Эльзас-Лотарингии исходили из необходимости выиграть время для подготовки наступательной операции в Арденнах. Кроме генерала Балька и меня, никто в группе армий «Г» не знал об этом плане. Согласно приказу Гитлера, каждый офицер, имевший допуск к секретным сведениям о подготовке наступления, должен был подписать документ, ставивший его в известность, что он будет подвергнут суровому наказанию в случае малейшего нарушения секретности. Такие драконовские меры возымели действие, и, когда 16 декабря наступление началось, противник был застигнут врасплох. Не думаю, что усилия всех тех штабных работников, которые разрабатывали эту операцию, получили достойное признание. Наши войска добились такой же внезапности, что в мае 1940 года здесь же, и в обычных условиях при более-менее равном соотношении сил мы могли бы одержать крупную победу. В тактическом отношении прорыв в Арденнах стал последним крупным достижением германского Генерального штаба, ударом, нанесенным в лучших традициях Гнейзенау, Мольтке и Шлиффена.

Однако в стратегическом отношении это наступление было опасной авантюрой и оказалось серьезной ошибкой. Когда я после войны сидел в лагере для военнопленных, генерал Вестфаль рассказал мне, что и Рундштедт и Модель резко возражали против грандиозного плана Гитлера форсировать Маас и триумфальным маршем дойти до Антверпена. Они предупреждали его, что имеющихся в наличии сил совершенно недостаточно для проведения подобной операции, и предлагали в качестве альтернативы план под названием «Kleine Losung»[259], заключающийся в уничтожении выступа американцев у Ахена. Подобная операция позволила бы окружить 15 дивизий противника, а высвободившиеся резервы перебросить на Восток. Гитлер назвал такое решение вопроса «трусливым». Как бы мы ни осуждали его как стратега, следует все же признать, что сила воли и решительность фюрера вполне соответствовали значимости его целей[260].

Гитлер собрал все имеющиеся у него в резерве дивизии и бросил их в бой в последнем отчаянном усилии прорвать относительно слабую оборону 1-й американской армии на участке горы Эйфель – Монжуа. 6-я танковая армия СС, находившаяся справа, и 5-я танковая армия, находившаяся слева, перешли в наступление; одновременно 7-я армия должна была войти в Люксембург, для прикрытия южного фланга наших войск. Целью Гитлера было не только взятие Антверпена, но и уничтожение четырех армий – 1-й канадской, 2-й британской, 1-й и 9-й американских.

16 декабря туман не позволил действовать мощной авиации союзников; кроме того, подготовка к наступлению 5-й армии Мантейфеля была осуществлена в высшей степени скрытно. Его войска возглавляли прекрасные командиры, а личный состав просто рвался в бой. Прорвав боевые порядки ошеломленных американцев, его передовые отряды быстро продвигались вперед по узким горным дорогам Арденн, 20 декабря взяли Уффализ и продолжили наступление, чтобы выйти к Маасу в районе Динана. Если бы Мантейфеля должным образом поддержали наши войска с севера, то трудно сказать, в каком положении оказались бы после этого американцы, но 6-я танковая армия СС не смогла добиться успеха. 1-я танковая дивизия СС действовала превосходно и продвинулась на 20 миль за первые два дня наступления, но другие дивизии армии Дитриха были не столь успешны. Крупной ошибкой стало то, что Гитлер поставил на направление главного удара 6-ю танковую армию СС, командующий которой был отважным человеком, но не обладал истинным пониманием ведения танковой войны. Кроме этого, упорное сопротивление 101-й американской воздушно-десантной дивизии и боевого командования «Б» 10-й американской бронетанковой дивизии у Бастони остановили продвижение Мантейфеля.

Когда я прибыл в штаб группы армий «Б», генерал Кребс объяснил мне, что, несмотря на большие первоначальные успехи, фельдмаршал фон Рундштедт уже 22 декабря считал наступление провалившимся, и Модель был согласен с ним. На левом фланге нашей 7-й армии вступила в бой 3-я армия генерала Паттона, и ее решительные атаки вынудили Мантейфеля перебросить туда войска. Тем самым наш главный удар на Динан был ослаблен. Обледенелые узкие горные дороги затрудняли движение и были забиты транспортом. Кроме того, на нашем правом фланге усилили свои контрудары части 9-й американской армии[261].

Карта 60. Наступление в Арденнах

22 декабря Рундштедт предложил Гитлеру прекратить наступление, поскольку вскоре все равно нужно было бы снять войска для Восточного фронта. Гитлер не захотел и слышать об этом, и войска еще несколько дней вели тяжелые бои. Но 26 декабря Паттон взял Бастонь, небо над Арденнами прояснилось, и в действие всей своей сокрушительной мощью вступила авиация союзников. 28 декабря – в тот день, когда я представлялся Кребсу, – Гитлер согласился на прекращение наступления, но по-прежнему не желал и слышать об отходе.

29 декабря я отправился в 9-ю танковую дивизию, которая располагалась на поросших лесом холмах к северо-западу от Уффализа. Заледенелые дороги ослепительно блестели в лучах солнца, и я собственными глазами наблюдал непрерывные бомбардировки вражеских самолетов дорог и наших складов. Ни одного немецкого самолета в воздухе не было, повсюду чернели обломки бесчисленных сгоревших грузовиков и других транспортных средств. Когда я добрался до своего штаба, то оказалось, что мы удерживаем самые передовые позиции 5-й танковой армии. Изучая обстановку по карте, я обратил внимание на интенсивные атаки американцев против наших флангов и на ту серьезную опасность, которой подвергались дивизии, находившиеся на острие выступа. Но нам было приказано стоять там, где мы находились, и мы стояли, прибегая к тактике маневренной обороны.

Большая часть моих солдат были австрийцами, и, несмотря на тяжелые потери, они не пали духом. В танковом полку осталось 20 танков, а в каждом из двух полков мотопехоты насчитывалось до 400 человек. Артиллерийский полк был очень сильным и опытным. Мы отбивали атаки американцев до 5 января, когда был получен приказ оставить эти уже бесполезные позиции и отойти на восток; мне было поручено командовать арьергардом 5-й танковой армии. Мне очень пригодился мой опыт боев в России; я знал все об особенностях движения по снегу и льду – в этом плане американцам надо было многому у нас поучиться. Днем наша танковая группа держала оборону на выбранном рубеже; все передвижения осуществлялись по ночам, чтобы не подвергаться нападениям истребителей-бомбардировщиков. Но даже при такой тактике сосредоточенный артиллерийский огонь на наших флангах наносил нам существенные потери. К середине января 9-я танковая дивизия достигла реки Ур, откуда она начинала Арденнское наступление.

Результаты Арденнского наступления были более чем плачевными; мы понесли тяжелые потери в живой силе и технике и лишь на несколько недель отсрочили неизбежный конец[262]. Правда, американские войска были выведены из Лотарингии, и давление на группу армий «Г» ослабло[263], однако эта передышка оказалась только временной. Этого можно было бы достичь и в результате гораздо менее масштабного наступления на Ахен, после чего наши оперативные резервы могли быть переброшены в Польшу. Сражение в Арденнах преподало нам урок того, что даже крупномасштабное наступление с участием большого количества бронетанковой техники не имеет надежды на успех, если противник обладает господством в воздухе. Наши резервы были исчерпаны, и ничто не могло спасти нас от неизбежной катастрофы на Востоке.

Катастрофа на Востоке

Давно ожидаемое наступление русских началось 12 января выдвижением войск маршала Конева с баранувского плацдарма. 22 стрелковые дивизии, 6 танковых корпусов и 4 механизированные бригады ворвались в Южную Польшу и стали двигаться к жизненно важному промышленному району Верхней Силезии. Я очень хорошо помнил этот плацдарм, поскольку Бальк, в бытность свою командующим 4-й танковой армией, предпринимал все возможное для сокращения его размеров, постоянно предпринимая контратаки против этого опасного сосредоточения русских войск. Бальк предвидел, что прорыв на этом участке может взорвать весь наш фронт в Южной Польше, но после нашего перевода на Запад русским уже никто не препятствовал укреплять свои позиции на западном берегу Вислы.

9 января Гудериан предупредил Гитлера о том, что «Восточный фронт может рассыпаться как карточный домик»[264], но фюрер по-прежнему считал, что вся подготовка русских представляет собой гигантских масштабов блеф. Он требовал предельно жесткой обороны и перебросил танковые резервы из Польши в Венгрию в тщетной попытке облегчить положение в Будапеште[265]. В результате этого фронт на Висле рухнул за несколько дней; Варшава пала 17 января, Лодзь и Краков – 18-го, а к 20 января передовые части маршала Жукова уже перешли границу Силезии. Бронетехника быстро продвигалась по подмерзшей почве, и наступление русских осуществлялось с невиданной энергией и яростью. Стало совершенно ясно, что их Верховное главнокомандование полностью овладело техникой проведения наступления крупных механизированных армий и что Сталин намерен первым войти в Берлин. 25 января русские уже стояли под моим родным городом Бреслау (ныне Вроцлав в Польше. – Пер.), а 5 февраля Жуков вышел к Одеру у Кюстрина, лишь в 50 милях от германской столицы. Здесь он был на некоторое время задержан искусными действиями войск генерала Хейнрици, но в Восточной Пруссии войска генерала Рокоссовского вышли на побережье Балтийского моря и отрезали 25 немецких дивизий. В то же время наши войска в Силезии и Венгрии едва сдерживали натиск русских.

Как и многие тысячи моих соотечественников, я с отчаянием следил за этими событиями, поскольку все мы понимали, какая чудовищная угроза надвигается на наши семьи с Востока. Прошло несколько недель, прежде чем я узнал, что моей жене и детям удалось спастись. Им выпала более счастливая судьба, чем многим другим. Миллионы немцев погибли в феврале и марте 1945 года. Ничего подобного этой трагедии в нашей истории еще не было. В древних немецких провинциях Восточная Пруссия, Померания и Силезия русские обращались с жившим там населением крайне жестоко. Невозможно описать, что происходило между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года; ничего подобного Европа не видела со времен падения Римской империи.

«Die Wacht am Rhein»[266]

Последнее наступление союзников на Западе началось 8 февраля атакой 1-й канадской армии в направлении Рейхсвальда, лесного массива у пересечения Рейна с голландской границей. Эта атака стала первой из серии разработанных Эйзенхауэром ударов, наносимых английскими и американскими армиями вдоль Рейна до Страсбурга. XXX английский корпус, действовавший в составе канадской армии, прорвался в Рейхсвальд под прикрытием самого интенсивного артобстрела, когда-либо виданного на Западе. Наша 1-я парашютно-десантная армия сражалась с необыкновенной отвагой, и в течение двух недель продвижение противника по этой поросшей лесом, болотистой местности было очень незначительным. Бои здесь напомнили бои на Западном фронте в 1916–1917 годах, и, так же как и тогда на Сомме, ужасающей силы артиллерийский огонь англичан замедлил их собственное продвижение, разрушив все дороги в тылу немецких войск.

23 февраля 9-я американская армия генерала Симпсона (подчинявшегося тогда Монтгомери) через реку Рур нанесла удар в направлении на Дюссельдорф и Крефельд. В то время я исполнял обязанности начальника штаба 5-й танковой армии Мантейфеля, и мы тогда принимали участок обороны от Дюрена до Рурмонда, удерживаемый 15-й армией. Смена командования в столь критический момент была отличительной чертой фельдмаршала Моделя, который всегда хотел иметь самых лучших генералов в самом опасном участке. Тем не менее это стало его роковой ошибкой. Армейские штабы, а в особенности подразделения связи должны хорошо «сживаться» с войсками, если они хотят функционировать с должной эффективностью.

9-я американская армия использовала внезапность своего наступления и в первые два дня захватила несколько плацдармов на реке Рур. 25 февраля сильный удар танковых частей с плацдарма у Линниха нарушил связь между XII корпусом СС на нашем правом фланге и LXXXI корпусом в центре. XII корпус СС понес тяжелые потери, а 338-я пехотная дивизия, попытавшаяся закрыть прорыв, была отброшена американскими танками назад к Рейну. Учебная танковая дивизия из состава 1-й парашютно-десантной армии была переброшена в район Мюнхен – Гладбах, а 1 марта американцы атаковали ее там крупными силами. Вечером того же дня город пришлось оставить, а все наши попытки нанести контрудар по флангам прорвавшихся американцев были отбиты в течение дня 2 марта. 3 марта американские танки прорвали нашу оборону и вышли к Рейну южнее Дюссельдорфа.

XII корпус СС был отброшен противником в зону действия 1-й парашютно-десантной армии и поступил в ее подчинение. Тем временем развернулось ожесточенное сражение в центре и на левом фланге 5-й танковой армии. Поначалу все попытки американцев двинуться на Кельн со своего плацдарма между Юлихом и Дюреном были отбиты. 1-я армия американцев под командованием генерала Ходжеса продолжала теснить наши войска на этом участке; наши силы здесь были слишком слабы, чтобы противостоять столь мощному давлению, так что прибывшая сюда танковая группа Байерлейна (9-я и 11-я танковые дивизии и 3-я гренадерская моторизованная дивизия) смогла только прикрыть наше отступление. К 1 марта большая часть нашего LXXXI пехотного и LVIII танкового корпусов была оттеснена за реку Эрфт.

За первые недели марта обстановка на всем фронте вдоль Рейна значительно ухудшилась. 4 марта 1-я американская армия форсировала реку Эрфт и пробила себе дорогу на Кельн. Стало совершенно ясно, что 5-я танковая армия более не в силах оказывать серьезного сопротивления противнику западнее Рейна и может быть вообще уничтожена, если и далее останется на своем месте. Тем не менее 5 марта от Верховного командования вермахта был получен приказ, который требовал удерживать занимаемые позиции и запрещал перебрасывать тяжелое вооружение или штабы за реку. Все, что мы могли сделать в такой ситуации, – ввести LXXXI корпус в Кельн и дать ему возможность проявить все, на что он был способен. Танковая группа Байерлейна оказалась отрезанной на небольшом плацдарме у Дормагена, в 20 милях севернее Кельна, и получила разрешение переправиться через реку в ночь с 5 на 6 марта.

В то время как на улицах Кельна разгорелись ожесточенные бои, LVIII танковый корпус безуспешно пытался удержать плацдарм к югу от города. К 8 марта наше сопротивление западнее Рейна было совершенно сломлено, и остатки двух корпусов отступили за реку. Из-за бессмысленных приказов Гитлера нам пришлось оставить большую часть из еще имевшихся у нас орудий и танков, и только благодаря инициативе командиров удалось спасти значительную часть личного состава и определенное число тяжелого оружия. Благодаря низкой активности американской авиации армия быстро была приведена в порядок и организовала оборону в районе между Дюссельдорфом и рекой Зиг.

Тем временем армии, находившиеся у нас на флангах, также стали отступать. 1-я парашютно-десантная армия была оттеснена к Рейну в районе Дуйсбурга, а 15-я армия на нашем левом фланге, к несчастью, была вынуждена 9 марта отдать мост около Ремагена. Значимость этого факта была слишком преувеличена; американское командование вначале даже не сделало попытки развить этот успех, а перебросило на этот плацдарм четыре дивизии с приказом удерживать его. Более того, на этом этапе 9-й американской армии было достаточно просто форсировать реку севернее Дюссельдорфа. Однако Монтгомери запретил это, и Эйзенхауэр поддержал его[267]. Нет никакого сомнения в том, что стратегия союзников в этот период была не на высоте; они действовали негибко и регламентировались предварительно разработанными планами. Вся наша оборона на нижнем Рейне рушилась, однако военачальники союзников не позволили своим подчиненным развить этот успех. Все должны были ждать, пока Монтгомери подготовит расписанное по всем пунктам наступление и будет готов форсировать реку согласно предварительному плану. Это дало небольшую передышку группе армий «Б» фельдмаршала Моделя и продлило агонию на Западе еще на несколько недель.

Однако на среднем Рейне события развивались куда быстрее благодаря инициативе генералов Брэдли и Паттона. Командующего американской группой армий раздражал жесткий контроль Эйзенхауэра, и он позволил Паттону действовать по своему усмотрению. 5 марта 3-я армия американцев пошла в наступление в горах Эйфель и добилась блестящего успеха. 7 марта Паттон вышел на Рейну поблизости от Кобленца; неделю спустя он форсировал Мозель и прошел через горы Гунсрюк в Палатинат. Это наступление совпало по времени с мощным натиском 7-й армии американцев на Западный вал на участке между Мозелем и Рейном. Эти две американские армии на равнине южнее Майнца разгромили нашу 1-ю армию, лишь немногие солдаты смогли переправиться через Рейн. В ночь с 22 на 23 марта Паттон захватил свой первый плацдарм на правом берегу южнее Майнца.

В это время 5-я танковая армия готовилась к отражению неизбежного наступления на Рур. Мы предвидели, что будет осуществлен двусторонний фланговый охват – форсирование реки на участке Дуйсбург – Дюссельдорф, наряду с мощным наступлением с плацдарма у Ремагена. Наш сектор обороны включал в себя город Дюссельдорф и тянулся вдоль Рейна до Зигбурга. На правом фланге располагался XII корпус СС, LXXXI корпус находился в центре, а на левом фланге – LVIII танковый корпус. Все эти соединения понесли тяжелые потери, а XII корпус СС потерял во время переправы через Рейн почти все свое тяжелое оружие. Было сделано все возможное, чтобы восполнить потери в пехотных подразделениях, их пополнили за счет солдат расформированного фольксштурма, зенитных и артиллерийских полков. До определенной степени наши потери были восполнены, но новички не хотели служить в пехоте, да и в любом случае они не имели соответствующей подготовки. Провал наступления в Арденнах и вторжение русских в Германию отрицательно сказались на боевом духе солдат и офицеров, хотя большинство из них продолжало с честью выполнять свой долг, а уровень дисциплины оставался довольно высоким до самого конца.

Генералу фон Мантейфелю было приказано принять командование армией на Восточном фронте, а генерал-полковнику Гарпе заменить его на Западе. Мы воспользовались двухнедельной передышкой, чтобы хоть как-то наладить войсковое хозяйство. Мы восполнили потери личного состава, а кроме того, в тыловых службах, штабах подразделений зенитной артиллерии было изъято все оружие для фронтовых частей; в штабах остались только пистолеты. Мы сосредоточили свое основное внимание на обороне правого фланга, поскольку форсировать Рейн противник, как мы предполагали, должен был в районе Дюссельдорфа. Участки обороны, которые занимали дивизии XII корпуса СС, были уменьшены, а остатки учебной танковой дивизии держались в резерве за этими соединениями. Не забывали мы и о левом фланге под Зигбургом, поскольку имели все основания ожидать удара и на этом участке с плацдарма под Ремагеном. На этом фланге в оперативном резерве должна была находиться 3-я моторизованная дивизия, но 15 марта нам было приказано передать эту дивизию на другой участок фронта. При организации обороны мы сознательно отказались от ее эшелонирования, чтобы разместить все наши средства на берегу Рейна. Каждый из нас понимал, что этот водный рубеж представляет собой последнюю возможность для организации эффективной обороны. Основу обороны на нашем фронте составляли зенитные орудия малого и среднего калибра, снятые с оборонительных позиций в Руре и ныне используемые для стрельбы по наземным целям. Обслуживаемые исполненными решимости артиллеристами и обеспеченные достаточным количеством боеприпасов, они стали главным фактором нашей обороны.

Вторая полоса обороны была организована вдоль автострады Дюссельдорф – Кельн. Мы также отправили разведгруппы за Рейн, чтобы выяснить намерения противника. Они сообщили, что американцы перебрасывают свои войска из района Кельна в направлении Бонна и плацдарма под Ремагеном. Все попытки 15-й армии ликвидировать этот плацдарм не увенчались успехом, американцы продолжали его расширять. Сосредоточение войск неприятеля наблюдалось также в районе Дюссельдорфа. В период с 8 по 23 марта нам пришлось передать четыре дивизии и боевую группу учебной танковой дивизии на другие участки фронта, а это означало, что все наши планы пришлось корректировать. Мы потеряли, по сути, все наши подвижные резервы, которые были переданы 15-й армии для боевых действий на плацдарме под Ремагеном. На нашем же фронте, если не считать артобстрелов умеренной силы, обстановка оставалась спокойной.

Я испытываю гордость, когда думаю о том, как вела себя 5-я танковая армия в это тяжелое время. Несмотря на катастрофу на Восточном фронте, на безнадежность обстановки, полный развал всей обычной системы транспорта и снабжения, все штабы и командиры продолжали действовать с той же эффективностью и тем же спокойствием, которыми отличался вермахт в свои лучшие времена. Мы были совершенно уверены в том, что сможем удержать свой фронт, но положение на обоих флангах оставалось чрезвычайно опасным. У 5-й танковой армии почти не осталось танков и не было никаких резервов, чтобы защитить их.

10 марта фельдмаршал Кессельринг сменил фельдмаршала фон Рундштедта на посту главнокомандующего немецкими войсками на Западе. Он приветствовал офицеров своего штаба словами: «Что ж, господа, я ваш новый «Фау-3».

Рурский котел

Вечером 23 марта потрясающей силы артобстрел и бомбардировка с воздуха обрушились на позиции 1-й парашютно-десантной армии. 2-я английская армия форсировала Рейн у Везеля, а 9-я американская армия – между Везелем и Дуйсбургом. Мосты через Рейн были наведены очень быстро, и обе армии уже довольно далеко продвинулись за Рейн. И мешали их продвижению разве что разрушения, произведенные своей собственной артиллерией.

Фронт 5-й танковой армии лежал вне полосы наступления, но 23 марта 1-я американская армия генерала Ходжеса вышла с плацдарма под Ремагеном и подошла к реке Зиг по обе стороны от Зигбурга. 24 марта американцы прекратили свое движение на север, а повернули на восток к Альтенкирхену. Нам было приказано направить пехотный полк из состава 12-й фольксгренадерской дивизии на помощь 15-й армии, но, несмотря на это, 1-я армия американцев действовала весьма энергично и быстро продвигалась на восток. Тем временем 3-я армия Паттона вырвалась вперед правее частей Ходжеса. Эйзенхауэр хорошо понимал значение этого участка фронта, и 28 марта 1-я армия повернула к северо-востоку в направлении на Кассель и Падерборн, намереваясь отрезать Рур от Центральной Германии. В тот же день танки Монтгомери вырвались на просторы Вестфальской низменности.

Пока противник не предпринимал никаких действий между Дуйсбургом и рекой Зиг, и было совершенно ясно, что он заинтересован в том, чтобы 5-я танковая армия и левый фланг 1-й парашютно-десантной армии оставались на этом участке. В соответствии с этим мы предложили фельдмаршалу Моделю оставить на Рейне только группы прикрытия, а основными силами попытаться восстановить наше положение в долине Зига. Модель согласился выделить из состава 5-й танковой армии подкрепления для LIII корпуса, который в это время находился на южном берегу реки Зиг в районе Эйфорта. Он также приказал нам сменить части 1-й парашютно-десантной армии на участке фронта южнее Дуйсбурга. Но все эти меры ничего не дали. Бронетанковые дивизии 1-й американской армии наступали быстро и энергично, покрывая до 55 миль в день, и 1 апреля заняли Падерборн. В тот же день 1-я и 9-я армии соединились, замкнув кольцо окружения вокруг Рура. Более 300 тысяч человек, составлявшие большую часть войск группы армий «Б», оказались в ловушке.

Мы обратили внимание Моделя на то, что наших запасов хватит только на три недели, и предложили осуществить прорыв в юго-восточном направлении всеми имеющимися силами. Но фельдмаршал был связан приказом Гитлера, который требовал рассматривать Рур как «крепость». В течение первой недели апреля мы осуществили перегруппировку: XII корпус СС удерживал теперь фронт на Рейне от Дуйсбурга до Зигбурга вместе с 3-й парашютно-десантной дивизией, полицейскими и охранными батальонами, а LVIII танковый корпус с остатками семи дивизий оборонял рубеж реки Зиг. На Рейне все было без перемен, но американцы по-прежнему повторяли свои попытки закрепиться на северном берегу Зига. 3 апреля им удалось занять плацдарм у Бетцдорфа, но около Зигена 12-я фольксгренадерская дивизия отбросила их за реку и взяла несколько сотен пленных.

Большая часть войск группы армий «Б» была теперь окружена между Руром и Зигом, и обстановка была более чем удручающая. Густой туман висел над промерзшей землей, а мрачные руины городов Рура являли собой апокалиптический фон для последнего акта этой трагедии. Громадные горы угля и шлака, останки разбитых зданий, искореженные железнодорожные вагоны, взорванные мосты – все это довершало наводящую тоску картину. Мне довелось на своем веку повидать немало полей сражений, но ни одно из них не выглядело столь страшно, как огромный промышленный район Рура в последние дни группы армий «Б».

В 5 часов утра 6 апреля XVIII американский воздушно-десантный корпус перешел в наступление на реке Зиг. Мы упорно сопротивлялись, и американцы были остановлены в нескольких милях севернее реки, в основном благодаря действиям 12-й фольксгренадерской дивизии. Но на восточном фланге III корпус американцев быстро продвигался, подавляя незначительное сопротивление измотанных частей 15-й армии, и мы вскоре потеряли связь с частями слева от нас. В довершение ко всему в северной части котла противник предпринял мощное наступление, и 10 апреля пал Дуйсбург.

Днем 9 апреля американцы вошли в Зигбург, а 11-го их 13-я бронетанковая дивизия выступила из этого города в северном направлении. 3-я парашютная дивизия героически оборонялась, а установленные восточнее Кельна противозенитные орудия уничтожили около 30 американских танков[268]. Вечером 11 апреля американцы подошли к предместьям города Берг-Гладбах. 13 апреля сопротивление на этом участке котла прекратилось, и остатки 183-й пехотной дивизии оказались окруженными под Гуммерсбахом. 3-й американский корпус начал энергичное наступление из Люденшейда в направлении на Хаген и 14 апреля разрезал весь котел на две части – 5-я танковая армия и LXIII корпус оказались изолированными в его западной половине. Теперь мы не могли вести сколько-нибудь организованное сопротивление.

В эти последние дни борьбы я много беседовал с фельдмаршалом Моделем. Он был интересным человеком – сильным и ироничным – и прекрасно чувствовал себя в экстремальной обстановке; да и вся его репутация была построена на каком-то сверхъестественном даре импровизаций. Ему не раз удавалось переломить казавшуюся безнадежной ситуацию; так, он смог восстановить распадавшийся Восточный фронт после ужасного поражения июня – июля 1944 года и повторить то же самое на Западе после Нормандии. В апреле он неоднократно бывал в нашем штабе, и, общаясь с ним, мне всегда казалось, что он борется сам с собой, пытаясь найти разрешение какого– то внутреннего конфликта. Как и все высшие офицеры, он стоял перед неразрешимой проблемой – будучи в высшей степени опытным человеком, он понимал всю бессмысленность дальнейшего сопротивления, но, с другой стороны, был связан честью и долгом со своими начальниками и подчиненными. Немецкий солдат привык выполнять свой долг до самого конца с присущей ему дисциплинированностью. В то время мне приходилось много раз бывать в различных частях, но нигде я не видел что– либо напоминающее разложение или протест, хотя даже самый недалекий рядовой понимал, что все закончится крахом через несколько дней.

Модель всегда придерживался строгих правил воинской дисциплины, но, как верный слуга Германии, он пытался как-то сгладить бессмысленные приказы и по возможности избегать ненужных разрушений. Гитлер отдал приказ о проведении политики «выжженной земли» и хотел, чтобы мы разрушили все заводы и шахты в Руре, но Модель ограничился уничтожением лишь объектов военного назначения. Фельдмаршал был намерен сохранить промышленное сердце Германии; он больше не хотел бессмысленно сражаться за каждый дом и игнорировал приказы, отдаваемые фюрером в последнем припадке своей жажды разрушения.

Модель думал о том, не должен ли он начать переговоры с противником, и прямо задал мне такой вопрос. После обсуждения мы оба отвергли такой вариант по чисто военным соображениям. Кроме всего прочего, фельдмаршал Модель знал общую обстановку в Германии не лучше, чем любой командир роты в его группе армий. Такое положение вытекало из «Директивы фюрера № 1» от 13 января 1940 года, которая устанавливала, что «ни один командир или должностное лицо не должен знать больше, чем это абсолютно необходимо для выполнения его непосредственной задачи». Модель не знал, идут ли политические переговоры, и беспокоился о том, чтобы наши армии на Западе продолжали сопротивление, чтобы защитить тылы наших товарищей, сражающихся на Востоке, ведущих отчаянную борьбу и прикрывающих исход миллионов немецких женщин и детей, бегущих от русских войск.

Во второй половине дня 15 апреля был отдан приказ сформировать небольшие группы под командованием особо отобранных офицеров, которые должны были попытаться пробиться на восток. Солдатам, не имеющим оружия или боеприпасов, было позволено действовать самостоятельно. 17 апреля командование группы армий «Б» объявило о демобилизации самых молодых и самых пожилых солдат и о прекращении дальнейшего сопротивления. 18 апреля фельдмаршал Модель покончил жизнь самоубийством.

Все, что осталось от 21 дивизии, было захвачено противником в Рурском котле. В плен к американцам попало 317 тысяч солдат и офицеров, в том числе 24 генерала и 1 адмирал. Это была одна из крупнейших капитуляций в истории, вторая после сдачи войск маршала Буденного под Киевом в сентябре 1941 года.

Лично я не собирался оставаться в котле и в сопровождении небольшой группы офицеров стал прорываться на восток. Мы прошли более 250 миль, прячась днем и идя по ночам, но наши надежды добраться до какой-нибудь восточной армии оказались тщетными. 3 мая мы попали в плен к американцам.

У меня нет никакого желания вспоминать об этом эпизоде моей жизни – все, за что я сражался, лежало во прахе. Будущее представлялось мрачным и безнадежным, но теперь я понимал правду слов Эрцбергера[269], сказанных им Фошу[270] в том самом железнодорожном вагоне в Компьенском лесу: «Семьдесят миллионов наших людей страдают, но не умирают».

23

Взгляд в прошлое

Офицеры германского Генерального штаба оставались в заключении около двух с половиной лет, но это время, проведенное за колючей проволокой, не пропало впустую. В лагере для военнопленных я повстречал таких людей, как генерал Варлимонт, заместитель Кейтеля в Верховном командовании вооруженных сил, граф Шверин, министр финансов, Бакке, государственный секретарь по вопросам продовольствия, а также руководителей тяжелой промышленности, высших офицеров авиации и военно-морского флота. Я провел много времени в разговорах с нашей известной летчицей Ханной Рейш, которая на самолете «шторьх» доставила генерала Риттера фон Грейма в Берлин, когда большая часть города уже была в руках русских. От нее я узнал драматические обстоятельства последних дней Гитлера в бункере рейхсканцелярии. Мне также довелось беседовать с личным врачом-консультантом Гитлера профессором фон Хассельбахом, от которого я много узнал о личной жизни фюрера. После таких разговоров я всегда делал заметки о наиболее интересных и важных фактах.

Лишь оказавшись за колючей проволокой, мы узнали о злодеяниях высших руководителей нашего государства, которые потрясли нас до глубины души и заставили краснеть от стыда. Именно тогда я узнал правду о трагической кончине Роммеля.

Благодаря многочисленным беседам и спорам с людьми из ближайшего окружения Гитлера и с теми, кто занимал ключевые посты в нашей промышленности, я смог составить ясное представление об общем ходе нашей борьбы. После освобождения мои выводы были углублены и уточнены в связи с изучением английских и американских источников.

Во время заключения мы все время задавали друг другу и обсуждали один и тот же вопрос: кто виноват в нашем поражении? И многие высказывали мнение, что поражение Германии стало результатом предательства в высших эшелонах власти. Я считаю, что обязан во имя наших павших товарищей по оружию и тех, кто выполнял свой долг до последнего, исследовать этот вопрос со всей возможной тщательностью. Мы должны понять, был ли когда-либо у Германии шанс победить в этой войне и действительно ли предательство помешало ей добиться победы.

На этот вопрос можно ответить, только принимая во внимание личность и характер Адольфа Гитлера, который, как абсолютный правитель государства, нес основную ответственность за все решения и который в военных вопросах осуществлял самое непосредственное влияние на ход военных действий, подчас отдавая указания дивизиям, полкам и батальонам.

Возвеличивать Гитлера как непогрешимого гения, чьи грандиозные замыслы были разрушены предательством, или клеймить его как крупнейшего преступника всех времен и народов было равным образом безответственно и неверно.

Неоспоримым фактом является то, что Гитлер был невероятно умным человеком, память которого намного превосходила средний уровень. Он обладал огромной волей и был в высшей степени беспощаден; он был выдающимся оратором, способным оказывать гипнотическое влияние на людей из своего ближайшего окружения. Как политик и дипломат, он с чрезвычайной точностью улавливал слабые стороны своих соперников и использовал их промахи в своих интересах. Это был вполне здоровый человек, вегетарианец, который никогда не курил и не пил, но затем он подорвал свое здоровье, принимая снотворные препараты и стимулирующие таблетки, главным образом в последние годы войны. Хотя его здоровье ухудшилось, ум его всегда был удивительно ясным, активность он сохранял до самого конца[271]. В задачи этой книги не входит обсуждение его политических успехов в предвоенный период; его успех стал возможным из-за несправедливой политики союзников после Первой мировой войны. Они совершили все возможные ошибки, которые можно было совершить, начиная с Версальского мирного договора и оккупации Рурской области и кончая непостижимой уступчивостью и отсутствием прозорливости в мюнхенский период. Крупные политические победы совершенно затмили сознание Гитлера; он никогда не вспоминал слова Бисмарка: «История учит, что, соблюдая осторожность, политик может достичь очень многого».

В 1939 году Гитлер решился на войну с Польшей, потому что был убежден – конфликт этот будет локальным. Гарантии, данные Польше Великобританией, были недооценены; да они никогда и не воспринимались всерьез. Доктор Пауль Шмидт поведал мне о реакции Гитлера на объявление войны Великобританией: «Гитлер был поражен и в высшей степени расстроен. Несколько мгновений спустя он повернулся к Риббентропу и спросил его: «Ну и что теперь?» До объявления войны у нас не было никаких серьезных переговоров с нашим главным и единственным союзником. Доктор Шмидт упоминал о письме Муссолини Гитлеру, написанном 25 августа 1939 года, в котором дуче обращает внимание фюрера на то, что Италия не готова к войне, в частности, итальянская авиация располагала запасом горючего только на три месяца.

Когда же война началась, Гитлер был ослеплен своими первоначальными успехами и введен в заблуждение искаженной картиной международного положения, преподнесенной ему нашими дилетантами от дипломатии. Германия была еще не готова к тотальной войне[272]. Германская сухопутная армия была способна справиться с задачами 1939-го и 1940 годов, но состояние люфтваффе оставляло желать много лучшего. В течение 1939 года еще было возможно обеспечивать необходимое количество самолетов, но резервов уже не оставалось, и даже запасные части пребывали в постоянном дефиците. Эти недостатки не были очевидны тогда, когда перед авиацией ставились ограниченные задачи. Потери, которые несла авиация, покрывались заводскими поставками, хотя и с большими трудностями. Серьезность ситуации стала видна только после битвы за Англию, когда немецким ВВС пришлось действовать на двух фронтах.

К концу 1939 года Германия находилась в весьма выгодном положении. Военный союз с Италией и пакт о ненападении с Россией обезопасили наш фланг и тыл. Тем не менее Великобритания и Франция могли рассчитывать на поддержку Соединенных Штатов, да и было совершенно ясно, что большинство государств мира пересматривают свое отношение к Гитлеру и менее охотно удовлетворяют его требованиям. Стало очевидным ухудшение экономического положения Германии.

1940 год оказался весьма успешным в военном отношении, но не принес улучшения в политических перспективах. Трехсторонний пакт Германии, Италии и Японии хотя и создавал впечатление широкого мирового альянса, но практическая помощь, которую мы получили от наших союзников, оказалась небольшой. Вступление в войну Италии обернулось для нас сущим бедствием; стратегически она затруднила действия Великобритании, но в сфере экономики предъявила бесчисленные требования, которые Германия была не в состоянии удовлетворить. Россия, не являющаяся членом трехстороннего пакта, стала значительно более могущественной в результате присоединения Восточной Польши, Бессарабии, Буковины и Прибалтийских государств, а ее так называемая сфера влияния угрожающе расширилась. Предложение о мире, сделанное Великобритании Гитлером в июле 1940 года, было проигнорировано – обещания и гарантии фюрера больше не имели никакого веса на Западе. Напротив, воля Великобритании к сопротивлению неизмеримо усилилась в результате ее победы в битве за Англию и провала нашего неудавшегося вторжения в эту страну. Американская помощь уже начала становиться серьезным фактором в войне в Европе и предвещала ее вооруженное вмешательство.

С чисто военной точки зрения 1940 год был триумфальным для Германии. Оккупацией Дании и Норвегии мы предупредили аналогичную акцию Великобритании и обезопасили свой северный фланг. Кроме того, германской промышленности были теперь гарантированы поставки железной руды и никеля, в которых мы очень нуждались. Военные действия против Франции увенчались сенсационным успехом, вскружившим голову нашему Верховному командованию. Однако в результате вмешательства Гитлера в распоряжение Браухича от 24 мая немецкие танки были остановлены под Дюнкерком, и 215 тысяч английских и 120 тысяч французских войск получили возможность спастись, эвакуировавшись с материка. Честер Уилмот прав, когда пишет: «Поражение Германии началось в Дюнкерке»[273].

Вторжение в Великобританию было запланировано, подготовлено, отложено, снова запланировано и в конце концов отменено. Причины отказа от операции «Морской лев» заключались в абсолютном преимуществе Великобритании на море и в битве за Англию, в ходе которой с 10 июля по 31 октября 1940 года было потеряно 1733 немецких самолета. Люфтваффе так никогда и не оправилось от этого сокрушительного удара. Мы потерпели поражение в значительной степени и благодаря английскому превосходству в области радиолокационной техники; мы никогда не могли тягаться с ними в этой области. Наше поражение в подводной войне в 1943 году имело ту же самую причину.

Но даже и после 1940 года все еще существовала возможность прекратить войну, если бы Гитлер был готов пойти на определенные жертвы и продемонстрировал искреннее стремление к миру. Но вместо этого был разработан план «Барбаросса» и началась подготовка к нападению на Россию. Нет никакого смысла рассуждать о том, что могло бы случиться и как развивались бы события, если бы вместо вторжения в Россию мы бросили бы все свои силы в Средиземноморский регион, т. е. против Мальты и в Африке. «Континентальные взгляды» Гитлера делали решения такого рода невозможными.

Политические итоги 1941 года продемонстрировали значительное ухудшение положения Германии. Когда Россия и Югославия заключили договор о дружбе и взаимной помощи, договор диаметрально противоположный германским интересам, стало ясно, что советско-германская политика сближения лишена какой-либо основы. Испания отказалась выступить на стороне Германии, и планируемое нападение на Гибралтар было снято с повестки дня. Опубликование «Атлантической хартии» явило собой прямое свидетельство теснейшего взаимодействия между США и Великобританией. Со вступлением в войну Японии и Америки она стала мировой, и все надежды на локализацию конфликта в Европе исчезли.

Хотя 1941 год снова принес тактические победы германскому оружию, стратегическая обстановка значительно ухудшилась. В ряду наших военных успехов можно было бы считать победы Роммеля в Африке и быстрое решение балканских проблем путем победы над Югославией и Грецией. Оккупация германскими войсками Крита низвела влияние Великобритании в Средиземноморье до самого низкого уровня с 1797 года. Действия наших подводных лодок против транспортов судов, идущих к Британским островам, начали приносить свои плоды.

Согласно данным официальных английских источников[274], военными кораблями и самолетами стран оси было потоплено:

1939 год – 222 судна общим тоннажем 755 397 тонн;

1940 год – 1059 судов общим тоннажем 3 991 641 тонна;

1941 год – 1289 судов общим тоннажем 4 328 558 тонн.

Совместные действия подводных лодок и самолетов давали Германии реальный шанс «удушить» Великобританию блокадой, но у Гитлера не хватало терпения для такого рода войны. 22 июня 1941 года наши армии вторглись в Россию. С этого дня характер боевых действий в корне изменился: началась война на два фронта, задача для нас непосильная.

Правда, поначалу эти операции гигантского масштаба, хорошо подготовленные и великолепно осуществленные, шли в соответствии с планом, и русские терпели поражение за поражением на всем фронте от Балтики до Черного моря. Красная армия, понесшая огромные потери в первых сражениях, уже не могла удерживать все жизненно важные рубежи на столь растянутом фронте. Однако в районе Москвы были сконцентрированы крупные силы русских с целью защитить этот духовный, экономический и военный центр страны. Большинство германских военачальников полагали, что насущно важно взять Москву и разбить русские армии в этом регионе, пока они еще только развертываются. Но в этот решающий момент снова вмешался Гитлер, как он уже сделал это в Дюнкерке, и заявил, что сначала надо взять Киев и разбить фронт маршала Буденного. Цель эта была достигнута, но наступление на Москву пришлось отложить на несколько драгоценных недель. Когда поход на столицу возобновился, было уже поздно: осенняя распутица и необычно ранняя зима воздвигли щит перед потрепанными в боях армиями Жукова и остановили наше наступление в тот момент, когда вдали мы уже могли видеть башни Кремля. Совершенно не подготовленные к военным действиям в зимнее время немецкие войска понесли тяжелые и невосполнимые потери.

Это стало переломным моментом войны; после этого достичь победы было уже не в наших силах. За трагедией немецкого наступления на Москву последовала другая, отличная от нее, но не менее значимая. Главнокомандующий сухопутными войсками фельдмаршал фон Браухич был снят со своего поста, а во главе армии стал сам Гитлер. Начиная с этого момента командующие группами армий и армиями не получали более директив общего плана – им спускались приказы, расписывающие мельчайшие и совершенно незначительные детали их действий.

К концу 1941 года германская военная промышленность находилась в весьма серьезном кризисе. У нас не было горючего в количестве, необходимом для осуществления военных действий в мировом масштабе. Кампания на Востоке требовала колоссального числа транспортных средств, танков, противотанковых орудий и запасных частей. Кроме того, уже начинали ощущаться последствия вступления в силу пакта о ленд-лизе – Россия получала вооружение, военную технику и стратегические материалы из неисчерпаемых ресурсов Британский империи и США.

К концу 1941 года для Германии стало невозможным выиграть войну, но дипломатическое искусство и мудрая стратегия могли еще обеспечить достижение ничьей. Война продолжилась и в 1942 году, но время методов блицкрига безвозвратно ушло. К концу года инициатива уже прочно находилась в руках противника, а Германия была вынуждена перейти к оборонительным действиям.

Наши позиции во внешней политике были подорваны военными неудачами, и даже значительные военные успехи уже не могли изменить судьбу Германии. Наступление Роммеля в Африке иссякло под Эль-Аламейном. Высадка союзников в Марокко и Алжире вырвала инициативу из рук немцев и передала ее англо-американским союзникам; к маю 1943 года в Африке все было для нас кончено.

Немецкое наступление в России летом 1942 года могло бы увенчаться значительными достижениями, если бы Гитлер не метался между двумя основными целями – Сталинградом и Кавказом. В результате его армии достигли Кавказа, но не захватили нефтяные месторождения, подошли к Волге, но не овладели Сталинградом. Русские армии не только не были разбиты, но и оказались в состоянии перейти в контрнаступление с невиданным превосходством в живой силе и технике.

В начале 1943 года Сталинградская битва закончилась гибелью 6-й армии. Летнее наступление на Курск закончилось неудачей, а союзники высадились на Сицилии. Контрнаступление русских отбросило наши южные армии за Днепр, и немецкие силы таяли в тяжелых оборонительных сражениях. В Касабланке союзники сформулировали свое требование безоговорочной капитуляции – дипломатия была окончательно похоронена и возобладала грубая сила.

1944 год ознаменовался дальнейшим углублением кризиса в Германии и новыми успехами союзников на всех фронтах. Судьба Германии была окончательно решена успешной высадкой союзников в Нормандию в июне этого года. Германский фронт на Востоке откатывался назад; боевые действия повсеместно шли уже на земле Германии, и лишь осторожность Эйзенхауэра и политические амбиции Сталина сдвинули развязку до мая 1945 года. Ни разу в течение 1944-го и 1945 годов у Германии не было ни малейшей возможности победоносно закончить войну.

Значительно ускорили поражение Германии методы личного управления войсками, используемые Гитлером. Приказы «сражаться за каждую пядь земли» имели катастрофические последствия. Но помимо стратегии его методы руководства отрицательно сказывались на всей военной машине страны. В демократических государствах различные виды вооруженных сил и все отрасли военной промышленности и экономики координировались твердой рукой, но в Германии существовало странное разделение на отдельные ведомства. Армия, военно-морской флот, военная авиация, войска СС, организация Тодта, Национал-социалистическая партия, различные комиссариаты, многочисленные отрасли экономики – все действовали независимо друг от друга, хотя все получали распоряжения непосредственно от Гитлера.

И в тылу, и на фронте все эти структуры не желали функционировать вообще и действовали сами по себе, не желая видеть нужды друг друга. Причиной такого странного и чреватого опасными последствиями явления, вне всякого сомнения, было страстное стремление Гитлера к власти и его недоверие к любой самостоятельной силе. Старый принцип «разделяй и властвуй» был доведен до логического абсурда. Чтобы держать армию в узде, были специально созданы войска СС.

Без сомнения, людских ресурсов Германии было недостаточно для ведения мировой войны, и начиная с зимы 1941 года численный состав армии стал сокращаться. Мобилизации постоянно отставали от темпов потерь.

Нижеприведенные цифры демонстрируют потери и пополнения личного состава групп армий на Восточном фронте с декабря 1941-го по сентябрь 1942 года.

Итак, пополнения только на 69 % возмещали потребности в личном составе. На следующий год ситуация стала еще более напряженной, и в течение трех месяцев, с июля по октябрь 1943 года, соотношение потерь и полученных пополнений выглядело следующим образом:

В течение этих трех месяцев пополнение составляло лишь 43 % от потерь. Общая численность наших армий, в начале войны на Востоке составлявшая около 3 миллионов человек, сократилась к концу войны до 1,5 миллиона.

Немецкая военная промышленность ни в коей мере не несет ответственности за наше поражение. Она наращивала выпуск своей продукции до осени 1944 года, несмотря на налеты вражеской авиации, начавшиеся в крупных масштабах в 1942 году и продолжавшиеся с нарастающей интенсивностью до самого конца войны. Но, к сожалению, в нашем планировании имело место слишком много экспериментов и мало ясности в выпуске оружия. Даже там, где немецкая наука указывала четкое направление перспектив, как в случае с высокоскоростными подводными лодками или реактивными самолетами, наши преимущества распылялись из-за недостатка согласованности ведомств и тупости руководства.

Когда в Нюрнберге Шпеера, министра вооружения и боеприпасов, спросили, когда он понял, что война проиграна, он ответил:

«С точки зрения обеспечения вооружением и боеприпасами – не ранее осени 1944 года, поскольку до этого времени мне удавалось, несмотря на постоянные бомбардировки, наращивать выпуск военной продукции. Чтобы продемонстрировать это наглядно, могу сказать, что в 1944 году я был в состоянии полностью перевооружить 130 пехотных и 40 танковых дивизий. Это означает, что новое вооружение получили 2 миллиона человек. Цифра эта была бы на 30 % выше, если бы не бомбардировки. В ходе войны максимальный выпуск боеприпасов был достигнут в августе, самолетов – в сентябре, артиллерийских орудий и подводных лодок – в декабре 1944 года. Новые виды вооружений у нас появились бы несколькими месяцами позднее, вероятно в феврале или марте 1945 года. Я могу привести в пример только реактивные самолеты, о которых уже писала пресса, новые подводные лодки, новые зенитные установки и т. п. В этом отношении должен сказать, что постоянные бомбежки тоже настолько замедлили серийное производство этих новых видов оружия, которые даже на последнем этапе войны могли бы изменить положение, что они не могли применяться против неприятеля в массовом масштабе. Все эти попытки, однако, были бесполезны, поскольку с 12 мая 1944 года все наши заводы по производству горючего стали объектами массированных атак с воздуха.

Это была катастрофа. Мы потеряли 90 % горючего. Успех этих воздушных атак означал, что мы проиграли войну, так как наши новые танки и реактивные самолеты были бесполезны без горючего»[275].

Большой интерес представляет еще одно показание, данное Шпеером.

«Вопрос. Господин Шпеер, как стало возможным, что вы и другие соратники Гитлера, несмотря на ваше понимание ситуации, все же делали все возможное для продолжения войны?

Шпеер. На этом этапе войны Гитлер обманывал нас всех. Начиная с лета 1944 года он распространял через посла Хевела из министерства иностранных дел слухи о том, что переговоры с иностранными государствами уже начались. Этот факт уже во время процесса подтвердил мне и генерал– полковник Йодль. Так, например, то, что Гитлера несколько раз посетил посол Японии, интерпретировалось как свидетельство того, что через Японию мы ведем переговоры с Москвой. О министре Нейбахере, который давал показания перед трибуналом в качестве свидетеля, сообщалось, что он начал переговоры с Соединенными Штатами где-то на Балканах. Бывшему советскому послу в Берлине приписывалась инициатива начала переговоров в Стокгольме».

Рост производства вооружений вплоть до осени 1944 года и в самом деле удивляет. И все же объемов выпуска было недостаточно для удовлетворения потребностей фронта, и любой солдат-фронтовик может подтвердить этот печальный факт. Ожесточенные сражения в России и Нормандии, а также катастрофическое отступление лета 1944 года привели к потерям, которые наш тыл просто был не в состоянии восполнить. Крах наступил, по свидетельству Шпеера, тогда, когда прекратилось снабжение горючим и были уничтожены все наши коммуникации вследствие массированных воздушных атак англо-американцев. Даже если необходимое вооружение и боеприпасы имелись в Германии, они уже не могли попасть на фронт – по крайней мере, в достаточном количестве.

С другой стороны, союзники имели все необходимое, и ресурсы Соединенных Штатов и Великобритании были столь велики, что они имели возможность поставлять огромное количество военных материалов России. К тому же по производству танков и артиллерийских орудий Россия значительно превосходила западных союзников.

Экономическое превосходство противника и наша неспособность противостоять его воздушным налетам не оставляли нам никаких шансов привести войну к победоносному завершению. Я не возлагаю вину на немецкую промышленность; ее достижения были выдающимися, но, тем не менее, все равно недостаточными для противостояния объединенным ресурсам Соединенных Штатов, Британской империи и Советского Союза. Для Германии было совершенным безумием одновременно бросать вызов этим трем государствам, это могло закончиться только одним результатом.

Утверждение, что войну можно было бы выиграть, если бы не предательство и саботаж, полностью опровергается фактами, приведенными выше. Если даже мы допустим, что саботаж действительно существовал, то тогда мы должны признать, что он ускорил бы наше поражение в войне, но ни в коем случае не мог быть основной причиной нашего поражения. Существует убежденность в том, что саботажники-оппозиционеры делали все, что было в их силах, чтобы ускорить поражение Германии. Говорят, что они тормозили производство вооружений и поддерживали контакты с противником, не отправляли вовремя пополнения на фронт. Но вся литература о движении Сопротивления, в том числе и принадлежащая враждебно настроенным авторам, не содержит не единого подтверждения того, что на фронте когда-либо имел место саботаж. Отдельные случаи были незадолго до начала войны, в самом начале кампании во Франции и в последние месяцы войны, когда члены движения Сопротивления входили в политические контакты с нашими противниками. Этим все и ограничилось.

Генерал Гальдер по этому поводу пишет: «Мой главнокомандующий и я выступали против Гитлера, когда требовалось помешать ему принять решение, которое, по нашему совместному мнению, было невыгодно для Германии и для армии. Но мы никогда не умалчивали и не откладывали информацию о том, что нужно сражающимся на фронте войскам для выполнения ими своих трудных, тяжелых задач. В борьбе с Гитлером мы никогда не делали ничего, что могло бы повредить солдату на передовой»[276].

Существует мнение, что в последние месяцы войны пополнения не прибывали на фронт, что снаряжение пехоты поступало в танковые дивизии, а пехотные части получали горючее, необходимое для танковых подразделений. Любой находившийся в то время на передовой прекрасно понимает причины, по которым такие вещи происходили. В последние месяцы войны все наши коммуникации были полностью нарушены, так что пополнениям было буквально невозможно добраться до места своего назначения. Командиры различного уровня накладывали руки на все, что находилось в районах расположения их войск, зачастую перехватывая целые составы с грузами. Более того, мы прекрасно знали о том, что пополнения, вооружения и горючее, предназначенные фронту, задерживаются гаулейтерами, которые использовали все это для своих собственных частей фольксштурма.

Остается определить наше отношение к событиям 20 июля 1944 года – покушению на Гитлера. Лично я услышал об этом по радио в ходе тяжелых оборонительных боев в районе Лемберга (Львова). Реакция на это фронтовиков была совершенно недвусмысленной. Нас потрясло известие о том, что немецкий офицер оказался способен совершить покушение, тем более в то время, когда сражавшиеся на Восточном фронте отдавали свои жизни, стараясь остановить продвижение русских войск. Мы знали о злоупотреблениях руководителей «коричневорубашечников», в особенности рейхскомиссаров, о вызывающе высокомерном поведении этих людей и о злодеяниях особых отрядов (эйнзатцшруппе) СС, хотя присутствие этих малоприятных персонажей почти не наблюдалось вблизи фронта. Партийные функционеры были не очень-то популярны среди фронтовиков. Во время затишья было много разговоров обо всех этих «господах», но буквально все считали, что в этом надо будет разобраться после войны. Тем не менее солдаты-фронтовики – а мы, офицеры Генерального штаба, гордились своей принадлежностью к ним – были возмущены, услышав о покушении на Гитлера. Мы не хотели верить в это и продолжали выполнять свой долг.

Лишь оказавшись в лагере, мы узнали обо всем том, что стояло за этим покушением. Я должен признать, что люди, ответственные за это, были движимы высокими идеалами и глубочайшим осознанием своей ответственности за судьбу нашей страны. Полковник граф фон Штауффенберг и его соратники из Верховного командования сухопутных сил поняли, что режим Гитлера ведет Германию к катастрофе. Они искренне считали, что устранение фюрера может спасти Германию от дальнейшего кровопролития. Но если бы покушение на Гитлера оказалось успешным, оно имело бы своим следствием кровавый внутренний конфликт с войсками СС. Никакого прогресса не было бы достигнуто и в области внешней политики. Наши противники уже решили требовать «безоговорочной капитуляции», независимо от того, национал-социалистическое правительство в Германии или нет. Провозгласив такую политику, Рузвельт только укрепил в каждом немце волю к сопротивлению, совершив ту же самую ошибку, что и немецкие политические лидеры в России, не желавшие видеть разницы между коммунистами и русским народом. Если бы покушение на Гитлера оказалось успешным, немецкий народ считал бы наш офицерский корпус, и в частности германский Генеральный штаб, ответственным за катастрофу.

Во всяком случае, мы должны помнить, что война была проиграна не участниками заговора 20 июля 1944 года.

Заключение

Эта книга посвящена в основном рассмотрению военных вопросов, и вполне естественно, что, будучи германским офицером, я глубоко озабочен вопросом чести и престижа германского оружия. Каким бы ни был приговор истории относительно нацистской Германии, следует признать, что в период 1939–1945 годов вермахт совершил выдающиеся подвиги и достойно поддержал великие боевые традиции немецкой нации. Но у меня нет никакого желания возвеличивать войну или разжигать чувства горечи поражения и желания реванша. Наоборот, те серьезные проблемы, перед лицом которых оказались народы Западной Европы, требуют реалистического подхода к вопросам войны и мира.

В этой книге я попытался изложить главные тактические уроки, извлеченные из опыта войны 1939–1945 годов, и, в частности, подчеркнуть опасность, которую мы все имеем в лице огромной и прекрасно организованной армии Советского Союза. Наступило время серьезно задуматься об обстановке в Европе. И если мы думаем о будущем нашей цивилизации, то давние противники среди государств Запада должны забыть о прошлом. Я очень надеюсь, что этой книгой мне удалось сделать свой вклад в дело европейской обороны и взаимного понимания.

Примечания

1

Как заметил генерал Цвель: «Германия была побеждена не гением маршала Фоша, а генералом Танком». (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. автора.)

2

Wilson H.M. Eight Years Overseas, 1939–1947. London, 1950. P. 28.

3

З е й д л и ц Фридрих Вильгельм (1721–1773) – прусский генерал, организатор кавалерии в армии Фридриха Великого. Он отличался рыцарским характером и гуманностью. В 1784 г. ему поставлен в Берлине памятник. (Примеч. пер.)

4

Ц и т е н Ганс (1699–1785) – прусский генерал кавалерии. Участник Семилетней войны 1756–1763 гг. Образец мужества и отваги. (Примеч. пер.)

5

Gorlitz W. The German General Staff. London, 1953. P. 9.

6

Впоследствии входивший в состав знаменитой 21-й танковой дивизии Роммеля.

7

П о л ь с к и й к о р и д о р, Данцигский коридор – наименование в 1919–1945 гг. полосы земли, полученной Польшей по Версальскому мирному договору 1919 г. и дававшей ей доступ к Балтийскому морю. Заканчивался узкой полосой морского побережья, всего в 71 км; ширина Польского коридора не превышала 200 км. (Примеч. ред.)

8

З а п а д н ы й в а л – система немецких фортификационных сооружений вдоль западных границ Германии от Люксембурга на севере до Швейцарии на юге. Строительство Западного вала продолжалось и после начала, и во время Второй мировой войны, но так и не было завершено. (Примеч. пер.)

9

Ш л и ф ф е н Альфред фон (1833–1913) – граф, германский военный теоретик, генерал-фельдмаршал (1911). В 1891–1905 гг. начальник Генштаба. Будучи одним из идеологов германского милитаризма, разработал теорию окружения и уничтожения противника путем решительного удара по одному или двум флангам. (Примеч. пер.)

10

Организация легких дивизий не оправдала себя, и после кампании они были преобразованы в танковые дивизии.

11

Эта пушка намного уступала английским 2-фунтовым пушкам.

12

«О р г а н и з а ц и я Т о д т а» – полувоенная правительственная организация, созданная в 1933 г. для строительства и ремонта автомобильной и железнодорожной сети в целях улучшения возможностей переброски войск в случае войны.

13

Имеется в виду так называемый пакт Молотова – Риббентропа, т. е. договор о ненападении, заключенный в 1939 г. в Москве. Подписан 23 августа. В тексте книги ошибочно указано число – 26 августа. (Примеч. пер.)

14

Я знаю, что британская официальная история преуменьшает роль Манштейна, но для меня свидетельства Гудериана и других генералов и офицеров представляются решающими. Лиддел Харт также придерживается точки зрения, что Манштейн был создателем этого плана.

15

Здесь: направление главного удара.

16

Танковый корпус Гёппнера в составе 3-й и 4-й танковых дивизий должен был пересечь бельгийскую границу и двигаться в направлении Брюсселя, в то время как 9-й танковой дивизии предстояло действовать в Южной Голландии.

17

Состоявший из 5-й и 7-й танковых дивизий.

18

Три французские механизированные дивизии, имеющие каждая около 200 танков, входили в востав войск, вступивших в Бельгию. Четыре французские бронетанковые дивизии имели каждая около 150 танков. Средняя численность бронетанковой дивизии в то время составляла примерно 260 танков.

19

Впоследствии генерал танковых войск, командир корпуса в России, командующий армиями в Польше и Венгрии и командующий группой армий на Западном фронте.

20

Эта ситуация демонстрирует важность обучения пехотинцев и работе других родов войск – как в нашем случае с 1-м стрелковым полком.

21

См.: The War in France and Flanders. 1939–1940. P. 87.

22

См.: The War in France and Flanders. 1939–1940. P. 103.

23

Британская официальная история, как представляется, придает слишком большое значение влиянию Рундштедта, поскольку документы, приводимые майором Эллисом, показывают, что решение Гитлера было весьма важным. Даже если принять за данность то, что Гитлер решил отменить приказ Браухича по совету Рундштедта, все же ответственность ложилась целиком на Гитлера. Майор Эллис спорит по поводу значительности «приказа об остановке», но, думается, последнее слово по этому поводу еще не сказано. Так, в частности, не исследованы французские документы, касающиеся этого факта.

24

См.: The War in France and Flanders. 1919–1940. P. 346–350. 25 мая британский патруль сумел захватить под Ипром германский штабной автомобиль, в котором оказались документы чрезвычайной важности. Как указывается на с. 148, этот инцидент имел важнейшее значение, поскольку в результате его лорд Горт перебросил две дивизии на северный участок фронта и обеспечил отход войск к морю.

25

Лишь 51-я шотландская и 1-я бронетанковая дивизия остались боеспособными.

26

20 мая генерал Вейган, бывший начальник штаба маршала Фоша, принял командование у смещенного с этого поста генерала Гамелена.

27

О т к р ы т ы й г о р о д – в международном праве город, который объявлен одним из воюющих государств незащищенным и поэтому не может быть театром военных действий. (Примеч. пер.)

28

В будущем – генерал-лейтенант, в 1944 г. начальник штаба Роммеля в Нормандии.

29

Werner M. The Military Strength of the Powers (London, Gollansz, 1939).

30

«М о р с к о й л е в» – план вторжения в Великобританию. Некоторые современные историки считают, что этот план был дезинформацией, очередным ходом Гитлера в геополитической игре со Сталиным. (Примеч. пер.)

31

Л и н и я М е т а к с а с а – ряд укреплений вдоль границы с Болгарией, построенных в годы правления (практически диктаторского) премьер-министра Греции Иоанниса Метаксаса.

32

У э й в е л л Арчибальд Персиваль (1883–1950) – британский фельдмаршал (1943). С 1939 г. командовал британскими вооруженными силами на Ближнем Востоке, в 1944-м – войсками в Индии. В 1942 г. – главнокомандующий союзными силами в Юго-Восточной Азии, Индии и Бирме. В 1943–1947 гг. вице-король Индии. (Примеч. пер.)

33

Предполагалась также отправка в Грецию 7-й австралийской дивизии и польской бригады, но они были оставлены в местах их дислокации из-за наступления Роммеля на Киренаику.

34

См.: Guingand F de. Operation Victory. London: Hodder and Stough– ton, 1947.

35

Позиция удерживалась 21-м батальоном 2-й новозеландской дивизии, поддержанным артиллерией и саперами. Как мы выяснили впоследствии, у противника не было противотанковых средств, так как местность считалась танконедоступной.

36

The Other Side of the Hill. Wellington, 1952. P. 8. Эта новозеландская брошюра так говорит об операциях Балька в районе Олимпа: «Редко когда в ходе войны танки преодолевали столь трудную местность, как и пехота, которая, уже пройдя более 500 км, продвигалась вперед так быстро в столь неблагоприятных условиях; это достижение, которым может гордиться любой солдат».

37

Увы, то, что этот горький урок наглядно остался неусвоенным, было продемонстрировано в России.

38

Их 2-я армия весьма медленно и осторожно наступала из района Триеста на юго-восток.

39

«Наше море», название Средиземного моря, распространенное в античные времена (лат.). (Примеч. пер.)

40

Немецкий эквивалент «Креста Виктории» в период Первой мировой войны.

41

Молодые и глупые ослики (нем.).

42

Формирование в гитлерюгенде, примерно равное армейскому полку.

43

Krieg ohne Hass. Heidenheim, 1950. P. 54.

44

Имеется в виду немецкий самолет «Fi-156» «шторьх» (в переводе «аист»), служивший для целеуказания и связи. (Примеч. пер.)

45

Самое знаменитое британское бронетанковое подразделение, на эмблеме которого была изображена кенгуровая крыса.

46

При случае Роммель не стеснялся в выражениях. Когда я спросил генерала фон Меллентина, что он думает о Джеймсе Масоне, исполнителе главной роли в фильме «Лис пустыни» (прозвище Роммеля. – Пер.), он улыбнулся и ответил: «Слишком вежлив». (Примеч. англ. изд.)

47

Во время боев в котле с 30 мая по 1 июня 1942 г. начальник штаба генерал Гаузе и полковник Вестфаль, начальник оперативного отдела, были ранены.

48

Вестфаль отменил приказ, предписывающий 21-й танковой дивизии вторгнуться в Египет, и отозвал дивизию в район Бардии.

49

Генерал Нейл Метью Р и т ч и – преемник Каннингхэма на посту командующего 8-й английской армией. (Примеч. пер.)

50

Я был назначен начальником оперативного отдела после того, как 1 июня был ранен полковник Вестфаль.

51

Это не вполне соответствовало действительности, но мои доклады приводятся в соответствии с теми данными, которыми я в то время располагал.

52

Krieg ohne Hass. P. 118.

53

Я не упоминаю в этих расчетах итальянские танки «L-3» и британские «Mark-VI». Они были вооружены только пулеметами, имели очень слабую броню и были совершенно бесполезны.

54

С июня 1942 г. мы начали получать танки «Т-IV» с 75-мм пушкой, с более высокой начальной скоростью снарядов. Это был отличный танк, намного превосходящий своего предшественника. В мае 1942 г. к нам стали поступать новые танки «Т-Ш» с 50-мм пушкой и большой начальной скоростью снаряда – также превосходные машины.

55

Толщина брони наших «Т-III» и «Т-IV» была фактически удвоена в 1942 г. в результате полученного в России опыта.

56

При меньшем числе танков наше командование, как правило, сосредоточивало большое количество танков и орудий в решающем месте.

57

Auchinleck C.J.E, Field-Marshal Sir. Dispatch.

58

Даже когда военные грузы доходили до Африки, было не так-то легко обеспечить их транспортировку до линии фронта, находившейся на значительном расстоянии от портов. Надо было преодолеть 700 миль от Триполи до Бенгази, 300 миль от Бенгази до Тобрука и 350 миль от Тобрука до Эль-Аламейна. Когда мы находились под Эль– Аламейном, большую часть грузов приходилось доставлять за 1400 миль от Триполи.

59

Comando Supremo. Bologna, Capelli, 1948. P. 150.

60

Manzetti F. Seconda Offensiva Britannica in Africa. Rome, Historical Section, Italian General Staff, 1949. P. 41.

61

В этот корпус входили танковая дивизия «Ариете» и моторизованная дивизия «Триесте». Командовал корпусом генерал Гамбара, начальником штаба был Бастико, который не был подчинен Роммелю. Но после разговора с Роммелем 29 октября Гамбара согласился перебросить «Триесте» в Бир-Хакейм, а «Ариете» – в Бир-эль-Гоби. Роммель тогда сказал Гамбаре: «Это снимает большую тяжесть с моей души».

62

Позднее – 90-я легкопехотная дивизия. Состояла большей частью из бывших солдат французского Иностранного легиона, в ноябре 1941 года была плохо вооружена, поскольку большая часть ее тяжелого вооружения все еще находилась в Неаполе.

63

В ходе операции «Крусейдер» вражеская авиация намного превосходила по численности нашу.

64

В ночь с 17 на 18 ноября английские командос напали на наш штаб в Беда-Литторио, полагая, что Роммель находится там. Как хорошо известно, эта непродуманная акция закончилась трагедией для англичан.

65

Первоначально замысел генерала Каннингхэма состоял в том, чтобы перебросить 7-ю бронетанковую дивизию к Габр-Салеху и затем дождаться реакции Роммеля. План этот был не очень хорош; тем не менее если бы Каннингхэм осуществил его, то мог бы одержать блестящую победу. 7-я бронетанковая дивизия была авангардом 30-го корпуса, в который входили также 1-я южноафриканская дивизия и 22-я гвардейская бригада.

66

Под командованием бригадного генерала Кэмпбелла. Группа поддержки располагала 36 противотанковыми 2-фунтовыми и 36 25-фунтовыми пушками.

67

Это были «стюарты». Лишь два полка 4-й бронетанковой бригады участвовали в бою; еще один – 3-й королевский танковый – преследовал наш разведотряд и не смог вернуться вовремя. 4-я танковая бригада имела два артиллерийских дивизиона, но в бою принял участие, по всей видимости, только один из них.

68

Это была 29-я индийская бригада с приданными ей 6-м и 7-м южноафриканскими бронеавтомобильными полками. Эта группа должна была создать впечатление, что через пустыню к Бенгази движется крупное бронетанковое соединение. Действия группы, безусловно, заставили нас понервничать, но у Роммеля просто не было сил, чтобы направить против этого отряда. Джарабуб расположен примерно в 80 милях к югу от форта Маддалена.

69

Справедливости ради необходимо отметить, что генерал Каннингхэм не разрабатывал план операции «Крусейдер». План этот был предложен ему штабом британских сил на Среднем Востоке, когда генерал в сентябре прибыл из Восточной Африки. Основной недостаток английского плана заключался в том, что согласно ему XXX корпус (7-я бронетанковая дивизия, 1-я южноафриканская дивизия и 22-я гвардейская бригада) должен был один вступить в бой и нанести поражение танковой группе, и лишь после этого боевые действия должны были начать XIII корпус и гарнизон Тобрука. (Примеч. англ. изд.)

70

Нейман-Зилков решительно возражал против этого, считая, что лучшим выходом из положения является «стремительный удар силами 8-го и 5-го танковых полков». Переброской Африканского корпуса к Гамбуту Крювель надеялся достичь благоприятной ситуации для удара англичанам во фланг.

71

Удерживаемой подразделениями 155-го пехотного полка.

72

11-й гусарский полк, гвардейский полк королевских драгун, 4-й южноафриканский бронеавтомобильный полк.

73

Бригадный генерал Гейтхаус, командовавший 4-й бронетанковой бригадой, не попал в плен только потому, что находился на совещании.

74

Третье воскресенье ноября в Германии отмечается как день поминовения всех усопших (motensonntag).

75

Около полудня 26-й новозеландский батальон занял позицию в двух милях восточнее от южноафриканцев.

76

Дивизия «Ариете», наступавшая на левом фланге, сыграла минимальную роль в этом бою.

77

26 ноября Каннингхэм был заменен Ритчи.

78

11-я индийская бригада находилась ниже эскарпа около Букбука, а 5-я индийская бригада располагалась в районе Бир-Софафи.

79

Итальянский бронетанковый корпус с 23 ноября находился в подчинении командования танковой группы, что было сделано в результате непосредственного обращения Роммеля к Муссолини.

80

С Роммелем находилось очень мало сопровождающих, и его средства связи совершенно не отвечали необходимым потребностям. К тому же основная часть штаба Африканского корпуса 23 ноября была захвачена в плен.

81

Тактически сражение складывалось в пользу англичан, но с наступлением темноты две бронетанковые дивизии отошли на отдых, и это дало возможность немцам свободно пройти по дороге Тарик-Капуццо. (Примеч. англ. изд.)

82

Следует заметить, что итальянские войска под Тобруком, и в частности дивизия «Триесте», в тот период сражались с исключительной отвагой.

83

Днем генерал фон Равенштейн, командир 21-й танковой дивизии, по ошибке углубился в расположение новозеландцев и был взят в плен. 29 ноября дивизия «Ариете» была подчинена командованию Африканского корпуса и доблестно сражалась вместе с нами.

84

Эта линия обороны была в начале года подготовлена итальянцами.

85

15 декабря она стала называться 90-я легкопехотная дивизия.

86

В оперативном отношении Роммель не подчинялся Кессельрингу, последний отвечал за снабжение и авиационную поддержку немецких войск в Северной Африке.

87

Частично это объясняется потерей англичанами кораблей «Отряда К» в середине декабря. (Примеч. изд.)

88

На самом деле впереди 4-й индийской дивизии находилась 201-я гвардейская бригада. Ныне из воспоминаний Окинлека мы знаем, что 4-я индийская дивизия была не в состоянии выступить из Бенгази из-за трудностей со снабжением.

89

Для контрнаступления мы располагали 117 немецкими и 79 итальянскими танками. Окинлек приводит данные о том, что 1-я английская бронетанковая дивизия имела 150 танков (Dispatch. P. 351).

90

Немецкая армия всегда отлично проводила подготовку подобного рода. Так, например, успех нашего наступления на Западном фронте в марте – мае 1918 года в значительной мере был предопределен подобными мероприятиями.

91

В январе 1942 года танковая группа «Африка» была переименована в танковую армию «Африка».

92

О б е р з а л ь ц б е р г – высокогорный район в юго-восточной части Баварии, где неподалеку от городка Берхтесгаден находилось поместье и шале Гитлера «Бергхоф». (Примеч. пер.)

93

В начале сражения силы нашей и вражеской авиации были примерно равными: англичане имели 604 самолета, а мы и итальянцы располагали 542 машинами. Однако наши истребители «Мессершмит-109» превосходили по боевым качествам английские «харрикейны» и «киттихоки».

94

Танковая армия также имела четыре новые машины модели «Т-ГУ», но в начале сражения к ним не было боеприпасов. Начиная с июня этот превосходный танк начал поступать во все возрастающих количествах. Английский эксперт полковник Карвер впоследствии сказал о сражении при Эль-Газале: «Мнение о том, что в этом сражении противник превосходил нас по количеству орудий и танков, не выдерживает никакой критики» (Royal Armoured Corps Journal. April, 1951).

95

Вопреки утверждению Роммеля, мы знали, что англичане получают танки «грант», подробные тактико-технические характеристики которых наша разведка имела уже 20 мая.

96

Два полка 90-й легкопехотной дивизии.

97

Dispatch. P. 391.

98

Х а м с и н – сухой и знойный ветер, дующий из пустыни. (Примеч. пер.)

99

Генерал Мессерви, командир дивизии, был взят в плен, но скрыл свою личность и на следующий день бежал. Он командовал 1-й бронетанковой дивизией во время январского разгрома.

100

Bright J. Ninth Queen's Royal Lansers, 1936–1945: The Story of an Armoured Regiment in Battle. Aldershot, Gale and Polden. 1951. P. 73.

101

См.: Kesselring A. Soldat bis zum letzten Tag. Bonn, 1953. P. 171.

102

Полковник Р. Карвер, один из ведущих английских специалистов по вопросам бронетанковых сил, так сказал об этой атаке: «У бронетанковых войск вообще не было верной наступательной тактики, основанной на обнаружении и на уничтожении сил противника. В данном случае всю 1-ю бронетанковую дивизию весь день сдерживали арьергарды, вооруженные 88-мм противотанковыми пушками, которые очень уязвимы для артиллерийского огня».

103

Гаузе, начальник штаба, тоже был ранен в этом сражении, и его обязанности стал исполнять Байерлейн, начальник штаба Африканского корпуса.

104

См.: Agar-Hamilton J.A.I., Turner L.C.F. Crisis in the Desert, May– July 1942. New York, 1952. Это издание очень подробно освещает бои в котле.

105

Brett-James A. Ball of Fire: The Fifth Indian Division in the Second World War. Gale and Polden, 1952. P. 183.

106

Так с XXX корпусом. XIII корпус бросил в бой 32-ю армейскую танковую бригаду, по сути, без какой-либо пехотной или артиллерийской поддержки.

107

Crisis in the Desert. P. 42.

108

Crisis in the Desert. P. 43.

109

Левый фланг английских войск прикрывал 1-й герцога Корнуолльского легкопехотный полк, не имевший ни танковой, ни артиллерийской поддержки.

110

На самом деле генерал Мессерви, командир 7-й бронетанковой дивизии, хотел сосредоточить свою дивизию (2-ю и 4-ю бронетанковые бригады) в Бир-эль-Гоби, чтобы ударить во фланг немецким войскам.

111

В действительности возникли серьезные разногласия между генералом Мессерви и двумя его командирами бригад. Первый хотел наступать на Бир-эль-Гоби, последние возражали против этого (см.: Crisis in the Desert. P. 64). Мессерви решил вернуться в свой штаб для консультации с Ритчи и едва не попал в плен к 90-й легкопехотной дивизии, которая как раз наступала севернее Эль-Адема. Ему пришлось сделать большой крюк, в результате чего управление английскими войсками было нарушено.

112

1-й Уорстерширский полк и сборный батальон 1-й южноафриканской дивизии.

113

14 июня большая часть поддерживавшей Роммеля авиации атаковала конвой, идущий на Мальту; именно поэтому отступление 1-й южноафриканской дивизии прошло беспрепятственно.

114

Даже более масштабное, чем Роммель планировал в ноябре 1941 года. 21-я танковая дивизия не могла участвовать в ноябрьском наступлении, а оборонительные позиции Тобрука в то время были значительно мощнее.

115

Crisis in the Desert. P. 102.

116

Черчилль считал это возможным, и его радиограммы по этому поводу сковывали действия Окинлека и помешали ему отдать приказ гарнизону Тобрука на прорыв, когда еще было время. К лету 1942 г. Тобрук уже не воспринимался как крепость или порт, он стал лишь символом, и, как это случилось с Верденом в Первой мировой войне, его удержание стало скорее вопросом престижа, чем стратегии. (Примеч. англ. изд.)

117

Было взято 700 пленных 3-го пограничного стрелкового полка.

118

Находящейся в то время в районе Бельхамеда.

119

Справедливости ради следует отметить, что разрешение на прорыв дал Ритчи, который в то утро заверил генерала Клоппера (начальник гарнизона крепости Тобрук), что Эль-Адем будет удержан. (Примеч. англ. изд.)

120

Командир танковой армии 18 июня докладывал: «В районе Гамбута нами были захвачены огромные склады горючего, боеприпасов и продовольствия, которые мы тут же использовали для наших собственных нужд».

121

Пехотные части под командованием полковника Менни.

122

Тобрук обороняли 2-я южноафриканская дивизия (4-я и 6-я пехотные бригады), 11-я индийская бригада, 201-я гвардейская бригада (находилась в резерве на кряже Пиластрино) и 32-я армейская танковая бригада (52 танка «матильда» и «валентайн»). Танки находились в основном в районе Кингз-Кросс и Пиластрино в готовности к контратаке. Имелось, кроме того, три полка полевой и два полка средне-калибровой артиллерии, а также около 70 противотанковых пушек, распределенных между различными подразделениями. Командовал обороной крепости генерал-майор Клоппер.

123

Подобное случалось и в 1914–1918 гг., когда обороняющиеся бывали захвачены в укрытиях.

124

Вообще говоря, танки не должны применяться при штурме крепостей, но крепости с круговым поясом укреплений типа Тобрука составляют исключение. Если танкам удается пройти в прорыв и отразить контратаки, они могут разгромить крепость.

125

В 7.00 20 июня генерал Клоппер приказал танковому батальону и двум гвардейским ротам перейти в контратаку. По ряду причин 4-й танковый полк смог прибыть к Кингз-Кроссу только к 9.30 утра и был брошен в бой, не дождавшись подхода гвардейцев с их 6-фунтовыми противотанковыми орудиями. Позднее прибыла еще одна рота 7-го танкового полка, а вслед за ним еще одна. Нельзя сказать, что танки контратаковали, они лишь подошли к линии внутреннего минного поля и были разгромлены Африканским корпусом. (Примеч. англ. изд.)

126

Бывший командир дивизии, генерал фон Ферст, был ранен в сражении у Эль-Газалы, и командование временно принял на себя полковник Краземан.

127

25-й полк полевой артиллерии, усиленный 4-й батареей из состава 5-го южноафриканского дивизиона полевой артиллерии. 2-й дивизион, который располагался совсем близко к переднему краю, уже был уничтожен.

128

Между тем дивизия «Ариете» по-прежнему стояла перед противотанковым рвом, поскольку ее сдерживал 2-й полк шотландских горцев.

129

Клоппер с частью своего штаба вечером 20 июня перешли в штаб 6-й южноафриканской бригады.

130

2-й гвардейский полк продолжал сопротивление до вечера 21 июня и сложил оружие только потому, что капитулировала вся крепость. Лишь нескольким сотням солдат и офицеров удалось вырваться из Тобрука.

131

Crisis in the Desert. P. 222.

132

Африканский корпус пошел в наступление, имея 60 танков.

133

Каждая из этих колонн состояла из двух пехотных взводов и дивизиона полевой и противотанковой артиллерии. Они составляли часть личного состава 29-й индийской бригады, которую разделили на колонны и «боевые группы». Один из офицеров штаба южноафриканцев цинично аттестовал боевую группу как бригаду, дважды раздавленную танками.

134

Типичный пример распыления 8-й армией своих сил.

135

Фельдмаршал Уилсон позднее заметил по этому поводу: «XIII корпус просто-напросто исчез с поля боя и оставил X корпус в весьма затруднительном положении». (Примеч. англ. изд.)

136

Журнал боевых действий Африканского корпуса указывает: «Во время этого боя имели место нарушения международного права, такие, как убийство пленных и т. п.». См. комментарии бригадного генерала Джорджа Клифтона в «The Happy Hunted» (London, 1952. P. 224).

137

Krieg ohne Hase. P. 171. Роммель упоминает новозеландцев, прорывавшихся через расположение штаба, но это ошибка. В X корпусе новозеландцев не было.

138

Запись в журнале боевых действий 90-й легкопехотной дивизии свидетельствует о разочаровании, которое постигло ее личный состав, когда после падения Мерса-Матруха Роммель лично приказал немедленно наступать на Эль-Дабу и этим развеял мечты людей «искупаться в море и хорошенько выспаться после тяжелых сражений за Мерса-Матрух и всех перенесенных трудностей последующих дней».

139

Э л ь-К у с е й р – населенный пункт в пустыне примерно в 17 милях южнее Эль-Дабы.

140

Строго говоря, в полном смысле «рубежа обороны» у Эль-Ала– мейна не существовало, хотя в промежутке между впадиной Каттара и морем располагалось множество опорных пунктов.

141

Удерживаемый не 10-й, а 18-й индийской бригадой. Опорный пункт Эль-Аламейн обороняла 3-я южноафриканская бригада, а 1-я и 2-я южноафриканские бригады удерживали позиции вне опорного пункта и к востоку от Дейр-эль-Шейна. 1-я бронетанковая находилась в тылу XXX корпуса (а не X корпуса) восточнее кряжа Рувейсат.

142

В своих мемуарах Роммель пишет: «Лишь благодаря решительным действиям личного состава штаба танковой армии, который возглавлял тогда еще подполковник фон Меллентин, нам удалось отбить атаки британских войск» (The Rommel Papers. P. 253).

143

На выступе у Тель-эль-Эйсы стояла 26-я австралийская бригада. 20-я и 24-я австралийские бригады находились в резерве к востоку от опорного пункта Эль-Аламейн, который удерживала 3-я южноафриканская бригада.

144

The Rommel Papers. P. 254.

145

В тот момент мы считали, что Эль-Аламейн обороняла 9-я австралийская дивизия – об этом пишет и Роммель в своих мемуарах. Но успех в обороне по праву принадлежит 3-й южноафриканской бригаде и особенно 1-му легкопехотному полку, находившемуся на участке, на который было направлено острие атаки, а также 1-му южноафриканскому полку полевой артиллерии, поддерживавшему их.

146

Генерал-майор Говард Киппенбергер, командовавший тогда 5-й новозеландской бригадой, называет эти действия «крайне неудачным боем» и объясняет эту неудачу отсутствием должного взаимодействия между пехотой и танками (1-я бронетанковая дивизия должна была поддерживать новозеландцев). Он отмечает также «сильное недоверие, едва ли не ненависть, всей 8-й армии, а не только новозеландской дивизии, к нашим танкам» (Infantry Brigadier. New York, 1949. P. 180).

147

Отдавая должное Кессельрингу, следует сказать, что именно такую ситуацию он и предвидел, когда возражал против решения Роммеля вторгнуться в Египет после взятия Тобрука.

148

В то время генерал Ламсден был ранен и командиром бригады был назначен Фишер.

149

The Rommel Papers. P. 262.

150

(Ср.: Wilmot Ch. The Struggle for Europe. 1952. P. 191.) Управление 8-й армией под Алам-Хальфой было высокопрофессиональным, но, рассматривая вопрос более широко, это сражение стало еще одной иллюстрацией известного наполеоновского изречения «Бог всегда сражается на стороне тех, у кого больше батальонов».

151

Правда, Черчилль хотел во главе 8-й армии поставить Готта, но генерал был смертельно ранен и умер до того, как успел получить это назначение. Готт был крупным военачальником и крупной личностью, но позднейшие данные вызывают сомнения в его тактических способностях.

152

В своих воспоминаниях («The Rommel Papers») Роммель ничего не пишет о кряже Алам-Хальфа и лишь вскользь упоминает об ударе в восточном направлении и последующем наступлении к побережью. Но весь план был целиком основан на захвате Алам-Хальфы, и это было понятно еще до начала наступления.

153

Позднейшее изучение вопроса показало, что на самом деле влияние этой карты на продвижение немецких войск было незначительным. Следует иметь в виду, что своей победой под Алам-Хальфой англичане в немалой степени обязаны генералу Хорроксу, который накануне сражения вступил в командование XIII корпусом на южном фланге. (Примеч. англ. изд.)

154

Montgomery B.L. El Alamein to the River Sangro. 1948.

155

Churchill W. The Hinge of Fate. London, 1951.

156

Была издана в 1952 г. в Лондоне под названием «Panzer Leader». В русском переводе имеет название «Танки – вперед!». (Примеч. пер.)

157

The Other Side of the Hill. P. 174.

158

Panzer Leader. P. 323.

159

В ходе французской кампании Гитлер осознал необходимость увеличения огневой мощи наших танков. С этой целью он потребовал заменить 37-мм орудие танка «Т-III» длинноствольной 50-мм пушкой («L-60»). В своей книге «Panzer Leader» Гудериан пишет, что вопреки указанию Гитлера Главным управлением вооружения на «Т-III» была установлена короткоствольная 50-мм пушка «L-42», имевшая низкую начальную скорость снаряда. Гудериан вспоминает, что Гитлер «был в бешенстве, он так и не простил этого самоуправства и своеволия руководителям управления». Раздражение Гитлера можно понять, ведь этот случай неповиновения в значительной мере стоил нам проигранной войны.

160

Для такой важной операции 4-я танковая армия имела 800 танков и самоходных орудий, но подавляющего превосходства это не давало.

161

The Other Side of the Hill. P. 214.

162

Pliever T. Stalingrad: The Death of an Army. London, 1952.

163

Его сменил генерал Хубе.

164

В своей книге «Пилот «штуки» («Stuka Pilot») Ганс Рудель так описывает прорыв в излучине Дона 19 ноября: «Утром после получения срочного задания наша эскадрилья вылетела в направлении плацдарма в районе Клетская. Погода стояла плохая, с низкой плотной облачностью, шел легкий снег; температура была около 20 градусов ниже нуля. Мы летим довольно низко над землей. Но чьи это войска движутся навстречу нам? Нам ведь еще полпути до цели. Солдаты в коричневой форме. Не русские ли это? Нет, это румыны. Некоторые из них даже бросили свои винтовки, чтобы быстрее бежать; зрелище шокирующее, но мы приготовились к худшему. Летим вдоль отступающих на север войск, и вот мы уже над артиллерийскими позициями наших союзников. Орудия брошены, рядом с ними – штабеля боеприпасов. Только пролетев еще некоторое расстояние в том же направлении, мы увидели русские войска».

165

ОКВ (Oberkommando Wehrmacht) – Верховное командование вооруженных сил. Я также представился в Генеральном штабе армии (OKH).

166

Карьера Цейтцлера была стремительной. В начале войны он был лишь командиром полка. В 1940 г. он был уже начальником штаба танковой армии фон Клейста во Франции, а в 1941-м переведен в Россию. В 1942 г. он возглавлял штаб Рундштедта во Франции.

167

На совещании 12 декабря 1942 года Гитлер говорил о невозможности отступления под Сталинградом, поскольку это лишало бы «смысла всю кампанию» (Hitler Directs his War, ed. by Felix Gilbert. (N.-Y., 1950).

168

Paget R.T. Manstein: His Campaigns and His Trial. London, 1951. P. 2.

169

Эти формирования значительно разнились по своим боевым качествам. 11-я танковая и 336-я пехотная дивизии были отличными соединениями, авиаполевая дивизия была хуже. Подобные дивизии создал Геринг, который стремился командовать не только авиацией, но и наземными частями. Его авиаполевые дивизии были укомплектованы прекрасным личным составом и хорошо вооружены, но их подготовка никуда не годилась. Командовали ими офицеры ВВС, которые совершенно не владели тактикой ведения сухопутного боя. Начальником оперативного отдела штаба этой дивизии был отличный человек, которого я знавал в качестве офицера связи с авиацией III корпуса. Тогда он прекрасно выполнял свои обязанности, но совершенно не представлял, что от него требуется, как от начальника оперативного отдела обычной пехотной дивизии.

170

Я признателен генералу Бальку за его подробный рассказ о боевых действиях 11-й танковой дивизии.

171

Специальные подразделения, предназначенные для действий в экстренных ситуациях.

172

А.М. Василевский позднее получил звание маршала и в апреле 1943 г. был назначен начальником Генерального штаба ВС СССР. В 1949 г. он стал министром обороны СССР.

173

Далеко не все знают о том, что значительную часть своей первоначальной военной подготовки Жуков получил в Германии. В 1920-х гг. он вместе с другими русскими офицерами при содействии рейхсвера прослушал курс лекций в немецкой военной академии. Одно время он был прикомандирован к кавалерийскому полку, в котором полковник Динглер служил в то время субалтерном (младшим офицером). Динглер как-то поделился со мной своими воспоминаниями о поведении Жукова и его товарищей, а также и о том неимоверном количестве крепких напитков, которые они привыкли употреблять после ужина. Однако ясно, что для Жукова-офицера этот период прошел не напрасно.

174

Вне всякого сомнения, можно спорить о том, должен ли был Паулюс на этой стадии развития событий перейти в наступление с целью сковать силы русских на своем фронте и воспрепятствовать сосредоточению их превосходящих сил против LVII танкового корпуса.

175

Hitler Directs his War. P. 21–22.

176

См.: Stuka Pilot. P. 70.

177

Танковые дивизии СС и гренадерская моторизованная дивизия «Великая Германия» имели каждая в своем составе по батальону новейших танков «тигр».

178

Смотри, например, драконовский «Приказ № 1 военной администрации» генерала Эйзенхауэра, направленный против потенциальной угрозы деятельности партизан в Западной Германии.

179

От немецкого «ffilfswilliger» – «доброволец» – иностранец, которого использовали в основном на нестроевой службе в немецкой армии.

180

«Пантера» считалась последним словом техники в танковых войсках. Как и «тигр», она была вооружена 88-мм орудием, но имела более легкую броню и потому была более подвижной (более поздние образцы «пантер» были вооружены 75-мм пушкой). В то время существовало два типа танков «тигр» – фирмы Хеншеля и Порше. Последняя модель, названная по имени ее создателя, не имела пулемета – серьезная ошибка, делавшая ее неспособной вести ближний бой.

181

Манштейн, однако, подчеркивал, что многое может быть достигнуто стратегическим маневром. Он предлагал отвести свой правый фланг к Днепру, а затем перейти в контрнаступление из района Харькова. Это предложение не было одобрено Гитлером.

182

Panzer Leader. P. 307.

183

Panzer Leader. P. 309.

184

Сюда входят и дополнительные резервы, которых не было в плане первоначальной операции.

185

Организационно эти подразделения незначительно отличались друг от друга. В гренадерском полку было несколько больше тяжелого вооружения.

186

В немецкой артиллерии дивизионы больше английских и состоят из 12 или 16 орудий.

187

Русскими армиями в районе Курска командовали Рокоссовский и Ватутин.

188

Panzer Leader. P. 311.

189

Курская битва была первым сражением, в котором самолеты действовали крупными силами против танков, и достигнутые результаты были в высшей степени обнадеживающими. Знаменитый пилот Ганс Рудель, первым освоивший вооруженный пушкой пикирующий бомбардировщик «Ju-87», пишет в своих мемуарах: «В ходе первой атаки четыре танка загорелись от точных выстрелов моей пушки; к вечеру общее число уничтоженных таким образом танков возросло до двенадцати… С этим самолетом мы получили наконец в руки оружие, которое способно успешно бороться с ужасающим количеством советских танков» (Rudel H. Stuka Pilot. P. 36).

190

Маршал Конев впоследствии назвал Курскую битву «лебединой песней немецких танковых войск».

191

Эти замечания применимы к условиям 1943 г. Но они актуальны до сих пор, хотя и с некоторыми коррективами. Так, например, последние типы танков могут вести орудийный огонь на ходу.

192

Memoirs of General de Cauaincourt. London, 1934. P. 196–201. Потери русских за один день сражения при Бородине приближались к 50 тысячам человек. 587 французских орудий произвели 120 тысяч выстрелов, а потери французов составили более 35 тысяч человек. Даже по масштабам Второй мировой войны Бородинское сражение может считаться кровопролитным.

193

См.: Hitler Directs his War. P. 61–70.

194

Это было сделано в связи с неудавшимся наступлением русских на Сталино (г. Донецк) во второй половине июля.

195

Разрешение было дано 8 сентября, когда Гитлер побывал в штабе Манштейна в Запорожье.

196

Там же.

197

Manstein. P. 63.

198

Горе побежденным (лат.). (Примеч. пер.)

199

Churchill W. The World Crisis. London, 1931. P. 318.

200

Ополчение, сформированное из мужчин старших возрастов с недостаточной подготовкой.

201

Panzer Leader. P. 315–316.

202

Бальк родился в 1893 г. и происходил из семьи потомственных военных. (Его отец написал известный учебник по тактике, который был переведен на английский язык и использовался в армии США.) Он участвовал в Первой мировой войне и за время своей службы был семь раз ранен.

203

Зимы на юге России характерны тем, что сильные морозы порой сменяются оттепелями.

204

Командование 4-й танковой армии очень неохотно дало нам разрешение на наступление на Брусилов, не веря в возможность успеха.

205

Красная Армия периода Второй мировой войны коренным образом отличалась от царской армии 1914–1917 гг., но у русских осталось два характерных недостатка. Они все так же были привержены массовым атакам и все так же пренебрегали мерами предосторожности при пользовании радиосвязью. Расположение войск Людендорфа при Танненберге было основано целиком на перехваченной информации, а Гинденбург в свое время говорил «о непостижимом отсутствии у русских какой-либо осторожности».

206

Зейдеман в 1942 г. командовал нашими ВВС в Африке и отвечал за авиационную поддержку танковой армии Роммеля. Его тесное и умелое взаимодействие с наземными войсками стало притчей во языцех.

207

Имеется в виду городок в бывшей Восточной Пруссии, у которого в 1410 г. произошло сражение между силами прусского ордена (крестоносцев) и объединенным славянским ополчением (Польша, Литва, Россия), известная также как Грюнвальдская битва, по близлежащему городку Грюнвальд. (Примеч. пер.)

208

В книге «Meine Kriegserinnerungen» (Berlin, 1938) Эрих Людендорф пишет о наступлении Брусилова в 1916 г.: «Я считал, что даже русские были не в состоянии восполнить потери столь громадного масштаба». Революция разразилась спустя шесть месяцев.

209

Hitler Directs his War. P. 87–98.

210

На совещании 28 декабря Гитлер пошел еще дальше, сказав: «Я не могу себе простить, что в прошлом давал разрешение на отступление».

211

Генерал армии Н.Ф. Ватутин был ранен и в 1944 г. скончался от ран. (Примеч. пер.)

212

Фуа Максимилиан Себастиан (1775–1825) – французский генерал и политический деятель, участник битвы при Ватерлоо. (Примеч. пер.)

213

Наступление русских было остановлено в этом районе в основном благодаря умелому руководству генерал-полковника Хейнрици, командующего 4-й танковой армией.

214

Ходили слухи о том, что Модель был незнатного происхождения и имел тесные связи с нацистской партией. Но это не так. Он был типичным представителем немецкого Генерального штаба, храбрым, высокопрофессиональным и работоспособным генералом, хотя и несколько непоследовательным в своих действиях.

215

Успех обороны Нормандии зависел от диспозиции десяти танковых и моторизованных дивизий на территории Франции. Хотя как Роммель, так и Гитлер предвидели, что именно Нормандия станет местом вторжения, расположение наших дивизий было совершенно бессмысленным. Дитя оказалось без глаза как раз у семи нянек – Роммеля, Рундштедта, Гейра фон Швеппенбурга, Верховного командования и самого Адольфа Гитлера.

216

Странно, что Честер Уилмот ничего не пишет в своей книге «The Struggle for Europe» об этом сражении. Однако оно стало одним из крупнейших событий войны и как военная операция имело гораздо больший масштаб, чем вторжение союзников в Нормандию.

С 1 июня по 31 августа 1944 г. потери немецких армий на Западе составили 293 802 человека. За тот же самый период на русском фронте мы потеряли 916 860 человек (American Official History. The Lorraine Campaign. P. 31).

217

Panzer Leader. P. 336.

218

Panzer Leader. P. 338.

219

Hitler Direct his War. P. 106. Модель был назначен командующим группой армий «Центр» в июле, при этом продолжая командовать группой армий «Северная Украина». Его заместитель генерал-полковник Гарпе фактически исполнял обязанности командующего «Северной Украиной». 21 июля Гудериан заменил Цейтцлера на посту начальника Генерального штаба.

220

И в а н г о р о д – польское название немецкого Демблина.

В октябре 1914 г. здесь происходили ожесточенные сражения, когда войска под командованием великого князя Николая пытались захватить плацдармы на западном берегу Вислы.

221

Эта дивизия превосходно выполнила свою задачу. В ней были сформированы боевые группы, которые действовали на широком фронте, постоянно нанося удары по русским силам. Приняв на вооружение тактику «ударил и исчез» и выжимая из техники все ее возможности до предела, 24-я дивизия дала время 17-й армии создать новый фронт от Карпат до Вислы.

222

Panzer Leader. P. 374.

223

Отказ русских предоставить свои аэродромы для снабжения поляков наводит на самые худшие из возможных толкований их действий. Но, как верно заметил Гудериан, «дело бывших союзников самим разбираться между собой».

224

А н т о н е с к у Ион (1882–1946) – военно-фашистский диктатор Румынии в 1940–1944 гг. Как военный преступник казнен в 1946 г. (Примеч. пер.)

225

Здесь просматривается параллель с поведением Саксонского корпуса в переломный момент Битвы народов под Лейпцигом.

226

Я, разумеется, знаю о том, что славянские племена переселились в Россию с Запада и что русские изначально были европейским народом. Но вторжение монголов в 1241 г. и последовавшие за этим столетия их господства сделали внешность и характер русских в значительной степени азиатскими. Политика царей лишь усугубила эту трансформацию.

227

Изучение статистических данных о поставках по ленд-лизу свидетельствует, что русские получили от американцев значительное количество средств связи. На 30 апреля 1944 г. в СССР было поставлено 245 тысяч телефонов и 768 тысяч миль телефонного кабеля. К концу войны эти цифры значительно увеличились.

228

В это число входят тяжелые минометы, но не входит ракетная артиллерия.

229

Для иллюстрации растущих успехов Красной армии и ее способности проводить танковые операции на обширных пространствах и в быстром темпе я хочу обратить внимание на ставшее сенсацией продвижение маршала Малиновского в Маньчжурию в августе 1945 года.

230

Это замечание относится к 1941–1945 гг.

231

В годы войны русские демонстрировали изрядные способности в организации железнодорожных перевозок войск. У них не было «схем железных дорог», и они не пользовались сложными таблицами расчета, принятыми в штабах армий на Западе, но они перебрасывали свои части из одного пункта в другой с минимальными затратами времени.

232

За исключением попытки высадить небольшой десант в нашем тылу на Днепре в 1943 г., которая окончилась полной неудачей. (Примеч. англ. изд.)

233

Я подчеркиваю особую необходимость в пехоте, хотя моя служба во время войны была связана исключительно с танковыми войсками.

234

Ожидая приговора по обвинению в совершении военных преступлений, он бросился в пролет тюремной лестницы.

235

Вестфаль был переведен на эту должность из Италии, где он был начальником штаба у Кессельринга.

236

Мне очень жаль, что в своей замечательной работе «Борьба за Европу» («The Struggle for Europe») Честер Уилмот повторяет оценку качеств Балька, данную в американской официальной истории (The Lorrain Campaign. P. 230), в которой Бальк представлен солдафоном и педантом. В остальном же я во всем согласен с оценками этой книги, в которой дан основательный и беспристрастный анализ наших операций в Европе.

237

Я не собираюсь обсуждать вопрос о том, следовало или нет Эйзенхауэру принять план фельдмаршала Монтгомери о броске его войск через Бельгию в Рур. В книге «The Struggle for Europe» Честер Уилмот однозначно высказывается за этот план, но начальник собственного штаба Монтгомери, генерал де Гинган, придерживается прямо противоположного мнения в работе «Operation Victory». Следует сказать, что, возможно, удар на Рур и упростил бы для союзников проблему снабжения, но в то же время он упростил бы и задачу обороны для немецкой армии. Дивизии, сконцентрированные на Мозеле, чтобы остановить Паттона, легко могли бы быть переброшены в Бельгию против Монтгомери.

238

Эти дивизии по силе значительно уступали обычным пехотным дивизиям и представляли собой последние немецкие резервы личного состава. Они появились в период кризиса летом 1944 г. и направлялись в бой, имея минимум боевой подготовки. (Примеч. англ. изд.)

239

В этих боях героически сражались курсанты немецкой школы подготовки офицеров.

240

ССА (Combat Command A) – боевое командование «А», несколько слабее английской танковой бригады.

241

У Паттона, который побывал на поле боя днем, сложилось впечатление, что 20 сентября было бы возможно осуществить глубокий прорыв в направлении Саргемина (The Lorraine Campaign. P. 225).

242

Две эти бригады входили в LVIII танковый корпус.

243

559-я фольксгренадерская дивизия входила в состав XIII корпуса СС и действовала на левом фланге 1-й армии. Было бы целесообразнее подчинить это формирование 5-й танковой армии, чтобы ее командование могло координировать действия всех сил в районе Шато-Сален.

244

См.: The Lorraine Campaign. P. 252.

245

Мы получили также одну дивизию с Восточного фронта – 30-ю пехотную дивизию СС, – но в ней чувствовалось брожение, и мы рекомендовали ее расформировать. Наше предложение было отвергнуто.

246

Роммель, разочаровавшийся в военном руководстве Гитлера, стал участником июльского заговора 1944 г., хотя и не играл в нем активной роли. После провала заговора Гитлер 14 октября 1944 г. направил к Роммелю домой двух офицеров, предоставив ему выбор – покончить с собой или предстать перед судом. Роммель принял яд и был похоронен со всеми воинскими почестями. (Примеч. пер.)

247

Оборонительные сооружения линии Мажино не представляли для нас какой-либо ценности, поскольку были обращены в другую сторону, фронтом на восток, но мы воспользовались их подземными убежищами.

248

Wilmot Ch. The Struggle for Europe. P. 538.

249

Й о д л ь Альфред (1890–1946) – начальник оперативного отдела Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии. (Примеч. пер.)

250

Wilmot Ch. The Struggle for Europe. P. 562–563.

251

Wilmot Ch. P. 564.

252

Должен признать, что американской разведке удалось провести нас, заставив поверить в то, что их 14-я бронетанковая дивизия находится под Тионвилем, тогда как на самом деле ее вообще в то время не было во Франции.

253

21-я танковая дивизия к тому времени имела в своем составе 19 танков и 4 мотострелковых батальона численностью 60–70 человек в каждом.

254

90-й дивизией командовал генерал Ван Флит, который позднее отличился во время войны в Корее.

255

416-я дивизия недавно была переброшена из Дании и носила прозвище «дивизия взбитых сливок». Средний возраст ее личного состава составлял около 38 лет, и никто из них еще не участвовал в боях. Самоходными орудиями дивизия не располагала, вся ее артиллерия состояла из устаревших крепостных орудий и трофейных русских 122-мм гаубиц.

256

Рундштедт заметил как-то, что на этом этапе войны единственными силами, которые он мог перебросить самостоятельно, остались часовые у дверей его штаба.

257

Рундштедт сам вызвал ярость Гитлера, назвав в докладе Западный вал «мышеловкой».

258

Кребс стал последним начальником германского Генерального штаба и пропал без вести в ходе сражения за Берлин. В 1941 г. он был военным атташе в Москве.

259

«Малое решение» (нем.). (Примеч. пер.)

260

В оправдание Гитлера следует заметить, что отчаянная ситуация требует и решительных средств для ее разрешения и что только обороной еще никому не удавалось выиграть войну. Но в конце 1944 г. у Германии уже не было никаких шансов войну выиграть, а единственным разумным образом действий оставался один – сконцентрировать все усилия на том, чтобы удерживать русских у наших восточных провинций, и надеяться, что даже в эти последние часы могут возникнуть разногласия между Соединенными Штатами и Россией.

261

20 декабря Эйзенхауэр передал все войска на северном участке выступа под командование Монтгомери. Это мудрое решение вызвало тогда недовольство многих американцев.

262

Потери немецких войск в ходе Арденнского наступления оцениваются по-разному. Честер Уилмот не называет этой цифры, но по оценкам штаба Эйзенхауэра потери составили примерно 220 тысяч человек. Генерал Вестфаль, начальник штаба Рундштедта, оценивает их в 25 тысяч человек (Westfal S. The German Army in the West. London, 1952). Американцы потеряли 77 тысяч человек, в том числе более чем 20 тысяч пленными (North J. Europe, 1944–1945: The Achievement of the 21st Army Group. London, 1953. P. 159, 178–179). (Примеч. англ. изд.)

263

В начале января группа армий «Г» имела еще достаточно сил, чтобы перейти в наступление с целью овладения Страсбургом.

264

Panzer Leader. P. 387.

265

16 января, когда войска в Польше отступали по всему фронту, Гитлер дал согласие на переброску 6-й танковой армии с Запада. Но вместо того чтобы направить ее в Польшу, он настоял на ее отправке в Венгрию. Из многих его стратегических ошибок эта представляется самой невероятной.

266

«Die Wacht am Rhein» («Стража на Рейне [сильна и верна]») – стихотворение Макса Шнекенбургера, написанное в 1840 г. и очень популярное в годы Франко-прусской войны. Положенное на музыку Карлом-Вильгельмом, стало народным немецким гимном, а с 1870 г. и до конца Первой мировой войны – официальным гимном Германской империи. (Примеч. пер.)

267

Wilmot Ch. The Struggle for Europe. P. 677.

268

В журнале боевых действий 1-й американской армии (с. 72) отмечается, что наши 88-мм орудия замедлили продвижение 13-й бронетанковой дивизии. Характерно, что эти орудия представляли опасность для вражеских танков до самого конца войны, хотя из-за больших размеров были очень уязвимы для огня фугасных снарядов.

269

Э р ц б е р г е р Маттиас (1875–1921) – германский политический деятель. В 1918 г. возглавлял германскую делегацию на переговорах о перемирии с Антантой в Компьенском лесу. (Примеч. пер.)

270

Ф о ш Фердинанд (1851–1929) – маршал Франции (1918), британский фельдмаршал (1919) и маршал Польши (1923). В Первую мировую войну (1914–1918) командовал корпусом, армией, группой армий. С мая 1917 г. начальник Генштаба, с апреля 1918 г. Верховный главнокомандующий союзными войсками. (Примеч. пер.)

271

Сведения о его совещаниях по военным вопросам приведены в книге «Hitler Directs his War».

272

Адмирал Редер, командующий военно-морскими силами Германии, заявил в своем меморандуме от 3 сентября 1939 года: «Сегодня началась война с Францией и Англией, война, которой, согласно заверениям фюрера, мы не могли ожидать раньше 1944 года» («Fuhrer's Conferences on Naval Affairs»).

273

The Struggle for Europe. P. 18.

274

Roskill. The War at Sea. P. 615–616. Сюда же входят потери, причины которых неизвестны.

275

Proceedings International Tribunal at Nurenberg. Vol. 16. P. 484.

276

Bor P. Gesprache mit Haider. Wiesbaden, 1950.

Content

Фридрих Вильгельм фон Меллентин
Танковые сражения. Боевое применение танков во Второй мировой войне. 1939–1945 гг

Предисловие

Введение

Часть первая Польша, Франция и Балканы

1 Польская кампания

2 Завоевание Франции

Ситуация на западе

План

Седан

Разгром

В Лотарингии

Заключение

3 Балканская кампания

Краткое затишье

Вторжение в Югославию

Греческая кампания

Новое назначение

Часть вторая Западная пустыня

4 В штабе Роммеля

Роммель

Обычный день

Техника и вооружение

5 Сиди-Резег

Танковая битва

Разгром 7-й бронетанковой дивизии

День поминовения

6 Поражение и реванш Роммеля

Бросок к границе

Второе сражение при Сиди-Резеге

Отступление из Киренаики

Контрнаступление Роммеля

7 Сражения за Эль-Газалу

Подготовка

Наступление

Котел

Сражение под Найтсбриджем

8 От Тобрука до Эль-Аламейна

Падение Тобрука

Вторжение в Египет

Поражение под Аламейном

9.  Прощание с Африкой

Аламейнский тупик

Сражение у Алам-Хальфы

Война в пустыне

Часть третья Россия

10 Вступление в Россию

Танковая война на Востоке

Окружение под Сталинградом

11. «Тихий Дон»

Высшее командование

В XLVIII танковом корпусе

Бои на реке Чир

Первые впечатления о тактике русских

12 Сталинградская катастрофа

Испытание 6-й армии

Попытка деблокады

Конец 6-й армии

13 Крупный успех манштейна

Отступление к Северскому Донцу

Бой у станицы Манычской

Контрудар Манштейна

Политические проблемы

14 Курская битва

«Неудачи быть не должно!»

Диспозиция

Наступление

Тактика танковых войск в ходе операции «Цитадель»

Реакция русских на бомбардировку

15 Отступление к Днепру

Летнее наступление русских

Проблемы в ходе отступления

Оборона Днепра

16 Киевский выступ

Победа под Житомиром

Победа у Радомышля

Котел у Мелени

17 Отступление с Украины

Рождество на Украине

Проблемы ведения боевых действий в обороне

«Никакого отступления!»

18 Оборона в Польше

Накануне

Прорыв войск Конева

Плацдарм у Баранува

19 Красная армия

Психология русского солдата

Тактика русских

Характеристика различных родов войск

Армия без обоза

Авиация Красной армии

Непобедима ли Красная армия?

Часть четвертая Кампания на западе

20 Кризис на западе

Смена командования

Положение группы армий «Г»

Сражение при Шато-Сален

Октябрьское затишье

21 Сражения в Эльзас-Лотарингии

Наступление Паттона

Падение Меца

Падение Страсбурга

Оборона Западного вала

22 Последние сражения

Наступление в Арденнах

Катастрофа на Востоке

«Die Wacht am Rhein»

Рурский котел

23 Взгляд в прошлое

Заключение

Примечания