Вальтер Варлимонт

В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала

Предисловие

Судьба ставки ОКБ[1] (или ставки фюрера) в период Второй мировой войны тесно связана с судьбой того человека, имя которого она носила. Временами на нее смотрели как на источник блестящих планов военных кампаний и кладезь военного руководства высочайшей квалификации; для многих она оставалась, даже долгое время после того, как война обернулась против самой Германии, святая святых безопасности, которой можно безоговорочно доверять; в конце войны каждый, независимо от того, был он в составе вермахта или нет, осыпал ее проклятиями за поражение своей страны. Даже сегодня, когда улеглось столько страстей, разгоревшихся в результате краха Германии, ни один человек, переживший то время, не скажет вам спасибо за пробуждение воспоминаний о ставке фюрера.

В большой степени, конечно, такие настроения в германском общественном мнении были и остаются направленными лично против Гитлера в роли Верховного главнокомандующего вермахта. Но за компанию с Гитлером, хотя лишь в качестве подчиненного, любой офицер, занимавший высокую штабную должность в этой ставке, должен нести свою долю ответственности – не столь большую, ибо она была возложена на него другими людьми, – но по той причине, что вся его карьера стала сознательным выбором высокой степени ответственности. Правда, действующие уставы того времени утверждали обратное и определенно исключали так называемую общую ответственность высших штабных офицеров, которую Людендорф считал золотым правилом; правда и то, что только в редких случаях во время войны вставал в германской верховной ставке вопрос о том, что правильно и что ошибочно в ходе военных действий; наконец, военный трибунал союзников пришел в итоге к совершенно противоречащим друг другу решениям по этому вопросу. Тем не менее остается груз ответственности, над которым каждый отдельный человек вынужден по-прежнему ломать голову. Даже если сделать скидку на обычную человеческую ошибку и неудачу, все, кто служил в этой ставке, должны чувствовать, что зловещие богини древних бросают на них свою тень и обращают к ним свое заклятие: Орос, ослепившая успехом, Ибрис, грозившая своим жертвам утерей морали и умственного равновесия, и, наконец, Атае, заставлявшая тех, на кого пало заклятие, верить, что они способны достичь невозможного.

Взявшись, несмотря на все это, написать книгу, я полон решимости, даже вынужден делать это, следуя требованиям беспристрастного исторического анализа. Кроме того, я надеюсь таким образом выполнить личный долг по отношению к тем, кто когда-то служил вместе со мной. Потому что созданное до сих пор представление о характере и функционировании германской верховной ставки было односторонним, что, пожалуй, неудивительно, поскольку очень многие старшие офицеры, которые могли бы пролить свет на эти события, погибли.

Вряд ли стоит добавлять, что желание написать книгу именно под таким углом зрения никак не повлияло на мою непреклонную решимость дойти до истины. Единственное, что все время мною руководило, – это старание пролить больше света на произошедшие события и добиться лучшего их понимания. Слабости и неудачи не даются здесь в качестве доказательств обвинения, так же как достижения и успехи – как доказательства защиты. Тем не менее эта книга покажет отчетливее, чем другие послевоенные описания, что при общении с таким человеком, как Гитлер, возможности для собственного решения и независимого поступка были ограниченными и напрямую зависели от близости отношений с ним конкретного офицера. В значительной мере это относится к Кейтелю и Йодлю – двум генералам, возглавлявшим ОКВ, и к их подчиненным, штабным офицерам, одним из которых был и я. Многие рассказывали, что почти никто из главнокомандующих войсками на главных театрах военных действий, приглашенных в ставку для представления или доклада, не мог устоять против непреодолимого влияния присутствия Гитлера. В этом смысле «аргумент защиты» старших офицеров ОКВ есть не более чем одна сторона правды. Каковы выводы – этот вопрос следует оставить на суд истории.

Естественно, во многих случаях источником мне служил мой собственный опыт. Если кто-то из читателей сомневается в моей правдивости, то могу лишь сказать, что эти воспоминания, в большинстве своем, можно перепроверить у офицеров бывшего вермахта, некоторые из них и ныне занимают высокие военные посты. Кроме того, картину событий дополняют и подтверждают выдержки из приказов и других, лишь частично опубликованных документов, отрывки из мемуаров и различных послевоенных публикаций, признанных достоверными, и, наконец, краткие протоколы совещаний в ставке Гитлера. Несколько лет я затратил на сбор и анализ этих материалов, прежде чем летом 1960 года приступил к написанию текста. Я ушел от какого бы то ни было спора относительно «мифов» или аутентичности многочисленных «фактических докладов», который возник вокруг германской верховной ставки. Я не стал также описывать события, не связанные с военной сферой или не касавшиеся ее напрямую.

В соответствии с германской военной терминологией слово «ставка» использовано в этой книге для обозначения как функции оперативного командования на высшем уровне, так и самого местоположения Верховного командования.

Эта книга посвящена всем, кто жил и работал со мной в ставке ОКВ.

Вальтер Варлимонт

Часть первая

Предыстория

Когда разразилась Вторая мировая война, в Германии не было утвержденного законом центра, способного осуществлять общее руководство военными действиями. 1 сентября 1939 года по воле одного-единственного человека, возглавившего германский рейх и грубо поправшего всю оппозицию и все теплившиеся до последней минуты надежды на мир, была развязана война. Вечером того же дня в зимнем саду старой рейхсканцелярии неожиданно собрали одетых в различную форму офицеров, а также ответственных гражданских чиновников, с тем чтобы они прослушали доклад о текущей обстановке. Как полковника штаба оперативного руководства[2] ОКВ, меня вызвали прочитать этот доклад. Сцена настолько напоминала декорации лагеря Валленштейна[3], что у меня даже перехватило дыхание. Я не слишком далеко продвинулся со своим выступлением. Гитлера интересовало в основном, на сколько километров углубилась армия за границы Польши, и эту информацию тут же выдали хорошо поставленными голосами его славные трудолюбивые помощники. Геринг считал, что благодаря донесениям «своих» ВВС он информирован гораздо лучше, чем кто бы то ни было; во всяком случае, он был выше всякой штабной работы и презрительно относился к директиве № 1 по ведению войны, только что выпущенной ОКВ. Хотя под ней и стояла подпись Гитлера, Геринг отреагировал на этот документ памятной репликой: «И что я должен делать с этой макулатурой? Все это мне давно известно». Визитеры и дежурные офицеры входили и уходили. Я незаметно ускользнул и был чрезвычайно разочарован контрастом между серьезностью момента и таким поведением собравшихся.

Я был старшим офицером оперативного штаба Кейтеля с осени 1938 года. На следующий день он вызвал меня и сказал, что Гитлер предложил наблюдать за кампанией на границе с Польшей из своего поезда, так называемого специального состава фюрера. Однако в нем оказалось лишь одно свободное место для старшего офицера ОКВ, поэтому встал вопрос, кому это место предоставить – мне или генерал-майору Йодлю, который вернулся в качестве начальника штаба оперативного руководства ОКВ[4]. Не колеблясь ни секунды, я посоветовал ехать Йодлю; к тому времени меня весьма угнетали некоторые новые свидетельства о гитлеровских методах ведения военных действий, да и в любом случае у Йодля было преимущественное право занять это место. Поэтому 3 сентября спецпоезд фюрера отправился в туманном восточном направлении к неопределенному пункту назначения. Заполнен он был в основном так называемым личным окружением, в котором военных лиц было гораздо меньше, чем гражданских. В ходе Польской кампании этот состав присвоил себе название «ставка фюрера». Фактически такое название было абсолютно неправильным, так как у находившихся в нем великих «умников» не имелось даже элементарных средств, чтобы командовать войсками. Настоящий оперативный штаб оставался в Берлине.

Возникает вопрос: как могла возникнуть такая неорганизованность и по каким причинам? Чтобы ответить на него, я должен кратко рассказать о тех проблемах, связанных в течение некоторого времени с так называемым высшим командованием вермахта, проблемах, которым суждено было впоследствии оказывать все большее, а на самом деле решающее влияние на характер и действия германского Верховного главнокомандования до самого конца войны.

Схема 1

СТРУКТУРА ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ ВЕРМАХТА

На момент начала войны – по видам вооруженных сил[5]

Глава 1

Высший аппарат вермахта

Главнокомандующий и его штаб

Когда в 1933 году генерал (позднее фельдмаршал) Бломберг был назначен военным министром, он номинально был и главнокомандующим вермахта. Хотя при Веймарской республике все военные министры обладали аналогичными прерогативами и властью, Бломберг отличался от них тем, что поставил перед собой задачу идти по пути централизации управления и поэтому решил, что главное – создать сильное главнокомандование. Когда в марте 1935 года было объявлено, что Германия «вновь обрела свободу действий» в вопросах обороны, Бломберг стал военным министром и главнокомандующим вермахта и был уверен, что новая структура командования должна отражать его истинный смысл и полномочия. В его руках была власть над армией, флотом и воздушными силами, и он поставил перед собой задачу создать структуру объединенного командования всеми видами вооруженных сил вермахта по образцу централизованной системы власти в самом рейхе. Он считал, что сам должен нести ответственность за координацию руководства не только военными операциями, но и другими средствами тотальной войны[6], такими, как военная пропаганда и экономическая война и даже гражданская оборона во всех гражданских учреждениях[7].

Такая жесткая схема организации военного командования, построенная до самой его верхушки с безупречной логикой, привела к тому, что Германия того времени ввела систему, которую не пыталась выстроить ни одна из великих военных держав, и, следует сразу же добавить, ни одна из них не последовала германскому примеру. Еще более показательным является тот факт, что никто, даже в самих военных кругах, не рассматривал новую структуру командования как допустимое или даже необходимое зло. Генерал Бек считал образцом эффективности французское главнокомандование 1940 года. Для решения проблемы объединенного руководства англосаксонские державы решили поднять на один уровень главнокомандующих сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами под председательством того, кто был первым среди равных.

С 1918 года и до сих пор президент рейха номинально возглавлял вооруженные силы, как и в большинстве других демократических стран. Однако, как правило, он осуществлял эти прерогативы только в ограниченной сфере, главным образом в том, что касалось кадров и протокола. Новый главнокомандующий вермахта с его всеохватывающей властью вынужден был поэтому первым добиваться для себя подобающего места между главой государства с одной стороны, и главнокомандующими тремя видами войск – с другой. По сути дела, это могло означать только то, что главнокомандующим сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами, которые до сих пор обладали независимой властью в своих областях, в частности в ведении боевых действий, пришлось отдать существенную часть своих полномочий Верховному главнокомандующему, вклинившемуся теперь между ними и главой государства. Другим следствием стало то, что главнокомандующие отдельными видами вооруженных сил поняли, что их понизили на целый уровень в военной иерархии, и еще до того, как появилась возможность всесторонне проверить целесообразность такого разделения власти, а следовательно, и ответственности.

Изменившаяся ситуация стала абсолютна ясна всем видам вооруженных сил, когда с 1934 года главнокомандующий вермахта начал, хотя в какой-то степени и в порядке эксперимента, увеличивать количество высших должностей в своем министерстве, которое до сих пор носило название «канцелярия министра»[8] и в качестве таковой занималось в основном лишь административными вопросами. Однако теперь она начала расширяться, создавая в себе зародыш штаба единого оперативного управления вермахтом. Цель была понятна: в отличие от оперативных штабов отдельных видов вооруженных сил, этот межведомственный штаб должен был выполнять высшие координационные функции. Но в свете ситуации, которая сложилась в то время в Германии, едва ли можно было считать такую структуру приемлемой для любого из трех видов вооруженных сил, прежде всего для Генерального штаба сухопутных сил, так как последние являлись самым большим и самым важным из всех видов; не устраивало это и Генеральный штаб военно-морских сил, поскольку он привык к независимости в оперативных вопросах морского флота; и, наконец, недоволен был только что созданный Генеральный штаб военно-воздушных сил с его растущими амбициями. Даже в те времена, когда император, или кайзер, имел всю полноту командования, не было высшего штаба оперативного руководства, которому подчинялись армия и флот. В те времена большой Генеральный штаб армии, позднее, во время Первой мировой войны, называвшийся Верховным главнокомандованием армии, фактически принимал основные решения по всем военным вопросам.

Единство вермахта – внутреннее и внешнее

Именно поэтому ОКХ[9] и Генеральный штаб сухопутных сил оказали самое яростное и упорное сопротивление Бломбергу и его «оперативному штабу обороны». Главнокомандующий сухопутными силами генерал-полковник Фрейер фон Фрич был убежден, что поскольку Германия сухопутная держава, то сухопутная армия должна оставаться главной силой вермахта и в будущем, несмотря на все новые теории войны в воздухе. Посему он требовал, чтобы во время войны армия имела решающий голос в вопросах оперативного управления, касающихся вермахта в целом. «Главнокомандующий сухопутными силами должен быть во главе боевых действий, – говорилось в одной из памятных записок, которыми обменивались Генеральный штаб армии и ОКВ в середине тридцатых годов, – поэтому он должен быть главным советником главы государства по всем вопросам, касающимся ведения войны, включая операции на море и в воздухе, и единственным – по вопросам боевых действий на суше». Фрич считал такую позицию более чем справедливой, так как все важные посты в новом высшем координационном штабе обороны занимали армейские генералы и офицеры штаба, которые, естественно, отдавали приоритет армейским делам. Эти частные заботы не затрагивали два других вида вооруженных сил; но их главнокомандующие и генеральные штабы имели иные основания для защиты своей независимости от ОКВ; гросс-адмирал Редер, главнокомандующий ВМС, основывал свою аргументацию на географическом факторе: континентальное положение рейха предполагает, что единое Верховное командование мало что даст флоту; Геринг, бывший одновременно министром авиации и главнокомандующим люфтваффе, опирался на свое высокое положение как в государстве, так и в партии, а также на близкие личные отношения с Гитлером. В мемуарах Бломберга, написанных в 1933 году, говорится, что «Герингу явно трудно было согласиться с тем, что он стоит не выше всех в вермахте, а на втором уровне вместе с двумя другими равными ему высокими чинами».

При таких обстоятельствах яростное сопротивление Бломбергу и даже еще большее сопротивление его штабу оперативного руководства было неизбежным. В ходе обычных деловых отношений постоянно множились расхождения во взглядах высших чинов вермахта. И кроме того, военные учения ОКВ, учебные занятия и тактические упражнения, а также единственные маневры вермахта, проведенные в 1937 году, – все, что предназначалось для проверки и подготовки новой структуры командования, рождало критику снизу, доходившую почти до прямого бунта, что совсем уж недопустимо в армии.

Несмотря на это, главнокомандующий вермахта продолжал следовать своей и самим собой утвержденной линии, с виду абсолютно невозмутимо. С 1935 года его слепо, просто неистово поддерживал начальник его оперативного штаба[10]полковник Йодль, который с головой окунулся в свою работу и даже отказался от должности начальника Генерального штаба люфтваффе[11]. В перспективе стояла задача создать «министерство вермахта» и всеохватывающий Генеральный штаб, который включал бы в себя люфтваффе, все еще являвшееся в то время частью геринговского министерства авиации. Кроме того, уже в 1937 году встал вопрос о подчинении военных округов непосредственно ОКВ. Было предложено, чтобы представители ОКВ заменили армейских командующих округами и отвечали за все, что касается вермахта в целом, включая местные военные власти, внутреннюю безопасность, разведку, административные дела и снабжение. Йодль отмечает в своем дневнике (27 января), что, когда этот вопрос впервые был поставлен на обсуждение, главнокомандующий сухопутными силами подал в отставку, а 15 июля Гитлер отверг это предложение.

Сложившиеся по причине этих разногласий натянутые официальные отношения повлияли даже на взаимоотношения личного характера. Другим результатом стало беспрецедентное расхождение во взглядах среди старших офицеров армии. Они увлекали за собой своих непосредственных подчиненных, что практически привело к расколу по политическим взглядам всего офицерского состава: с одной стороны – неожиданно выдвинувшиеся революционно настроенные нацисты, а с другой – армейские приверженцы традиции. Последнее стало существенным фактором в развитии событий в самой верховной ставке.

Несмотря на все это, следует признать, что военное чутье Бломберга помогло, когда все уже было сказано и сделано, спасти высшую структуру вермахта от подступавшего хаоса, до которого оставался один шаг. Еще важнее то, что он смог использовать свою координирующую роль и свою военную власть, чтобы оказать решающее и в большинстве случаев сдерживающее влияние на военную политику или, во всяком случае, на военное планирование Гитлера. Ряд важных событий, отражающих взгляды Бломберга в то время, подтверждает это предположение. Например, когда 5 ноября 1937 года Гитлер открыл ограниченному кругу лиц свои воинственные намерения, основанные на теории Лебеншраума, главнокомандующие вермахта и сухопутными силами проявили полную солидарность, высказав свои возражения. В докладе Бломберга от 13 декабря 1937 года по поводу военных приготовлений против Чехословакии, которых требовал Гитлер, был сделан особый упор на неадекватность военного потенциала вермахта, особенно с точки зрения снабжения боеприпасами[12]; настоящей причиной подчеркивания им этого фактора, несомненно, было несогласие с подобным опасным политическим курсом. Кроме того, не всем известно, что годом раньше он так решительно сопротивлялся дополнительному вовлечению германских сухопутных сил в Гражданскую войну в Испании, что едва не потребовалось вмешательство главнокомандующего армией[13]. Не менее важно вспомнить, что в разгар войны Гитлер имел обыкновение давать выход своей периодически возникающей неприязни к генералам, Генеральному штабу и его подготовке, а также высказывать свои взгляды на армию в целом такими словами: «Все это идет с того времени, когда широкие плечи Бломберга разъединяли меня с вермахтом»[14].

Захват Гитлером военной власти

4 февраля 1938 года Гитлеру представилась возможность, к несчастью слишком удобная, преодолеть это препятствие, и он де-факто взял на себя командование вермахтом в качестве Верховного главнокомандующего. Обстоятельства этого хорошо известны, и нет нужды повторять их здесь. С того момента уже не существовало промежуточного звена между ним и главнокомандующими армией, флотом и военно-воздушными силами, если не считать штаба Бломберга, который Гитлер оставил нетронутым с Кейтелем на посту главнокомандующего ОКВ.

Соответствующий приказ Гитлер набросал с обычной для него страстью к вычурным выражениям. Впервые он появился в основополагающем указе, датированном 4 февраля 1938 года, относительно всего командования вермахта. Именно этот приказ, наряду с тем, что формулировка, данная ОКВ и вермахтом, получилась неясной и двусмысленной, привел к убежденности, кое-кем поддержанной, что ОКВ является самостоятельной ветвью военной власти под командованием Кейтеля. Это не так. На самом деле Кейтель выполнял функции начальника штаба ОКВ для Верховного главнокомандующего вермахта Гитлера, который обладал всей полнотой власти. Поэтому надо иметь в виду, что, где бы ни говорилось об ОКВ как верховной ставке с командными полномочиями, под этим следовало понимать Гитлера. Точно таким же образом ОКХ, в полном смысле этого названия, подразумевало главнокомандующего сухопутными силами и только осуществляло командование сухопутной армией от его имени.

Принятие Гитлером командования привело к потоку письменных и устных протестов из армии и флота и возобновило конфликт по поводу верховного координационного штаба обороны и особенно его самого важного подразделения – оперативного штаба. В тот момент Геринг был на стороне Кейтеля, но дальнейший опыт показывает, что это не было с его стороны случайной привязанностью к ОКВ. Решающим для него, помимо того, что он никогда не колебался в своем отношении к Гитлеру как ученика к учителю, почти наверняка было его личное стремление заполучить командование всем вермахтом. Хотя Геринг с самого начала вычислил, что в немедленном замещении Бломберга ему откажут[15], он, вероятно, рассчитывал, что Гитлер выдвинет его в Верховное командование самое малое на должность постоянного заместителя. Несомненно, что именно такого рода причины, а не его должность главнокомандующего люфтваффе заставили его поддержать сильное противодействие главнокомандующего ОКВ и главнокомандующего военно-морскими силами притязаниям нового главнокомандующего сухопутными силами генерал-полковника фон Браухича, который незамедлительно последовал примеру своего предшественника. Теперь, когда Гитлер взял Верховное командование вермахта в свои руки, сухопутная армия требовала гарантии в том, что его главным советником по всем военным вопросам будет не какой-то более или менее удачно сформированный Генеральный штаб ОКВ, а главнокомандующий сухопутными силами со своим начальником Генерального штаба. Начальника штаба оперативного руководства ОКВ предлагалось включить в Генеральный штаб сухопутных сил[16].

Удивительно, что доводы, которые генерал Бек, начальник Генерального штаба сухопутных сил, выдвинул Кейтелю в феврале 1938 года в обоснование новых требований армии, слово в слово повторяли взгляды, высказанные Гитлером на одном из его первых совещаний с главкомом ОКВ. Записи Йодля фиксируют их спор по поводу того, что «в Германии сухопутная армия является решающим фактором». Хотя Бек опять-таки сделал из этого вывод, что «поэтому она должна быть руководящим элементом во время военных действий», Гитлер был достаточно проницательным, чтобы не заходить слишком далеко и сказать, что «другие виды вооруженных сил играют лишь вспомогательную и дополняющую роль»[17]. Его аргументация столь же логична, сколь и аргументация Бека, но как политик он не хотел допустить, чтобы его будущее руководство вермахтом было очень тесно связано с ОКХ или Генеральным штабом сухопутных сил, точку зрения которых он слишком хорошо знал. Притязания Бека имели целью кое-что большее, чем просто разумно организовать высшее командование вермахтом. Он старался заполучить все руководство вермахтом в руки армии не для того, чтобы вести войну, а чтобы избежать ее. Это проявилось со всей очевидностью, несмотря на дальнейшие события, когда он написал: «Политику обусловливает положение армии. Армия есть самый могущественный и убедительный инструмент политики, и положение армии определяет те пределы, которыми должны ограничиваться цели политики». Именно эти, не преданные огласке, но очевидные расхождения во взглядах, не признанные тогда и во многом не признанные сегодня, показали, что после февраля 1938 года сухопутная армия была все-таки так же далека, как и прежде, от получения желанного решения, если не еще дальше. Весной 1938 года Гитлер окончательно и гласно утвердил существующую структуру, положив тем самым конец войне титанов, вышедшей за пределы организационной сферы, и начал осуществлять назначения на высшие посты сухопутной армии[18]. Это решение закрепило победу Кейтеля и Йодля, которые в течение многих лет служили в штабе Бломберга и являлись главными сторонниками основанной им системы. Очень скоро выяснилось, что эта система оказалась фатальной ошибкой. Кейтель и Йодль видели в ней не более чем инструмент для осуществления непосредственной связи между высшим штабом вермахта и всеохватывающей властью диктатора. Поэтому они мечтали положить конец всем трудностям с объединенным командованием вермахта. Чего они явно не смогли понять, так это того, что с принятием Гитлером Верховного командования вермахта ОКВ потеряло тот чисто военный характер, который оно сохраняло до тех пор. Другими словами, Верховное главнокомандование вермахта, бывшее при Бломберге «военной ветвью власти, способной защищать свои профессиональные интересы от политических лидеров и способной действовать, отвечая перед правительством», стало с этого момента «действующим штабом» или, проще сказать, «военным бюро» Гитлера-политика. Не прошло и двух недель, как новый Верховный главнокомандующий начал злоупотреблять использованием вооруженных сил для своих дальнейших целей в игре с позиции силы, и на этот раз – не встречая оппозиции в высших кругах.

Генерал Кейтель, по сути, не обладал ни способностями, ни характером, чтобы быть начальником Генерального штаба у такого человека, как Гитлер, и он сразу же, не сопротивляясь, позволил понизить себя до положения начальника канцелярии. Он не понимал, что никогда и не было намерения делать из него нечто другое. Здесь уместно привести некоторые высказывания Бломберга весной 1945 года, когда он находился под арестом в Нюрнберге. Когда я выразил удивление по поводу того, что Кейтеля назначили главой ОКВ, Бломберг ответил, что в конце января 1938 года он не мог да и не хотел предлагать Гитлеру фамилию какого-либо офицера, который, по его мнению, подошел бы на должность главнокомандующего ОКВ при фюрере. На вопрос Гитлера: «Как зовут того генерала, который до сих пор служит в вашем управлении?» – Бломберг ответил: «О, это Кейтель; он не подходит; просто-напросто человек, который руководит моей канцелярией». Поняв это буквально, Гитлер тут же сказал: «Именно такого человека я и ищу».

Долгое время Кейтель верил высокопарным фразам, которые произнес Гитлер, вводя его в должность главнокомандующего ОКВ[19]: «Вы мое доверенное лицо и единственный советник по всем вопросам, касающимся вермахта». Он был искренне убежден, что его назначение требует слепо солидаризироваться с пожеланиями и указаниями Верховного главнокомандующего, даже если сам с ними не соглашался, и точно доносить его пожелания до всех, кого они касались. На основании тех слов Гитлера убежденность Кейтеля в этом все больше становилась для него жизненным правилом. Он сознательно трудился в этом направлении, и явно ни в каком другом; он был неутомимым тружеником, но не имел собственных твердых убеждений и поэтому всегда был склонен к компромиссу; на его посту такие черты характера оказались фатальными.

Йодль тоже, хотя и по другим причинам и с другими намерениями, привнес в свою работу решимость подавлять любую критику «гениальности фюрера», которую он или другие, возможно, понимали. Наиболее яркой иллюстрацией этому является запись в его дневнике 10 августа 1938 года: «Меня вызвали в Бергхоф вместе со старшими офицерами сухопутных сил. После обеда фюрер говорил почти три часа, разъясняя свой подход к политическим вопросам. Затем некоторые генералы пытались указать фюреру, что мы совсем не готовы. Что было, мягко выражаясь, неудачным. Есть ряд объяснений их трусливой позиции, к сожалению широко распространенной в Генеральном штабе сухопутных войск. Во-первых, Генеральный штаб мучается воспоминаниями о прошлом и, вместо того чтобы делать то, что ему велят, и заниматься военной работой, считает, что несет ответственность за политические решения. Он продолжает свою работу с прежним рвением, но без души, поскольку в конечном счете не верит в гениальность фюрера. Ему очень подходит сравнение с Карлом XII. Неизбежно результатом такого нытья станет не только громадный политический ущерб, – ибо весь мир знает о разногласиях между генералами и фюрером, – но и угроза боевому духу войск. Однако придет время, и фюрер, несомненно, найдет неожиданные способы поднять моральный дух как армии, так и народа».

Безграничная вера Кейтеля и Йодля в Гитлера и их ощущение, что единое командование вермахтом отныне обеспечено, привело двух этих людей к тому, что они сыграли решающую роль в углублении разногласий между Верховным главнокомандованием и Генеральным штабом сухопутных войск, хотя оба являлись армейскими офицерами. Поэтому элементарному единству вермахта вредили разногласия по поводу того, что при любых обстоятельствах являлось весьма сомнительной формой организации; и эта ситуация усугублялась тем фактом, что несколько старших офицеров ОКВ сочли своим долгом никому не уступать в своем энтузиазме улучшить отношения с «партией».

Однако в результате замешательства, в которое привела вермахт европейская политика Гитлера с весны 1938 года, не возникло ни одной новой идеи и не было сделано ни одного шага на пути создания системы объединенного военного командования. По натуре своей Гитлер действовал беспорядочно и питал отвращение ко всему, что наделено законным статусом. Поэтому, хотя он и называл ОКВ своей личной ставкой, вытекающую из такого статуса организационную суть ОКВ во внимание не принимал. Он фактически повторил 18 февраля свое обещание Кейтелю, что «никогда не примет решение, касающееся вермахта, не выслушав сначала мнение своего начальника штаба»[20]. Тем не менее всего лишь несколько недель спустя, когда начались приготовления к австрийскому аншлюсу, он устроил полнейшую неразбериху, вместо того чтобы дать время и возможность для нормального военного планирования, хотя такое планирование предназначалось исключительно для содействия его же собственным военным авантюрам.

Первый шаг был сделан в ночь с 9 на 10 марта, когда пришли новости об указе Шушнига о плебисците. Верховный главнокомандующий срочно вызвал Геринга, Рейхенау (из Каира) и еще двух генералов, которых он знал лично, с целью обсудить с ними, какие военные меры надо принять, чтобы пригрозить Австрии и оказать на нее давление. Кейтель был, видимо, лишь проинформирован личными сотрудниками Гитлера о том, что произошло, утром 10 марта, и Йодль пишет: «…отправившись в рейхсканцелярию в 10 утра, я поспешил за ним, чтобы вручить ему старый план» (разработанный штабом). Позднее вызвали начальника штаба сухопутных сил, и тот доложил Гитлеру, что армия никоим образом не готова к выполнению такой задачи. Тем не менее в течение пяти часов пришлось подготовить импровизированные приказы, с тем чтобы выделенные части могли начать движение. Вот так появилась директива ОКВ от 11 марта, в которой среди прочего было объявлено, что Гитлер берет командование этой операцией на себя. Военно-морской флот, действуя на свою ответственность и без какого-либо участия ОКВ, предпринял меры предосторожности против возможных более широких последствий и приказал «всем кораблям спешно направиться в порты приписки». Собственное описание Кейтелем той роли, которую он сыграл, символично:

«Следующая ночь (с 10 на 11 марта) была для меня адом. Один за другим телефонные звонки из Генерального штаба сухопутных войск, от Браухича и, наконец, около 4 часов утра от тогдашнего начальника оперативного штаба ОКВ генерала Вибаха, и все умоляли меня уговорить фюрера отказаться от переброски войск в Австрию. У меня не было ни малейшего намерения даже ставить этот вопрос перед Гитлером. Я пообещал сделать то, что они просили, и вскоре после этого, не сделав ничего, перезвонил им и сообщил, что Гитлер отказался. Фюрер так ничего об этом и не узнал, а если бы узнал, то его мнение об армейских штабистах разлетелось бы в пух и прах, а мне хотелось уберечь обе стороны от подобного опыта»[21].

В том же году ряд событий, связанных с «Зеленым планом» (подготовка внезапного нападения на Чехословакию под прикрытием кризиса в Судетах), привел к более серьезным сдвигам в отношениях между Верховным главнокомандующим и его ставкой с одной стороны и ОКХ – с другой. В это время я командовал полком в Дюссельдорфе, и первое мое впечатление о сложившейся ситуации я получил в конце осени 1938 года, когда меня вызвали в Берлин на координационное совещание по поводу штабных исследований, связанных с «Зеленым планом». Совещание должен был проводить генерал Бек, начальник штаба сухопутных войск. Ни одного члена ОКВ, ни Кейтеля, ни Йодля, ни офицеров их штабов среди большого количества присутствовавших не было. Когда я выразил некоторое удивление по этому поводу, полковник Госсбах, начальник отдела кадров Генерального штаба, дал столь же удививший ответ: «То, что мы здесь обсуждаем, касается только сухопутных войск, а ОКВ здесь ни при чем». Последовавшее за этим совещание с Беком обернулось более чем нападками на планы и приказы, составленные Гитлером и штабом ОКВ. Генерал-полковник Браухич, главнокомандующий сухопутными силами, высказал лишь вялую поддержку взглядам Бека. Не секрет, однако, что Бек пытался противодействовать намерениям Гитлера другими способами, и это в конце концов привело к его увольнению летом 1938 года.

Некоторые другие события являются типичными примерами разногласий, которые сохранились и при Гальдере, преемнике Бека на посту начальника Генерального штаба сухопутных сил. В ночь с 9 на 10 сентября 1938 года на партийном съезде в Нюрнберге имел место спор, который продолжался до четырех утра; под натиском упорного противостояния со стороны армейских начальников Гитлер потребовал изменения тщательно разработанных планов наступления и последующих операций. Кейтель оставался лишь наблюдателем, но по возвращении в Берлин он пожаловался Йодлю, что «главнокомандующий сухопутными силами фон Браухич, в назначении которого он сыграл столь большую роль, сильно его разочаровал тем, что был не в состоянии остановить спор, который привел в замешательство главнокомандующего сухопутными силами и генерала Гальдера». Начальник штаба ОКВ использовал возможность «в свете своего неудачного опыта в Нюрнберге, чтобы обратиться с самой резкой речью к офицерам штаба ОКВ, подчеркнув, что не потерпит ни от одного офицера ОКВ критических высказываний, сомнений или жалоб». Полковник Йодль полностью поддержал Кейтеля и выразил надежду, что в результате «великого дня расплаты с Чехословакией», объявленного Гитлером в речи 12 сентября, «многие в стране и в офицерском корпусе покраснеют от стыда за свою трусость и чистоплюйство». Запись в его дневнике заканчивается следующими многозначительными сентенциями:

«Кроме того, фюрер знает, что главнокомандующий сухопутными силами просил своих командиров поддержать его в попытке заставить фюрера здраво подойти к авантюре, в которую он, кажется, решил броситься. Сам главнокомандующий, по его словам, к сожалению, не может повлиять на фюрера. Атмосфера в Нюрнберге была в результате ледяной. Трагично то, что фюрера поддерживала вся нация, за исключением лишь армейских генералов.

На мой взгляд, только боевыми действиями они смогут теперь искупить свою вину за отсутствие характера и дисциплины. Та же проблема, что и в 1914 году. В армии есть только один недисциплинированный элемент – ее генералы, и в конечном счете все это идет от их высокомерия. У них нет ни уверенности, ни дисциплины, потому что они не могут признать гениальности фюрера. В какой-то степени это, несомненно, из-за того, что они до сих пор смотрят на него как на капрала времен Первой мировой войны, а не как на величайшего государственного деятеля со времен Бисмарка»[22].

Этих эпизодов на первоначальном этапе вполне достаточно, чтобы показать опасности, которые непременно должны были возникнуть из сочетания фатальной политики Гитлера с его претензиями на военное руководство. Диктатор оказался достаточно сообразительным, чтобы подавить в зародыше усилия нового главнокомандующего сухопутными силами превзойти своего предшественника в понимании функций армии и «высочайшей ответственности перед нацией в целом»[23], которую она на себе несет. Более того, те, кто стоял во главе действующей ставки фюрера – ОКВ, открыто выражали свое неудовольствие по поводу того, что Браухич, поддерживаемый Гальдером, будет стараться доносить до них свою точку зрения даже по вопросам чисто военной политики. Они еще раз ясно показали, что в их понимании их наиважнейший долг заключается в том, чтобы выполнять пожелания Гитлера и, если требовалось, расчищать ему путь в военную сферу. Это была явно не та цель, которую ставил перед собой Бломберг. Формирование ставки, которое он начал, было поспешно свернуто, и штаб оперативного руководства по-прежнему ограничивался примерно шестью – восемью офицерами; сфера его деятельности была очерчена туманно, и он находился в свободном плавании между интуитивными военными инициативами диктатора и их военными последствиями, абсолютно никак не влияя на первые, а на вторые – в зависимости от степени признания, пожалованного ему высшим командованием трех видов вооруженных сил. В такой ситуации едва ли можно было удивляться, что ОКВ оказалось гораздо труднее, чем прежде, найти свое место в традиционно закоснелой структуре вермахта и что оно не обладало никакими полномочиями, кроме тех, которые изредка даровал ему на время Гитлер[24].

В разгар Судетского кризиса меня назначили на место Йодля в штаб оперативного руководства ОКВ; мой собственный опыт, полученный в период передачи дел, еще точнее отразит положение ОКВ на тот момент. Йодль начал с краткого обзора обстановки, давая новичку понять, что целью военных приготовлений тогда в поезде было не просто включение Судетской области в состав рейха, а полное упразднение Чехословакии как независимого государства. Затем он перешел к трениям внутри вермахта. Генерал Бек, начальник Генерального штаба сухопутных сил, был уволен, сказал он, потому что оказывал противодействие планам Гитлера, и его преемником назначили Гальдера; но в тот момент это не было предано гласности, и даже широкие круги вермахта оставались в неведении. Несмотря на персональные изменения, внутри Генерального штаба сухопутных сил сохранилось сильное противодействие намерениям и планам Гитлера. Поэтому тем более важной обязанностью каждого офицера ОКВ было четко определить свою позицию и в соответствии с ней выстраивать свои личные отношения с Генеральным штабом сухопутных войск.

Меня крайне смутили обе части рассуждений Йодля, и не было никакого желания углубляться в них дальше. Вместо этого я попытался получить хоть какое-то представление о тех глобальных задачах самого главного штаба вермахта, в которые, как я предполагал, мне придется полностью окунуться в той исключительно напряженной обстановке. Я представлял себе, что перспективы Англии и Франции – как потенциальных противников и Италии, и Японии – как союзников должны были быть темой обширных стратегических исследований. Однако Йодль ничего не ответил, а просто отослал меня к карте, на которую были нанесены все детали наступления на Чехословакию; он указал также, что есть намерение, в качестве предупредительной меры, занять линию Зигфрида. В целом все это не могло не произвести странного впечатления, что главная, если не единственная, обязанность штаба оперативного руководства ОКВ состоит в том, чтобы курировать те планы армейских операций против Чехословакии, которые разработал Генеральный штаб сухопутных войск и взял на себя командование ими. Любой же вопрос объединенного командования вермахта в целом, в стратегическом смысле, полностью уходил в тень, но, возможно, это было неизбежным, так как не существовало механизма для выполнения подобной задачи.

Новые устремления и новая структура

Девяти месяцев, с ноября 1938-го по август 1939 года, в течение которых я, сменив Йодля, был начальником отдела национальной обороны (отдела «Л») и начальником штаба оперативного руководства ОКВ, оказалось недостаточно для какого-либо существенного изменения ситуации. Разумеется, мне было ясно, в каком направлении нам следовало двигаться, поскольку я понимал, что ОКВ сможет преодолеть свою явную неэффективность лишь в том случае, если перестанет служить посредником между Гитлером и вермахтом и утвердит себя как часть, причем самую главную, самого вермахта. Поэтому поддержку надо было искать не у Гитлера, а в первую очередь в Генеральном штабе сухопутных сил. В качестве одного из шагов в этом направлении я убедил Кейтеля, что генерал-майор Йодль (получивший к тому времени новое звание) не должен возвращаться на свой прежний пост, как он (Кейтель) постановил, а что его следует заменить другим генералом, пользующимся доверием в армии[25]. Однако сделать дальнейшие шаги помешала череда событий, в результате которых, как уже говорилось, генерал Йодль вернулся на должность начальника штаба оперативного руководства ОКВ.

Оккупация остальных чешских земель в марте 1939 года и захват Мемеля в конце того же месяца не послужили особым уроком в плане взаимодействия на высшем уровне вермахта. Наоборот, как только начался подготовительный период Польской кампании, полное отсутствие какой-либо внешней и внутренней дисциплины в его высших кругах стало ужасающе очевидным.

В конце марта, не запросив ни в какой форме официального совета у вермахта, Гитлер вскользь намекнул главнокомандующему сухопутными войсками, что, для того чтобы заставить Польшу принять его требования, применит силу, если к концу лета не будет достигнуто соглашения по дипломатическим каналам. Главком ОКВ узнал об этом «выражении намерения» только несколько дней спустя; после этого он отдал приказ штабу оперативного руководства осовременить дополнением так называемую директиву по координации подготовки вермахта к войне; ее выпускали всегда в начале «мобилизационного года», и последнюю разослали осенью 1938 года. Согласно установленным для мирного времени штабным правилам, эта директива предназначалась лишь для того, чтобы утвердить общие направления, по которым должны были вестись подготовка операций, учеба и группировка войск; однако теперь, как и год назад в деле с Чехословакией, появился новый диссонирующий элемент. В ней уже не шла речь о той или иной проблеме, с которой, в зависимости от международной обстановки, мог столкнуться вермахт в течение текущего года. Теперь ставилась задача готовиться к военной агрессии, с самого начала увязываемой с определенными политическими условиями и, что самое важное, заранее спланированной.

Ввиду далеко идущих последствий этого документа и моих собственных представлений о взаимоотношениях, которые должны существовать между ОКВ и Генеральным штабом сухопутных сил, я счел нужным пройтись по всему проекту ключевого раздела в подготовленном дополнении, проверив буквально каждое слово в нем, с заместителем начальника Генерального штаба сухопутных сил генералом Генрихом фон Штюльпнагелем; он получил на это согласие своего начальника штаба. Таким способом я надеялся застраховаться от того, чтобы на армию не были наложены никакие ограничения, и использовать любую возможность оставить главнокомандующему сухопутными силами полную свободу действий в целом и в частности. Военно-морские и военно-воздушные силы, через своих представителей в ОКВ, внимательно отслеживали те задачи, которые возлагались на них, и сами составляли проекты относящихся к ним параграфов. Затем был подготовлен итоговый проект, написанный в соответствии с действующими инструкциями в «фюрерском виде», то есть очень крупным шрифтом, чтобы Гитлер мог читать его без очков, и передан лично Кейтелем в рейхсканцелярию. Через несколько дней проект вернули в ОКВ с вступительным политическим параграфом, написанным от руки самим Гитлером. Штаб оперативного руководства ОКВ разослал его командованию сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами, а также ряду ключевых ведомств, проставив дату 3 апреля[26].

В последующие несколько месяцев повторилась ситуация, которую я наблюдал во время Судетского кризиса: оказалось, что при гитлеровском методе работы у высшего оперативного штаба всех видов вооруженных сил не было никакой иной функции, кроме как служить военной «канцелярией», выполняющей правительственные постановления. Снова полностью отсутствовало стратегическое руководство по вопросам, выходящим за пределы Польской кампании, и обороны западной границы Германии. Поэтому все, что смогло сделать ОКВ, так это собрать воедино уже подготовленные армией, ВМС и ВВС планы, в первую очередь, конечно, планы Генерального штаба сухопутных сил.

Что касается главнокомандований трех видов вооруженных сил, то они достигали необходимого согласия в период подготовки через своих офицеров связи; они не видели необходимости участия штаба оперативного руководства ОКВ, и у них не было повода обращаться к третейскому судье. Фактически главнокомандующие и их штабы, свободные от мешавшего им вышестоящего посредника, которого представлял главнокомандующий вермахта, находили более разумным добиваться непосредственного контакта с Гитлером. Они поняли, что помощники, составлявшие часть личного штаба Гитлера, обеспечивают легкий способ перепрыгнуть или обойти ненавистное ОКВ всегда, когда этого хочется. Даже главнокомандующий ОКВ уходил, таким образом, все дальше и дальше в тень. Вместо «единственного советника по делам вермахта», его роль по отношению к отдельным видам вооруженных сил свелась к тому, что он стал посредником, если не мальчиком для битья, и на него сочли вполне уместным спихивать всю щекотливую работу, которой никто не желал заниматься. У меня в памяти много подобных примеров того времени, когда я служил в этом ведомстве, но я не знаю деталей, так как это были, главным образом, вопросы внутреннего характера, например отношения с Трудовым фронтом и СС. Однако хороший пример можно найти в дневнике Йодля в период Судетского кризиса в 1938 году:

«28 сентября. День величайшего кризиса. Все больше сообщений о предупредительных мерах Англии и Франции, равносильных частичной мобилизации.

Главнокомандующий сухопутными силами (фон Браухич) оказывал сильное давление на главкома ОКВ, указывая, что его обязанность – попытаться отговорить Гитлера от любых военных действий за пределами Судетской области».

Кейтель уже обжег пальцы на делах такого рода, и было известно, какова его обычная реакция на подобные заявления. Вот еще один пример, гораздо ближе связанный с его непосредственными обязанностями.

Гитлер включил бомбардировку Праги в план нападения на Чехословакию[27]. Офицер, обеспечивавший связь Министерства иностранных дел с ОКВ, выразил несогласие, заявив, что район Градчан следует пощадить, насколько это возможно. Ответ начальника штаба ОКВ был таков:

«Генерал Кейтель уже ставил этот вопрос перед фюрером. Последний проконсультировался с маршалом Герингом и решил, что оставит за собой решение относительно этой атаки. Генералу Кейтелю ничего другого не остается, как твердо выполнять это решение. Если возникнут какие-либо вопросы о его изменении, министр [Риббентроп] сам должен обращаться к маршалу Герингу или фюреру».

Силы, боровшиеся за власть на высшем уровне вермахта, не более чем за год с момента принятия Гитлером командования спокойно достигли того, в чем до того им отказывали, несмотря на многочисленные предложения, памятные записки и устные заявления; они более-менее исключили из командной цепочки вермахта штаб оперативного руководства ОКВ, и этот штаб оказался лишенным даже непосредственного доступа к Гитлеру, которому он теоретически подчинялся. Генеральный штаб сухопутных сил был так воодушевлен столь явным успехом, что, несмотря на все мои попытки пойти им навстречу, прервал существовавшее прежде тесное взаимодействие с отделом «Л». Это вызывало сожаление, поскольку, работая в тесной связи с армейским штабом, отдел способствовал бы выбору несомненно правильного решения и курса, которому до того штаб армии намеревался следовать.

Единственным, кто выиграл от такого развития событий, оказался Гитлер; это отлично согласовывалось с его системой «разделения власти в командовании и рассредоточения прав», и отныне он мог натравливать всех друг на друга в своих интересах. Поэтому неэффективность штабов высшего уровня в вермахте, со всеми вытекающими отсюда роковыми последствиями, явилась результатом не только плохой организации ОКВ, но и в большой степени позиции трех видов вооруженных сил, которые смотрели на «рабочий штаб» Гитлера сверху вниз, вместо того чтобы делать с ним общее дело в борьбе против Гитлера.

Путь к войне

Другой поразительный симптом, отразивший состояние и авторитет штаба оперативного руководства ОКВ, проявился 23 мая 1939 года по случаю «презентации» (если использовать терминологию Нюрнбергского военного трибунала), проведенной несколькими высокопоставленными армейскими офицерами в рейхсканцелярии, когда они представили Гитлеру планы наступления и военных операций против Польши. ОКВ не было проинформировано об этих планах заранее, и на совещании его представлял лишь начальник штаба, хотя там присутствовали и главнокомандующие двух других видов вооруженных сил. Кейтель даже никак не отреагировал на то, что Гитлер, полностью игнорируя присутствие начальника своего собственного оперативного штаба, потребовал, чтобы среди прочих мер по подготовке предстоящего наступления в Европе «была сформирована небольшая исследовательская группа в рамках ОКВ». Эта группа должна была включать представителей трех видов вооруженных сил, и ей предстояло заняться «бумажной подготовкой операций на самом высоком уровне (что, видимо, означало на высшем стратегическом уровне), а также теми вопросами в технической и организационной сфере, которые из этого вытекали»[28]. Эта задача, изложенная Гитлером в несколько невоенных терминах, означала именно то, что в любой более правильно организованной структуре должно было лечь на плечи штаба оперативного руководства ОКВ; на самом деле это была именно та задача, для выполнения которой штаб ОКВ первоначально и предназначался – как орган, несущий прямую ответственность за защиту рейха и своего народа, а не как штаб для подготовки «плана нападения». В любом случае после этого совещания никто больше не слышал ни о заявленных во всеуслышание главных стратегических направлениях, ни об этой «исследовательской группе».

Совещание 23 мая явилось еще одним важным показателем полного отсутствия у Гитлера способа взаимодействия и логики в отношениях со старшими офицерами вермахта. Всего за день до этого, 22 мая, после длительных переговоров был заключен и подписан в Берлине на торжественной церемонии, в присутствии всех высших военных лиц, «Стальной пакт» с Италией. К этому договору существовал дополнительный секретный документ, который абсолютно ясно означал военный союз и, соответственно, накладывал далеко идущие обязательства на вермахт. Ни одно военное ведомство не принимало участия в подготовке или заключении этого пакта; более того, в тот единственный раз, когда германскому и итальянскому штабам под руководством Кейтеля и Париани позволили встретиться (в Инсбруке, в конце марта – начале апреля 1939 года), Гитлер специально запретил обсуждение стратегических вопросов; точно так же и 23 мая он ничего не сказал собравшимся о важных военных статьях этого договора. Из всего, что он обязан был сказать по этому вопросу, старший военный адъютант фюрера подполковник Шмундт зачитал только следующее: «Секретность (имелась в виду секретность планов относительно Польши) есть главная предпосылка успеха. Наши цели должны держаться в тайне от Италии и Японии. Прорыв через линию Мажино остается для Италии проблемой, и это следует проверить»[29].

Хотя я был старшим офицером штаба оперативного руководства ОКВ, мне не удалось выяснить об этом совещании больше того, что счел нужным мне рассказать Кейтель. Фактически ничего, кроме дел, связанных непосредственно с Польской кампанией. Однако то, что я узнал, в увязке с одновременными событиями на политическом фронте не оставило у меня сомнений в том, что намерения Гитлера, ограничивавшиеся до того «военными прогулками», представляли теперь нечто гораздо более серьезное. Весной 1939 года нам в оперативном штабе, в котором давно служившего при Йодле начальника разведки, тогда еще подполковника, Зейцлера сменил подполковник Лоссберг, пришлась не по вкусу роль гитлеровского «рабочего штаба» для осуществления подобных целей. Мы полностью осознавали тревожащую слабость своего положения и с этого момента концентрировали свои силы на том, чтобы стараться противостоять, исходя из тех средств и возможностей, которые у нас были, гитлеровскому нападению на Польшу и следующему за ним безрассудному движению к новой мировой войне.

Первый раз мы попытались сыграть на пристрастии Верховного главнокомандующего к многочисленным аргументам, независимо от того, имеют ли они прямое отношение к его военным планам; наша цель состояла в том, чтобы убедить его, хотя он и не верил во вмешательство западноевропейских держав, что их вооружение превосходит военный потенциал Германии. Об этом плане доложили главкому ОКВ и честно объяснили ему его истинную цель; план рухнул, потому что после беглого просмотра Кейтель отверг его на том основании, что Гитлер сразу же почувствует, что штаб имеет намерение влиять на его решения, и в результате перестанет ему доверять. Следующее предложение состояло в том, чтобы, как в предыдущие годы, возложить на ОКВ проведение больших военных учений вермахта летом 1939 года, чтобы эти учения более-менее исходили из создавшейся международной обстановки и чтобы Гитлер сам ими руководил. В разговоре с главкомом ОКВ было особо подчеркнуто, что это предложение успешнее пройдет, если указать Гитлеру на огромные возможности рекламного характера – как внутри страны, так и за рубежом, которые представятся ему как Верховному главнокомандующему вермахта. В ходе учений Гитлер оказался бы лицом к лицу с роковыми последствиями собственных авантюр, но Кейтель отверг и этот план. Он заявил, что просят невозможного – загружать фюрера и рейхсканцелярию проведением военных учений. Контраргумент, заключавшийся в том, что Гитлер в любом случае собирается командовать вермахтом во время войны, успеха не имел.

В результате подобных попыток, а также с учетом особенностей характера Кейтеля очень скоро стало ясно, что такими способами оперативный штаб мало что может делать для того, чтобы эффективнее влиять на ход событий. Но от Гитлера и его окружения тем временем не исходило никаких новых военных угроз; с другой стороны, штабы трех видов вооруженных сил продолжали отказываться от сотрудничества с отделом «Л» в подготовительных мероприятиях. Таким образом, в последние недели перед началом величайшей в истории войны офицеры высшего штаба вермахта оказались в странном, вызывавшем тревогу вакууме. Единственным мало-мальски важным заданием для него было составление графика военных действий – на рубежах, использованных для «военных прогулок», – на случай, если конфликт с Польшей придется решать силой. График базировался на докладах из армии, ВМС и ВВС; в нем перечислялись самые важные подготовительные мероприятия и указывались самые последние даты, когда Гитлер должен принять окончательные решения об оглашении необходимых приказов. Кроме инструкций по маскировке от разведки противника, он устанавливал предельный срок, когда в крайнем случае решение перейти от марш-подхода к наступлению может быть отменено или отложено. Этот график был типичным примером «канцелярской» работы, которую приходилось выполнять штабу; он явно не имел отношения к решению относительно войны или мира[30].

С середины августа, прочно обосновавшись к тому времени в Бергхофе, Гитлер начал подавать сигналы к усилению активности в военных делах; эти сигналы состояли почти исключительно из непрерывного потока настойчивых просьб и требований, касающихся планов выдвижения сухопутных сил. До тех пор пока главком ОКВ через адъютантов Гитлера знал, что вообще происходит, он ограничивался устными сообщениями начальнику штаба сухопутных сил о пожеланиях Гитлера. Целью такого способа общения было избежать чрезмерного противодействия со стороны армии или повода для новых трений, подобных тем, что возникли в прошлом году из-за личного вмешательства Гитлера и письменных директив ОКВ. Следует признать, что результатом этого стало значительное усовершенствование планов на выдвижение сухопутных сил.

22 августа в большом зале приемов в Бергхофе Гитлер произнес многочасовую речь для всех старших офицеров вермахта, которые должны были занимать командные должности на суше, в море и в воздухе в случае военных операций против Польши. Он почти не оставил сомнений в том, что необходимо будет прибегнуть к силе. Однако истинной целью этого выступления было раз и навсегда убедить генералов и адмиралов в правильности его политики и особенно в том, что вмешательства западных держав не будет. Только накануне стало известно, что Сталин готов заключить с рейхом пакт о ненападении, и это, конечно, придавало немалый вес его прогнозу. После обеда командующие подробно изложили свои оперативные планы. Гитлер показал свою отличную осведомленность во всех деталях и, не колеблясь, внес собственные предложения, не проконсультировавшись ни с начальником штаба ОКВ, ни с начальником отдела «Л», несмотря на присутствие обоих.

Вся процедура поэтому выглядела как пропагандистская речь с последовавшими за ней выступлениями отдельных командующих, которые, бесспорно не все, использовали возможность подчеркнуть, что, как военные-профессионалы, они уверены в Гитлере. Это послужило примером, который Гитлер, как политический лидер и главнокомандующий, обратил в привычку; подобной церемонии предопределено было повторяться перед всеми крупными кампаниями или другими важными событиями до самого наступления в Арденнах в конце 1944 года. Однако она не могла стать заменой испытанного и убедительного способа – проведения военных учений.

23 августа, не дождавшись даже заложенного в «график» последнего срока, Гитлер в нетерпении приказал вермахту начать наступление на Польшу 26 августа; это довело ситуацию почти до критической точки. Задачей оперативного штаба ОКВ в этой связи стало, среди прочего, проинформировать высшее руководство рейха и партии, с тем чтобы они смогли задействовать все средства, предназначенные для поддержки вермахта, защитить население и контролировать общественную жизнь в случае войны. И опять полнейшее игнорирование Гитлером четкого военного порядка действий стало вызывающе очевидным. Под руководством ОКВ, работавшего практически с каждым министерством и «канцелярией» партии, тщательные приготовления к войне, разработанные в течение нескольких лет, в соответствии с обычной военной практикой, были включены в «мобилизационную книгу для гражданских властей». В последний момент все эти меры были отменены, что привело к неразберихе по двум пунктам. По мнению Гитлера, Польская кампания рассматривалась не как война, а как всего лишь «специальное использование сил вермахта», поэтому он потребовал, чтобы впредь до дальнейших приказов не предпринимались никакие шаги, ведущие к длительному нарушению жизни страны. Значительные силы вермахта должны были быть мобилизованы между 26 и 31 августа, но военная промышленность страны и большая часть обрабатывающей промышленности не должны были следовать его примеру до 3 сентября. Это создало различного рода трудности. Больше всех с самого начала пострадала промышленность, поскольку поэтапная мобилизация, идущая вразрез с детально разработанным в течение нескольких лет планом, означала, что следовало освободить от работы мужчин, подлежащих призыву, даже если они были необходимы на рабочих местах. Это рикошетом ударило по вермахту, которому пришлось решать сложную и трудоемкую задачу, кого из специалистов забирать, кого оставлять. Окончательный удар по уже разваливающейся системе был нанесен в тот самый день, когда разразилась война: Геринг уговорил Гитлера лишить ОКВ координирующих функций даже в таких делах. Обязанности, которые до тех пор выполнял «секретариат» оперативного штаба ОКВ, были переданы рейхсканцелярии; комитет обороны рейха был распущен и заменен «правительственным советом по обороне рейха», в котором решающий голос имела партия. Статьи закона об обороне рейха, второй проект которого уже значительно урезал власть военных, были отложены в сторону, и вермахт, таким образом, окончательно лишили какой-либо ответственности за «руководство нацией во время войны». Начальника штаба ОКВ даже не выслушали, хотя он и не высказывал никаких возражений.

Вечером 25 августа Гитлер отменил приказы о наступлении на Польшу по политическим причинам, что является предметом исторических исследований. Поскольку последний срок, указанный в графике, приближался, мы решили немедленно телефонировать всем заинтересованным ведомствам. Вскоре после этого меня срочно вызвали вслед за Кейтелем в рейхсканцелярию. Все, что потребовалось от отдела «Л», гитлеровского военного «бюро», – это одна фраза, письменно подтверждающая приказ. По дороге в канцелярию я испытывал большое облегчение, поскольку решил, что мир удалось сохранить, но, прежде чем мне дали время набросать проект приказа, это чувство уступило место глубокому разочарованию, потому что, когда я вошел, Шмундт встретил меня словами, настолько важными с исторической точки зрения, что заслуживают того, чтобы их процитировать: «Рановато праздновать; это всего лишь отсрочка на несколько дней!»

Картина неразберихи в рейхсканцелярии в тот момент, на взгляд опытного штабного офицера, была и невыносимой, и в определенной степени ужасающей. Я продолжал задавать себе вопрос: неужели, если война действительно на пороге, Верховный главнокомандующий собирается держать свою штаб-квартиру в этой атмосфере лихорадочной активности и беспорядка? Вопрос на тот момент весьма существенный, так как к этому времени, кроме ОКВ, лишь главный штаб ВМФ оставался на своем обычном месте в Берлине. Штабы сухопутных и военно-воздушных сил уже приступили к осуществлению мобилизационного плана и переезжали на заранее подготовленные для военного времени квартиры: ОКХ размещалось в лагере, состоявшем частично из барачных помещений, частично из защищенных бункеров, на краю учебного полигона Цоссен, примерно в 40–50 милях южнее Берлина; штаб ВВС обосновался в кадетском летном училище в Вильдпарке вблизи Потсдама. А для ОКВ до 1 сентября не планировалось никаких перемещений. Да и в любом случае было уже поздно; при таких обстоятельствах не могло быть речи об использовании запасного командного пункта, организованного при Бломберге на виллах в пригороде Берлина Далеме, хотя он был хорошо защищен и обеспечен необходимыми средствами связи, – и никаких других приготовлений не было сделано.

Нельзя сказать определенно, по каким причинам Гитлер отверг все предложения об организации штаб-квартиры ОКВ для военного времени. Когда начальник штаба ОКВ предложил наполовину готовый план размещения в только что отстроенных бараках около Потсдама, Гитлер заявил, что, как главнокомандующий, он не может переместиться из Берлина на запад в то время, когда вермахт движется на восток; для народа это выглядело бы как бегство от опасности! Очевидно, это была не более чем отговорка, чтобы уйти от принятия решения, но на самом деле он скорее понимал, что в тяжелые времена сможет оказывать необходимое влияние только из места расположения правительства, то есть из Берлина, и поэтому ему следует оставаться в столице. Тот факт, что Берлин находится посередине между востоком и западом, возможно, лишь укреплял его решимость, поскольку, оставаясь там, он представлял доказательство своей мнимой уверенности, что западные страны не станут вмешиваться. А то, что, несмотря на это, 3 сентября он принял неожиданное решение покинуть Берлин, было, возможно, еще одним показателем неуравновешенности его характера – рассчитанным действиям он предпочитал импровизацию; или же причиной мог стать эмоциональный порыв быть поближе к войскам; наконец, что почти наверняка, желание извлечь максимальный пропагандистский эффект из своей роли великого военного руководителя, которую он себе приписывал, было каким-то образом связано с принятым решением.

Даже Гитлер едва ли предполагал, что сможет должным образом и по всем военным правилам руководить боевыми действиями из своего поезда, какими бы средствами связи его ни обеспечили. Едва ли он был совсем не в состоянии понять, что для правильно организованной ставки понадобится больше, чем только Кейтель и Йодль, его собственные и их адъютанты, а также офицеры связи сухопутных сил и ВВС, которых срочно вызвали к поезду (еще один абсолютно непредсказуемый шаг, направленный на то, чтобы выдавить ОКВ). Но гораздо важнее для него было не лишиться своего обычного окружения, состоявшего из членов партии и представителей прессы, собственных фотографов и врачей, личных охранников и даже верных поклонниц, которые составляли компанию для беседы и музицирования по вечерам. Во всяком случае, именно таким образом он мотался во время этой «военной прогулки», так приехал в Австрию, через Судетскую область в Прагу. В конце концов, Польская кампания была не более чем «специальным использованием» вермахта[31].

Глава 2

Уроки польской кампании

Первыми инструкциями по обеспечению единого командования вермахта были директивы № 1 и 2, вышедшие в Берлине соответственно 31 августа и 3 сентября 1939 года; названия обеих включали дополнительные слова: «для ведения войны». Они уже упоминались в другом контексте. Начиная с выхода этих директив инструкции ОКВ стали аналогичными, как по форме, так и по содержанию, боевым приказам, в том смысле, в котором эти слова было принято употреблять в прусско-германском Генеральном штабе. Боевые приказы направлялись непосредственно подчиненным командира, и в них умышленно избегали каких-либо указаний на его намерения сверх того, что было явно необходимо и касалось ближайшего будущего. Директивы же должны были оставаться действующими как можно дольше. В соответствии с организацией высшего командования вермахта, учрежденной в 1939 году, директивы ОКВ сначала адресовались просто штабам армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил. Позднее количество ведомств, подчиненных непосредственно ОКВ, росло и все больше и больше менялся характер самих директив[32]. Кроме того, наблюдалось постепенное снижение качества приказов, исходящих от германской стороны. В отличие от них директива генералу Эйзенхауэру от Объединенного комитета начальников о вторжении в Европу от 12 февраля 1944 года поистине классическая: краткая и изложена общепринятыми терминами. Ее ключевой раздел (параграф 2 – задача) звучит так:

«Вы вступаете на европейский континент и, совместно с другими объединенными нациями, осуществляете боевые действия, нацеленные на центр Германии и разгром ее вооруженных сил. Дата вступления на этот континент – май 1944 года. После того как будут захвачены необходимые морские порты на Ла-Манше, дальнейшее наступление будет направлено на захват территории, которая обеспечит наземные и воздушные боевые действия против неприятеля».

Директива № 1 появилась в тот момент, когда закончились последние подготовительные мероприятия, заложенные в «график». Кодовое слово – вот все, что требовалось, чтобы привести в движение планы трех видов вооруженных сил, одобренные Гитлером для «решения проблемы силой». Это кодовое слово поступило из рейхсканцелярии 31 августа в 0.30, то есть за четырнадцать часов до окончательного срока по графику. В директиве просто говорилось: «Нападение на Польшу будет осуществлено в соответствии с приготовлениями по плану «Вейс» (Польша). Предложения трех видов вооруженных сил легли также в основу распоряжений тем «подразделениям вермахта, которые действовали на западе». Этим весьма слабым соединениям был отдан приказ: в случае открытых враждебных действий со стороны Англии и Франции «обеспечить условия для успешного завершения боевых действий против Польши, максимально экономя при этом свои силы». Хотя содержание этого распоряжения носило общий характер, Йодль придавал его выходу особое значение; безусловно, в первую очередь он был заинтересован в этой директиве как в документальном свидетельстве создания объединенного командования вермахта.

Так же обстояло дело и с директивой №№ 2, которая последовала сразу же после заявлений о вступлении в войну Англии и Франции. Был отдан приказ или выдано «разрешение» лишь на ограниченное число практических мер против западных государств, таких, как установка минных полей и нападение на торговые суда, но даже эти меры не являлись «детищем» ОКВ. В данном случае они исходили от штаба ВМФ и уже были представлены главнокомандующим флотом Гитлеру и им утверждены. Эта директива ничего не давала, кроме печати приказа верховной ставки.

Гитлер втянул нас, против нашей воли и вопреки всем добрым советам, в войну на два фронта, и обе эти директивы дают ясное представление о том, какое огромное количество задач стояло в действительности перед объединенным штабом обороны в такой ситуации. Но политикой Гитлера в отношении Польши правили нетерпение и безумство; в результате человек, бывший одновременно и главой государства, и Верховным главнокомандующим, так и не дал возможности высшему военному штабу страны сопоставить содержание этих директив с трезвой, реальной оценкой общей политической и военной обстановки; подобный анализ сразу же выявил бы опасность возникновения второй мировой войны. Никаких шагов во исполнение указаний, прозвучавших в заключительной речи Гитлера 23 мая 1939 года, сделано не было; отдел «Л» даже не знал, о чем он там говорил. Поскольку предложение о проведении весной 1939 года широкомасштабных военных учений было отвергнуто, у штаба не было базового материала для каких-либо собственных подготовительных исследований. Его создали просто как личный штаб Верховного главнокомандующего, а не как Генеральный штаб вермахта. Поэтому, чтобы выбрать исходную обстановку для подобных военных учений, ему надо было самым тесным образом взаимодействовать со штабами сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил, а на такое взаимодействие можно было рассчитывать только в том случае, если поступит личный приказ Гитлера[33]. Теперь, когда, вопреки всем заверениям высших политических кругов, западные державы выступили на стороне Польши, Верховный главнокомандующий не подал знака о своих намерениях ни собственному штабу, ни штабам отдельных видов вооруженных сил, что позволило бы им, по крайней мере, проанализировать дальнейшее развитие событий. Это показало отсутствие у фюрера дара предвидения, которое проявилось тогда впервые, но которому суждено было пройти красной нитью сквозь весь опыт командования Гитлера в ходе этой войны.

Внезапный отъезд на фронт, тот факт, что он отделился от собственного штаба и начальников штабов всех видов вооруженных сил, не отвечающие требованиям условия работы в поезде фюрера – все это послужило просто-напросто еще одним примером склонности Гитлера к работе в атмосфере беспорядка и принятых наспех решений. Из пояснений Кейтеля на Нюрнбергском процессе:

«Спецсостав фюрера размещался на учебном полигоне Гросс-Борн (Померания); оттуда мы через день отправлялись в поездки на фронт, продолжавшиеся с раннего утра до поздней ночи, и посещали армейские и корпусные штабы. В каждом штабе фюреру докладывали обстановку; время от времени он встречался с главнокомандующим сухопутными силами. Гитлер очень редко вмешивался в проведение операций; сам я помню только два таких случая. В основном он лишь высказывал свою точку зрения, дискутировал с главнокомандующим сухопутными войсками и вносил предложения. Он никогда не брал на себя столько, чтобы отдавать приказы».

Больше всего власти по руководству боевыми действиями оказалось в руках начальника Генерального штаба сухопутных войск. Хотя за всю кампанию он ни разу не говорил по телефону ни с Гитлером, ни с Кейтелем или Йодлем, ни даже с полковником фон Ворманом – прикомандированным к этому поезду армейским офицером связи[34].

Первый месяц войны принес быстрый и ошеломляющий успех боевых действий в Польше и «чудо» (воспользуемся этим штампом еще раз) французской стратегии позиционной обороны на западе. Это не позволило проверить способность импровизированных органов управления войсками на что-то большее. Все, что от них требовалось, – это «доклады об обстановке», которые проходили так же бессистемно, как и в первые дни сентября в рейхсканцелярии. Доклады базировались на информации, поступавшей дважды в день от сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил в отдел «Л» – то, что осталось от ОКВ в Берлине. Затем следовали бесконечные обсуждения в гитлеровском вагоне-кабинете, которые велись больше для него самого, нежели для аудитории. Вчерне ежедневное «коммюнике вермахта» готовил отдел по связям с общественностью, в форму окончательного проекта его облекал в спецпоезде Йодль и, наконец, сделав обычно несколько собственноручных изменений, утверждал Гитлер. Единственным свидетельством попытки мыслить шире в этот период стало появление директив № 3 и 4 соответственно 9 и 25 сентября. Они касались главным образом переброски на Западный фронт тех сухопутных и военно-воздушных сил, без которых было не обойтись, а также дополнительных превентивных мер против Англии и Франции. В общих чертах эти директивы были разработаны в спецпоезде; затем в «черновом варианте» их направили в отдел «Л», работа которого заключалась в том, чтобы просмотреть этот проект вместе с оперативными отделами всех видов вооруженных сил. Когда проект был таким образом проработан и утвержден, его вернули Йодлю, который через Кейтеля получил подпись Гитлера и отвечал за рассылку.

Офицеры отдела «Л» в Берлине не были сильно загружены; однако они считали своей обязанностью поддерживать как можно более тесный контакт со штабами трех видов вооруженных сил. Отдел «Л» взял также на себя ежедневные доклады об обстановке, чтобы держать в курсе другие подразделения ОКВ, по-прежнему находившиеся в своих кабинетах мирного времени. На таких совещаниях обычно присутствовали следующие лица: начальники отделов, офицер, отвечающий за журнал боевых действий, и офицеры связи из разведки и контрразведки, из управления экономики и военной промышленности, отдела по связям с общественностью, службы связи, транспортного отдела и министерства иностранных дел. После того как донесения из действующей армии, информация из-за границы и другие важные сведения были представлены всем присутствующим, я, как начальник отдела «Л», собирал внутреннее совещание для своих подчиненных и рассказывал им обо всех соображениях или намерениях высшего начальства, о которых смог что-то узнать, затем давал указания насчет специальных заданий. В мои обязанности, как начальника отдела «Л», входило информировать о военной обстановке «заместителя фюрера» Рудольфа Гесса. Это происходило в его кабинете на Вильгельмштрассе. Единственное, что запомнилось от этих встреч: после моего краткого изложения ситуации не произносилось больше ни одного слова.

Кроме того, я прилагал немало усилий, чтобы поддерживать, насколько это было возможно, личный контакт со своим начальством. Первый рейс, который я совершил с этой целью примерно 10 сентября, был в Ильнау, в Верхнюю Силезию, куда поезд фюрера переехал из Померании. У меня опять-таки создалось впечатление лагеря, живущего в состоянии лихорадочной активности, абсолютно чуждой для нормальной жизни верховной ставки. Несмотря на успешные операции в Польше и продолжающееся затишье на западе, у человека, прибывшего в ставку, вскоре создавалось безошибочное впечатление, что находившимся там людям неспокойно. Особенно это проявлялось в энергичных усилиях, направленных на создание армейских резервов. Для этого Гитлер сначала потребовал увеличения людских ресурсов, мобилизацию которых поручили Гиммлеру и Далюге, и создал «полицейскую дивизию». Объяснение могло быть одно, выдвинутое официально: в полиции большой резерв хорошо подготовленного личного состава. Партийная и политическая подоплека этой меры обеспокоила, однако, даже Кейтеля; Йодль ухитрился уйти от необходимости занять определенную позицию в этом первом щекотливом деле такого рода. Но это ничего не меняло, и штабу Йодля с помощью отдела «Л» пришлось готовить необходимые приказы – факт, который в глазах армии еще теснее связал ОКВ с партией.

Вторжение Красной армии на территорию Польши представило мне еще одно, даже более убедительное, доказательство того, что у нас изначально не было организованной ставки, способной действовать самостоятельно или давать указания другим. Примерно в полночь с 16 на 17 сентября мне в Берлин позвонил наш военный атташе в Москве генерал Кёстринг и сообщил о неминуемом вторжении русских частей в Восточную Польшу. Кёстринг, как он позднее признался, был явно не в курсе планов наверху; на другом конце телефонного провода я, начальник оперативного отдела ОКВ, счел его информацию невразумительной, так как понятия не имел ни о каких договоренностях по этому поводу или о возможности, что такое может произойти. Единственное, что мне оставалось, – так это заверить его, что сразу же передам его сообщение. Даже Кейтель и Йодль ничего об этом не знали. Один из них, впервые услышав о выдвижении русских, ответил шокирующим вопросом: «Кто против?» Ценные часы были затрачены на подготовку соответствующих приказов. Серьезные и кровопролитные столкновения между немецкими и русскими войсками становились теперь реальнее, поскольку они продвигались навстречу друг другу и их разделяли лишь остатки польской армии, а местами наши армии уже выдвинулись на 200 километров за демаркационную линию, о которой Риббентроп договорился с русскими, но не проинформировал об этом вермахт.

17 сентября во второй половине дня русский военный атташе в Берлине появился в сопровождении адмирала Канариса в отделе «Л» на Бендлерштрассе, чтобы получить от меня информацию относительно целей наступления и передвижений, осуществляемых германскими войсками в Польше. Это был полковник, одетый в коричневый военный китель, и он прослушал мою информацию с каменным лицом, не произнеся ни слова. Наша встреча имела важное продолжение. На следующее утро Йодль рассказал мне по телефону, что прошлой ночью Сталин сам позвонил из Москвы Риббентропу и сурово его упрекал за то, что, согласно сообщению русского военного атташе, немецкие войска намереваются занять нефтяное месторождение Дрогобыч в Южной Польше. Это, сказал он, нарушение демаркационной линии, установленной в секретном приложении к договору от 23 августа. Зная о нашей нехватке нефти, но не ведая об этом договоре, во время встречи с военным атташе я особо подчеркнул нашу заинтересованность в этой территории. Итак, я почувствовал, что стану первым жертвенным барашком, возложенным на алтарь столь сомнительной русско-германской дружбы. Но потом я узнал от Йодля, что, когда Риббентроп протестовал против военного вмешательства и нарушения его политических планов, Гитлер набросился на министерство иностранных дел и выгнал его со словами: «Когда во время войны дипломаты делают ошибки, их всегда ставят в вину солдатам». Дело было закрыто без всяких дальнейших последствий. Но, как зачастую случалось и позднее, никто не сделал из этого очевидного вывода о необходимости реального сотрудничества между министерством иностранных дел и высшим командованием, хотя оба подчинялись Гитлеру, а министр иностранных дел постоянно находился рядом. Риббентроп, Гиммлер и Ламмерс, начальник рейхсканцелярии, постоянно сопровождали Гитлера и считались частью ставки фюрера; у них был свой собственный поезд с кодовым названием «Генрих».

Самым ярким показателем реального положения, сложившегося на высшем уровне германского командования, является, однако, гораздо более важное событие того периода, причем событие именно в военной сфере, а именно решение Гитлера расширить военные действия путем нападения в ближайшее время на Запад. Быстрый успех, последовавший весной 1940 года, казалось, подтвердил на какое-то время правоту Гитлера; этот успех и катастрофа в итоге делают почти невозможным точно описать впечатление, которое произвело практически на всех офицеров высших штабов известие о планах Гитлера. Объявление о вступлении в войну западных держав 3 сентября стало шоком для старших офицеров, которые помнили Первую мировую войну и знали, что в 1939 году германские вооруженные силы не были готовы к такой войне. Но теперь оба противника в течение нескольких недель заняли укрепления по обе стороны франко-германской границы и залегли напротив друг друга практически в полном бездействии. Едва ли стоит удивляться, что наряду с быстрым устранением Польши как политического и военного фактора это рождало надежду, что такой войне удастся положить конец с помощью каких-то политических средств до того, как центр Западной Европы второй раз за четверть столетия окажется в руинах и понесет ужасающие людские и материальные потери. В крайнем случае, думали многие, можно держать на западе прочную оборону, которую вскоре станут обеспечивать основные силы германской армии; промышленные товары и продовольствие можно свободно завозить из восточных стран, и Запад в конце концов будет готов заключить мир. Штаб сухопутных сил уже издал первые инструкции о переходе основной части своих войск к обороне.

Никто не может точно сказать, в какой день Верховный главнокомандующий пришел к решению начать наступление на западе или что заставило его пойти на этот шаг. Известно одно: это решение больше всех затрагивало главнокомандующего сухопутными войсками, тем не менее, когда Браухич появился в спецпоезде 9, а затем 12 сентября и провел первый раз с Гитлером не меньше двух часов, тот ни словом не обмолвился о своих намерениях. После этого совещания Браухич спросил Вормана, есть ли у Гитлера какие-то мысли о нападении на Запад. Получив от Вормана отрицательный ответ, Браухич добавил: «Вы знаете, что мы не сможем сделать это; мы не можем атаковать линию Мажино. Вы должны сразу же дать мне знать, если идеи такого рода возникнут даже в ходе беседы». Ясно и то, что накануне принятия этого решения не проводилось консультаций ни с одним старшим офицером, хотя оно означало ни больше ни меньше как начало Второй мировой войны. Второй раз я побывал в ставке 20 сентября (к тому времени офицеры перебрались из спецсостава в отель «Казино» в Сопоте). Кейтель был просто ошеломлен и рассказал мне об этой новости, серьезнейшим образом предупредив, что все должно держаться в тайне и намерение Гитлера следует рассматривать как совершенно секретное. Даже ему, главкому ОКВ и «единственному советнику по делам вермахта», Гитлер ничего не сказал, и Кейтель узнал обо всем от адъютантов фюрера! Поэтому Кейтель полагал, что у него не было возможности открыто высказать свои возражения. Что касается меня, то я сразу же решил выступить против этого решения Гитлера, и сделать это не через главкома ОКВ, не через Йодля, который снова, как моллюск, захлопнул створки своей раковины, а действуя вместе с Генеральным штабом сухопутных войск. У них не могло быть более важного долга, чем спасти народ и страну от новой мировой войны. Генеральный штаб армии казался на тот момент единственным доступным каналом; на кого выходить, тоже было ясно, потому что из моего регулярного общения с заместителем начальника этого штаба я знал, что генерал фон Штюльпнагель получил от своего главнокомандующего задание подготовить оценку его (главнокомандующего) концепции войны на Западе – войны оборонительной, которая при необходимости может тянуться годы. Генерал фон Штюльп-нагель выискивал всяческие аргументы в пользу этого тезиса. Однако моя попытка не принесла ожидаемых результатов[35]. До 27 сентября штаб армии, казалось, не обращал внимания на мою информацию. Во всяком случае, примерно в это же время они опять выясняли у генерала фон Вормана, нет ли у Гитлера планов нападения, и вполне удовлетворились его категорическим «нет».

27 сентября, на следующий день после возвращения в Берлин, Гитлер собрал в новой рейхсканцелярии главнокомандующих сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами, пригласив и нас с Кейтелем, и сообщил о своих намерениях. Все, включая даже Геринга, были просто ошеломлены. Никто из них явно не читал или, по крайней мере, не уловил суть фразы в только что вышедшей директиве № 4: «Необходимо обеспечить готовность в любой момент перейти к наступательным действиям». У Гитлера был клочок бумаги, на котором он написал несколько ключевых слов, чтобы не забыть обоснования своего решения и общие указания по поводу боевых действий, которые он хотел нам дать. Закончив говорить, он тут же в кабинете выбросил эту бумажку в камин; никто не высказал ни слова против.

Хотя все происходившее, безусловно, носило серьезный характер, была и комическая сторона поведения, пару картинок которого я наблюдал во время пребывания в Сопоте. Рано утром от двадцати до тридцати машин выстраивались по две в ряд на дороге у отеля, чтобы выехать в район боевых действий севернее Гдыни. За движение кортежа с машиной Гитлера во главе отвечал генерал Роммель[36], комендант ставки. Когда я с удивлением спросил, почему машины едут по две в ряд, Роммель ответил, что после множества неприятных случаев он установил такой «порядок передвижения», потому что это позволяет наилучшим образом соблюсти приоритеты и протокольные требования огромного числа невоенных визитеров, наводнивших в ту пору верховную ставку. Таким образом, по крайней мере двое или шестеро из сидевших в двух машинах будут находиться в равном положении и на одном расстоянии от Гитлера, а для них это важнее всего. Но в тот день у Роммеля случилась еще одна неприятность: кортеж съехал на узкую дорогу, где движение машин по две в ряд стало невозможно, и большинство машин остановилось, пока проезжали Гитлер и все руководство. Тем, кого оставили позади, немедленно передали, что движение временно остановлено, чтобы Гитлер мог нанести краткий визит в располагавшийся по соседству госпиталь. Тем не менее, хотя кортеж и находился практически в зоне боевых действий, Мартин Борман, глава партийной канцелярии, устроил жуткую сцену и поносил Роммеля последними словами, видимо, за пренебрежительное к нему отношение. Роммель ничем не мог ответить на такую наглость. Когда я выразил свое негодование по поводу поведения Бормана, он просто попросил меня сказать столь же убедительно все, что я об этом думаю, старшему адъютанту фюрера Шмундту.

Часть вторая

Развертывание ставки

Сентябрь 1939 г. – май 1940 г

Глава 1

Время и место действия

Кажется, в начале сентября 1939 года внутри поезда фюрера уже начало складываться мнение, что такая нежесткая, ограниченная в своих действиях, сформированная «на данный случай» передвижная ставка не сможет решать более сложные командные задачи в будущем. Если Верховный главнокомандующий собирается осуществлять командование в полном военном понимании этого слова, то есть если он намерен сам руководить не только военным планированием, но и проводимыми в настоящее время военными операциями, то нужна новая, более солидная структура.

Маловероятно, что идейным вдохновителем такой перемены взглядов был Гитлер. Что до него, то он казался полностью удовлетворенным той ролью, которую сыграл в Польской кампании. Во всяком случае, он понятия не имел о механизме командования в боевых условиях и поэтому едва ли сделал необходимые выводы. А вот для Йодля условия в спецпоезде определенно должны были показаться неудовлетворительными, особенно с учетом его собственного амбициозного представления о жесткой структуре объединенного командования вермахта. Поэтому вполне возможно, что именно он настаивал на совершенствовании организации верховной ставки. Первое, что требовалось, – это хорошо подобранный и квалифицированный личный состав, который, по мнению Йодля, можно найти в оперативном штабе ОКВ, и соответствующая система связи.

Эти условия, вполне вероятно, были приняты, если Гитлер, что он затем и сделал, решил последовать примеру всех своих союзников и противников – Муссолини, Черчилля, Рузвельта и, насколько нам известно, Сталина – и остаться вместе с правительством в Берлине. Однако похоже, что, во всяком случае вначале, это решение рассматривалось как временное. По крайней мере, когда я прибыл 10 сентября в поезде фюрера, Йодль поручил мне провести рекогносцировку на предмет размещения полевой штаб-квартиры ОКВ на западе Центральной Германии, откуда можно будет руководить следующими этапами военных действий. Я хорошо помню, что среди полученных инструкций была одна, исходившая, вероятно, от самого Гитлера: выбрать участок вне досягаемости для дальнобойной артиллерии, но при этом как можно ближе к Западному фронту. Там же в непосредственной близости должны размещаться командные пункты генеральных штабов сухопутных и военно-воздушных сил.

Самое подходящее место для первой полевой штаб-квартиры нашел один офицер из отдела «Л». Оно находилось в предгорье хребта Таунус в районе Гессен – Наухайм, но только в конце 1944-го – начале 1945 года после более пяти лет войны ставка наконец обосновалась там. Казалось, старое фамильное поместье Зигенберг удовлетворяло всем требованиям: там был загородный дом и обширные сельскохозяйственные постройки. Владелец явно хотел его продать, поэтому под руководством Тодта, генерал-инспектора по строительным работам, сразу же начали перестройку и установку оборудования. Однако эти приготовления не удалось завершить в срок из-за наступления на Западе, которое Гитлер назначил на осень 1939 года. Поэтому в октябре отдел «Л» временно разместили в специальном позде, который при необходимости должен был следовать за поездом фюрера. Сначала это были три пассажирских вагона: два спальных и третий штабной, но во время войны он постепенно разросся до двух полноценных специальных поездов, находившихся в постоянной готовности для размещения личного состава и передвижения основных подразделений оперативного штаба.

Так получилось, что наступление на западе постоянно откладывалось из-за плохих погодных условий. Но тем временем военные помощники Гитлера, как им и полагалось на самом деле, начали все глубже и глубже вникать в организацию полевой штаб-квартиры. Вскоре выяснилось, что место, выбранное отделом «Л», во многом не соответствует личным пожеланиям Гитлера. Он, как оказалось, не хотел жить в загородном доме и не желал иметь под боком коровники и слышать лошадиное ржание и другие сельские шумы. Адъютанты сами стали рыскать вокруг и тут же начали обдумывать совершенно иной план. Вскоре кое-что подходящее было обнаружено в тылу за линией Зигфрида. Выбрали три похожие группы бункеров, один на севере близ Мюнстерейфеля, один в центре рядом с Ландштулем в Пфальце и один на юге в горах Шварцвальд, неподалеку от Книбиса. В середине февраля стало ясно, что оборудование для связи не будет готово до июня. Вслед за тем Гитлер решил наконец, что, «когда начнутся боевые действия», он отправится не в Зигенберг, а в Фельценнест (приют в горах) – кодовое название, которое тем временем присвоили лагерю у Мюнстерейфеля. Он уже отдал приказ ОКХ расположиться рядом, а теперь воспользовался случаем, чтобы настоять на этом, потому что сам выбрал для штаб-квартиры главнокомандующего сухопутными силами и начальника штаба с минимально необходимым персоналом соседний охотничий домик. Военно-воздушным силам позволили выбрать штаб-квартиры на свое усмотрение. Специальный поезд, известный под названием «Генрих», с Риббентропом, Ламмерсом и Гиммлером отогнали на западный берег Рейна.

Приказ о том, что ОКХ должно находиться в непосредственной близости от ставки фюрера, очевидно, содержал в себе более серьезный подтекст. Это ясно из того, что Кейтель решил передать этот приказ лично, надеясь, что требования Гитлера будут приняты с гневом. Неожиданно он не встретил никакого сопротивления. Понятно, что Гитлеру хотелось держать сухопутные войска в узде, но Гальдер, вероятно, думал, что географическая близость дает армии больше шансов оказывать решающее влияние на ход операций и ведение войны в целом и в то же время освобождает ее от опеки ОКВ. А вышло-то все по-другому!

Вопрос о создании полевой штаб-квартиры был окончательно решен, когда Йодль отдал распоряжение начальнику связи, чтобы группа бункеров под кодовым названием Фельценнест и соседняя группа Форстерей должны быть готовы к 11 марта 1940 года[37].

Глава 2

Взгляд изнутри

По возвращении с восточной границы Гитлер отправился на прежнее место в рейхсканцелярию в Берлине и покидал ее лишь иногда для поездок в Берхтесгаден и с рождественским визитом в ряд частей ваффен-СС[38] на Западном фронте. Во время этих поездок сопровождающим военным персоналом были его помощники; однако в спецпоезде у него вошло в привычку тесно работать с двумя высшими офицерами ОКВ, и такой порядок сохранился в Берлине. По его распоряжению на первом этаже старой рейхсканцелярии два кабинета отдали в распоряжение Кейтеля и Йодля; эти кабинеты примыкали к залу заседаний парламента, который использовался в качестве картографического кабинета и для инструктивных совещаний. Это означало, хотя едва ли оба генерала так представляли себе ситуацию, что отныне они вошли в состав домашнего воинства Гитлера, а также так называемого близкого окружения. Генерал Йодль, во всяком случае, завтракал обычно в компании, в которой можно было встретить множество «великих особ» Третьего рейха.

На первый взгляд может показаться, что «новый порядок» не имел существенного значения, но на самом деле он, безусловно, исходил из безошибочной природной способности Гитлера разобщать власть, и в очень большой степени это определило всю последующую «структуру» ставки со всеми ее трениями и разногласиями. Самое главное с точки зрения армии заключалось в том, что этот порядок открыл путь тем «безответственным закулисным влияниям», которым, как заявлял генерал Бек в ходе прошлых дискуссий по созданию ставки, «нет места в структуре командования и руководства во время войны». Весьма показательными были ежедневные доклады обстановки, по-прежнему устраиваемые Гитлером, как и во время Польской кампании. По сути дела, подавляющее большинство обсуждаемых вопросов касалось сухопутных войск, тем не менее представитель Генерального штаба сухопутных сил на них не присутствовал. Единственно, кто принимал в них участие, – так это представители «домашнего войска» – Кейтель, Йодль и помощники, а также обычно личный офицер связи Геринга генерал Боденшатц. Армейского же офицера связи исключили из этого круга, по наущению Йодля, за ненадобностью. Начальника отдела «Л» и его офицеров обычно не приглашали, даже если они только что вернулись с фронта или еще откуда-то, куда их отправляли по спецзаданию[39]. Незадолго до этого генерал Йодль пробился в основные докладчики. Он удачно подошел как по складу характера, так и по воспитанию для роли помощника Верховного главнокомандующего и таким способом поставил себя на один уровень со своим начальником, главкомом ОКВ, и зачастую действовал в обход него. Кейтель, видимо, смирился с тем, что не надо вообще ничего говорить, достаточно выражать горячую поддержку идеям Гитлера. Часть доклада по текущим событиям Йодль поручал двум штабным офицерам, назначенным ему в помощники. Помощники же Гитлера отныне ограничились ролью слушателей – тоже по указанию Йодля.

Доклады базировались большей частью на донесениях и разведывательных данных, за сбор которых отвечал отдел «Л», получавший их от трех видов вооруженных сил. Естественно, доклады касались в первую очередь событий и изменений обстановки на текущий день, и в них не затрагивались такие более отдаленные задачи, на которые при нормальном личном контакте с войсками обращают внимание командиры на любом уровне. Однако это не смущало ни Гитлера, ни генералов ОКВ, вечно крутившихся около него. Они спокойно продолжали разрабатывать свои идеи и выносить решения на абсолютно неверной основе и постоянно ставили главнокомандующего сухопутными войсками перед лицом заранее сложившихся замыслов, иногда даже уже свершившихся фактов.

Такой порядок порождал еще одну столь же серьезную опасность. Главком ОКВ и начальник штаба оперативного руководства ОКВ полностью подпали под влияние Гитлера и одновременно все больше и больше отдалялись от размышлений о вермахте в целом и своем родном виде вооруженных сил, а именно – о сухопутных войсках. И это люди, которые после ухода Бломберга мучительно боролись за объединенное командование вермахта; между тем ныне их действия стали главным фактором в разрушении его единства.

Трения и неудачи внутри штаба оперативного руководства ОКВ

Источник разногласий находился внутри собственного штаба Йодля. Как только он вернулся в Берлин, я попросил о новом назначении. Хотя мы знали друг друга не больше, чем прежде, в ходе Польской кампании у меня усилилось впечатление, что нам не ужиться. Однако были и другие причины, по которым мне хотелось уйти. Во-первых, в то время, как большинство старших офицеров получали более ответственные посты, я понял, что меня понизили, как никогда. Само по себе это не было бы достаточно веской причиной в военное время, но на основании предшествующего опыта, видя, как рассматривает мою должность и как использует меня Йодль, я понял, что настоящей работы для меня, полковника Генерального штаба, рядом с Йодлем не будет. Поэтому я заявил, что новое назначение, возможно, устроит всех. Я мог упирать на то, что в конце сентября дал возможность большинству офицеров, назначенных в мой отдел, продвинуться по службе.

Генерал Йодль по своей привычке не дал мне определенного ответа, а мое отвращение к атмосфере, царящей в верховной ставке, тем временем росло по мере того, как все яснее становилось, что это за структура на самом деле. Йодль еще в 1938 году охарактеризовал положение ОКВ по отношению к Гитлеру, назвав его «действующим штабом» фюрера. Ныне, войдя в состав близкого окружения, он понимал под этим те подразделения отдела «Л», которые он обычно привлекал в помощь для повседневной штабной работы. В результате распад отдела, где на непостоянной основе служили лишь двенадцать – пятнадцать офицеров, продолжился, когда состоялся переезд на полевую штаб-квартиру. Сравним это с тем, что перед самой войной штат мирного времени одного только Генерального штаба сухопутных сил включал двенадцать отделов под началом пяти заместителей начальника штаба. Штат военного времени составлял около тысячи офицеров[40].

Но был и гораздо более глубокий тайный смысл в подобном толковании Йодлем названия «действующий штаб», и это стало решающим фактором во всех дальнейших усовершенствованиях методов работы в верховной ставке. Вопреки всем традициям Генерального штаба армии, Йодль по примеру Гитлера смотрел на офицеров своего штаба не как на коллег, которые имеют право быть самостоятельными в своих мыслях и решениях, вносить предложения и давать советы, а как на механизм для подготовки и издания приказов. Фон Лоссберг говорит в своей книге:

«Йодль по натуре был неразговорчив и не выдерживал длительных дискуссий. Он редко принимал чьи-либо советы. Он поручал своему штабу во главе с Варлимонтом ясно сформулированные задания; даже Варлимонт был в его глазах просто подчиненным, который не имел права действовать по своему усмотрению, на что обычно рассчитывают высшие офицеры штаба».

Но такой метод работы был не просто причудой Йодля; он полностью соответствовал концепции нового типа Генерального штаба, который Геринг пытался внедрить в люфтваффе весной 1939 года; в обоих случаях эта концепция исходила из принципа национал-социализма: безоговорочное послушание начальству и неоспоримый авторитет для подчиненных. Со стороны Йодля это было не что иное, как внедрение стиля работы Гитлера в сферу деятельности Генерального штаба; вместо хорошо испытанной в германской армии системы «постановки задач», рождался новый тип системы командования, заставляющий выполнять его волю посредством приказов, в которых прописано все до мельчайших деталей.

Природные склонности Йодля подкреплялись той дистанцией, которую, вопреки обычной практике, он установил между собой и своими подчиненными. Дистанцию физическую можно было бы измерить, например, в минутах езды, сначала в Берлине – от Бендлерштрассе до рейхсканцелярии, а затем в большинстве полевых штаб-квартир – от зоны 1 до зоны 2; можно было бы измерить ее и в часах, проведенных на борту самолета, как это бывало в 1940–1941 годах, когда Йодль проводил иногда по нескольку недель в гитлеровском логове в Берхтесгадене. Фактическое расстояние было не столь важно. Все дело в том, что по причине физической удаленности, а также потому, что Йодля это устраивало, у него все больше и больше входило в привычку самому составлять для Гитлера проекты директив, а отдел «Л» использовать только для необходимого согласования этих проектов с армией, флотом и военно-воздушными силами или, чаще всего, просто в качестве своей канцелярии[41]. По той же причине «нормальным каналом связи» с главнокомандованием отдельных видов вооруженных сил стали устные сообщения; этот канал шел в обход отдела «Л», получавшего лишь обрывочную информацию и, как правило, слишком поздно; канал начинался с Йодля и им же заканчивался, поскольку Йодль был единственным надежным источником информации о целях и замыслах Гитлера.

Другим следствием такого физического разобщения стало то, что младшим офицерам штаба было почти так же трудно встретиться с генералом Йодлем, как с самим Гитлером. С личной точки зрения большинство офицеров, включая меня, полностью оценили бесценное преимущество быть свободными от хождения на задних лапках перед Гитлером и иметь возможность работать в более здоровой атмосфере чисто военного штаба. Но с точки зрения формальной мы находились в изоляции и зачастую вне происходивших событий – факт, который в значительной степени препятствовал формированию единого оперативного штаба, столь желанного для Йодля.

Эти особенности работы штаба вызывали сожаление, но между начальником штаба оперативного руководства ОКВ и мной, как старшим офицером штаба, существовали более глубокие разногласия в сфере политики и ведения войны в целом. Слепая вера Йодля в Гитлера, выраженная в основном невоенным языком в панегириках в его дневнике, стала в конце концов полностью определять его взгляды и каждый его поступок, хотя он ни разу ни слова не сказал по этому поводу. 15 октября 1939 года, когда спор с армией относительно наступлении на Западе был в полном разгаре, он записывает в своем дневнике: «Даже если мы, возможно, и действуем на сто процентов вопреки доктрине Генерального штаба, мы выиграем эту войну, потому что у нас лучше армия, лучше вооружение, крепче нервы и решительное руководство, которое знает, к чему оно стремится». Я подобных иллюзий никогда не питал. В отношениях между двумя высшими офицерами штаба оперативного руководства не существовало фундамента в виде взаимного доверия, что позволило бы нам честно обсуждать и таким способом ликвидировать расхождения во взглядах по вопросам войны и мира или по общим направлениям ведения войны, не говоря уж о деликатной теме политики национал-социалистов как в социальном аспекте внутри Германии, так и в общем плане на оккупированных территориях. Осенью 1939 года я сделал еще две попытки повлиять на ход событий, но фактор времени и ограниченная свобода действий, предоставленная начальнику отдела в ОКВ, обрекли обе эти попытки на провал. Любыми средствами, официально и в частном порядке, я пытался уйти из ОКВ и вернуться в войска. Мне еще раз отказали на том основании, что в высшем Генеральном штабе не хватает офицеров; в конце концов осенью 1943 года Гитлер в письменной форме постановил, что на ключевых постах в личном составе штабов не должно быть впредь никаких изменений. Это касалось приблизительно двадцати офицеров ОКВ, ОКХ и ОКЛ, в основном в генеральском звании; им дали понять, что они должны довольствоваться тем, что служили в войсках в Первую мировую войну. Истинной причиной появления такого приказа Гитлера была, возможно, не просто все возрастающая «неприязнь к новым лицам», а боязнь покушения на его жизнь. Только после 20 июля 1944 года у этих офицеров появилась хоть какая-то надежда перейти на другую службу, если только перемена места не приводила их в госпиталь, военный трибунал или на виселицу. В известном упреке, что многие штабные офицеры высшего эшелона стали «штабными крысами», есть доля правды, но едва ли было бы справедливо отнести это к тем, о ком я здесь говорю.

В период между кампаниями в Польше и во Франции никакого прогресса в устранении неопределенности относительно положения ставки Верховного командования и ее обязанностей внутри структуры вермахта достигнуто не было; эти вопросы оставались так же далеки от решения, как и в предвоенные годы. Несомненно, генерал Йодль понимал, что его концепция ОКВ как гитлеровского военного «действующего штаба» полностью оправдана тем, что с начала войны диктатор посвящал большую часть своего времени военным делам, и это демонстрировал факт появления его теперь, как правило, в форме военного образца. Кроме того, всем было ясно видно, что теперь старшие офицеры ОКВ оказались максимально приближены к нему. С другой стороны, такое представление о «действующем штабе» только поощряло склонность Гитлера использовать его, даже в военное время, в качестве своей военной канцелярии, своего рода переговорной трубы, фактически машины, которая составляет проекты приказов и следит за их исполнением. Он считал, что имеет право отдавать приказы в военной сфере так же, как и во всех остальных. Возможно, наиболее яркой иллюстрацией этих странных отношений является то, что в дневниковых записях Йодля того периода едва ли найдешь хотя бы одну за те дни, когда Гитлер по каким-то причинам не появлялся на ежедневном инструктаже.

В этих условиях остальным офицерам штаба оперативного руководства ОКВ, которые не были столь явно зачарованы Верховным главнокомандующим и для которых я, как шеф отдела «Л», был самым старшим начальником, следовало осознать, что их прямой и самой неотложной задачей является укрепление организации и повышение статуса штаба ОКВ, для того чтобы он способен был удовлетворять возрастающим требованиям военного времени. Этого не произошло, и надо признать, что подобную несостоятельность нельзя сваливать ни на разногласия и трения внутри штаба, ни на продолжавшееся противостояние главнокомандований трех видов вооруженных сил. Оглядываясь назад, можно найти некое оправдание в том, что все последующие предложения по оздоровлению обстановки ни к чему не привели из-за абсолютно негативной позиции Йодля.

Таким образом, в период развертывания верховной ставки и думать забыли об организационных планах середины тридцатых годов, в которых зримо просматривалось создание настоящего, действенного Генерального штаба вермахта. Вместо этого обязанности высшего штаба вермахта, круг которых оставался неясным, возникали «на данный случай» без четкого руководства и контроля.

Яркой иллюстрацией к создавшейся ситуации стал упомянутый выше факт, что именно Гитлер, один и без посторонней помощи, принимал решение о начале наступления на западе и определял общие направления предстоявшей операции. Более того, весь последующий порядок действий не был тем, что называется «обычной работой военного штаба». Йодль довольно подробно изложил эту сторону вопроса в своих показаниях перед Международным военным трибуналом, сказав, что «главнокомандующий, в данном случае лично Гитлер, получал данные для выработки решения, карты, сведения о численности личного состава наших вооруженных сил и сил противника, а также разведданные о противнике». На самом деле порядок действий Гитлера был прямо противоположным. Его приказ о начале наступления на западе базировался в первую очередь на собственной интуитивной оценке противника и полностью игнорировал тот факт, что, как только военные действия выйдут за пределы Польши, его свобода действий в политических и военных вопросах будет ограничена. Что касается последующих его решений, в частности нападение на Россию, объявление войны Соединенным Штатам и, не менее важное, давление на Италию по поводу ее вступления в войну, то он буквально находился под гипнозом собственных представлений о политической ситуации и не брал в расчет военные последствия. Это было искаженное приложение классического принципа «дипломатия управляет стратегией». Он имел доступ к исчерпывающим статистическим данным по вооружению иностранных государств, их фортификационным сооружениям, численности личного состава флота и авиации; в общих чертах он был знаком с военной географией. Но все эти факторы суммировались в его голове так, что он принимал желаемое за действительное и, запрашивая затем конкретные военные данные и развединформацию, учитывал их лишь в той степени, в которой они подтверждали уже сформировавшуюся у него оценку. Все остальное, как правило, отбрасывалось и приписывалось «пораженческим настроениям Генерального штаба».

9 октября 1939 года Гитлер написал обширную памятную записку, полностью продукт его собственного творчества, где попытался оправдать свои планы и указания о начале наступательных действий на западе, против которых, как он знал, сильно возражала армия. Йодль заявил в Нюрнберге: «Она была продиктована самим фюрером слово в слово и написана за две ночи». На этом этапе работа штаба оперативного руководства ОКВ состояла в том, чтобы облечь планы и пожелания Гитлера в форму директивы, которая появилась в тот же день под № 6. В ней было восемь коротких параграфов, последний из которых гласил: «Я требую, чтобы главнокомандующие в кратчайший срок представили мне [Гитлеру] свои подробные планы, основывающиеся на данной директиве, и постоянно информировали меня о ходе дел через ОКВ».

Такая формулировка стала обычной для последующих аналогичных директив. Тот, кто несведущ в военных делах, вряд ли заметит, что за ней скрывается одно важное обстоятельство. Разработать реальный план расстановки сил и план военных действий на первом этапе, то есть фактически боевой приказ, должен был именно Генеральный штаб армии, тогда как другие виды вооруженных сил, в частности ВВС, должны были определиться с основными направлениями для собственных детальных планов действий. Штаб оперативного руководства ОКВ не в состоянии был планировать операции. До осени 1944 года не найти ни одного примера, когда бы он этим занимался, хотя, как ни странно, генерал Йодль в показаниях Нюрнбергскому трибуналу заявлял обратное; вероятно, он не упускал из виду военных историков[42]. Подготовительные этапы кампании на западе можно подробно проанализировать на основе выборочных документальных свидетельств. Они достаточно ясно показывают, что генеральные направления так называемой операции начали всплывать только тогда, когда вышел оперативный приказ для сухопутных сил, а директива ОКВ представляла собой не более чем общие указания. Доказательства этому можно найти в фактах, приводимых ниже.

21 октября Кейтель представил Гитлеру «Цели сухопутных сил в операции «Желтый план» (наступление на западе). За два дня до этого они поступили в ОКВ через отдел «Л» из Генерального штаба сухопутных войск в виде проекта оперативного приказа. (В данном случае главнокомандующий сухопутными силами оставил за начальником штаба ОКВ право представить доклад по «сугубо армейским делам»; такого не случалось прежде и больше ни разу не повторилось.) Таким способом он выразил несогласие с основной директивой, уже разосланной Гитлером.

Йодль сам подготовил схематическую карту, отражавшую расстановку сил, включая и ВВС; но она была согласована между штабами армии и ВВС без какого бы то ни было участия ОКВ. Гитлер внес свои замечания и добавил несколько дополнительных требований[43]. На следующий день Кейтель и Йодль выехали вместе в Цоссен, чтобы проинформировать Гальдера о замечаниях и дополнительных требованиях Гитлера[44].

После дальнейших длительных дебатов Гитлера со старшими офицерами ОКВ, с одной стороны, и главнокомандующим сухопутными силами и его начальником штаба – с другой – 29 октября вышел обновленный оперативный приказ для сухопутных войск.

Он был заверен подписью как приказ по вермахту директивой № 8 по ведению войны, разосланной ОКВ 20 ноября 1939 года. В нее вошли дополнительные пункты, которые потребовал включить Гитлер[45].

Аналогичную процедуру прошли оперативный приказ по сухопутным войскам № 3 от 30 января 1940 года и, наконец, приказ № 4 от 24 февраля 1940 года, по которому в мае в конце концов это нападение и состоялось. Стоит отметить, что Гитлер принимал активное участие в переделке собственного первоначального плана в тот, что привел в итоге к успеху Французской кампании, – так называемый план Манштейна. Однако Йодль выступал против него до самого последнего момента. Поэтому единственным вкладом ОКВ в разработку плана боевых действий на западе были дискуссии, которые велись практически ежедневно между Гитлером, Кейтелем и Йодлем. Результаты этих дискуссий передавали всем заинтересованным службам, когда устно, когда письменно, либо сами эти генералы, либо по их указанию офицеры отдела «Л». Такой порядок существовал и в отношении так называемых «спецопераций», планы которых рождались в неуемном мозгу Гитлера в огромном количестве и в разнообразных формах; это могли быть внезапные удары штурмовых подразделений саперов на планерах и небольших парашютных подразделений с целью захвата важных мостов и фортификационных сооружений на границе в начале наступательных действий на западе, с тем чтобы главные передвижения войск происходили быстро и гладко. Штаб оперативного руководства ОКВ был также «официальным каналом», по которому прошли в течение двух месяцев, начиная с 7 ноября 1939 года с интервалами от двух до семи дней, один за другим тринадцать приказов, в которых то назначалась, то откладывалась дата начала наступления. И наконец, было еще несколько инструкций – творения в определенной степени более чем оригинальные для ОКВ: например, «Общие инструкции по введению в заблуждение противника относительно наших намерений, а также «график», датированный 20 февраля 1940 года, где, как и прежде, были перечислены решения, которые должен принять Гитлер в соответствии с теми планами и целями, которые уже им одобрены, с указанием самого крайнего срока, в зависимости от фактора времени, объекта и возможностей введения в заблуждение.

На долю ОКВ выпал также ряд ответственных заданий, главным образом организационных. Они состояли в основном из подключения всех людских и материальных ресурсов рейха с целью заткнуть многочисленные бреши в снабжении и собрать необходимые запасы для обеспечения фронта. Надо было также разработать вместе с компетентными органами рейха и систематизировать основные принципы управления на оккупированных территориях. Этим занимались в первую очередь две рабочие группы отдела «Л» (организационная и административная). Одновременно Йодль использовал два других отдела штаба для выполнения множества заданий, таких, как организация связи для верховной ставки и подготовка для ведения пропаганды в ходе наступления.

Кроме дел, непосредственно связанных с наступлением на западе, ОКВ занималось также подготовкой директив по ведению боевых действий против торговых судов противника на море; эти директивы основывались исключительно на планах и предложениях ОКМ и ОКЛ. Усилия ОКВ были направлены главным образом на то, чтобы обеспечить эффективное сосредоточение ограниченных средств обоих видов вооруженных сил для поражения самых важных целей; однако эти усилия, как правило, никогда не шли вразрез ни с одним особым требованием ВВС и их главнокомандующего Геринга.

В этот период развертывания ставки все силы штаба оперативного руководства уходили на придание формы и выразительности пожеланиям Гитлера по поводу предстоящего наступления на западе. В результате штаб не мог заглядывать в военно-политическое и стратегическое будущее или анализировать вероятное развитие военных действий в перспективе и, таким образом, выработать основу «военного плана» хотя бы на потом. Это подтверждается тем фактом, что мы почти полностью упустили из виду Средиземноморский театр военных действий, и, когда кампания на западе уже через шесть недель подошла к успешному завершению, у верховной ставки не было планов дальнейших операций, и никакая подготовительная работа к ним не велась. Видя, как развиваются военные действия, и имея соответствующее указание начальника штаба оперативного руководства, высший штаб вермахта получил бы великолепную возможность вернуться к тем задачам, для которых он был задуман. Это позволило бы ему чего-то добиться и, соответственно, упрочило бы его положение; с военной точки зрения это составило бы весьма желательный противовес длительному использованию штаба не по назначению, а в качестве канцелярии Верховного главнокомандующего и, возможно, даже позволило бы ему оказывать определенное влияние на спорные решения фюрера; укрепилось бы и положение штаба по отношению к главнокомандованию трех видов вооруженных сил. А в действительности вышло так, что в результате постоянного вмешательства Гитлера в военные приготовления, а позднее в проведение боевых действий он продолжал терять всякое уважение. Наконец, если бы штаб использовали именно таким образом, то генерал Йодль неизбежно оказался бы в тесном контакте с начальниками штабов трех видов вооруженных сил, что в ходе войны полностью игнорировалось или, во всяком случае, не стало принятой нормой.

У противной стороны были руководящие органы, которые полностью доказали свою состоятельность: Комитет начальников штабов в Англии, Объединенный штаб вооруженных сил в Соединенных Штатах и Объединенный комитет начальников штабов обоих этих государств. Начальники штабов в Англии и главнокомандующие отдельными видами вооруженных сил в США встречались почти ежедневно и намечали главные направления стратегии во всех ее аспектах. Черчилль был таким же Верховным главнокомандующим, как и Гитлер, тем не менее при расхождении взглядов оценки и решения начальников штабов, как правило, имели преимущественную силу. Фактически рекомендация британских начальников штабов и американского объединенного штаба являлась решающим фактором в стратегии союзников. В Германии на аналогичном уровне командования существовал губительный вакуум.

Когда вспоминаешь все это, такая недальновидность кажется просто непостижимой. При сложившихся обстоятельствах штаб оперативного руководства, конечно, оказался не в лучшем, чем прежде, положении, чтобы выполнять более важную работу, не имея на то согласия или приказа Гитлера. Во-первых, имевшиеся в распоряжении отдела «Л» людские и материальные ресурсы были до сих пор строго ограничены, и он мало что мог сделать, кроме как высказать свое мнение; во-вторых, при существовавшей антипатии к ОКВ добровольного сотрудничества со стороны штабов отдельных видов вооруженных сил ждать не приходилось. Фактически Гитлер ничего не сделал для того, чтобы начать планирование. Более того, ряд намеков с его стороны, которые могли послужить, по крайней мере, отправными точками, просто игнорировались и зачастую даже не доходили до ушей начальника отдела «Л» или его подчиненных. Примерами могут служить некоторые высказывания Гитлера в его памятной записке от 9 октября 1939 года; в ней он отмечает, что победа над Францией откроет для нас огромные пространства Атлантического побережья, в результате чего можно будет довести эту войну до конца путем «массированного использования люфтваффе против сердца британского сопротивления». Эта идея была конкретизирована в нескольких вышедших зимой 1939/40 года директивах ОКВ относительно подготовительных мер по «захвату Англии»; однако в них не было тщательно проанализировано, какова вероятность успеха этой стратегии, вопрос вполне уместный ввиду нашей полнейшей неопытности в «стратегической войне в воздухе» и нехватки субмарин.

К тому же в течение этих месяцев в верховной ставке не помышляли о возможности вторжения на Британские острова. Йодль не предпринимал на этот счет никаких действий, хотя записи в его дневнике свидетельствуют, что еще в ноябре 1939 года он, но не его штаб, знал, что штаб ВМС изучает этот вопрос, а в начале декабря – что тем же занимается Генеральный штаб армии. Даже в мае и затем в июне 1940 года (здесь мы ненадолго забегаем вперед), когда главнокомандующий ВМФ докладывал Гитлеру результаты исследований, проведенных его штабом, Йодль не делал ничего, видимо, потому, что Гитлер в то время не проявил никакого интереса. Нередко звучала критика, что старшие офицеры, включая и самого Гитлера, находились в плену своих воспоминаний о Первой мировой войне и поэтому не рассчитывали на такой потрясающий успех наступления на западе. Возможно, так и было осенью 1939 года, но этого явно не было в начале 1940-го.

Что касается Италии, то весной 1940-го Верховный главнокомандующий много размышлял над тем, как заставить своего союзника по хваленому «Стальному пакту» послать двадцать – тридцать дивизий, чтобы атаковать линию Мажино с германской территории в направлении плато Лангр. Эта идея была предметом детальных исследований Генерального штаба армии. С другой стороны, как уже говорилось, никакие более серьезные стратегические проблемы, вытекающие из этого союза, не рассматривались. Например, проблемы и перспективы войны на Средиземном море при ведении ее во взаимодействии с Италией или своими силами. Правда, какое-то время военные стратеги занимались разработкой превентивных мер против угрозы, которую французская армия Вейгана в Сирии явно замышляла создать в районе Салоник и румынских нефтяных промыслов. То, что в отношении Средиземноморского региона ничего больше не делалось, наверняка объясняется тем, что Гитлер уже решил полностью оставить его итальянцам; к тому же Муссолини был того же мнения, а Генеральный штаб в Риме даже еще больше настаивал на этом.

Последний, но не менее важный, Восточный фронт должен был стать темой стратегических исследований самое позднее к весне 1940 года. Во время беседы в рейхсканцелярии 27 марта 1940 года Гитлер упомянул, что он «держит ситуацию на востоке под самым пристальным наблюдением». При этом присутствовали и Йодль, и начальник Генерального штаба армии; то, что это не явилось для обоих предупреждением о грядущих стратегических проблемах, более простительно Гальдеру, чем Йодлю. Хотя там было много такого, что указывало на возможные неприятности в будущем, например позиция России относительно демаркационной линии в Польше и нерешительность Гитлера относительно договора о военных поставках в Советскую Россию. Этого было вполне достаточно, чтобы побудить здравомыслящее военное командование, по крайней мере, начать исследования по данной проблеме, если не отправить войскам предупреждение в самой категорической форме.

В итоге следует признать, что штаб ОКВ очень плохо использовал время, имевшееся на создание высшей ставки (то есть до весны 1940 года), для того чтобы подготовить вермахт к возросшим требованиям, которые предъявляло к нему последующее ведение боевых действий. Это оказалось тем более серьезно, поскольку не было теперь фон Мольтке или фон Шлиффена, а следовательно, не велись и исследования, как в Генштабе мирного времени, просчитывавшие действия на шаг вперед непосредственной задачи обороны страны. Вместо этого штаб оперативного руководства ОКВ занимался в первую очередь «специальными операциями» Гитлера; у него появилась тенденция брать на себя ответственность Генерального штаба армии за подготовку и проведение операций или, как вскоре показал случай с Норвегией и Данией, даже совсем вытеснять армию и взваливать на себя ее работу. Это означало, что штаб отвлекли от его прямых обязанностей, и он оказался абсолютно не в состоянии шире изучать последствия происходящего.

Взаимоотношения с отдельными видами вооруженных сил

С конца осени 1938 года почти не было заметных сложностей в отношениях между ОКВ и отдельными видами вооруженных сил или – что самое главное – между ОКВ и ОКХ. Однако они сразу же возникли вновь 27 сентября 1939 года, когда Гитлер отдал приказ о наступлении на западе. Проблема армии была в том, чтобы не просто противодействовать «вмешательству ОКВ в оперативные дела», которое крайне возмущало и примеров которого было так много в недавних действиях Йодля. Теперь Гитлер принял решение вообще без участия армии и, как показано выше, включил в свое решение выбранные им самим генеральные направления операций; он утверждал не только «когда», но и «как». По сути, это могло означать ни больше ни меньше как то, что отныне Верховный главнокомандующий намеревался взять все командование сухопутными войсками на себя. Если у него действительно было такое намерение, он должен был одновременно взять на себя ОКХ или Генеральный штаб армии, как самую эффективную командную структуру в вермахте, и отстранить от этих дел ОКВ; это было бы, по крайней мере, оригинальным способом решения проблемы высшего командного органа; Генштаб стал бы наилучшим ядром для формирования верховной ставки, и это обеспечило бы ему то положение, которого он заслуживал. Процесс присвоения Гитлером прерогатив армии был прямо противоположным. Все, что его интересовало, – это утвердить свои позиции в военной да и во всех остальных сферах как единственного человека, обладающего командной властью; он не нуждался в надежном совете специалиста, так как этот совет, по крайней мере со стороны армии, мог подразумевать несогласие или предостережения, как это случалось в прошлом и наверняка повторялось бы в будущем. Вместо этого он постановил, что будет обладать «неоспоримой властью сверху донизу». Он решил, что в ходе предстоящей кампании главнокомандующий сухопутными войсками должен находиться рядом с местом расположения верховной ставки и в сопровождении только своего начальника штаба и ограниченного личного состава; истинным мотивом Гитлера было быстро и бесповоротно сосредоточить власть в собственных руках, опустить Генеральный штаб армии до уровня аппарата, исполняющего его решения и приказы, как штаб оперативного руководства ОКВ, но вместе с тем извлечь максимальную практическую выгоду из его командной структуры. Он понимал, что заменить ее не может, и признавал ее эффективность. Так осенью 1939 года сухопутная армия оказалась именно в той ситуации, против которой предостерегал генерал-полковник Фрич во времена давних споров о структуре высшего командования. «Невозможно ждать от главнокомандующего, что он выиграет сражение, – сказал Фрич, – если он действует по плану, с которым не согласен». В итоге принцип взаимоотношений между Верховным главнокомандующим и Генеральным штабом армии оказался таким, какой часто описывал Гитлер, приводя пример НКО и его отдел из восьми человек.

Генералы Кейтель и Йодль не принимали участия в подготовке решения Верховного главнокомандующего о начале наступательных действий на западе. Однако и в этом случае они твердо поддерживали его и поэтому опять оказались в состоянии конфликта с армией, как и во времена Судетского кризиса. То же, хотя и не в столь резкой форме, происходило и с их штабом. Сам Кейтель не без опасений относился к намерениям и действиям Гитлера, но при сложившихся обстоятельствах он проявлял максимум энергии, занимаясь посредничеством, конечно в одностороннем порядке, и старался примирить командование армии с требованиями диктатора с помощью красивых слов и потока заверений. Что касается Йодля, то он явно рассматривал происходящее как важный шаг вперед в осуществлении своего давнишнего желания поставить армейский штаб на место. Он не терял времени даром, стараясь закрепить дальнейшее разграничение обязанностей, но при этом, не колеблясь ни секунды, всячески использовал тот трамплин, который предоставил ему в тот момент Гитлер, и хватался за любую возможность втиснуться в командную цепочку сухопутных сил. Отныне двери для «безответственного закулисного влияния», о котором предупреждал Бек, оказались широко распахнутыми.

Главнокомандующий сухопутными войсками вместе со своим начальником штаба, разумеется, не уступали без борьбы требованиям Верховного главнокомандующего. Они могли бы заметить, что находятся на развилке двух дорог, ведущих в прямо противоположных направлениях: первое – это идеология, корнями уходящая в диктатуру национал-социалистического движения, вера в то, что можно подчинить германский народ, а на самом деле весь мир своей воле; второе базировалось на прусско-германской традиции понимания военного долга – не побояться даже военного переворота, если он поможет спасти нацию от катастрофы. Но в разгар осеннего кризиса 1938 года Браухич всего лишь, «хлопнув дверью», указал начальнику штаба ОКВ, в чем состоит его обязанность; так что теперь, несмотря на все крепкие слова в прошлом, он не мог заставить себя лично выступить против решения Гитлера о начале наступления на западе. Естественно, это еще больше ослабило право армии на решающий голос в военном планировании, и прямым следствием этого стало то, что армии пришлось составлять свои планы операций в соответствии с концепцией Гитлера и вопреки собственным убеждениям.

При таких обстоятельствах сухопутная армия ограничилась «пассивным сопротивлением», но вместе с новыми заявлениями Гальдера, требующего, по словам Йодля, предоставить ему «полную свободу действий»[46], это только укрепило Гитлера в его решении. Наконец, 5 ноября 1939 года (первый контрольный срок выхода приказа в окончательном виде) главнокомандующий сухопутными войсками, при единодушной поддержке старших командиров с Западного фронта, открыто выступил против начала наступления, а следовательно, против военного плана в целом. Но к тому времени все уже зашло так далеко, что Гитлер просто закончил совещание кратким приказом, не допускавшим никаких возражений. Была еще одна, в какой-то степени похожая, драматическая сцена 23 ноября, когда Гитлер вызвал всех армейских генералов и в присутствии равных по званию представителей двух других видов вооруженных сил упрекал их в трусости и выставлял как скептиков, которые вечно хватают его за рукав. Браухич тут же попросил об отставке, но это не произвело впечатления. Тем не менее с конца этого года создалось впечатление, что армия все больше и больше готова согласиться с идеями Гитлера, и, соответственно, напряженность на какое-то время ослабла. Истинной причиной этого, несомненно, стали более реальные шансы на успех, когда наступление отложили до весны 1940 года. Но это никак не повлияло на тот факт, что баланс власти между Гитлером и ОКВ с одной стороны и сухопутными силами – с другой сильно покачнулся не в сторону армии; позднее это ужасным образом подтвердилось.

Острые разногласия между ОКВ и ОКХ, вновь вспыхнувшие в период организации верховной ставки, возникли из-за разных точек зрения относительно Гитлера и его стратегии. Здесь еще раз следует подчеркнуть, что, вопреки широко распространенному во время войны мнению, существовавшему как в Германии, так и среди союзников, было бы неправильно и несправедливо полагать, что в этот конфликт оказались вовлечены все офицеры ОКВ и сухопутных войск. Как показано выше, раскол произошел именно в ОКВ, и, по крайней мере, начальники двух его отделов, адмирал Канарис и генерал Томас, вместе с большинством своих офицеров выступили на стороне армии. И наоборот, несколько преемников Гальдера на посту начальника штаба сухопутных войск явно были полны решимости, во всяком случае какое-то время, не дать себя обойти в ревностном служении Гитлеру и преданности его руководству. В 1942-м и 1944 годах генералы Зейцлер и Гудериан призывали Генеральный штаб армии представить доказательство их веры в национал-социалистическую доктрину, чего даже Йодль никогда не допускал в отношении своего штаба.

В этой связи генерал-полковник фон Рейхенау, которого во многом недооценили, представлял собой выдающийся пример человека, сохранившего интеллектуальную независимость. Никто не сомневался, что поначалу он был полностью готов примириться с национал-социализмом, и в период кризиса в январе – феврале 1938 года Гитлер оказал мощное давление, чтобы Рейхенау назначили преемником генерал-полковника фон Фрича. Однако даже Кейтель с Йодлем выступали против этого, считая, что такое решение окажется неприемлемым для большинства старших офицеров[47]. Еще накануне Польской кампании Рейхенау выражал серьезные сомнения по поводу гитлеровской военной политики, а осенью 1939 года наконец открыто выступил против идеи развязывания войны путем наступательных действий на западе[48]. Два года спустя ситуация оказалась полностью противоположной, и в декабре 1941 года Гитлер отверг его назначение на место Браухича, заявив, что «этот человек для меня слишком политизирован, а без кота мышам раздолье»[49].

В течение этих месяцев ОКМ и ОКЛ не претендовали на право решающего голоса в стратегических вопросах, во всяком случае в том, что касалось Западного фронта. 1 февраля 1940 года, а затем, в более подробной форме, 6 февраля[50]начальник штаба люфтваффе внес предложение оккупировать Голландию и Норвегию, создать на их территории базы для ведения воздушной войны против Англии, считая это единственным способом решительно положить конец войне, заручиться нейтралитетом Бельгии на время военных действий и занять оборону на линии Зигфрида для защиты от Франции. Это предложение не рассматривалось серьезно ни тогда, ни позднее. Вопросы, касавшиеся подготовки и руководства операциями, как правило, были полностью армейским делом, но главнокомандующие ОКМ и ОКЛ, во всяком случае, знали из своего предвоенного опыта, как не поддаться влиянию и давлению Гитлера или как сделать все по-своему, если возникнут разногласия. Гитлер с большим уважением относился к Герингу и Редеру, а это значило, что Йодль, который, естественно, не имел опыта в морских и воздушных делах, вел себя с ними очень осмотрительно. В отличие от сухопутных войск ОКМ и ОКЛ благодаря своей специфике и личным качествам своих главнокомандующих могли в значительной степени сохранять самостоятельность. Что касается флота, то, за исключением отдельных случаев, так продолжалось всю войну. Для ОКЛ трудности начались позднее, когда постоянные потери личного состава и неэффективное руководство Геринга потребовали личного вмешательства Гитлера.

До последнего этапа войны переписка между ОКМ и ОКЛ с одной стороны и Гитлером или ОКВ – с другой велась со всеми знаками уважения к их главнокомандующим, это касалось и формы посланий, и самой процедуры. Лишь изредка главнокомандующие должны были делать устные доклады по вопросам, касающимся их видов вооруженных сил, и они ухитрялись по-прежнему сохранять независимость, держась в стороне от военных чинов из окружения Гитлера, обязательно толпившихся вокруг армейских командиров, как только те появлялись в рейхсканцелярии. Редер оставил записи своих бесед с Гитлером, на которых присутствовали обычно один-два человека из его штаба, а то и никто. Когда входил Геринг, все двери закрывались, и на обычные короткие совещания-инструктажи он мог приходить и уходить когда вздумается. В очень редких случаях его мнение как-то явно и определенно влияло на стратегические решения, но есть множество свидетельств тому, что неофициальные отношения этой великой пары Третьего рейха привели к ряду катастрофических последствий. Если нужно было, Геринг шел в обход Йодля и посылал своего начальника штаба прямо к Гитлеру. Порядок, выбранный главнокомандующими ОКМ и ОКЛ, наносил вред еще и тем, что зачастую даже Йодль оставался в неведении относительно принятых Гитлером решений[51].

Но по отношению к сухопутным войскам даже форма приказов, используемая Гитлером и командой его генералов, казалось, намеренно была такой, чтобы демонстрировать полное пренебрежение к прерогативам их главнокомандующего; тот факт, что армия являлась решающим фактором в общей стратегии, не может быть единственным объяснением такого отношения.

Главнокомандующий и начальник Генерального штаба армии, как правило, появлялись у Гитлера лично, только когда их специально вызывали, и за те месяцы, когда формировалась ставка, такие случаи можно пересчитать по пальцам. До декабря 1939 года армейского представителя не было даже на совещаниях по метеоусловиям, на которых Гитлер принимал решения о начале или отсрочке наступления[52]. Такая скрытность в отношениях с армией появилась со времен занятой Гальдером позиции во время Польской кампании; едва ли стоит ей удивляться, учитывая полную противоположность методов Гитлера «цоссенскому складу ума»[53]. Браухич на всех своих прежних высоких постах демонстрировал выдающиеся способности и пользовался большим уважением, но общение с Гитлером, видимо, действовало на него физически, зачастую он выглядел просто парализованным. Гальдер был полностью единодушен со своим главнокомандующим, но явно менее чувствителен к окружающему и чувствовал себя уверенно, потому что в любом споре он был на голову выше всех советников Гитлера и благодаря совершенному владению предметом и неизменной ясности мысли всегда мог отмести любые возражения. Но когда, как упоминалось выше, Кейтелю поручили представить Гитлеру первый боевой приказ сухопутным войскам о начале наступления на западе, стало ясно, что, для того чтобы защитить интересы армии, пассивного сопротивления недостаточно.

Еще одним следствием постоянной напряженности в отношениях между ОКВ и сухопутными войсками было то, что устное общение с ОКХ Кейтель и Йодль вели не на своем уровне; Кейтель общался с Гальдером, а Йодль – с начальником оперативного отдела, в то время полковником фон Грейффенбергом. Именно Грейффенберга или начальника разведки подполковника Хойзингера Йодль обычно вызывал в канцелярию, когда надо было передать или, скорее, довести до сведения ОКХ новые «идеи» Гитлера[54]; так происходило даже в тех случаях, когда эти «идеи» грозили серьезными последствиями. Внешне Йодль всегда проявлял к Гальдеру все принятые в армии знаки уважения, тем не менее его дневник показывает, что в течение этих восьми или девяти месяцев он только однажды имел с ним продолжительную беседу. Так же и с главным подчиненным Гальдера генералом фон Штюльпнагелем Йодль совещался всего один раз, и это случилось после того, как Кейтель с Гальдером договорились об укреплении сотрудничества[55].

Таким образом, люди, которым это действительно было нужно, встречались недостаточно часто. Кроме того, точно так же, как и накануне вторжения в Австрию весной 1938 года, рейхсканцелярия имела обыкновение идти в обход главы ОКХ и общаться с отдельными генералами, которые по тем или иным причинам оказывались в данный момент в фаворе. Например, Гитлер обсуждал с генералом Бушем, в то время командующим 16-й армией, свой первоначальный план создания специального войскового соединения для прорыва в Арденнах; Кейтель тоже вызывал к себе генерала Гудериана по тому же поводу[56]. В этой связи интересно, что только 17 февраля 1940 года генерал фон Манштейн представил Гитлеру «после завтрака свои соображения по поводу операций группы армий «А»[57]. Другими словами, то был благоприятный случай, чтобы сделать первый реальный шаг к подготовке нового плана наступления на западе, который был успешно осуществлен в мае 1940-го. Генерал фон Манштейн не пользовался особой благосклонностью Гитлера, хотя это неправда, что он смог получить аудиенцию у Гитлера только путем хитростей со стороны адъютантов фюрера. Он был одним из вновь назначенных корпусных командиров, в отношении которых действовал приказ являться на доклад к Гитлеру, когда они находятся в Берлине.

Через несколько месяцев Йодль зашел уже столь далеко, что посчитал себя вправе предлагать нужные кандидатуры на высшие командные должности в армии[58], но это, разумеется, имело место в период подготовки оккупации Дании и Норвегии, когда вмешательство ОКВ в дела армии стало нормой.

Со временем большинство важных письменных сообщений, разосланных в течение этого периода и позднее верховной ставкой, так называемые директивы ОКВ, разделились на две категории. В первую входили в основном документы стратегического характера, такие, как Директива № 6, в которой Гитлер обнародовал свои решения в широком смысле как основные направления будущей стратегии. Во вторую категорию попали документы, подобные Директиве № 8, где речь шла об исходных операциях предстоящей кампании или о последующих ее этапах, когда ближайшие цели уже будут достигнуты; это было явное посягательство на прерогативы Генерального штаба армии и фактически передача ОКВ командования вооруженными силами. В каждом случае Йодль либо набрасывал текст сам в соответствии с подробными указаниями Гитлера, либо, как обычно бывало, передавал исходные данные для подготовки документа в конспективной форме в отдел «Л».

Такой же порядок был принят в отношении специальных инструкций ОКВ, касающихся отдельных операций. Их подготовка вызывала определенные трудности; политическое содержание таких документов определял лично Гитлер; однако в них было много других пунктов, например закрытие границ, отключение коммуникаций, курс валют и т. д., по которым надо было договариваться с гражданскими властями, но которыми по соображениям секретности нельзя было заниматься заранее.

Труднее стало справляться с огромным количеством бумажной работы, объем которой рос по мере расширения масштабов военных действий. Причина заключалась в том, что если нельзя было воспользоваться подписью или авторитетом Гитлера в каждом конкретном случае, то с ОКВ так же мало считались, как и прежде[59].

Отношения с союзниками

С военной точки зрения в период между военными кампаниями в Польше и во Франции Германия оставалась в одиночестве. Италия, единственный союзник, заслуживавший внимания, с началом войны отказалась от своих обязательств и продолжала занимать двусмысленную позицию страны, «не находящейся в состоянии войны». Гитлер был сильно разочарован, но, видимо, не осознавал, что в этом частично была и его вина. В январе 1940 года диктатор на время смирился с оценкой, прозвучавшей в докладе отдела «Л» по результатам исследования, проведенного по просьбе Йодля. В докладе говорилось, что Германия не может рассчитывать на серьезные выгоды от участия Италии в этой войне, главным образом, ввиду ее, предположительно, огромных потребностей в военном имуществе. Примерно в это время Гитлер велел собравшимся у него главнокомандующим «распространить ложную информацию» и назвал, видимо, среди тех, кому эта информация предназначалась, генерала Марраса, итальянского военного атташе в Берлине. Все это не очень стимулировало ОКВ заглядывать вперед и разрабатывать основы союзнической стратегии с Италией, как не давало и исходной базы для подобной работы. Ситуация в значительной степени изменилась 19 марта, когда Гитлер «вернулся сияющий и чрезвычайно удовлетворенный встречей с дуче, который теперь, кажется, готов к вступлению в войну в ближайшее время»[60]. Однако единственным документом, послужившим основой для предложений по взаимодействию, была карта расстановки сил, которую Гитлер взял с собой на первую встречу с Муссолини и которая, как всегда и на более поздних этапах, содержала много преувеличенных цифр с целью ввести в заблуждение и союзников, и противника[61]. Было всего 157 с половиной дивизий, способных начать боевые действия, но карта показывала 200 соединений германской армии, цифра эта получилась, главным образом, за счет включения ста тысяч человек из армейского пополнения. Поэтому с германской стороны первоначальный энтузиазм неестественно быстро уступил место разочарованию, и с большими сомнениями штаб приступил к разработке главных целей единой стратегии, чтобы было о чем говорить на совещаниях по стратегическим вопросам, когда оба штаба союзников встретятся, чтобы ближе «войти в контакт». Такой настрой хорошо иллюстрирует одна запись в дневнике Йодля, сделанная им несколько дней спустя:

«Рассказал фюреру, как мы предполагаем вести предстоящие обсуждения с итальянским Генеральным штабом. Сначала запросить через военного атташе в Риме, как они думают, чем могут нам помочь. Затем перейти к обсуждению возможности операции по форсированию Верхнего Рейна. Никаких штабных переговоров, пока мы не выложим наши карты»[62].

Вскоре стало ясно, что итальянское военное руководство по-прежнему полностью против вступления своей страны в войну и, соответственно, еще меньше, чем мы думали, склонно начинать более тесное взаимодействие. Меморандум маршала Бадольо, в то время начальника штаба Верховного командования, от 4 апреля 1940 года содержал следующее: «Не должно быть обязывающих отношений с германским Генеральным штабом; они цепкие и властные по натуре и стремятся подчинить Италию собственным целям и воле». 11 апреля 1940 года генерал Грациани, тогда начальник Генерального штаба сухопутных войск, писал: «Контакты с Берлином следует ограничить общим обменом мнениями». Посему едва ли удивительно то, что никто не подумал о подготовке к созданию такого типа штаба, которому обе стороны поручили бы разработку стратегии совместных военных действий.

Такое положение сохранялось весь период, в течение которого державы оси проводили общую стратегическую линию. Оно возникло главным образом от недоверия (не без оснований) Гитлера к окружению Муссолини и потому нежелания раскрывать им свои планы заранее. Итальянцы со своей стороны начинали с «параллельной стратегии», но постепенно вынуждены были более или менее увязывать свои планы с планами Германии. Гитлер отказался надавить на них сильнее, чтобы «не вызвать раздражения у дуче и не нанести таким образом урон самому ценному связующему звену в оси – взаимному доверию между двумя главами государств». Последующие события показали, что, скорее всего, истинной причиной позиции фюрера было желание сохранить авторитет Муссолини, поскольку тот был реальным сторонником «политики оси» в Италии и должен был привлечь на свою сторону народ, вооруженные силы и, что не менее важно, королевскую семью.

В январе 1942 года были созданы военные комиссии в рамках трехстороннего договора между Италией, Японией и Германией. Этим органам, несмотря на то что они могли бы в какой-то степени претендовать на роль союзного командования на уровне объединенного комитета начальников штабов, никогда не разрешалось делать то, для чего они были предназначены, во всяком случае, Гитлер этого не позволял. В качестве германских представителей в эти комиссии выбирались люди, которые не знали в подробностях наших планов, и им было строжайше запрещено касаться каких-либо стратегических вопросов, которые следовало держать в секрете от противника. В результате не было никакого смысла в существовании этих органов.

Вместо создания объединенного штаба, занимающегося, как полагается, перспективным планированием, Гитлер сосредоточил всю союзническую работу преимущественно в своих руках. Бывали нерегулярные встречи с ведущими государственными деятелями, осуществлялся несистематический обмен посланиями, о которых мы будем говорить позже. Таковы были его основные методы осуществления союзнической стратегии на протяжении всей войны. Военных, военно-морских и военно-воздушных атташе в столицах союзных нам государств повысили до уровня «офицеров связи высшего уровня», но их снабжали лишь той информацией, которая позволяла им при необходимости действовать успокаивающе. Что касается Италии, то аккредитованный при итальянской верховной ставке немецкий генерал фон Ринтелен размещался вблизи этой ставки в Риме и имел разрешение на посещение ежедневных совещаний; он, по крайней мере, появлялся там чаще, чем его итальянский коллега, которого редко видели как в Берлине, так и в полевой штаб-квартире Гитлера.

Глава 3

Дания и Норвегия – особый случай

Вторжение Германии в Данию и Норвегию весной 1940 года произошло, когда ставка была еще не подготовлена и по-прежнему оставалась разбросанной по всему Берлину и вокруг него. С точки зрения организации стратегического руководства ситуация оказалась необычной во многих отношениях. Вкратце ее самые яркие особенности были таковы:

1. Первоначально эту идею предложил Гитлеру главнокомандующий военно-морскими силами главным образом по соображениям обороны. Гитлер отнесся к ней сперва с некоторым сомнением, но позднее выдал ее за свою и упорно развивал. В результате изначально чисто военные и стратегические доводы в пользу такой операции ушли на второй план, уступив место его собственным экспансионистским целям в мировом масштабе.

2. Цепочка лиц, ответственных за подготовку и армейское командование в ходе этой кампании, не включала главнокомандующего сухопутными силами, начальника его штаба и оперативный отдел. Задачи, которые должно было выполнять ОКХ, Гитлер взял на себя, ему помогал только штаб оперативного руководства ОКВ и ряд других органов, специально созданных для этой цели.

3. Использование такой командной системы, противоречащей всем принятым нормам, полностью нарушило структуру ставки еще до того, как она была окончательно сформирована.

4. И последнее, но не менее важное: кризисные моменты в ходе этой кампании выявили все недостатки характера Гитлера и отсутствие у него военных знаний, и его руководство войсками на более поздних этапах войны – яркое и ужасное тому доказательство.

Если подробнее, то 12 декабря 1939 года, как раз когда началась Русско-финская зимняя война, гросс-адмирал Редер предупредил Гитлера об угрозе для германских стратегических планов и военной экономики, которая возникнет в случае оккупации Норвегии Британией (см. пункт 1); понятно, что в данном случае он не просто использовал свое неоспоримое право, но и как главнокомандующий кригсмарине выполнял свой долг. Тогда Редер не знал, что у них с Черчиллем была одна и та же мысль; именно в это время Черчилль, занимавший пост первого лорда адмиралтейства, настаивал на оккупации наиболее важных портов Норвегии, включая Нарвик и Берген, чтобы таким образом обеспечить Англии господствующее положение на норвежском побережье. Фактически было бы серьезным нарушением долга со стороны Редера, не изложи он свою точку зрения, ведь для нее имелись веские основания. Обязанность государственного деятеля – делать выводы из подобных заявлений; таковы, по крайней мере, общепризнанные взаимоотношения между политикой и военной стратегией.

Гитлер сделал выбор в пользу решения этой проблемы военными методами. В тот же день он обсудил этот вопрос с Кейтелем и Йодлем в рейхсканцелярии. В результате встал ряд вопросов, и оперативному штабу ОКВ предстояло провести некоторые исследования. Йодль так формулирует их в своем дневнике: «…два альтернативных прогноза: что получается, если нас приглашают войти; что мы делаем, если придется войти силой? ОКВ провести необходимые исследования»[63].

Может показаться, что, отдав приказ соответствующим военным ведомствам изучить альтернативные исходные данные операции, которая ставит перед германской военной стратегией совершенно новые проблемы, Гитлер, как Верховный главнокомандующий, сделал все, что было необходимо. Однако следующая запись Йодля в какой-то степени меняет это представление: «…подключить к этим исследованиям бывшего военного министра». Речь идет о Квислинге, который появился в Берлине без ведома законного норвежского правительства и фактически будучи к нему в оппозиции. Эти фразы из записей Йодля содержат, кроме того, чрезвычайно важный двойной смысл, понятный только посвященным. Гитлер явно думал о Квислинге как о человеке, который «мог бы нас позвать», или как о ценном посреднике в случае, если «нам придется войти силой». Здесь уместно привести для сравнения то место из памятной записки Черчилля, где он обосновывает свое предложение оккупировать Норвегию: «Действуя в соответствии с уставом, а также как фактические мандатарии Лиги, со всеми вытекающими отсюда последствиями, мы имеем право и даже обязаны поступиться на какое-то время некоторыми нормами тех самых законов, которые мы стремимся закреплять и подтверждать»[64].

Теперь Гитлер окончательно решился на эту авантюру. Первоначальные военные причины проведения такой операции потеряли свою остроту с быстрым завершением Русско-финской зимней войны 12 марта 1940 года; ныне ее единственным обоснованием служили политические соображения и политическая воля диктатора. Инцидент с «Альтмарком» стал еще одним стимулом, и теперь главной заботой Гитлера стало найти не вызывающий сомнений предлог для захвата Норвегии. Когда 10 марта 1940 года поступили первые новости о русско-финском договоре, Йодль записал: «Военная обстановка тревожит, поскольку, раз мир заключили так быстро, трудно будет найти подходящий повод для проведения этой операции». Через два дня он высказался даже еще яснее: «Теперь, когда между Финляндией и Россией заключен мир, у Англии нет политической причины для вторжения в Норвегию, но и у нас тоже»[65].

Эти события снова привели меня к совершенно иным выводам. Независимо от дискуссий в рейхсканцелярии и фактически не имея о них достаточной информации, я подготовил «оценку обстановки», которую представил Йодлю; в ней я особо подчеркнул, что, на мой взгляд, в оккупации Скандинавии больше нет необходимости. Обосновал я это – по-моему, убедительно – тем, что предстоящее германское наступление на западе свяжет все имеющиеся в наличии британские и французские силы, поэтому в ближайшем будущем не стоит беспокоиться по поводу посягательств британцев на Норвегию[66]. Рассуждения Йодля были прямо противоположными; он считал, что Британия, вероятно, «приберет Нарвик к рукам сразу же», как только Германия нарушит нейтралитет малых государств, начав наступление на западе. Он смотрел на эту ситуацию с совершенно иных позиций, о чем свидетельствует запись в его дневнике от 13 марта: «Фюрер еще не отдал приказ об учениях «Везерюбунг» [кодовое название Норвежской операции]. Пока что ищет для нее оправдания»[67].

Последующие высказывания и поступки самого Гитлера полностью прояснили, каковы были главные причины, заставившие его твердо держаться планов оккупации Дании и Норвегии, распоряжение о которой появилось 1 марта. Нужные слова были подсказаны ему рейхслейтером Розенбергом вечером 9 апреля, в первый день операции: «Как рейх Бисмарка родился в 1866 году, так Великий германский рейх родится из событий, происходящих сегодня». За такими общими фразами скрывалась возможность заполучить дополнительную свободу действий для ведения войны против Англии на море и в воздухе и, заглядывая в будущее, вывода немецкой военно-морской мощи за пределы узких границ Германской бухты.

Главнокомандующий кригсмарине показал, что у него имелось достаточно влияния в ставке, чтобы выразить свою озабоченность по поводу возможного захвата Скандинавии англичанами; позднее он пытался, но безуспешно, противодействовать последствиям своего поступка, подчеркивая те преимущества, которые бы мы имели, сохранив Норвегию нейтральной. Генерал Фалькенхорст тоже пытался выиграть время для дополнительных «дипломатических шагов», прежде чем принимать военные меры, надеясь таким образом вообще избежать применения силы. Гитлер ответил категорическим отказом. Офицеров, занимавших важные, но более низкие посты, Йодль осадил точно так же, как перед этим осадил меня. В дневниковой записи от 28 марта говорится: «Похоже, некоторые офицеры кригсмарине относятся к учениям «Везер» без энтузиазма и им нужен стимул. Даже трое непосредственных подчиненных фон Фалькен-хорста поднимают темы, которые их не касаются»[68].

Его слова повторяли точку зрения и решимость Гитлера; они характерны для «духа рейхсканцелярии», которая рассматривала любое взвешивание за и против как малодушие и признавала одну лишь «храбрость». Вот еще один пример постоянной фундаментальной ошибки верховной ставки: она считала, что может командовать и осуществлять руководство войсками вплоть до мелочей, не держа при этом руку на пульсе своих солдат или их командиров.

Как всем известно, союзники тоже твердо решили оккупировать Норвегию, и 7 апреля – опять-таки почти одновременно с выдвижением германских войск – начали отправку своих частей с целью оккупации норвежских портов. Не столь широко известно, что мотивы оборонного и экономического характера, служившие поначалу причиной этой акции немцев, быстро оказались задвинутыми на задний план другими соображениями. 24 мая 1940 года британский военный кабинет министров вынужден был в результате мощного наступления немцев на западе отозвать свои войска из района Нарвика – последнего, но самого важного участка норвежской земли, который они все еще удерживали. Эвакуация была завершена 10 июня 1940 года; тем не менее германские войска, хотя они и ни разу не подвергались нападению, оставались в полном составе в Дании и Норвегии вплоть до заключения перемирия в мае 1945 года.

Другой интересной особенностью Норвежской кампании была организация командования. Его специально создали для этой цели в нарушение всех правил и принятой практики.

Казалось, это будет совместная операция, которая потребует тесного взаимодействия значительных соединений всех трех видов вооруженных сил. На первый взгляд для этого требовалось объединенное командование вермахта, и тогда существование штаба оперативного руководства ОКВ оказалось бы оправданным. Но, взглянув на ситуацию пристальней, генерал Йодль, должно быть, вспомнил, что малочисленность его собственного штаба на осенних маневрах вермахта в 1937 году вынудила ОКВ ограничиться лишь общими указаниями и возложить проведение учений как в целом, так и частностях на Генеральный штаб армии. С тех пор штаб ОКВ не расширился, и перед лицом настоящей войны Йодлю пришлось покрутиться в поисках такого же выхода из положения, как и два года назад, когда шла подготовка к маневрам. Имея это в виду, а также будучи в полной уверенности, что основная нагрузка в операции против Норвегии ляжет на плечи люфтваффе, он сначала намеревался передать подготовку и командование Норвежской операцией штабу люфтваффе, действующему под общим руководством ОКВ. 13 декабря Гитлер отдал распоряжение, чтобы «очень небольшой круг лиц изучил способы оккупации Норвегии»; вопреки установленной практике, Йодль передал это распоряжение старшему офицеру штаба люфтваффе, числившемуся в отделе «Л», капитану фон Штернбургу. Несколько дней спустя он обсуждал «норвежскую ситуацию» с начальником штаба люфтваффе генералом Ешоннеком, основная тема разговора – «как урегулировать норвежский вопрос в будущем». Похоже, когда Йодль доложил об этом разговоре Гитлеру, тот сразу же вмешался и распорядился «держать Норвежскую операцию в собственных руках». Поэтому вся работа вернулась в штаб оперативного руководства ОКВ[69].

К концу декабря в отделе «Л» был разработан и представлен Гитлеру первый проект плана. Чуть позднее его переслали главнокомандованию отдельных видов вооруженных сил, но, видимо, неофициально. Лишь с небольшими изменениями этот проект повторял предыдущее предложение создать для дальнейшей подготовки операции высший штаб во главе с главнокомандующим люфтваффе. Гитлер, с его вечным поиском новых структур, которые могли бы удовлетворить его жажду власти, ухватился за это предложение и согласился, что для оккупации Норвегии нужно создать особый штаб, но отверг идею подчинения его люфтваффе и потребовал включить этот штаб в состав ОКВ. Йодль явно намеревался поставить во главе люфтваффе, но Гитлер в итоге отказал ему даже в этом последнем утешении. Он отверг кандидатуру офицера люфтваффе на должность начальника особого штаба и приказал сформировать штаб на основе равноправия трех видов вооруженных сил, чтобы в него вошли по одному опытному офицеру оперативного штаба каждого из них, а возглавил его начальник штаба ОКВ. Геринг, видимо, тут же запротестовал, но безуспешно.

Причины такой позиции Гитлера четко вырисовывались из первых же фраз приказа от 27 января, где говорилось, что исследования на предмет боевых действий на севере будут вестись «под моим [Гитлера] непосредственным и личным влиянием и в строгой координации с общим ведением войны». Как показали дальнейшие события, под этим он подразумевал всего лишь то, что считает себя самым опытным для осуществления руководства столь необычной и сложной операцией, как «Везерюбунг». Кроме того, он явно нашел самый простой способ подавить в зародыше надежду люфтваффе, которую преждевременно подал им Йодль. В этом и в других аналогичных случаях он объяснял это тем, что, по его мнению, Генеральный штаб люфтваффе и, очевидно, их главнокомандующий, сам Геринг, не имеют достаточного опыта в подготовке широкомасштабных совместных операций. Наконец, он, вероятно, быстрее Йодля сообразил, что основное бремя операции «Везерюбунг» падет не на люфтваффе, а на флот. Однако военно-морской штаб был создан только для руководства боевыми действиями на море, и перед ним нельзя было ставить задачу общего руководства совместной операцией.

Первым свидетельством ярости и разочарования Геринга по поводу того, как обошлись с «его» люфтваффе, стал тот факт, что, как лаконично отмечает Йодль, «представитель люфтваффе» не появился на совещании 5 февраля, когда Кейтель собрал для краткого инструктажа «особый штаб»[70]. Поэтому в течение нескольких следующих дней в штабе было лишь два офицера, один от флота и один армейский, которые и начали работу над проектом. Они трудились в тесном контакте с отделом «Л» и размещались в соседних кабинетах. Однако кроме общих рассуждений, содержавшихся в «Докладе об изучении боевых действий на севере», работать им было не с чем. В прошлом Скандинавия никогда не являлась предметом исследований для германского Генерального штаба. Не было даже карт. Более того, вскоре стало ясно, что из «особого штаба» не получилось более удачного ядра или каркаса для эффективной командной системы, чем сам оперативный штаб ОКВ.

Инцидент с «Альтмарком» стал следующим побудительным мотивом, и Гитлер, который так долго колебался, начал теперь оказывать сильное давление на «подготовку операции под названием «Везерюбунг». В итоге 19 февраля Йодль пришел к выводу, что быстрых результатов может достичь только хорошо организованная ставка, обеспеченная всеми необходимыми средствами для осуществления командования. В тот же день Гитлер одобрил предложение Йодля, чтобы «армия назначила нового командира соединения с укомплектованным штабом и поручила ему дальнейшую подготовку и затем командование всей операцией под общим руководством ОКВ»[71].

Благодаря этому предложению Йодля появилось наконец подходящее ядро для структуры командования операцией «Везерюбунг». Но много необычного еще было впереди. После долгих колебаний сухопутная армия в конце концов вновь оказалась главной движущей силой в предстоящей кампании. Однако ОКВ не обратилось к главнокомандующему сухопутными силами, который, ввиду особого характера операции, несомненно, выделил бы, по крайней мере, штабы армий и групп армий для такой работы; вместо этого ОКВ действовало абсолютно самостоятельно и назначало штабы корпусов, то есть чуть ли не самые низшие командные органы, с которыми следовало считаться. Едва ли в ОКВ думали, что армия не желала создания штаба высшего уровня в связи с предстоящей кампанией на западе. Гораздо вероятнее, что Йодль и начальник кадрового управления увидели в этом возможность подать себя в качестве офицеров нового типа по гитлеровскому образцу, которые придерживаются иных, чем обычные армейские офицеры, взглядов и выдвигают людей, наиболее подходящих, по их мнению, для данной работы, независимо от их ранга. ОКХ просто было сказано, что «фюрер хочет поговорить с генералом фон Фалькенхорстом, поскольку он является экспертом по Финляндии»[72]. Такой формулировкой хотели скрыть истинные намерения Гитлера. Дело в том, что Фалькенхорст, командир XXI корпуса, был офицером штаба во время операций на балтийско-финском участке во время Первой мировой войны.

Буквально на следующий день Фалькенхорста вызвали к Гитлеру и кратко проинструктировали. Вместе со штабом XXI корпуса, в который включили и бывший особый штаб, он приступил к работе, по-прежнему тесно взаимодействуя с отделом «Л». Получилась странная картина: Верховный главнокомандующий полагался во всем, что касалось участия сухопутных сил в Норвежской операции, не на Генеральный штаб армии, а на штаб корпуса, и последний под руководством ОКВ отвечал за общее командование всей операцией! В то же время Кейтель и Йодль пошли в обход главы ОКХ и, работая напрямую с командующим армейским резервом, приступили к отбору дивизий, которые они считали наиболее подходящими для операции «Везерюбунг». Так впервые начальник Генерального штаба армии узнал хоть какие-то подробности о планах оккупации Дании и Норвегии; его записи на эту тему заканчиваются смиренным замечанием: «Фюрер и главнокомандующий сухопутными войсками не обменялись по этому поводу ни единым словом. Зафиксируем это для военных историков»[73].

В оправдание беспрецедентного неуважения к ОКХ армия получила лишь следующее: «Штаб XXI корпуса отдается в распоряжение ОКВ во избежание трений с люфтваффе»[74], что прозвучало не очень убедительно, и несколькими днями позже вмешательство Геринга показало, что вообще ничего не означало; на самом деле для Гитлера это был всего лишь еще один способ выразить свою решимость оказывать «лично непосредственное влияние» на предстоящую совместную операцию и заработать лавры командующего-победителя на полях сражений, к чему он так страстно стремился. Другое, более простое объяснение, состоявшее в том, что Гитлер не хотел перегружать ОКХ Норвежской операцией ввиду одновременной подготовки кампании на западе, не выдерживает никакой критики; из командной цепочки оказались исключенными только оперативный отдел и верхушка ОКХ; остальные отделы армейского штаба были полностью задействованы, например отделы разведки, транспорта и снабжения; рабочая нагрузка на последние увеличилась, поскольку теперь они подчинялись двум хозяевам. Структура командования в том виде, в котором она была выстроена для Норвежской кампании, могла показаться импровизацией, но она стала прототипом так называемых театров военных действий ОКВ, которые создавались время от времени на протяжении всей войны.

Интересно сравнить хаос в военной сфере, возникший в результате авторитарного руководства, с простой и достойной подражания командной системой, принятой демократическими странами во время великолепных операций по высадке англосаксонских войск в Северной Африке в ноябре 1942 года и в Нормандии в июне 1944-го. Вот ее характерные особенности:

1. Между главами государств было достигнуто соглашение относительно национальной принадлежности Верховного главнокомандующего и выбора наиболее подходящей кандидатуры на этот пост (генерал Эйзенхауэр); затем ему присвоили высшее военное звание.

2. Объединенный комитет начальников штабов направил короткую директиву Верховному главнокомандующему.

3. Все штабы и воинские соединения, выделенные для проведения операции, были подчинены Верховному главнокомандующему, независимо от национальной принадлежности и вида вооруженных сил. Верховный главнокомандующий и его штаб несли единоличную ответственность за подготовку и проведение операции и за последующее военное управление.

Последним любопытным моментом в этой кампании была решимость Гитлера с его ставкой непосредственно отвечать за командование операцией. Их способности подверглись жестокому испытанию вскоре после выхода первой директивы по операции «Везерюбунг». Фалькенхорст со штабом своего корпуса работали быстро и эффективно. Их план был представлен Гитлеру в устной форме, и он его одобрил; вслед за тем Йодль набросал «директиву», которую отдел «Л» должен был просто довести до ума. Йодль явно настолько свыкся с мыслью, что Норвежская кампания это личное дело Гитлера, что даже пренебрегал обычными способами общения с главнокомандованием отдельных видов вооруженных сил; он включил в свою директиву подробные указания о количестве и родах войск, которые должны выделить армия и люфтваффе, и, кроме того, постановил, что части люфтваффе, действующие совместно с сухопутными войсками, по практическим соображениям переходят под начало генерала фон Фалькенхорста[75].

Это нарушало все правила. Приводимые далее высказывания наиболее заинтересованных в этом деле лиц дают ясную картину последствий этого решения и показывают, как оно повлияло на отношения между Гитлером и руководством вермахта.

1 марта

Гальдер. Они не сдержали обещания связаться с нами, прежде чем выставить свои требования.

Йодль. Бурный протест главнокомандующего сухопутными войсками по поводу выделения войсковых соединений.

Моя беседа с Ешоннеком. Сокращение требований.

2 марта

Гальдер. Кейтелю нужны хорошие части. Фон Браухич подчеркивает, что двадцать процентов нашего общего резерва будет задействовано в этой операции.

Йодль. С армией договорились. Геринг зол и устроил головомойку начальнику штаба ОКВ. В час дня встречался с Гитлером. Во второй половине дня разослали новые требования. Несколько уменьшенные после беседы с армейскими и люфтваффе.

3 марта

Йодль. Фюрер очень настаивает на необходимости быстрых и решительных мер в Норвегии. Главнокомандующий люфтваффе протестует против какого-либо подчинения частей ВВС штабу XXI корпуса.

4 марта

Йодль. Все части люфтваффе будут подчинены XX воздушному корпусу. Он будет получать приказы от главнокомандующего люфтваффе в соответствии с требованиями XXI корпуса. Генерал Боденшатц жалуется, что фельдмаршал не держит (Геринга) в курсе относительно операции «Везерюбунг». Не было предварительных консультаций ни с одним офицером люфтваффе. Подчинение XXI корпусу неприемлемо. Он зол на генерала Кейтеля. Я наставлял его на путь истинный.

5 марта

Йодль. Совещание на высшем уровне с тремя главнокомандующими тремя видами вооруженных сил по поводу операции «Везерюбунг». Фельдмаршал в гневе из-за того, что с ним предварительно не посоветовались. Требует дать ему слово и продолжает уверять, что вся выполненная на сегодняшний день подготовительная работа бесполезна. Результат:

а) больше сил задействовать в районе Нарвика;

б) флоту разместить военные корабли в портах;

в) …

г) выделить шесть дивизий для Норвегии.

6 марта

Йодль. Подготовительные меры, кажется, утверждены. Фюрер подписал директиву, в которую включены все изменения, появившиеся в результате совещания 5 марта. Никакие дальнейшие изменения недопустимы.

Далее перечисляю по пунктам самые впечатляющие последствия, вытекающие из того, что изложено выше; их можно рассматривать как типичные для состояния дел в германской ставке на тот момент.

1. Изданные ОКВ приказы оказались настолько неадекватными, что одному из его распоряжений адресаты воспротивились и его пришлось менять, несмотря даже на то, что оно уже было подписано Гитлером; это, конечно, противоречило всем установленным в армии правилам, кроме правил «государства фюрера».

2. В результате утверждения особой структуры командования главнокомандующий сухопутными силами остался за бортом; например, его даже не вызвали 2 апреля на последнее совещание с главнокомандующими и генералом фон Фалькенхорстом по поводу операции «Везерюбунг». Тем не менее он не высказал никаких возражений[76]. Главнокомандующий люфтваффе, напротив, отказался сдать командование любым из соединений ВВС, выделенным для поддержки сухопутных сил, и отказался подчинить их даже временно штабу армейского корпуса[77]. Он ухитрился уйти от этого.

3. Люфтваффе получило свободу действий относительно численности выделяемых для операции военно-воздушных сил. В то же время, несмотря на многочисленные возражения ОКХ, сухопутные силы были увеличены на одну полностью укомплектованную дивизию и большое количество отдельных частей[78].

4. Военно-морской флот не пытался претендовать на лидерство; тем не менее, когда Гитлер потребовал, чтобы после завершения высадки войск военные корабли остались стоять в норвежских портах, а флот возражал, Гитлер от этого требования отказался[79].

5. На нескольких совещаниях, где присутствовало много народу, Гитлер не решился выступать против Геринга или Редера. Однако потом в узком кругу он имел обыкновение использовать крепкие выражения, и похоже, что ему удалось настоять на выполнении своих требований.

Подобные вещи на подготовительном этапе вызывают некоторые сомнения относительно качеств Гитлера как главнокомандующего. Но в гораздо большей степени его недостатки проявились в ходе самой кампании. Вечер первого дня он начал с величественной картины «Великого германского рейха», но совершенно не представлял себе, что в любой крупной операции случаются кризисные моменты, и в должное время они наступили. Эти периоды являли собой жалкое зрелище и демонстрацию нашей слабости, и они затягивались больше чем на неделю. С другой стороны, Йодль оказался на высоте положения, и во многом благодаря ему исход кампании оказался успешным. Записи в его дневнике можно рассматривать как абсолютно надежное свидетельство, и вместе с некоторыми выдержками из записей Гальдера они дают хорошее представление о том, что происходило, и являются великолепной основой для оценки событий.

14 апреля

Йодль. Дитля не атакуют, но он оказался отрезанным от Северной группы[80]. Гитлер очень обеспокоен. Любая команда должна исходить отсюда.

Гальдер. Генерал фон Браухич возвращается с совещания с Гитлером. Итог: считается, что Нарвик удержать невозможно. «Нам не повезло» (слова Гитлера).

15–16 апреля

Йодль. Флот критикуют за то, что не задействованы линкоры[81], и за то, что не может заставить транспортные суда двигаться быстрее. Это неоправданно – я (Йодль) энергично возражал.

Гальдер (разговор с Йодлем[82]). Главнокомандующий узнает от Кейтеля, что Нарвик должен быть оставлен. Мы не можем этого позволить. Ответ Йодля: Нарвик не удержать. Горные части должны быть выведены в горы. Пока не решено, придется ли нам оставить весь район Нарвика.

17 апреля

Йодль. Фюрер опять волнуется и считает, что группировка Дитля должна двигаться на юг или ее надо выводить. Я [Йодль] решительно указал ему на то, что:

а) движение на юг невозможно;

б) мы можем вывести только ограниченную часть группы, мы потеряем большое количество самолетов, и это плохо повлияет на моральное состояние группировки Дитля.

Эта группа может длительное время продержаться на шведской границе. Не следует считать ситуацию безнадежной до тех пор, пока она в действительности не безнадежна.

15.30. Еще один спор по поводу приказов нарвикской группировке. Любая неблагоприятная информация все больше пугает фюрера. Начальник отдела «Л» и армейский офицер связи дали оценку обстановки, с которой я полностью согласен[83].

Показал эту оценку фюреру. Она подтверждает, что у нас далеко не достаточно дальней авиации, чтобы эвакуировать войска из Нарвика. На основе наших пожеланий [Йодля, начальника отдела «Л» и армейского представителя] составлена инструкция. Соберитесь, держитесь и не сдавайтесь.

По распоряжению Гитлера из Инсбрука доставили профессора, хорошо знающего Норвегию, чтобы посоветоваться с ним, смогут ли горные части выйти из Нарвика к Сауске. Основываясь на собственных знаниях о восхождениях, я уверен, что это невозможно.

Вечером фюрер подписывает приказ Дитлю держаться сколько сможет.

18 апреля

Йодль. Фюрер опять спокоен. Есть даже шанс, что вчерашний вечерний приказ будет изменен таким образом, чтобы еще больше подчеркнуть необходимость собраться и держаться. День более спокойный. Хорошо для расшатанных нервов.

Гальдер. А) Звонит Йодль: главнокомандующий должен поговорить с Гитлером о Нарвике[84]. Воздействие на моральный дух армии.

Б) Ответ фюрера: «Нарвик надолго не удержать». Вчера фюрер хотел эвакуировать войска из Нарвика, хотя сначала от этой идеи отказался.

19 апреля

Йодль. Снова кризис.

Политическая акция провалилась. Фюрер считает, что теперь мы должны действовать силой. Надо посылать за гаулейтером Тербовеном. Геринг действует в том же направлении. Он критически относится к тому, что принимаются недостаточно энергичные меры против гражданского населения и что флот высадил мало войск. Авиация не может делать все. Мы снова перед лицом полнейшего хаоса в системе командования. Гитлер настаивает, чтобы по каждой мелочи отдавались приказы, никакая скоординированная работа существующей командной системы невозможна. Вечером приезжает Тербовен. После обеда Гитлер дает ему краткие указания наедине. Проблематично, сможем ли мы удержать его в рамках действий гражданского комиссара, как предлагает отдел «Л». Надо поговорить с ним лично.

20 апреля

Йодль. День рождения фюрера. Все волнения позади. Люфтваффе своими докладами явно вбило в голову фюрера мысль, что норвежцы начнут широкомасштабную партизанскую войну и саботаж. Я уже высказал свои возражения 19 апреля. Мы не должны делать ничего такого, что вызовет пассивное, а тем более активное сопротивление норвежцев. Это было бы просто на руку англичанам.

21 апреля

Йодль. Вечером 20 апреля Кейтель вел длительные дебаты с Гитлером с целью получить гарантии, что указания Тербовену составлены с учетом требований военных. Фюрер хочет отправить большой корабль («Бремен») с личным составом и имуществом в Тронхейм. Главнокомандующий кригсмарине считает, что это абсолютно невозможно.

22 апреля

Йодль. Фюрера все больше беспокоит высадка английского десанта в Ондалснесе (Намсосе). Я указал ему на сложность положения, в котором находятся англичане; у них нет подходящего порта или аэродрома.

23 апреля

Йодль. Беспокойство нарастает. Войска в Нарвике нужно немедленно переформировать, чтобы вновь сделать 3-ю горную дивизию боеспособной.

24 апреля

Йодль. Обстановка улучшается.

25 апреля

Йодль. Сохраняем оптимизм.

30 апреля

Йодль. В 13.55 я смог доложить фюреру, что установлены коммуникации на суше между Осло и Тронхеймом[85]. Фюрер вне себя от радости. Пришлось сидеть рядом с ним за завтраком.

После всего описанного выше любой беспристрастный наблюдатель должен признать, что успех Норвежской кампании никак не заслуга Гитлера, а выиграна она была, несмотря на его дилетантское вмешательство, объединенными усилиями отлично обученных командиров и воинских частей. В частности, надо заметить, что если бы Гитлер настоял на своем, то из Нарвика, действительно ключевого пункта всей операции, войска были бы выведены без всякой на то необходимости уже через несколько дней после его оккупации и после того, как флот потерял почти половину численного состава своих эсминцев.

Это была первая попытка диктатора подчинить систему командования и руководство военной операцией личным амбициям и жажде политического престижа. Конечный результат оказался удовлетворительным благодаря разумному взаимодействию на всех уровнях вермахта, но впечатление поистине ужасающей слабохарактерности человека, стоявшего во главе рейха, от этого не исчезло. Дневник Йодля дает достаточно яркую картину нервозности и неуравновешенности фюрера, но я могу добавить некоторые личные впечатления тех критических дней. Так случилось, что мне пришлось встретиться с Йодлем в рейхсканцелярии, и там находился Гитлер, который сидел сгорбившись в кресле в углу кабинета, не привлекая внимания и глядя прямо перед собой, – картина мрачная. Кажется, он ждал каких-то новостей, которые спасли бы ситуацию, и, чтобы не упустить момент, намеревался услышать их по той же телефонной линии, что и начальник оперативного штаба. Я отвернулся, чтобы не видеть столь недостойное зрелище. Но не смог удержаться от мысленного сравнения с великими полководцами германской истории; они, должно быть, чувствовали, что самой судьбой им было предназначено стать лидерами в силу их характера, самодисциплины и опыта. «Изумление, вызванное невозмутимым спокойствием и самоуверенностью Мольтке на полях сражений в Богемии и Франции» – до сих пор ходячее выражение. Великий историк, написавший эти слова, объяснял вид и поведение Мольтке скорее «полной ясностью ума, нежели старанием показать силу воли»; по его мнению, причина спокойствия Мольтке таилась «в глубине его натуры, в которой высокий уровень интеллекта сочетался с непоколебимыми нравственными устоями».

То, что лежало в глубинах гитлеровского характера, было совсем иным, и это доказала Норвежская кампания, если вообще была такая необходимость что-то доказывать. Определенный хаос в рейхсканцелярии в те дни следует, конечно, записать на счет отсутствия организации в ставке, если только можно назвать ставкой множество разрозненных ее частей.

В разгар кризиса генерал Йодль часто мужественно вступал в дело; но не следует забывать, что именно он сделал все, что было в его силах, чтобы преодолеть любые возражения против решения Гитлера взять командование на себя, и что он оказал решающее влияние на исключение ОКХ из командной цепочки. Поэтому не могло быть сюрпризом, по крайней мере для Йодля, что теперь амбиции Гитлера перешли все границы и он начал вмешиваться даже в тактические детали, а это являлось предупреждением о том, каким станет его руководство в будущем. Что до частностей, то нахождение старших офицеров ОКВ в рейхсканцелярии оказалось еще одним важным фактором; Гитлеру стало проще, выйдя из одного кабинета, зайти в другой и без конца докучать новыми вопросами и новыми требованиями; своим же подчиненным из отдела «Л» Кейтель и Йодль упорно отказывали в доверии. А те, будучи отдалены физически и потому совершенно свободны от давления, связанного с присутствием Гитлера, могли вносить свой вклад, возможно, в большей степени, чем на любом последующем этапе, ужесточая сопротивление, которое оказывал Гитлеру начальник штаба оперативного руководства.

Полученный опыт не привел к изменению ни формы, ни сути структуры полевой ставки, которая вскоре должна была появиться. Что касается организации и осуществления командования на высшем уровне, то Норвежская кампания проходила на грани весьма рискованного предприятия, но в результате ее успешного завершения все были готовы забыть ее недостатки и связанные с ней разногласия и, как вскоре выяснилось, считать такую систему нормой. Самым опасным последствием этой кампании стало изменившееся положение Йодля; с тех пор ему «пришлось» сидеть рядом с Гитлером во время трапезы, и это продолжалось больше двух лет; кроме того, он показал свой характер и тем самым укрепил доверие Верховного главнокомандующего к своим суждениям по военным вопросам; такое положение накладывало на него большую ответственность, а было ли это правильно – вопрос, мягко выражаясь, спорный.

Часть третья

Период ошеломляющих военных успехов

Май 1940 г. – декабрь 1941 г

Глава 1

Занавес поднимается

В начале мая пришло «известие о победе в Норвегии»[86], давшее зеленый свет началу наступления на западе. Йодль предлагал «увязать обе операции между собой как во времени, так и с точки зрения задействованных в них сил»[87]. Гитлер, однако, решил, что новую кампанию надо начинать «после нескольких дней затишья», и из этих двух мнений его оказалось более логичным для значительной части сил люфтваффе, которое в первой половине мая еще оставалось в Норвегии.

Дни непосредственно перед началом наступления на западе были не из легких; снова метеорологические сводки, приказы и отмены приказов следовали друг за другом со все возрастающей быстротой. Погоду «делал» штаб главнокомандующего люфтваффе, ведь его авиационные и парашютные дивизии больше зависели от хороших метеоусловий, чем другие части вермахта; поэтому на нем главным образом и лежала ответственность за постоянные отсрочки. Армейский представитель по-прежнему не присутствовал на обсуждениях этой темы в рейхсканцелярии, и мнения армии даже и не спрашивали. Армия «просто» должна была держать два миллиона человек наготове, чтобы выступить через двадцать четыре часа после получения соответствующего уведомления. К 7 мая Гитлер стал «из-за опасности утечки информации очень волноваться по поводу постоянного откладывания операции»; на следующий день он заявил, что все-таки «очень беспокоится» и больше ждать не может. Тем не менее он позволил Герингу еще раз добиться отсрочки, по его словам – «вопреки собственной более здравой оценке, но ни днем больше». Это означало, что фактически Гитлер отдал наконец приказ выступать, не дожидаясь благоприятных погодных условий, из-за которых, собственно, и откладывалось наступление все эти месяцы; начальник штаба ОКВ конечно же, как всегда, послушно поддержал его. Но ему повезло. 9 мая в девять вечера, то есть за полтора часа до назначенного «окончательного срока подтверждения фюрером приказа о наступлении», начальник штаба люфтваффе смог доложить, что «10 мая погодные условия будут хорошие»[88]. Начальник метеослужбы люфтваффе заработал на этом золотые часы.

Ранним утром 10 мая различные группы офицеров, которые в будущем должны были составить германскую полевую верховную ставку, прибыли из разных мест и в разное время в район Ойскирхен, кто поездом, кто самолетом. Поезд фюрера двинулся накануне во второй половине дня с маленькой железнодорожной станции, расположенной по соседству с Берлином, на север; он должен был повернуть на запад только с наступлением темноты. Я с несколькими ведущими сотрудниками отдела «Л» вылетел около полуночи с аэродрома вблизи Шпандау на самолете специальной эскадрильи ОКВ. Остальные офицеры с писарями, машинистками, чертежниками и связистами последовали на специальном поезде нашего отдела. В это же время главнокомандующий сухопутными войсками вместе со своим начальником штаба выехал из Цоссена в охотничий домик, находившийся рядом со штаб-квартирой Гитлера; с ними отправился лишь очень небольшой персонал, состоявший из оперативного отдела и отдела разведки – той его части, которая занималась западными иностранными армиями, оба не в полном составе; остальные отделы ОКХ были размещены в Гессене и Бад-Годесберге.

К шести часам утра «полевой эшелон» отдела «Л» собрался на большой ферме в деревне Родерт на склоне горы прямо над городом Мюнстерейфель; всего в нескольких сотнях метров на всех дорогах можно было видеть армейские части, движущиеся сплошным потоком на запад; в утреннем небе было черно от наших самолетов. В предшествовавшие недели на ферме были осуществлены некоторые простые, но чрезвычайно полезные переделки, которые обеспечили нашим пятнадцати офицерам и писарям, а также тридцати– сорока сотрудникам из вспомогательного персонала удобнейшие условия для работы и проживания. Однако, ко всеобщему недовольству, обнаружилось, что часть строений заняли люди из личного окружения Гитлера, включая его охрану, которая, как мы вскоре убедились, установила там порядки солдатского лагеря, что выражалось в бесконечном гвалте днем и ночью. Настроение у них было, видимо, развеселое, поскольку их довольствие записывалось на счет гитлеровской челяди и потому не ограничивалось; это относилось и ко всем офицерам, включая тех, кто находился в зоне 1 штаб-квартиры. В отличие от них полевой состав отдела «Л» получал довольствие по тем же нормам, что и любая другая армейская часть. Никаких контактов ни на каком уровне между отделом «Л» и его соседями по ферме не было. На всех других штаб-квартирах они никогда не размещались под одной крышей.

В первый день в «Орлином гнезде» после обеда в отделе «Л» появился Гитлер со своей свитой. Он промолвил одно-два слова офицерам, с которыми был более или менее знаком, а что касается большинства членов его «рабочего штаба», как офицеров, так и других чинов, то с ними держался сухо, и в будущем так было всегда. Все последующие годы войны он никогда больше не заходил в зону 2.

Тропка, терявшаяся через сто – двести метров в низком кустарнике, вела с фермы за высокий забор из колючей проволоки в резиденцию Гитлера – зону 1. Здесь он жил со всем своим обычным окружением, состоявшим из генералов и помощников из берлинской канцелярии. Бетонные бункеры, которые служили и рабочими и жилыми помещениями, занимали обширную территорию. Даже столовая находилась в бункере. Однако центральной точкой был деревянный барак, который служил картографическим кабинетом и комнатой для инструктажа и в котором происходили самые важные совещания. Оттуда открывался прекрасный вид на горы и леса Айфеля, мирный весенний пейзаж казался еще более привлекательным из-за наших тесных квартир и непривычного окружения.

После войны Йодль рассказывал Международному военному трибуналу:

«Ставка фюрера была неким гибридом между монастырем и концентрационным лагерем. Не считая многочисленных волнующих моментов, жизнь в ставке фюрера в конечном счете была мукой для нас, солдат, потому что эта штаб-квартира была совсем не военной, а штатской, и мы, солдаты, были там гостями. Нелегко оставаться гостем где бы то ни было в течение пяти с половиной лет».

Хотя в мае 1940 года Йодль был далек от подобных мыслей, в большой степени он нес ответственность за создавшуюся ситуацию, так как позволил втянуть себя в эти «штабные» отношения с Гитлером. Его описание, конечно, относится в первую очередь к ближайшему окружению Гитлера; офицеры из зоны 2, где можно было встретить лишь военных, жили по-настоящему армейской жизнью. Слова Йодля, однако, удивительно точно рисуют атмосферу и жизнь всей ставки. Характерно, что в близком окружении невоенные составляли большинство; характерно и то, что большинство из них вырядились в нечто вроде военно-полевой формы, зачастую со знаками различия на собственное усмотрение. В тот период еще не так сильно беспокоило настойчивое стремление многих партийных лидеров обеспечивать необходимый противовес военным в близком окружении Гитлера; пока что их было сравнительно мало. Нет, в конечном счете в ставке господствовал именно сам Гитлер, и он отвечал за ее мировоззрение, внешний вид и атмосферу в ней.

Гитлер вовсю использовал свой опыт солдата Первой мировой войны; он оказал большое влияние на создание нового вермахта; с начала войны все свои умственные и физические силы он отдавал военным делам. Но все это не могло компенсировать того, что ему не удалось пробудить тот дух товарищества, который является главным критерием солдатского существования во всех странах и требует от каждого военнослужащего, под страхом заслужить презрение всего воинского содружества, доверия и преданности, честности и самопожертвования. Гитлер не пытался завоевать доверие окружавших его офицеров. Беспощадно отмечал их сильные стороны и слабости и всегда готов был выполнить угрозу, прозвучавшую в его речи перед высшими командирами 23 ноября 1939 года: «Я не остановлюсь ни перед чем и сокрушу любого, кто мне мешает». Он никогда не говорил прямо и честно; он всегда пытался обмануть, разыграть сцену, произвести впечатление или достичь пропагандистской цели. Вот еще один характерный отрывок из показаний Йодля на Нюрнбергском процессе, хотя здесь он описывает лишь частный случай: «Как правило, с политиками и партийными деятелями он разговаривал одним тоном и совершенно другим – с представителями вермахта, с СС – так, а с вермахтом или политиками – совершенно иначе». Он вел себя так даже в высших кругах вермахта; у него была одна-единственная цель: оградить от любой угрозы свой режим, поднять собственный авторитет и авторитет партии.

Именно все это, столь чуждое привычному для военного человека образу жизни, имел в виду Йодль, когда говорил о «штатской ставке». Именно этим объяснялся тоскливый вид у армейских офицеров в зоне 2, служивших по соседству в ОКХ; хотя они и подчинялись непосредственно Гитлеру, им не приходилось общаться с ним напрямую, и они оставались «среди себе подобных». Хороший индикатор мыслей и настроения большинства офицеров появился вскоре после того, как старшему военному помощнику пришла в голову идея приглашать иногда на трапезу к Гитлеру в зону 1 офицера из отдела «Л». Сначала младшие офицеры восприняли это с энтузиазмом, но потом пришлось составлять «разнарядку», поскольку добровольно никто идти не хотел. Вне службы они предпочитали оставаться со своими коллегами, а не слушать «застольную болтовню Гитлера».

Распорядок дня в Фельценнесте, а позднее и в других местах, был очень похож на распорядок дня в Берлине. Днем и ночью в установленное время сухопутные, военно-воздушные и военно-морские силы присылали доклады в ставку; по крайней мере дважды в сутки отдел «Л» должен был собирать эти доклады, тщательно анализировать, затем приложить карты и отправить с дежурным начальнику штаба оперативного руководства. Затем генерал Йодль готовил доклад, который проходил в комнате для совещаний в присутствии сидящего в кресле Гитлера и одних только членов его «домашнего воинства». Некоторые особо важные сообщения либо передавались по телефону главнокомандующими непосредственно Гитлеру, либо поступали в отдел «Л» и немедленно передавались Йодлю. Иногда после таких сообщений собирались специальные совещания в узком кругу, которые проходили в специальной комнате в атмосфере вечной сутолоки.

Примером странного способа ведения дел был порядок доклада и обсуждения событий на фронте. В период между кампаниями в Польше и в Норвегии вошло в привычку пытаться из ставки руководить в деталях ходом сражения, и эту систему опробовали в небольших масштабах в Норвегии. Теперь эта опасная игра продолжилась, несмотря на все предостережения Гальдера и на то, что ныне перед нами грозный противник и мы имеем дело с быстро меняющейся обстановкой. В многословных спорах рождались мнения, мнения приводили к решениям, а решения – к письменным директивам или даже прямому вмешательству в диспозиции, по поводу которых штабами уже были отданы приказы; хотя ОКХ находилось в двух шагах, делалось это, как правило, без предварительной консультации с ним. Самых лучших армейских командиров могли иногда вызвать на инструктаж по какому-то особому поводу, но, как бывало и в подготовительный период, они сталкивались там с заранее сложившимися мнениями, изменить которые мог только утомительный и бесплодный спор. Вот как описывает этот период Кейтель.

«Я ездил буквально через день, в основном на участок группы армий фон Рундштедта. Начальник его штаба генерал фон Зоденштерн был моим старым приятелем, и я вполне открыто мог говорить с ним обо всем, даже об особых требованиях фюрера. Мне не надо было задаваться вопросом, доложит он ОКХ (Гальдеру) о «вмешательстве» Верховного главнокомандующего, которое снова и снова делало меня непопулярным».

Поэтому очень скоро между этими двумя соседними штабами высшего уровня возникли трения. Но на стороне ОКВ стоял Гитлер – властвующий над всем, нетерпимый и недоверчивый; он понятия не имел о факторах времени и пространства и не хотел ждать, чтобы посмотреть, как будут развиваться события; в решающий момент, как и в случае с Нарвиком, он, видимо, испугался смелости своих решений и отказался от своих полномочий, допустив неконтролируемое развитие ситуации. Рядом с ним находился Кейтель, который, как всегда, считал своим единственным долгом поддерживать Гитлера, одновременно делая все, что мог, для того, чтобы во всех смыслах облегчить ему задачу и, где можно, устранить препятствия на пути осуществления его желаний. Влияние Йодля оказалось еще сильнее. Вероятно, он забыл обо всех уроках Норвежской кампании и, похоже, решил теперь уверить каждого, что «гений фюрера» одержит победу над «недисциплинированными генералами». Он, очевидно, не понял, что «малодушие», приписываемое им ранее Генеральному штабу, ныне оказалось исключительно прерогативой самого Гитлера. Острота разногласий явно проступает в его дневниковых записях. Наконец, опять выдвинулись на первый план мелкие трудолюбивые помощники, которые выполняли роли офицеров связи с вышестоящими оперативными штабами и просто передавали мнения и решения Гитлера без малейшего учета более широких проблем.

Вернемся теперь к ОКХ. Главнокомандующий, генерал-полковник фон Браухич, перемещался почти каждый день то по воздуху, то по земле, делая все, что было в его силах, для поддержания личного контакта с войсками. В конечном счете именно они являются самым главным и решающим фактором для любого командира, в штабе ли, в части ли, – они гораздо важнее всех планов и приказов. Однако его личная осведомленность о происходящем, видимо, не придавала ему необходимой твердости, чтобы высказать свою точку зрения в лицо Гитлеру, не мог он, видимо, и отстаивать свое бесспорное право на то, чтобы прислушивались к его советам, а не к советам ОКВ. Даже Гальдер не боролся за это. Как начальник Генерального штаба, он был высочайшим мастером своего дела и имел рядом с собой множество штабных офицеров, столь же хорошо подготовленных, мыслящих в том же направлении и связанных узами взаимного доверия. Он должен был понимать, что если выждать какое-то время, то присущее этому командному органу превосходство в конечном итоге будет доказано. Гальдер действительно в ходе этой кампании множество раз отлично проявлял себя в те моменты, когда у Гитлера сдавали нервы. Его дневник свидетельствует о его собственных заслугах и заслугах его штаба и является дошедшей до нашего времени бесценной хроникой той великой кампании.

В тени находился Геринг, бывший всегда начеку. Его офицер связи имел генеральское звание и постоянно держал его в курсе изменений взглядов в ставке. Как главнокомандующий военно-воздушными силами и кронпринц национал-социализма, он был полон решимости контролировать любой военный успех, который мог принести славу «реакционной» армии в глазах народа. Его поезд стоял неподалеку, и в критический момент его голос неизменно можно было услышать по телефону, а его внушительную фигуру увидеть входящей в ставку. По-прежнему во время его совещаний с Гитлером, как правило, не было свидетелей. Однако итог этих встреч не оставлял сомнений в том, что он оставался «заслуживающим самого большого доверия сторонником фюрера», во всяком случае, что касалось отношений с ОКХ[89]. Но справедливости ради следует засвидетельствовать, что Геринг прекрасно понимал свое положение как человека военного, и позднее в ходе войны он зачастую успешно заступался за отдельных армейских офицеров, которых Гитлер приговаривал к смерти или позорным наказаниям по каким-то тривиальным мотивам.

Такое взаимодействие и маневрирование между «сильными мира сего» почти не оставляли отделу «Л» никакой свободы действий. Его сотрудники не посещали гитлеровские совещания, поэтому они даже чаще, чем армейские командиры, оказывались перед лицом готовых решений; как правило, они мало что могли сделать, чтобы оказать какое-то значимое влияние на эти решения, если только, как это было в случае с Дюнкерком, их возмущение не оказывалось столь велико, что переходило все границы. В других, менее стрессовых, ситуациях по-прежнему в ограниченных случаях возникала возможность «интерпретировать» исходящие из ставки приказы с целью либо смягчить их содержание и форму, либо ближе подогнать их к реальной обстановке.

Побудительным мотивом и основой для этой скромной деятельности с моей стороны и со стороны армейских офицеров отдела «Л» служило то обстоятельство, что мы на своем уровне поддерживали личный контакт со штабом армии и находились с ними в доверительных отношениях[90]; при любой возможности мы ездили на фронт. Однако даже тогда у нас не было особой свободы действий, поскольку, за исключением тех случаев, когда это поручали помощникам Гитлера, его приказы и пожелания передавало лицо не ниже начальника штаба ОКВ.

Во время этих поездок у офицеров отдела «Л» обычно не было специального задания. Поэтому единственное, что они могли, – это навестить своих товарищей или посетить части, не имея возможности действовать в качестве «связного» ставки. Более того, Йодля на удивление мало интересовали впечатления, привезенные из этих поездок. Например, в тот день, когда был захвачен Париж, я, вернувшись мысленно к Первой мировой войне и потрясенный исторической значимостью этого события, решил вдруг полететь туда на «шторьхе» с еще одним офицером, вылетевшим на другом самолете, и приземлился на площади Согласия, где не было ни души; потом я наблюдал, как входит в город целая дивизия. Тем не менее, когда я вернулся в ставку, ни один из моих начальников не проявил ни малейшего интереса к тому, что я там увидел. Ни Гитлер, ни Йодль не проявляли благосклонности к старшим офицерам ОКВ, поддерживающим контакты с армейским штабом или посещающим передовую; очевидно, боялись, что обе стороны могут дурно влиять друг на друга, – такое никогда бы не пришло в голову любому здравомыслящему военному человеку. Эта и многие другие аналогичные подробности стали известны только после войны.

С учетом всего этого едва ли кого-то удивит, что в описании жизни в верховной ставке, представленном в последующих главах, доминирующими покажутся трения и разногласия между старшими офицерами ОКВ и ОКХ. Там имел место глубоко укоренившийся антагонизм, и даже в «период ошеломляющего военного успеха» он оказался сильнее, чем чувство товарищества, которое, может быть, на время возникло в результате этих побед. Достаточно часто сами успехи приводили к новым обострениям, ибо, как с военной, так и с политической точки зрения, достигнутые под руководством Гитлера, они были не чем иным, как «тщетными победами».

Глава 2

Кампания на западе

Уже 14 мая, всего лишь через четыре дня после начала кампании, Гитлер издал директиву № 11 с первыми общими указаниями относительно последующих этапов боевых действий. К тому времени ее содержание частично было известно, и произошедшие события в некотором отношении ее опередили; это относилось, например, к датской армии, «сопротивление которой должно было быть быстро сломленным»; в действительности датчане капитулировали в тот же день. Исходя из этого, истинной целью этой директивы было не оставить у ОКХ никаких сомнений в том, что Верховный главнокомандующий не собирается действовать так, как он действовал в Польше, и решил сам руководить боевыми действиями. В дневнике Йодля по этому поводу есть запись, которая показывает, какова была истинная цель этой первой инструкции; фактически Верховный главнокомандующий намеревался теперь посягнуть на права армии вплоть до отдачи текущих приказов. Но благодаря тому звучанию, которое отдел «Л» смог придать этой директиве на редакционном этапе, внешне она следовала общим направлениям предшествовавших документов и состояла из «указания целей». Запись в дневнике Йодля от 14 мая содержит одну лаконичную фразу: «Издание директивы № 11 с распоряжением о сосредоточении всех танковых и моторизованных дивизий, находящихся под командованием 4-й армии»; в окончательном виде, подготовленном отделом «Л», директива называет в качестве предпосылки успешных действий «удар всеми возможными силами севернее Эны в направлении на северо-запад»; здесь четко видна разница между приказом и директивой.

Начальник штаба сухопутных войск настолько не придавал значения этой директиве, что в своих записях ссылался на нее лишь походя. Первые сравнительно небольшие волнения в ставке начались, однако, когда стало ясно, что для всех необходимых передвижений войск по флангам понадобится много времени; сюда входила переброска войск из Бельгии на левый фланг ряда танковых и моторизованных дивизий, которые должны были осуществлять наступление. Я сам видел, как Гитлер по полевому телефону устроил нагоняй командующему 6-й армии генералу фон Рейхенау, потому что тот, видимо, медлил с выделением одного из танковых корпусов. Йодль отмечает 16 мая: «Фюрер настоятельно требует передачи всех танковых и моторизованных дивизий из группы армий «Б» в группу армий «А». Кейтель вылетел прямо в штаб-квартиру группы армий «Б», чтобы на месте вдолбить им приказы Гитлера, но времени на переброску войск требовалось много, и она была связана с большими трудностями; из записи в дневнике Гальдера, сделанной им в тот же день, это станет ясно и человеку невоенному; он писал: «Сейчас мы должны сосредоточить силы на флангах прорыва; это означает создание коридора через участок 6-й армии на правый фланг и через участок 16-й армии на левый фланг». Два часа спустя он дописал, что танковые корпуса, назначенные Гитлером, должны оставаться и действовать на своих участках, чтобы полностью использовать достигнутый к тому времени успех.

На следующий день произошел инцидент другого рода. Видимо, в результате длительной беседы с Герингом накануне вечером Гитлер внезапно отменил все подготовленные приказы относительно военного управления в Нидерландах. Он совсем не учел того, что эта территория вовсе не была мирной и практически все еще находилась в зоне боевых действий, и по чисто партийным и политическим соображениям приказал установить там гражданское правление, как в Польше и Норвегии. Отдел «Л» немедленно выразил протест начальнику штаба ОКВ против такого пренебрежения требованиями военного времени, но безуспешно. Последние фразы в дневнике Гальдера 17 мая, когда он узнал об этом, являются не просто его впечатлением по поводу частного эпизода; он писал: «Их поведение в связи с проблемой военного управления в Голландии – еще одно доказательство полнейшей неискренности Верховного главнокомандующего в его отношениях с ОКХ».

Таковой была атмосфера, когда между ними произошло первое серьезное столкновение. Поводом для него послужило не что иное, как главное событие всей операции – максимально быстрый прорыв к побережью. Основная часть германских танковых дивизий форсировала Маас и без остановки продвигалась на запад быстрее, чем кто-либо мог предположить; в этот момент взгляды Верховного главнокомандующего и ОКХ полностью разошлись. 16 мая Гальдер с трудом скрывал свою гордость, когда записывал следующее: «Прорыв развивается почти по классической схеме… Контратаки бронетанковых войск противника отбиты. Расстояние, которое прошла пехота, превзошло все ожидания». Он основывался на надежной информации и ясно представлял себе, что французские войска, подходившие с юга, были «слишком слабы в настоящий момент, чтобы атаковать»; поэтому его единственной мыслью было продолжать быстрое продвижение танковых частей как можно энергичнее. По его мнению, следующие действия дивизии могли полностью обеспечить необходимую безопасность южного фланга. На следующее утро, еще раз проанализировав обстановку, он пришел к выводу, что «мы можем обеспечить безопасность этого участка фронта позднее, используя войска второго эшелона». Гитлер мыслил совсем иначе. Хотя он сыграл немаловажную роль в смелом замысле танковой операции, теперь его навязчивой идеей была защита с фланга. Он придерживался плана создать «жемчужное ожерелье» из пехотных дивизий, которые, хотя им надо было двигаться пешком, и должны были, по его настоянию, оказаться на исходной позиции, прежде чем продолжится наступление танковых частей. В полдень 17 мая Гитлер сказал главнокомандующему сухопутными войсками, что «видит главную опасность с юга» (Гальдер просто замечает в своем дневнике: «В данный момент я не вижу никакой опасности»), и в тот же день поспешил на машине к Бастони, чтобы показать свою озабоченность командующему группой армий «А» фельдмаршалу фон Рундштедту. Там он заявил, что ни при каких обстоятельствах не должно быть никакого отступления, потому что оно способствовало бы повышению боевого духа противника. В тот момент решение зависело не столько от быстрого удара в сторону Ла-Манша, сколько от способности как можно скорее обеспечить абсолютно надежную оборону на Эне, а потом на Сомме, даже если это потребует временно приостановить наступление на запад.

Поэтому к вечеру 17 мая Гальдер обеспокоился; он пишет: «Самый неудачный день. Фюрер ужасно нервничает. Он напуган собственным успехом, не хочет идти ни на какой риск и пытается нам помешать». На следующее утро Гальдер еще раз проанализировал обстановку и снова пришел к выводу, что существует только одно решение – проводить операцию «без малейшей задержки; дорог каждый час». Чуть позже в необычно ранний (для зоны 1 в ставке Верховного главнокомандующего) час – в десять утра – они с Браухичем оказались вовлеченными в «неприятнейший спор» с Гитлером. Йодль отмечает: «Это был очень напряженный день. ОКХ не выполнило распоряжение как можно быстрее укрепить южный фланг. Были немедленно вызваны главнокомандующий сухопутными войсками и генерал Гальдер, и они получили недвусмысленные приказания принять необходимые меры». Не дожидаясь даже, пока ОКХ исполнит эти приказания, Кейтель вылетел в штаб-квартиру Рундштедта, чтобы внушить начальнику его штаба необходимость немедленно выполнить гитлеровские указания. Йодль, явно не желая оставаться не у дел, взял на себя издание дополнительного приказа «1-й горной дивизии и тыловым подразделениям 4-й армии повернуть на юг» – беспардонное, но типичное вмешательство в армейские дела[91]. Гальдер вернулся в охотничий домик взбешенным; еще в пылу злости он записал:

«У них, в ставке фюрера, совершенно иное представление; фюрер полон непонятного страха по поводу южного фланга. Он бесится от злости и орет, что то, что мы делаем, есть прямой путь к развалу всей операции и что мы рискуем потерпеть поражение. Он наотрез отказывается продолжать боевые действия в западном направлении»[92].

Однако к концу дня все это снова опередило произошедшие события. В дополнение к новой директиве № 12 в ОКХ был направлен «официальный документ», излагающий результаты утренней дискуссии, с целью еще раз подчеркнуть решимость Верховного главнокомандующего – процедура совершенно неожиданная, никогда прежде не применявшаяся. Тем не менее в шесть вечера того же дня слова Гальдера убедили Гитлера, и он дал разрешение продолжить наступление. Начальник Генерального штаба сухопутных войск оценил такой результат словами: «Итак, все пойдет как надо», но добавил, что происходить это будет «в атмосфере всеобщего раздражения и выглядеть будет так, как будто это результат работы ОКВ». События произошли столь стремительно, что мы в отделе «Л» узнали об этом инциденте, только когда он уже был исчерпан.

Абсолютную неуравновешенность Гитлера хорошо иллюстрируют дневниковые записи Йодля в последующие несколько дней; Гитлер решил удержать власть, которую сам себе присвоил, но, поскольку он не обладал ни глубокими знаниями, ни опытом, то капризы и эмоции бросали его из одной крайности в другую, и дневник фиксирует их, как термометр. Например, 19 мая ОКВ испытывало «сильную озабоченность» по поводу танковых атак французов и англичан с севера, хотя Гальдер считал, что они точно вписываются в его план боевых действий, и он их «приветствовал»; в результате два высших германских штаба направляли абсолютно противоречивые требования относительно поддержки с воздуха. Вечером 20 мая, когда всего лишь через десять дней с начала кампании наши войска достигли устья Соммы в районе Абвиля и несколько армий противника на севере оказались в окружении, в «Орлином гнезде» наблюдалась картина праздника, необычная для военного штаба. Йодль описывает это так: «Фюрер вне себя от радости. Он высоко чтит германскую армию и ее командиров». Вечером 21 мая Гитлер опять «немного встревожен, потому что пехотные дивизии продвигаются вперед недостаточно быстро». Йодль сам видел, как «он оставался в картографическом кабинете до 1.30 утра»[93].

На следующий день начались события, которые привели к драме в Дюнкерке. Ежедневно, даже ежечасно Гитлер вмешивался в ход боевых действий, что опровергает миф о его великом «вкладе» и показывает его недоверие к руководству армии. Влияние, которое он оказал в тот момент, стало решающим для исхода кампании, может быть, даже для исхода войны в целом, и оно пошло не на пользу Германии. Ход тех событий хорошо известен, и они уже принадлежат истории, но один-два штриха из моего личного опыта в ставке могут дополнить картину.

В ней опять шла борьба между обычными противниками: на одной стороне – Гитлер с Кейтелем, Йодлем и прежде всего Герингом; на другой – Браухич и Гальдер, которых полностью поддерживали армейские офицеры из отдела «Л». Опять Гитлер и его сторонники считали себя источником всех знаний и вступили в жестокий бой, чтобы навязывать свою точку зрения и свою волю ОКХ. 25 мая, после многочисленных «неприятных дискуссий», Гальдер в конце концов был вынужден признать, что решение не изменить, заявив: «Те подвижные войска на левом фланге, которые не имеют перед собой противника, должны быть остановлены по ясно выраженному желанию фюрера». На следующий день он подытожил всю эту скверную ситуацию с горьким сарказмом: «По приказу Верховного главнокомандующего танковые и моторизованные дивизии стоят сейчас как вкопанные на возвышенности между Бетюном и Сент-Омером и не имеют права атаковать, хотя они в состоянии напасть на противника с тыла». Тем временем группа армий «Б», полностью состоявшая из пехотных дивизий, «шла вперед через Бельгию и могла натолкнуться на противника, который отступал осторожно и еще не совсем пал духом; поэтому у нее будет возможность добиваться медленного успеха и дорогой ценой»[94]. А противник в это время быстро подготовился к эвакуации окруженных нами войск и затем в течение нескольких дней переправил их через Ла-Манш.

Армейские офицеры из отдела «Л» точно так же, как Гальдер и его окружение, изумились, когда узнали о приказах Гитлера, что довольно странно, через ОКХ. Для них это было просто непостижимо. Мы с Лоссбергом сразу же направились по тропинке «туда», чтобы для начала хоть немного разобраться в обстановке. Йодль явно не хотел нас видеть и выглядел не совсем уверенно; он объяснил, что во время Первой мировой войны они с Гитлером и Кейтелем вполне достаточно изучили болотистую равнину Фландрии, чтобы понять, что танки там задействовать нельзя. Танки пойдут по узким дорогам и будут подбиты один за другим, и поэтому, если учесть те потери, которые они уже понесли, их не останется для второго этапа наступления во Франции. То, что еще должно быть сделано во Фландрии, можно спокойно доверить люфтваффе. Геринг гарантировал Гитлеру, что его воздушные силы отлично завершат уничтожение противника на побережье. Очевидно, дело было так: 23 мая к концу дня Геринг сидел за тяжелым дубовым столом около своего вагона вместе со своим начальником штаба (генералом Ешоннеком) и начальником связи, когда пришли новости о том, что во Фландрии противник почти окружен. Он моментально среагировал. Ударив своим огромным кулаком по столу, он воскликнул: «Это отличный шанс для люфтваффе. Я должен немедленно переговорить с Гитлером. Свяжите меня с ним». В последовавшей затем телефонной беседе он всячески убеждал Гитлера, что это уникальная возможность для его авиации. Если Гитлер прикажет, чтобы эту операцию возложили только на люфтваффе, он дает безусловную гарантию, что уничтожит остатки противника; все, что ему нужно, – это свободный доступ; другими словами, танки надо увести на достаточное расстояние от западного края котла, чтобы обезопасить их от наших бомб. Гитлер оказался столь же проворен, как и Геринг, утвердив этот план без дальнейших обсуждений. Ешоннек с Йодлем быстро обговорили детали, включая вывод некоторых танковых частей и точное время начала воздушной атаки.

При таком положении дел мне вскоре стало ясно, что абсолютно бесполезно говорить им, что перед войной я провел не один отпуск на бельгийском побережье и поэтому знаю, что с 1918 года эта местность Фландрии претерпела значительные изменения. Я выразил сомнения относительно эффективности авиации в ночное время или в плохую погоду, но это тоже не произвело впечатления. Вспоминать об этом разговоре до сих пор мучительно, но для последующего анализа событий из него особенно примечательны два момента: Йодль ни разу не сослался на общепризнанное во многих кругах мнение, что фельдмаршал фон Рундштедт согласен с приказами Гитлера, хотя он должен был понять, что ввиду огромного уважения, которым пользовался Рундштедт среди всех штабных офицеров в то время, не могло быть лучшего аргумента для преодоления оппозиции со стороны своих подчиненных; равным образом он даже не намекнул на политические мотивы, которыми, возможно, руководствовался Гитлер в своем желании дать британским экспедиционным силам уйти. Что касается взглядов Рундштедта, то в дневнике Гальдера об этом ничего нет; наоборот, 26 мая он записывает: «Рундштедт тоже явно больше не упорствует и двинулся вперед к Готу и Клейсту, чтобы все прояснить для дальнейшего продвижения подвижных соединений. Из этого следует, что, хотя в некоторых аспектах оценки фельдмаршала фон Рундштедта и его штаба, а также приказы, которые они отдавали, – не говоря уж об ОКХ, – иногда и совпадали с взглядами и приказами Гитлера, цели у них были абсолютно различные. Все указывает на то, что Рундштедт просто временно придерживал танковые дивизии, чтобы дать им соединиться и перегруппироваться. ОКХ, разумеется, не возражало, но Гитлер ухватился за это в качестве оправдания, чтобы прервать боевые действия в решающий момент. На самом деле фельдмаршал фон Рундштедт заявил после войны, что танковые войска придержали «единственно и исключительно по недвусмысленному приказу Гитлера, который испугался, что им не хватит сил для второго этапа кампании; что его [Рундштедта] штаб возражал, подчеркивая, что гораздо важнее успешно завершить первый этап кампании; наконец, что, когда он позднее прибыл в ставку, Гитлер заявил, что надеялся прийти к быстрому соглашению с Англией, если даст британскому экспедиционному корпусу уйти»[95].

Бронетанковым войскам разрешили в конце концов двинуться снова в начале второй половины дня 26 мая, но, как известно, помешать эвакуации основного контингента британских и французских сил было уже поздно. Действия люфтваффе лишь в какой-то степени затруднили эту операцию.

Для полноты представления об обстановке в тот период приведу пару впечатлений о последующих этапах кампании на западе; они характерны для атмосферы и методов работы в ставке.

В отношении Гитлера к своему итальянскому союзнику не было логики, но, видимо, исключительно по причинам военного характера вскоре после взятия 20 мая устья Соммы он отказался от чрезвычайного плана по использованию нескольких итальянских дивизий севернее Альп. Более того, когда от Муссолини пришла нота, датированная 30 мая, в которой объявлялось, что Италия предполагает вступить в войну 5 июня, к ярости итальянского диктатора Гитлер ответил, что лучше несколько дней подождать, – такое отношение едва ли было совместимо с политическими целями оси. Объяснили это тем, что вступление Италии может неблагоприятно сказаться на втором этапе германских операций в Центральной Франции, которые планировались на то же время. В любом случае выглядело это не слишком убедительно, и относиться к этому на самом деле следовало с большим подозрением, так как примерно в эти дни Гальдер записывает в своем дневнике, что главнокомандующего сухопутными войсками проинформировали, что Италия вступит в войну где-то в ближайшие недели[96]. В то же время Муссолини снова настаивал на проведении переговоров между германским и итальянским штабами, но Гитлер отвечал уклончиво. В результате все начинает выглядеть так, будто он увлекся неожиданно быстрой победой, завоеванной вермахтом, и теперь не хотел, чтобы ему докучал какой-то союзник, или боялся, как бы не пришлось делить с ним плоды победы и мира. ОКВ удавалось иногда в большей, иногда в меньшей степени раскрывать явные или тайные намерения Гитлера. Из всего этого, однако, еще яснее, чем прежде, вырисовывался один факт: уже не могло быть и речи о подготовке общего плана военных действий или даже операции, требующей взаимодействия обоих союзников.

Поэтому, когда 10 июня Италия вступила в войну, на повестку дня встал вопрос о «параллельной» стратегии; у нас не было объединенного командования или другого органа, не было даже наброска договора относительно планов и целей.

Второй этап военных действий во Франции начался 5 июня. Не успел он начаться, как между Гитлером и армейским руководством возникло новое фундаментальное расхождение во взглядах. Гальдер следовал испытанным принципам Генерального штаба и излагал ближайшие задачи следующим образом: «Целью нашей операции должно быть уничтожение оставшихся войск противника». Но на другой день главнокомандующий сухопутными силами, вернувшись с совещания с Гитлером, так резюмировал точку зрения последнего: «Сначала он хочет заполучить железорудный бассейн Луары, чтобы лишить Францию ее военной промышленности»[97]. Вышло так, что наша победа оказалась столь полной, что цели Гальдера и Гитлера были достигнуты одновременно; но впоследствии Гитлера никогда не удавалось убедить, что «достижение и – самое главное – удержание территориальных завоеваний предполагают разгром вооруженных сил противника» и что до тех пор, пока не решен этот военный вопрос… захват территории в виде экономически важных районов остается проблематичным, а их длительное удержание абсолютно невозможным». Опять-таки в ходе этого спора главнокомандующий сухопутными силами, его начальник штаба и старшие командиры ни у кого не получили поддержки; Йодль промолчал, Кейтель и Геринг согласились с Гитлером, последний, видимо, потому, что был техническим директором «Четырехлетнего плана».

Пребывание ставки в Фельценнесте закончилось 3 июня. Перед отъездом Гитлер приказал сохранить это место полностью как «национальный памятник»: в помещениях ничего не менять, все дверные таблички с именами оставить на своих местах. Мы с сослуживцами определенно испытывали угрызения совести по поводу превращения ставки в национальный мемориал. Разве мы могли поверить, что роль Гитлера и его ставки в этой великой победе заслуживает этого? Фактически вся операция была детищем генерала фон Манштейна, но поскольку он командовал всего лишь корпусом, то, как сам признавался, «в действительности обречен был оставаться только наблюдателем практически на протяжении всего первого этапа кампании на западе». Приказ Гитлера о консервации не касался охотничьего домика ОКХ, хотя фактически ОКХ стало творцом этой победы.

Армия рабочих ОТ[98] трудилась на месте размещения новой штаб-квартиры в маленькой деревушке Брюли-де-Пёч на юге Бельгии. Когда прилетела основная часть офицерского состава отдела «Л», отделка бункера, построенного для самого Гитлера, еще завершалась; рабочие разбивали сад и засыпали гравием дорожки; «святая святых» имела даже маленький фонтан. Деревню очистили от жителей, и, когда спустя два часа прибыл Гитлер, она походила на покойницкую. Третий рейх любил «планы, рассчитанные с точностью до минуты», и здесь, в военное время, важное задание, на которое отводилось только восемь дней, было выполнено минута в минуту. Картографический кабинет расположился в местной школе, офицеры отдела «Л» – в деревянных бараках, но жили мы в загородном доме за пределами деревни, так как саму деревню заняли люди из ближайшего окружения Гитлера. ОКХ разместилось в нескольких километрах отсюда вблизи Шиме.

Однажды перед самым окончанием кампании я стал свидетелем странного разговора Гитлера с Герингом, который происходил на деревенской площади. Они обсуждали британские бомбардировки жилых кварталов некоторых немецких городов, которые еще только начались и не дали особых результатов. Геринг хвастливо говорил что-то о своих предупреждениях противнику относительно подобных авантюр; он не собирался терпеть это дальше и хотел «ответить им десятью бомбами за каждую их одну». Не колеблясь ни секунды, Гитлер запретил любые меры такого рода. Он сказал, что британское правительство, вполне возможно, настолько потрясено событиями в Дюнкерке, что на время потеряло голову, или причина воздушных налетов на гражданское население в том, что у британских бомбардировщиков неточные цели для бомбометания и плохо подготовленные экипажи. Во всяком случае, он считает, что нам надо подождать какое-то время, прежде чем предпринимать ответные меры. Это была позиция, которую рейх занял на международных переговорах в тридцатых годах и которой руководствовался, отдавая приказы до начала большого наступления на Англию с воздуха. Как всегда, когда дело касалось военно-воздушных сил, ОКВ оставалось лишь наблюдателем этой стычки Гитлера с Герингом и не принимало участия в споре.

В середине июня штаб внезапно столкнулся с задачей, к которой он был совершенно не готов, – подготовка соглашения о перемирии с Францией. 17 июня, как только стало известно, что Франция попросила о перемирии, Гитлер отправился в Мюнхен на встречу с Муссолини, не оставив никаких инструкций. Нас забросали предложениями со всех сторон, но мы пришли к выводу, что в качестве основы не найдем ничего лучшего, чем условия, предложенные союзниками в Компьене в ноябре 1918 года. Картина изменилась, когда 19 июня возвратился Гитлер; он взял за принцип, что действовать надо с предельной осторожностью; он уже убедился в этом в Мюнхене. В договор не следует включать ничего такого, что может поставить под угрозу прекращение военных действий, и поэтому Франции нельзя предъявлять никаких других требований, кроме гарантирующих, что она не сможет их возобновить. Он просто дал понять, что в итоге его требования в окончательном тексте мирного договора будут гораздо выше. В результате такой политики и из-за спешки, в которой готовилось соглашение, была допущена оплошность, которая позднее оказалась катастрофической и шла вразрез с желаниями итальянцев: в него не были включены надежные меры безопасности по отношению к французской Северной Африке.

После знаменательного дня 21 июня[99] в Компьене, где французские участники переговоров продемонстрировали большое чувство собственного достоинства, ставка разделилась. Гитлер с двумя старыми товарищами отбыл, чтобы посетить поля сражений Первой мировой войны во Франции. Рано утром в один из тех замечательных летних дней, никому не говоря, он заставил какого-то знатока осмотреть с ним великолепные здания и другие архитектурные красоты Парижа. С другой стороны, несмотря на то что вовсю выдвигались планы проведения грандиозного парада, который должен был символизировать тот факт, что отныне столица Франции будет оккупирована до конца войны, он отбросил эту идею. Геринг не взял бы на себя ответственность за защиту от воздушных налетов, о которых предупреждали надписи на стенах домов и которым придавали должное внимание те немногие, кто вообще думал о чем-то в эти пьянящие дни победы. Некоторые офицеры из отдела «Л» воспользовались первой возможностью, чтобы взглянуть на руины в районе Дюнкерка.

ОКХ получило разрешение от Гитлера отправляться куда захочет, и оно переехало в Фонтенбло. С 25 июня разбросанные группы верховной ставки постепенно снова начали собираться в районе Черного Леса на одном из фортификационных сооружений, подготовленном перед началом войны и названном Танненберг. Гитлер принял решение сделать там краткую остановку перед возвращением в Берлин, главным образом для того, чтобы посетить знаменитые форты французской линии Мажино. Сотрудники отдела «Л» жили и работали в соседней гостинице, стоявшей на шоссе «Черный Лес». Всех постояльцев, конечно, убрали, и мы получили специальную инструкцию компенсировать его владельцу нанесенные таким образом убытки, максимально используя запасы его винного погреба. Что мы и делали.

Глава 3

Поворот с запада на восток мертвая точка пройдена

Суета в связи с переговорами с Францией о перемирии вскоре закончилась, и офицеры оперативного штаба ОКВ опять очутились в вакууме, который с течением дней казался им все менее и менее совместимым с их представлением о том, какой должна быть работа в штабе перспективного планирования. Разумеется, мы знали, что ведется «осада» Британских островов; в середине июня мы сами готовили приказы об уменьшении численности сухопутных войск до ста двадцати дивизий, с тем чтобы освободившиеся силы и средства передать в распоряжение двух других видов вооруженных сил для войны против Англии, ныне единственного из оставшихся противников[100].

Вопрос о сокращении сухопутных войск заслуживает краткого отступления. В этом приказе имелось примечание, смысл которого заключался в том, что параграфы, касающиеся танковых и моторизованных дивизий сухопутных войск, не относятся к формированиям ваффен-СС. Это было разъяснение, на которое уже обратил внимание в своем дневнике Йодль, записав следующее: «План неограниченного расширения СС вызывает беспокойство». Когда в середине июня я случайно застал Гальдера в одиночестве, он саркастически заметил, что лучше бы мне поискать другую службу, так как армию вот-вот упразднят. Зимой 1939/40 года Гитлер бросил как бы случайно, но наверняка умышленно, замечание насчет того, что он намеревается использовать ваффен-СС только как «вооруженную государственную полицию»; я включил это в официальную инструкцию, но меня немедленно вызвал Кейтель и попросил убрать. В октябре 1940 года «рейхсфюрер СС [Гиммлер] вновь настаивал на значительном увеличении численности лейбштандарта «Адольф Гитлер». После этого отдел «Л» сделал Йодлю обстоятельное предложение с целью прояснить взаимоотношения между вермахтом и ваффен-СС и предотвратить создание военной организации, не подчиняющейся ОКВ. Основные пункты нашего меморандума были таковы:

1. Подтверждение первоначального приказа, отданного самим Гитлером, о том, что ваффен-СС являются политической организацией национал-социалистической партии, предназначенной для выполнения внутренних задач политического характера.

2. Подтверждение уже утвержденного законом факта, что замена личного состава и оснащение вооруженных сил являются прерогативой только ОКВ.

3. Части ваффен-СС, временно введенные в состав сухопутных войск, сохраняют свой военный статус только до тех пор, пока они туда включены.

4. Те части СС, которые не принадлежат ваффен-СС, не имеют командных военных полномочий и не имеют права носить военные знаки отличия или военно-полевую форму.

Об этом меморандуме с соответствующим сопроводительным письмом, адресованным «рейхсфюреру СС», мы так больше никогда и не услышали.

Вернемся к главной теме. Мы сомневались, принесут ли нам подобные меры быструю победу и мир, учитывая слабость нашего флота и все еще ограниченную ударную мощь люфтваффе, что только что доказал Дюнкерк. Поэтому нам показалось, что в данный момент у оперативного штаба ОКВ есть уникальная возможность выбраться из зависимого положения «рабочего штаба», перестать прислушиваться к каждому слову и пожеланию Гитлера и вместо этого энергично выступить с какой-то оригинальной концепцией относительно нашей стратегии в будущем. В той ситуации, когда, казалось, замаячил конец войне, мы не могли поверить, что было правильным оставить армию, самую эффективную и испытанную силу в распоряжении вермахта, полностью бездействующей.

Но куда повернуть, где атаковать, чтобы найти решение? Не считая изолированного аванпоста в Гибралтаре, на европейском континенте противника не было. Северная Африка рассматривалась как часть Средиземноморского побережья и поэтому предназначалась для наших итальянских союзников; во всяком случае, общая оценка была такова, что теперь, когда французская и британская армии полностью разгромлены, там не было ничего такого, с чем не могли бы справиться итальянцы. Цель, которая представляла наибольшие возможности, – реальное решение, – находилась гораздо ближе к дому: высадка в Англии! Вопрос об этом был поднят несколько недель назад, в период Дюнкерка, в дискуссии офицеров отдела «Л» у камина в фермерском доме в Родерте. Мы рассуждали, не лучше ли нам гнаться по пятам англичан через Ла-Манш и оставить остальную Францию на какое-то время в покое. Просто эта идея прозвучала в момент царившего тогда воодушевления и так же быстро увяла. Однако теперь она вновь привлекла внимание, и на этот раз ее нельзя было отбрасывать; с ней пришла мысль, что наше серьезное упущение состоит в том, что мы не изучили этот вопрос задолго до этого.

Вооружившись одним или двумя наполовину готовыми планами, я при первой же возможности прошел двести метров от нашей гостиницы «Черный Лес» до зоны 1 верховной ставки. Там я встретил самый теплый прием у Йодля. Он никогда не любил, чтобы его беспокоили предложениями служащие собственного штаба, если эти предложения каким-то образом расходились с его курсом, но в данном случае он пребывал в нерешительности. Возможно, он сам размышлял в том же направлении, но не хотел проговориться о том, что незадолго до этого гросс-адмирал Редер поднимал эту тему и Гитлер не проявил к ней особого интереса, а фактически отмахнулся от нее без дальнейшего обсуждения. Отсутствие энтузиазма у Йодля показалось мне столь непостижимым, что на обратном пути я зашел к представителю министерства иностранных дел в верховной ставке, поскольку решил, что за всем этим кроется, вероятно, какая-то политическая причина. Там в самых осторожных выражениях мне выдали информацию о дипломатических сигналах по поводу позиции Лондона, которые говорят о том, что военная акция против Англии может не понадобиться. Однако эта информация не представляла уважительной с военной точки зрения причины, чтобы германской верховной ставке явно застрять на мертвой точке. В голову невольно лезли другие мысли, аналогичные мыслям итальянского министра иностранных дел графа Чиано, написавшего после совещания в Мюнхене: «Гитлер теперь как азартный игрок, который сорвал большой куш и хочет выйти из игры, чтобы больше не рисковать».

Тем не менее мы в отделе «Л» не сдавались. Мы убедились, что снова едины во мнениях с ОКХ, и чувствовали, что можем рассчитывать на ОКМ. Первым результатом наших усилий, пусть не столь серьезным, стало подписанное 28 июня распоряжение ОКВ, в котором говорилось, что для введения противника в заблуждение «все имеющиеся средства информации» должны распространять слух о том, что мы готовимся к высадке в Ирландии с целью потуже затянуть сеть вокруг Англии и усилить «осаду».

Тем временем Йодль тоже стремился прояснить что-нибудь насчет будущих намерений. На следующий день после приезда Гитлера в Танненберг он представил ему свое видение обстановки. Он явно не упускал из виду сдержанное отношение Гитлера к предложениям Редера, а также сигналы, поступающие по дипломатическим каналам. Поэтому он преподнес вторжение в Англию лишь как «последнее средство». Йодль обосновывал его так: победа Германии над Англией сейчас лишь вопрос времени; так что мы можем и должны следовать в будущем курсу на минимизацию риска и экономию наших сил. Первым шагом должно быть использование превосходства люфтваффе для уничтожения Королевских ВВС и системы их технического обслуживания. Затем должны последовать согласованные атаки с моря и воздуха на торговые пути и склады жизненно необходимых для Британских островов запасов; их следует комбинировать время от времени с устрашающими ударами по населенным центрам. Вторжение десанта должно стать завершающим шагом, и только тогда, когда воля англичан к сопротивлению будет сломлена, а их правительство окажется на грани капитуляции. Подготовку надо начинать немедленно, и можно ожидать, что поставленная цель будет достигнута к концу августа или началу сентября. Кроме того, нельзя забывать о стратегических возможностях на периферии Британской империи, и их необходимо изучить; следует идти на сближение с теми странами, на которых, вероятно, подействует распад Британской империи, в первую очередь с Италией, но также и с Испанией, Россией и Японией.

Штаб Йодля не знал ни о содержании или даже о существовании этой докладной записки, ни о значительных расхождениях во взглядах начальника оперативного штаба и своих собственных. Он делал все, что мог, для того, чтобы сконцентрировать все имеющиеся ресурсы для осуществления высадки в Англии – операции под названием «Морской лев», поскольку считал, что это будет самая эффективная форма нападения и самый лучший способ успешного завершения германского военного плана; однако в плане Йодля высадка была лишь последним и наименее значимым звеном в цепи других мер, осуществляемых в первую очередь люфтваффе.

В итоге Гитлер одобрил план Йодля, и этот план послужил основой для приказов от 2 и 16 июля; первый из них дал старт общим долговременным подготовительным мероприятиям к высадке; второй, вышедший всего лишь через четырнадцать дней, содержал более подробные инструкции. 1 августа 1940 года вышел третий приказ, на этот раз это была директива ОКВ (№ 17) под названием «Ведение боевых действий против Англии в воздухе и на море»; помимо всего прочего, в ней указывались объекты, которые германская авиация должна была вывести из строя как можно скорее, «чтобы обеспечить необходимые условия для окончательного завоевания Англии».

В качестве штриха, характеризующего отношения с Италией, интересно отметить, что 10 июля, то есть в промежутке между появлением двух упомянутых приказов, Гитлер в письме к Муссолини сообщил среди прочего, что «за прошедшие месяцы плану нападения на Англию следовали неотступно и разработали до мельчайших подробностей».

Все упомянутые приказы, которые готовили офицеры отдела «Л» в соответствии с указаниями Йодля, оставили у этих «младотурок» впечатление, что их идеи одержали победу. Когда мы их читали, нам казалось, что предваряющая битва за господство в воздухе, позднее названная англичанами «блицем», не более чем первый этап десантной операции, которая и станет кульминационным моментом всей кампании, но, разумеется, по-прежнему при условии, что люфтваффе сделает свое дело.

Предполагая, что замысел был именно таков, офицеры отдела «Л» бросили все свои умственные и физические силы на преодоление различных препятствий, стоявших на пути плана десантной операции, которые возникали, казалось, ежедневно[101]. Никогда прежде или после этого у нас не было такого шанса использовать собственную инициативу в подготовке какой-либо операции, но никогда наше высшее начальство, включая Гитлера, не было столь вялым и равнодушным в своей поддержке. Тому много примеров, но особенно удивительно, что, несмотря на то внимание, с которым Гитлер всегда относился к Герингу и люфтваффе, он практически никак не отреагировал на длительную отсрочку нападения на Англию с воздуха. В итоге оно началось лишь 31 августа, то есть спустя почти два месяца после подписания перемирия с Францией[102]. Я просто не мог понять, что происходит; в самом начале второй половины сентября во время поездки на фронт я побывал в штабе 2-го воздушного флота в Кап-Гри-Нец и там узнал, что обсуждения по поводу обеспечения перехода через Ла-Манш и десантной операции только начались и никаких определенных решений пока еще нет. С другой стороны, как с борта самолета, так и при посещении побережья я видел, что все порты на берегу Ла-Манша забиты транспортными и десантными судами.

Когда я доложил Йодлю о своей поездке, он, несмотря на то что я был старшим офицером его оперативного штаба, оставил меня в полном неведении относительно своих собственных предложений и намерений Гитлера использовать авиацию в качестве решающего фактора в операции против Англии, а высадку оставить на потом в виде довеска. Офицеры отдела «Л» и, насколько можно было судить, их коллеги в ОКХ и ОКМ продолжали свою работу, предполагая, что достижение превосходства в воздухе над Британскими островами есть лишь необходимое условие для успешной высадки десанта и что именно высадка станет решающей фазой операции. То были две совершенно разные концепции; они различались не только своими целями, но и способами их достижения, сроками и объектами наступления. После войны были опубликованы результаты ряда исследований, которые проводились руководством люфтваффе ближе к концу тридцатых годов; все они пришли к выводу, что, по всей вероятности, люфтваффе, даже при поддержке флота, не сможет добиться капитуляции Великобритании и что достигнуть этого можно только оккупацией Британских островов. Суммируем все это, и станет ясно, что нас, высокопоставленных офицеров ОКВ, вводили в заблуждение и попросту обманывали. По крайней мере, Гитлера Геринг должен был проинформировать об ограниченных возможностях люфтваффе.

Вторую идею, которую выдвинул Йодль в своей памятной записке в конце июня – атаковать Британскую империю с периферии, – пока не развивали. Однако месяц спустя совершенно независимо друг от друга, но почти одновременно отдел «Л» и ОКХ сделали определенные шаги в этом направлении, хотя и в ограниченном масштабе. Началом послужило устное сообщение от германского военного атташе в Риме генерала Ринтелена, в котором тот высказался в том смысле, что не следует ожидать многого от наступления итальянцев в Египте, которого мы тщетно ждали несколько недель. Поскольку мы тогда все больше сомневались, действительно ли Гитлер намеревается приступить к высадке десанта в Англии, то отдел «Л» включил в «оценку общей ситуации», представленную Йодлю 30 июля 1940 года, предложение «предоставить итальянцам некоторое количество танковых сил для участия в нападении на Суэцкий канал». Йодль связал это предложение с аналогичным предложением главнокомандующего сухопутными силами, которое тот высказал в устной форме Гитлеру[103]. В результате ему удалось, хотя и не без трудностей, заставить Верховного главнокомандующего согласиться на то, чтобы в письменной форме попросить ОКХ и ОКМ исследовать более детально варианты помощи нашему союзнику в этом направлении. Вступительные фразы этого меморандума (от 12 августа) в окончательном виде, утвержденном Гитлером, еще раз ясно показали ту трясину неопределенности, в которой разрабатывалась германская стратегия в этот период. Меморандум гласил:

«Исходя из того, что: а) операция «Морской лев» не осуществляется в этом году, б) итальянское наступление на Суэцкий канал либо не принесет успеха, либо будет отложено до осени, существует вероятность, что фюрер, может быть, рассмотрит передачу нескольких танковых соединений итальянцам, чтобы помочь им в этом наступлении или в его во-зобновлении»[104].

По-видимому, получив урок из этого инцидента, а также в ответ на возобновившиеся заявления от ОКХ, требующие сообщить о дальнейших намерениях, Йодль на следующий день, то есть 13 августа, представил Гитлеру еще одну «оценку ситуации». Вновь он высказал исключительно собственную точку зрения, заявив: «Ни при каких обстоятельствах операция по высадке десанта не должна провалиться. Политические последствия провала могут оказаться гораздо серьезнее, чем военные». В том же духе он добавил, что, по его мнению, пока не будут выполнены все необходимые условия, включая те, что касаются обстановки на море, «высадку следует считать отчаянной авантюрой, которую мы могли бы предпринять в безвыходной ситуации, но у нас нет необходимости начинать ее в настоящий момент….Англию можно поставить на колени другим способом», – продолжил Йодль и начал затем предлагать другие варианты реальных совместных с итальянцами военных действий против Британской империи вместо нынешних бесполезных «параллельных войн»; например, итальянскую авиацию и подводные лодки можно было бы направить в максимально возможном количестве на усиление блокады Британских островов; кроме наступления на Египет, можно вести приготовления совместно с Испанией и Италией к захвату Гибралтара[105].

В той мере, в какой эти планы оказывали поддержку десантной операции в Англии, штаб Йодля их с энтузиазмом подхватывал и развивал. Однако Гитлер принимал все эти предложения с равным отсутствием энтузиазма, и в тех случаях, когда они каким-то образом касались Средиземноморья, рассматривал их только после длительной проволочки, а затем откладывал в сторону точно так же, как поступал с предложениями о высадке в Англии. В начале сентября 1940 года он распорядился исследовать возможность оккупации большой группы островов в Восточной Атлантике: Мадейры, Канарских, Азорских и Кабо-Верде, а также изучить «возможную оккупацию Португалии»; это выглядело скорее как тактика, задуманная для того, чтобы отвлечь всеобщее внимание от операции «Морской лев», а не как серьезные намерения со стороны Гитлера. ОКМ подготовило несколько планов, и первому критическому анализу эти планы подвергались в оперативном штабе ОКВ; Йодль не возражал и даже издал несколько дополнительных инструкций на эту тему, в результате эта бесполезная и бесплодная работа затянулась на месяцы.

Тем временем произошло событие, которому, как ни одному другому, суждено было положить конец планам высадки в Англии: неожиданно мысли Гитлера обратились к Советской России! Быстрота, с которой принималось это ужасное решение, сравнима только с масштабностью его последствий, ряд которых мы ощущаем до сегодняшнего дня.

Краткий период времени ставка провела в Берлине, а после выступления Гитлера в рейхстаге 19 июля, когда он почти не оставил надежды на мирное соглашение с Англией, постепенно снова собралась в районе Берхтесгадена; отдел «Л» разместился в своем спецпоезде «Атлас» на станции Бад-Рей-хенхолл. Во время заседания рейхстага некоторым были пожалованы воинские почести, среди них повышение Йодля до звания генерала прямо из генерал-майора. Поэтому мы очень удивились, когда 29 июля Йодль дал знать, что хочет встретиться с офицерами отдела «Л». Хотя не так уж много мы и сделали, но все решили, что это необычное посещение должно быть связано с каким-то особым признанием вследствие нашей победы на западе[106]. Нас присутствовало четверо, и мы сидели за отдельными столиками в вагоне-ресторане[107]. Вопреки ожиданиям, Йодль прошелся по вагону, чтобы убедиться, что все двери и окна закрыты, а затем без всякого вступления объявил, что Гитлер решил «раз и навсегда» избавить мир от опасности большевизма, осуществив внезапное нападение на Советский Союз, которое намечено на ближайшее время, то есть на май 1941 года.

Эффект от слов Йодля был как удар током. Мы ужаснулись еще больше, когда из ответов на первые же наши вопросы поняли, что нет необходимости доводить сначала до конца войну против Англии и что победа над Россией, последней «влиятельной силой на континенте», – это наилучший способ заставить Англию заключить мир, если не доказана возможность добиться этого другими средствами. Возражали почти хором: не означает ли это, что такое решение приведет нас к войне на два фронта, чего до сих пор нам посчастливилось избежать? И если основная часть вооруженных сил должна направиться на восток, то как быть с воздушными налетами, от которых все больше и больше страдают наши города? Во всяком случае, откуда столь внезапная перемена, если всего лишь год назад с Москвой был подписан и с восторгом встречен пакт о дружбе и ненападении, если, насколько известно, условия этого договора о военных поставках России в Германию выполняются пунктуально и в полном объеме? Йодль отражал каждый вопрос, и на каждый у него имелся ответ, хотя никого из нас он не убедил. Мне особенно запомнились два из его ответов: первый – когда он повторил точку зрения Гитлера и, вероятно, свою собственную, заявив, что столкновение с большевизмом неизбежно, а потому лучше провести эту военную кампанию сейчас, когда мы находимся на пике нашей военной мощи, чем оказаться перед необходимостью снова призывать германский народ к оружию через несколько ближайших лет; второй – когда он сказал, что самое позднее к осени 1941 года всю мощь авиации, боеспособность которой поднимется на новый уровень благодаря грядущим победам на востоке, снова можно будет задействовать против Англии. В конце яростного, продолжавшегося около часа спора стало ясно, что мы должны делать: представить проект приказа о подготовке к немедленной транспортировке, передвижению и размещению большей части сухопутных и военно-воздушных сил на оккупированной территории Западной Польши (где, между прочим, были плохие коммуникации). Под заголовком «Развертывание сил на востоке» этот приказ был включен в протоколы обвинения в Нюрнберге в качестве первого документа, касающегося «агрессии» против Советской России[108].

Какова была подоплека столь внезапного коренного изменения всех наших планов? Вскоре после откровений Йодля мы случайно узнали, что первоначально Гитлер решил осуществить нападение в конце лета 1940 года. Понадобились настойчивые протесты Кейтеля и Йодля, изложенные в памятной записке, которую я сам видел, чтобы убедить Верховного главнокомандующего в том, что одни лишь факторы времени и расстояния вместе с погодными условиями делают этот план абсолютно невыполнимым. Услугу, которую таким образом оказали эти старшие офицеры ОКВ, не следует недооценивать, хотя есть все основания предполагать, что они думали не более чем о временной отсрочке. Тем не менее она давала возможность другим и более влиятельным голосам использовать выигранное таким образом время, чтобы выступить против такого страшного замысла. Однако, насколько известно, ничего подобного не случилось.

Для полноты представления стоит упомянуть (в порядке очередности) несколько других важных событий того периода, о которых я узнал лишь после войны. Как уже говорилось, о возможности такого поворота Гитлер намекал своему ближайшему окружению еще весной 1940 года. В разговоре с фельдмаршалом фон Рундштедтом 2 июня 1940 года, который записал присутствовавший при нем ныне покойный генерал фон Зоденштерн, Гитлер сказал, что теперь, когда, по его представлениям, Англия готова к миру, он начнет сводить счеты с большевизмом.

Дневник Гальдера за тот период иллюстрирует демагогические высказывания Гитлера:

«22 мая 1940. Главнокомандующий имел беседу с Гитлером и поднял вопрос о позиции России. Фюрер считает, что, если он будет настаивать, Россия ограничит свои притязания на Бессарабию.

26 июня 1940. Позиция России стоит на переднем плане внешнеполитических вопросов. Общее мнение, кажется, таково, что проблема Бессарабии может быть решена без войны».

В начале июля 1940 года сэр Стаффорд Криппс, британский посол в Москве, вручил Сталину меморандум от Уинстона Черчилля, содержание которого через несколько дней было передано советским правительством германскому посольству в Москве; меморандум убеждал Россию перейти на другую сторону и действовать против Германии.

Дальнейшие записи из дневника Гальдера:

«3 июля 1940. (Запись беседы с начальником его оперативного отдела.) Самые неотложные дела на данный момент – это Англия и… Восток. Что касается последнего, то главный вопрос в том, как нанести России военный удар, который заставит ее признать доминирующую роль Германии в Европе.

13 июля 1940. (После беседы с Гитлером.) Вопрос, стоящий у Гитлера на первом плане: почему Англия до сих пор не желает заключать мир; он, как и мы, считает, что ответ в том, что Англия все еще надеется на воздействие со стороны России.

22 июля 1940. (Запись беседы с главнокомандующим сухопутными силами.) Последний, видимо суммируя свои впечатления от вчерашнего разговора с Гитлером, дал следующее указание: «Проблемой России следует заняться. Нам надо начинать думать об этом»[109].

30 июля 1940. (Выдержка из оценки обстановки, составленной вместе с главнокомандующим сухопутными силами.) Если мы не можем добиться победы над Англией, сохраняется опасность, что Англия вступит в союз с Россией; тогда встает вопрос, надо ли нам вести войну на два фронта, одним из которых будет Россия. Ответ: лучше останемся друзьями с Россией»[110].

Наконец, запись 31 июля 1940 года некоторых высказываний Гитлера в Бергхофе:

«Россия является тем фактором, которому Англия придает наибольшее значение… Если Россия побеждена, Англия лишается последней надежды. Тогда Германия станет хозяином Европы и Балкан… Вывод: в силу этого аргумента надо заниматься Россией. Весна 1941»[111].

Эти несколько цитат безошибочно свидетельствуют о том, что стремление Гитлера напасть на Россию было с самого начала безоговорочным и «неизменным» – если использовать его собственное часто повторяемое слово – решением. Ясно и то, что в окончательном виде это решение формировалось у него приблизительно в середине июля 1940 года, то есть в то самое время, когда военным удалось убедить его дать согласие на высадку в Англии. Реальная причина решения, несомненно, заключалась в его давней, глубокой и смертельной ненависти к большевизму.

Относительная значимость двух этих решений сейчас ясна как божий день. Она была очевидна для всех посвященных уже летом 1940 года. Так была пройдена мертвая точка в германской военной стратегии; мы не приближались к концу войны; мы начинали новый этап.

Разногласия новые и старые

И опять перед некоторыми из тех немногих, кто был в курсе дела, – не только сотрудниками отдела «Л», – встал мучительный вопрос: как противодействовать новым замыслам Гитлера, как избежать нового и явно беспредельного распространения военных действий и во времени, и в пространстве? Углубляться в эту проблему не было нужды; ни один человек не мог даже на мгновение усомниться в том, что «с Россией лучше оставаться в мире», или в том, что нападение на Россию несет смертельную угрозу для нашего народа и нашей страны. Что нам нужно было в тот момент, так это военный человек во главе вермахта, кто-то, кто внушал бы доверие, проявлял хоть какое-то понимание, к кому мы могли бы прийти с аргументами военного характера, кто мог бы затем использовать свой личный авторитет, и это обеспечило бы ему прочную поддержку вермахта в противодействии диктатору и решению, которое он принял, исходя из политических и идеологических соображений; но такого человека не было. Теперь мы действительно начали понимать, почему Гитлер действовал столь решительно, чтобы исключить любую подобную возможность, почему он сам захватил пост Верховного главнокомандующего вермахтом и одновременно при поддержке старших офицеров ОКВ превратил этот орган просто в свой «рабочий штаб».

Отдел «Л» мог действовать не иначе как через начальника оперативного штаба. Но не было ни малейшей возможности заставить его изменить свое мнение, в особенности по вопросу столь большой политической и стратегической значимости; еще меньше надежд было на Кейтеля, который все больше и больше начинал проявлять свою зависимость от Йодля. Тем не менее в начале августа представитель кригсмарине в отделе «Л» отправился в Берхтесгаден, чтобы обратить внимание Йодля на возможные последствия для положения Германии в будущем, если войска вермахта повернутся на восток, оставив несокрушенной английскую военно-морскую мощь. Казалось бы, такой шаг был необходим, тем более что главнокомандующему кригсмарине пока еще не сообщили о планах Гитлера[112] и пока даже не собирались сообщать. Однако эта встреча только подтвердила то, что нам уже было известно: Йодль использовал эту возможность для того, чтобы подчеркнуть, что Гитлер очень высоко оценивает военно-морскую мощь Британии и считает, что мы пока недостаточно сильны, чтобы нанести решающий удар по Британским островам; именно по этой причине мы должны «идти в обход» через Россию.

Все это прозвучало не более убедительно, чем предыдущие высказывания Йодля. В результате мы в отделе «Л» постепенно пришли к выводу, что должны сделать все, что в наших силах, чтобы оставить зеленый свет для операции «Морской лев». Казалось, что на тот момент это единственная возможность избежать русской авантюры. Трудно было поверить, что Гитлер дал разрешение начать все далекоидущие приготовления к переправе через Ла-Манш только в качестве угрозы и блефа. В ряде высказываний он продолжал создавать впечатление, что готов согласиться с планом высадки при условии, что мы сначала завоюем необходимое превосходство в воздухе; это, по крайней мере, гарантировало бы в дальнейшем безопасность со стороны британского флота и авиации. Я сам слышал, как он сказал, что готов видеть, как умирают немецкие солдаты, сражаясь за Германию, но не возьмет на себя ответственность за отправку их тысячами на дно морское без единого выстрела. Казалось, этим подкреплялось предположение, что он не совсем распрощался с идеей десанта.

Конечно, при нынешнем положении дел интерес Гитлера к десантной операции ослабевал по мере того, как он углублялся в российский вопрос, а из-за неблагоприятных погодных условий становилось все менее вероятным, что война в воздухе оправдает наши ожидания. Во второй половине лета он все-таки дал разрешение на приготовления к высадке, но, возможно, лишь в качестве блефа или угрозы; в конце концов 12 октября 1940 года погодные условия вынудили его официально проинформировать руководителей вермахта, что от этой операции нам придется отказаться – предположительно, временно. Между прочим, следует заметить, что он воскресил идею операции «Морской лев» на короткое время весной 1941 года в целях введения противника в заблуждение. В это время служба информации получила приказ широко распространять слухи о том, что передвижение войск по направлению к России предпринимается лишь для того, чтобы отвлечь внимание от предстоящей высадки в Англии.

Флот и военно-воздушные силы не огорчились, узнав, что десантная операция отменяется; первый никогда к ней особенно не стремился, последние были не в состоянии обеспечить для нее существенное предварительное условие – бесспорное превосходство в воздушном пространстве над проливом. Ни ОКХ, ни отдел «Л» не сомневались, что превосходство в воздухе абсолютно необходимо; однако они надеялись, что по мере совершенствования тактики и оснащения люфтваффе сможет достичь необходимой степени превосходства. Хотя ОКХ и отдел «Л» действовали порознь, но они по-прежнему прилагали все усилия, чтобы каким-то образом не дать этой операции угаснуть. История появления директивы № 18 от 12 ноября 1940 года показывает, как упорно бился в этом направлении отдел «Л» и в то же время как ограниченны были наши возможности оказывать хоть сколько-нибудь эффективное влияние. Директива давала общие направления будущей германской стратегии; в первом варианте я поставил операцию «Морской лев» в начало и выдвинул ее в качестве первоочередной задачи на весну 1941 года. На следующий день Йодль указал мне на то, что такой порядок вещей, может быть, отлично согласуется с идеями ОКХ, но не с замыслами Гитлера. Я снова возражал, заявив даже, что вопрос, отменять или не отменять высадку, вполне может оказаться решающим для исхода войны в целом. Йодль согласился со мной, но тем не менее переставил раздел, касающийся операции «Морской лев», из начала в конец директивы, зная, очевидно, лучше меня, чего хотел Гитлер. В то же время он смягчил формулировки в соответствующих параграфах проекта, подготовленного отделом «Л»[113]. Позиция Гитлера в отношении этой операции изложена в следующем отрывке из его письма к Муссолини от 20 января 1941 года:

«Нападение на Британские острова остается конечной целью. Однако в данном случае Германия напоминает кого-то, у кого в пушке лишь один заряд: если он промахнется, ситуация станет хуже, чем была. У нас никогда не будет второй попытки высадиться, поскольку провал означал бы громадные потери боевой техники. Следовательно, Англии не надо больше волноваться по поводу десанта и она может задействовать свои основные силы, где захочет, на периферии. Однако до тех пор, пока удар не состоялся, Британия всегда должна учитывать, что он возможен».

Операция «Морской лев», таким образом, сама стала жертвой смертельного удара, который предполагалось нанести по Британским островам.

Поскольку перспективы предыдущих крупномасштабных операций постепенно сходили на нет, ставка снова распалась на разрозненные группы. 29 августа, сразу после первых налетов британской авиации на Берлин, Гитлер вернулся в столицу и поселился, как и прежде, в рейхсканцелярии вместе со своим ближайшим окружением. Чтобы сохранить мобильность, полевой состав отдела «Л» оставался какое-то время в своем спецпоезде на запасном пути на станции Грюневальд. Поскольку время шло и приближалась зима, мы начали подыскивать постоянную штаб-квартиру, где можно было жить и работать. К середине ноября отдел обосновался в построенных перед самым началом войны казармах кавалерийской школы в Крампнитце рядом с Потсдамом; в итоге мы оказались в часе езды от рейхсканцелярии. Отдел «Л» оставался там в течение первых месяцев нового года, пока Йодль с Кейтелем находились рядом с Гитлером в Берхтесгадене. ОКХ оставалось в Фонтенбло до тех пор, пока не было принято решение по поводу операции «Морской лев», а затем они вернулись в свои бараки в Цоссене. ОКМ размещалось на своих прежних мирных квартирах на набережной Тирпитц в Берлине; ОКЛ возвратилось в свой штаб в Вилдпарке рядом с Потсдамом.

Так что в целом условия осенью 1940 года были те же, что и перед началом кампании во Франции. Связь между разбросанными группами штабов и штабами трех видов вооруженных сил осуществлялась через курьеров, специально выделенных офицеров или чиновников. Как и раньше, отдел «Л» собирал от всех видов вооруженных сил донесения, на основе которых Йодль проводил ежедневные совещания в рейхсканцелярии или в Бергхофе. Главнокомандующих сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами лишь изредка вызывали для устных докладов или для получения инструкций и информации от Гитлера; во время таких совещаний он часто обсуждал текущую политическую обстановку. Из ОКВ время от времени поступали письменные директивы, чтобы уверить всех в согласованности стратегии.

Ставка приняла теперь определенную форму, и у стороннего наблюдателя вполне могло сложиться впечатление, что отныне руководство вермахта – это хорошо отлаженный механизм; но любому более внимательному человеку было ясно, что в верховной ставке до сих пор нет ни организации, ни порядка. Во-первых, несмотря на то что мы имели дело уже не с отдельными операциями и театр военных действий занимал добрую часть всего земного шара, все еще не существовало комитета, объединяющего начальников штабов армии, флота и военно-воздушных сил, а также начальника оперативного штаба ОКВ; никто из них даже не предложил создать что-то подобное. Точно так же никогда не встречались главнокомандующие отдельными видами вооруженных сил, за исключением особых случаев, и то только в присутствии Гитлера, который давил на них и делал невозможным любое настоящее обсуждение. Однако еще хуже то, что, пока флот и авиация корпели над тем, как захватить Англию, не имея на то достаточных средств, армия занималась штабными исследованиями и проводила военные учения, в ходе которых постепенно вырисовывались оперативные планы кампании в России, обрекавшей германский вермахт на гибель, – и все это без малейшего участия начальника оперативного штаба ОКВ. Третий, хотя, очевидно, менее важный момент: шел уже сорок первый год, а начальника оперативного штаба ОКВ разделяли с отделом «Л», то есть с его собственным отделом стратегического планирования, расстояния между Берлином – Крампнитцем и Берхтесгаденом; контакт поддерживался только по телефону, иногда начальники отделов летали к нему.

Объявленное «единство стратегической линии вермахта» в истинном и правильном значении этих слов существовало, таким образом, как и прежде, лишь на бумаге. В период подготовки к высадке в Англии вся штабная работа на высшем уровне велась несогласованно и не имела единого направления; так что теперь начало всплывать множество самых разных точек зрения.

Ряд высказываний Гитлера примерно того времени о роли ОКВ дают представление о том, насколько двусмысленно было само по себе название этого органа (все равно, как его рассматривать – с Гитлером или без него), и одновременно о том, как Гитлер рассматривал и использовал свое положение военного руководителя. Поводом для этих высказываний послужила проблема оснащения и использования военно-морской авиации, вызвавшая множество споров между флотом и люфтваффе. Хотя оперативный штаб изучил и представил все за и против, Гитлер не принял твердого решения; вместо этого он разразился длинной речью, выдержки из которой приводятся ниже:

«Такие расхождения во взглядах, какие существуют между отдельными видами вооруженных сил, еще раз доказывают необходимость сильного ОКВ. Если бы не было высшей координирующей инстанции, отвечающей за принятие решений, то, например, в данном случае была бы опасность, что исследования по использованию торпед с самолета не продолжались, а может, даже остановились совсем. С точки зрения войны в целом абсолютно несущественно, кто применяет торпеды – флот или авиация; важно то, что торпеды должны применяться тем видом вооруженных сил, который может воспользоваться ими с наибольшей выгодой.

Другой вывод из подобных споров заключается в том, что верховная ставка должна держать все дела под строгим контролем, дабы гарантировать, что возможности всех трех видов вооруженных сил используются наилучшим образом. Заниматься этим – дело ОКВ. Сегодня это тем более так, поскольку авторитет фюрера означает, что в конечном счете всегда можно прийти к какому-то решению.

С учетом будущих задач желательно, чтобы авторитет ОКВ возрастал. Когда-нибудь место фюрера займет, возможно, человек, который окажется самым что ни на есть лучшим политиком, но у него не будет таких военных знаний и способностей. Ему понадобится очень сильное ОКВ, иначе возникнет большая опасность, что силы армии, флота и авиации будут растрачиваться на многих направлениях, вместо того чтобы сосредоточиться на одной-единственной цели. В таком случае вермахт никогда не сможет показать всю свою силу, и это будет ситуация, за которую никто не захочет нести ответственность во время войны, когда на карту поставлено существование рейха».

До декабря 1940 года у меня и у других офицеров отдела «Л» точно так же, как у Йодля, было мало работы, связанной с подготовкой кампании на востоке, фактически гораздо меньше, чем в предыдущие крупные кампании. Во всяком случае, мы в отделе «Л» по-прежнему делали все, что в наших силах, чтобы содействовать осуществлению тех планов, которые, как нам казалось, могли бы удержать основные силы вермахта на западе. Директива ОКВ № 18 была уже разослана; первые ее наброски были подготовлены в июле и августе 1940 года, а когда 12 ноября она наконец вышла, оказалось, что наши планы в какой-то степени приблизились к желанной цели. На первом месте был план нападения на Гибралтар, которому Гитлер опять стал придавать большое значение, как только отменили высадку в Англии, несмотря на ничего не обещающую его встречу с генералом Франко 23 октября. Сначала было намерение разбомбить базу с воздуха и таким образом заставить британский флот уйти; но теперь отдел «Л» предложил поставить целью операции захват Гибралтара с суши. В дневниковой записи Йодля от 1 ноября 1940 года есть интересный штрих по поводу единства в управлении вермахтом: «Начальник отдела «Л» докладывает, что люфтваффе не хочет, чтобы его привлекали к разведке над Гибралтаром, и Геринг собирается говорить на эту тему с Гитлером»[114].

Одновременно отдел «Л» продолжал следовать, хотя и менее энергично, второму плану, предполагавшему переброску одного воздушного и одного танкового корпуса для поддержки нерешительного наступления итальянцев на Суэцкий канал. Нам казалось, что такой удар в двух направлениях по основным британским базам позволит «уничтожить британские позиции на Средиземном море» и тем самым повернуть ход войны в другом направлении. Гитлер на время согласился, но впоследствии отказал итальянцам в какой-либо дальнейшей поддержке. В качестве основной причины он назвал нежелание Италии принимать какую-либо помощь для ее нападения на Грецию. На его позицию, несомненно, повлияло и то, что Муссолини со своим Верховным главнокомандующим постоянно отвергали германскую помощь – не заставлять же их после этого. Гитлер, видимо, не сожалел, что пришлось расстаться с идеей об экспедиции в Северную Африку, ибо мыслил совершенно в ином направлении, нежели сторонники этого плана, и не хотел нанести вред своим планам относительно России, откомандировав часть сил в какое-то другое место. По той же самой причине он поставил условие, что удар по Гибралтару должен быть нанесен не позднее начала февраля.

В этот период «естественным союзником» отдела «Л» оказалось ОКМ; оно к тому времени изучило гитлеровские планы нападения на Советский Союз и сочло их как ненужными, так и губительными. Представитель кригсмарине в отделе «Л» начал действовать спокойно, но решительно, стараясь закрепить такую общность взглядов, и в результате было подготовлено третье предложение, нацеленное на то, чтобы отвлечь внимание от востока; его представили в виде «объединенной германско-итальянской военно-морской стратегии в мировом масштабе». С этой идеей Гитлер тоже поначалу согласился, но в конечном итоге это ни к чему не привело, потому что он не готов был согласиться с ее первым необходимым предварительным условием: Средиземное море должно быть очищено от противника.

Меня впечатлили возможности этих разработок, и 1 ноября 1940 года во время обсуждения «Целей для ведения войны в зимний период» я попытался еще раз подступиться к Йодлю, заявив, что эти планы «сами по себе неадекватны». Если мы не направим германские войска в Ливию, то итальянское наступление в Египте едва ли приведет к каким-либо убедительным результатам; посему Средиземное море не будет очищено от противника. Итальянский флот окажется там взаперти, и тогда не может быть и речи о его использовании в Атлантике для совместных действий с крупными германскими военно-морскими силами. Не знаю, убедил я Йодля или нет, во всяком случае, он настаивал на том, что мы должны добиться необходимого превосходства в районе Средиземного моря в результате захвата Гибралтара и отправки на Сицилию немецких военно-воздушных частей, о чем тем временем было принято решение[115]. Вот и все, что вошло в директиву № 18.

В итоге на самом первом месте в этой инструкции оказался план, над которым я потрудился особенно усердно, – план военного сотрудничества с Францией. Смысл, который приобрело слово «коллаборационизм» в результате последующих военных событий, привел к тому, что официально обе стороны рассматривали это как постыдную деятельность; однако для офицеров, которые были вовлечены в этот процесс, оно означало не более чем попытку использовать все имевшиеся у них ресурсы и все доступные им способы для достижения подлинного согласия со своим европейским соседом. В тех обстоятельствах оно могло означать только то, что мы старались убедить Францию перейти на другую сторону и воевать против Англии, или, выражаясь языком директивы, начать с совместных мер безопасности и затем перейти к «полномасштабному участию Франции в войне против Англии». Еще одним оправданием этой попытки служит то, что никакие другие действия, казалось, не давали больше возможностей предотвратить распространение войны на восток и повлиять на США в нашу пользу.

Здесь не место вдаваться в сложную историю франко-германских военных отношений, которые постоянно омрачались гитлеровской игрой в политическую хитрость. Однако о первых шагах стоит рассказать, поскольку они были тесно связаны с налетами британской авиации в июле 1940 года на французский флот в гаванях Мерсэль-Кебира и Дакара. Представители высших французских кругов несколько раз зондировали почву в Висбадене, а позднее в Виши. Затем, когда 23 сентября 1940 года произошла неудачная высадка в Дакаре, штаб еще раз обратился к Йодлю, и тот наконец заявил, что «он вместе с отделом «Л» старался использовать каждый удобный случай, чтобы убедить фюрера в далеко идущих возможностях, которые давало совместное использование германских и французских сил в главной войне против Англии в недалеком будущем». Потом он бегло упомянул о «перемене во взглядах фюрера», явно уже произошедшей, и полностью продолжил мою линию: «Нам должно быть абсолютно ясно, что это подразумевает кардинальное изменение наших основных планов относительно будущего ведения боевых действий и их целей». Под конец Йодль удивил всех нас, объявив о намерении Гитлера встретиться с маршалом Петеном, что он и сделал месяц спустя, 24 октября.

Во время наших предыдущих обсуждений Йодль просил меня провести более детальное исследование «форм взаимодействия с Францией». Я сказал, что в качестве первоосновы наших взаимоотношений «необходимо продемонстрировать Франции, что переход на нашу сторону будет служить ее собственным национальным интересам». Это с самого начала исключило бы что-то иное, кроме ее пассивного сотрудничества в войне против Британских островов; с другой стороны, на мой взгляд, безопасность и сохранение Французской колониальной империи были бы в интересах обеих стран. Договор о перемирии следует интерпретировать так, что он служит этой цели, и мы не позволим себе злоупотреблять вниманием к итальянцам, которым одновременно были сделаны специальные предложения. Таковы были военные замыслы, но в последующие недели, как до, так и после встречи Гитлера с маршалом Петеном, «колючие политические вопросы»[116], возникшие в связи с таким курсом, посыпались со всех сторон и еще больше выдвинулись на передний план. Время от времени итальянцы заверяли нас, что не возражают, но на самом деле они понимали, что любое примирение между Германией и Францией поставит под угрозу их собственные военные планы, и потому сопротивлялись; Риббентроп поддерживал их. В этой связи маршал Петен якобы сказал, хотя тогда мы об этом не знали: «Шесть месяцев уйдет на то, чтобы обсудить, и еще шесть месяцев, чтобы забыть это». Кейтель считал себя блюстителем соглашения о перемирии, которое носило его имя; поэтому он энергично поддерживал мысль Гитлера о том, что «если будет достигнуто какое-то соглашение с Францией, то оно должно содержать дополнительные условия, сверх тех, что были заложены в мирном договоре». Посему многообещающие формулировки в директиве № 18 потеряли в основном свое значение еще до появления самой директивы.

Между тем меня выбрали в качестве помощника посла Абетца на переговорах с французами в Париже. (Позднее стало ясно, что выбрали не столько из-за моего зарубежного опыта и знания французского языка, сколько из-за того, что с моим званием и должностью обеим сторонам было проще отмахнуться от меня.) Я много раз убеждал Йодля, что желательно «благородное решение»; я также подчеркивал, что мы должны руководствоваться одним принципом «сейчас не время для полумер». Тем временем Кейтель укреплял Гитлера в решимости «вести переговоры с Францией только шаг за шагом». Я обращал внимание на то, что «это не будет способствовать германским стратегическим интересам; это до греческих календ отсрочит тот момент, когда в Африке появятся базы для ведения войны против Англии; нельзя надеяться на согласие Франции с требованиями Германии восстановить мир и порядок в африканских колониях, и еще меньше надежд на то, что она действительно будет сотрудничать с нами в борьбе против Англии в обозримом будущем».

Несмотря на все мои возражения, последней инструкцией Гитлера своему военному представителю стал просто приказ «занять рецептивную позицию».

Первая встреча с французами происходила в германском посольстве в Париже 29 ноября; атмосфера была легкой и непринужденной, и мы вели переговоры абсолютно на равных – факт удивительный, если учесть, что менее полугода назад стороны находились в состоянии войны. Французов представляли главнокомандующие армией и флотом генерал Хунцигер и адмирал Дарлан вместе с офицером штаба ВВС, который появился в парадной форме. Показательным для атмосферы переговоров был, например, такой факт, что на одной из встреч генерал Хунцигер, с типичным французским остроумием и восприятием исторических событий, заметил, что во время войны 1870 года встречались французский генерал с немецкой фамилией Вимпфен и немецкий генерал с французской фамилией Верди дю Вернуа, и ныне история повторяется. К великому моему удивлению, я узнал, что, кроме этих персон, присутствовал и заместитель премьер-министра Пьер Лаваль. Вскоре стало ясно, что они с Дарланом являлись главной движущей силой. Хунцигер явно намеренно осторожничал и предложил рассмотреть только перспективные проблемы, касающиеся удаленных районов Северной Африки; но я, нарушив инструкции, поставил вопрос об усилении оборонительных мер для территории французской Северо-Западной и Западной Африки, которые с военной точки зрения казались мне ближайшей и самой неотложной задачей военного сотрудничества с Францией. В плане стратегии эти территории обеспечивали защиту слабого южноевропейского фланга; расположенные за пределами британской блокады, они имели и большое экономическое значение. Лаваль и Дарлан поняли эту точку зрения и были вполне готовы вести обсуждение.

Вторая встреча происходила 10 декабря там же и с теми же участниками. Французы подготовили ответы на поставленные мною вопросы, и, казалось, они сулили большие возможности. Укрепилась моя прежняя уверенность в том, что в общих чертах только сама Франция может успешно защищать свои заморские владения. Поэтому я считал, что цель будущих переговоров должна состоять в том, чтобы обеспечить им для этого возможности, но они повлекли бы за собой щедрые военные уступки, далеко выходящие за рамки условий перемирия, наряду с необходимой политической и военной «интеграцией».

Но то оказался не единственный и, разумеется, не последний случай, когда офицер германской верховной ставки понял, что с того самого момента, как его откомандировали, у него никогда не будет уверенности ни в том, что цель его миссии останется прежней, ни в том, что его поддержат те, кто его отправил; слишком часто нити деликатных переговоров обрывались или совсем рвались в клочья из-за сиюминутного настроения в германской верховной ставке. После первой встречи с французами Гитлер, вопреки своим правилам, действительно выслушал мой отчет, хотя явно без всякого энтузиазма. А когда я находился в Париже второй раз, до него дошли в подробностях слухи о ненадежности генерала Вейгана, французского главнокомандующего в Северной Африке, к которому уже относились с подозрением; Гитлер тотчас приказал разослать директиву ОКВ, где говорилось, что в случае, если французская Северная Африка разорвет отношения с Виши, вся Франция будет оккупирована, а французский флот взят под арест. Так что, получив в Берхтесгадене мой письменный отчет о второй встрече с французами, он счел его не стоящим даже той бумаги, на которой написан, хотя в дневнике Йодля сказано: «Мы должны ковать железо, пока горячо; если наши союзники и дальше будут терпеть неудачи (имеются в виду итальянцы в Ливии), то результатом наверняка может стать ужесточение позиции Франции». 13 декабря Петен неожиданно уволил и временно арестовал своего заместителя Лаваля, который и был архитектором нашего сотрудничества с французской стороны; Гитлер тут же отбросил все претензии на дипломатию и снова занял по отношению к Франции позицию победителя[117]. Интересно, что, по воспоминаниям Вейгана, Черчилль пытался убедить маршала Петена в ноябре 1940 года отправиться в Северную Африку, обещая ему в этом случае значительные британские силы для «защиты» французских североафриканских владений.

Только через полгода, во второй половине мая 1940 года, совместными усилиями адмирала Дарлана, заменившего Лаваля на посту главы петеновского правительства, и посла Абетца удалось уговорить Гитлера возобновить неофициальные военные переговоры[118]. В результате продолжавшихся более десяти дней обсуждений, опять-таки между мной и Хунцигером, были достигнуты и подобающим образом запротоколированы твердые договоренности. К сожалению, это не привело к тем политическим или стратегическим результатам, на которые надеялись немецкие сторонники соглашения, поскольку теперь мы оказались на пороге войны с Россией. Достигнутые договоренности включали положения о поддержке французами борьбы за долину Нила и Ближний и Средний Восток, а также гарантии для французской Северной и Западной Африки от посягательств Англии; в ситуации, создавшейся в связи с авантюрой против России, они приобретали даже большее значение, чем прежде, поскольку обеспечивали безопасность в нашем тылу. Но Гитлер так и не использовал предоставленные этим соглашением значительные возможности. Его недоверчивость означала, что любое реальное военное соглашение невозможно. С политической точки зрения он рассматривал себя как неограниченного повелителя Европы и не собирался связывать себе руки, идя навстречу требованиям французов, то есть действовать по принципу «услуга за услугу». Кроме того, следует признать, что и маршал Петен не проявлял желания ратифицировать военные договоренности Парижского протокола и потому все больше и больше завышал свои политические требования, видимо под давлением генерала Вейгана и посла США в Виши адмирала Леги.

Вернувшись к концу мая из Парижа, я быстро понял, откуда ветер дует. Начать с того, что Кейтель с Йодлем отнеслись к моему отчету холодно и без всякого интереса, что стало еще очевидней, когда они решились на беспрецедентный шаг, позволив мне одному отправиться в Бергхоф, чтобы представить отчет Гитлеру. Далее, пока мы стояли в ожидании у стола для заседаний в Бергхофе, появился немного запоздавший Риббентроп, который производил впечатление человека, несущего на себе непомерное бремя и очень занятого. Мне удалось удержать внимание Гитлера, по крайней мере на тот период, пока я делал доклад; однако, когда я начал перечислять, с одной стороны, преимущества, а с другой – опасности, которые могла представлять для нас позиция Франции на севере и западе Африки, Риббентроп прервал меня памятным комментарием: «Все это не должно вас беспокоить, мой фюрер! Если что и случится в Африке, то генералу Роммелю надо только развернуть свои танки, чтобы усмирить этих подонков. Для этого нам Франция не нужна». Он на минуту вынул руку из кармана и махнул ею через всю карту Средиземноморья, разложенную перед Гитлером, захватив при этом территорию от египетско-тунисской границы через Тунис, Алжир, Марокко до самого Дакара! К счастью, мне не пришлось отвечать ему, потому что Гитлер попросил меня «лишь изложить министру иностранных дел», о каких расстояниях в Африке идет речь, какие на этой территории имеются коммуникации для предлагаемых передвижений танковых частей и какие еще могут встретиться трудности. Гитлер продемонстрировал, по крайней мере, лучшее понимание военных вопросов, чем его министр иностранных дел, но это все, на что его хватило.

В течение следующих нескольких месяцев произошли важные события: французы потеряли Сирию, которую они никогда бы не смогли удержать даже при поддержке Германии, а к Германии пришел первый успех в России; все это грозило тем, что наше соглашение совсем запихнут под сукно. Только в августе – сентябре 1941 года, в период временного затишья боевых действий на Востоке, отдел «Л» смог подготовить новую инструкцию для Комиссии по перемирию в Висбадене о возобновлении переговоров по выполнению пунктов подписанных протоколов. Большого прогресса мы не достигли, так как наши участники переговоров постоянно оглядывались на Италию и им было запрещено идти на какие-то реальные уступки, которые позволили бы Франции взять на себя предложенные им задачи. Германский посол в Париже ухитрился-таки организовать одно заключительное совещание в Берлине в конце декабря 1941 года; Францию представлял новый главнокомандующий в Северной Африке маршал Жуи, а с нашей стороны предполагалось, что переговоры будет вести Геринг. Однако эту встречу полностью затмили серьезный для Германии кризис в России и вступление в войну Соединенных Штатов. Высокие французские гости больше часа ждали, пока Геринга уговаривали, чтобы он разрешил мне кратко изложить ему военные аспекты переговоров; во время последовавшей за этим беседы с французами он явно все время засыпал. Наверняка это делалось с намерением продемонстрировать отсутствие ко всему этому интереса у Гитлера; тот всегда говорил, что нет нужды вести переговоры, если дела идут хорошо, а если дела шли плохо, как и случилось в тот момент, у него не было желания. Истинное отношение Гитлера к переговорам с Францией выявляется в некоторых конфиденциальных беседах, записанных в дневнике Геббельса:

«22 января 1942. Французы могут оказать нам некоторые услуги в Северной Африке, но для нас не так уж важно идти навстречу их требованиям.

7 марта 1942. Французы из Виши готовы при определенных условиях не только отказаться от нейтралитета, но и активно участвовать в войне. Однако это то, чего не хочет Гитлер… Мы должны решительно исключить французскую военную и политическую силу из любого будущего вооруженного конфликта в Европе. Здесь фюрер следует очень острому национально-политическому чутью.

26 апреля 1942. Разговоры о коллаборационизме предназначены лишь для данного момента».

При таких обстоятельствах неудивительно, что наши переговоры быстро закончились, не принеся результата.

Средиземное море, Балканы, Средний и Ближний Восток

Но мы забежали вперед и теперь должны вернуться к концу 1940 года. С момента появления директивы № 18 все другие предложения, предусматривавшие развертывание боевых действий на периферии, постепенно сошли на нет. Такая ситуация была характерна для первых месяцев 1941 года. Истинная ее причина, без сомнения, заключалась в том, что общее руководство военными действиями с германской стороны, должно быть, казалось внешнему миру даже еще более неясным, бесцельным и бессильным, чем было на самом деле. Оно должно было нести часть ответственности за серьезные поражения нашего итальянского союзника на море, в Греции и в Северной Африке. Точно так же генерал Франко отказался дать согласие на нападение на Гибралтар не из-за этих неудач итальянцев, как полагал Гитлер, а из-за того, что до сих пор не состоялась высадка немцев в Англии; по крайней мере, такую причину он назвал адмиралу Канарису, которого направили в Мадрид, чтобы получить согласие. В результате предложение направить в Мадрид Йодля, чтобы тот представил Франко план нападения, так и не имело успеха. Поэтому получается, что мнение Йодля в августе 1940 года, будто «Англию можно поставить на колени и другими средствами», вероятно, оказалось бы ошибочным даже в том случае, если бы Гитлер полностью поддержал все другие планы боевых действий против Англии.

В середине ноября 1940 года Кейтелю и Йодлю предстояло впервые встретиться с главой итальянского Верховного командования маршалом Бадольо. Отдел «Л» должен был провести большую подготовительную работу, в том числе напечатать текст речи, написанной Йодлем. Ввиду многочисленных признаков опасности для стратегии стран оси в конце 1940 года мы сочли эту речь, мягко говоря, не слишком убедительной. В ней были все признаки принятия желаемого за действительное, например: «Война выиграна, проиграть ее уже невозможно, теперь ее надо просто довести до конца. Все, что нужно, – это заставить Англию осознать, что она проиграла эту войну». Гросс-адмирал Редер был гораздо ближе к истине, когда говорил Гитлеру в конце 1940 года:

«Военно-морской штаб рассматривает британский флот как решающий фактор для исхода войны; теперь его уже невозможно выгнать из Средиземного моря, что мы так часто предлагали. Вместо этого в Африке развивается сейчас наиболее опасная ситуация как для Германии, так и для Европы».

Первая германская акция в помощь Италии имела место в середине декабря 1940 года, когда в Южную Италию перебросили X воздушный корпус. В самом начале нового года события в Ливии и Греции заставили нас направить экспедиционный корпус Роммеля в Северную Африку и выделить значительные германские силы для участия в операции на Балканах. Что касается обоих диктаторов, то эта помощь неохотно им оказывалась и неохотно ими принималась. Месяцы ушли на дискуссию между Гитлером и Муссолини с одной стороны и Гитлером и командованием армией и люфтваффе – с другой, прежде чем появилось окончательное решение. Штаб ОКВ во всех этих делах ограничился исключительно ролью рабочего штаба; иначе говоря, его основная работа носила характер полу-военный-полуполитический: согласование взглядов наших друзей и союзников, что было особенно необходимо на Балканах. Кроме того, нам пришлось писать проекты приказов о вступлении в силу решений Гитлера, которые сами по себе полностью основывались на предложениях ОКХ, а мы должны были контролировать подготовку к различным операциям. Меня назначили вести переговоры с болгарским Генеральным штабом, и распоряжения, данные мне Гитлером, являются хорошей иллюстрацией его метода работы с нашими союзниками. В них говорилось:

«Я намереваюсь держать в своих руках общее руководство этой кампанией, включая определение целей для итальянских и венгерских вооруженных сил в рамках операции в целом. Наши требования должны быть представлены в форме, которая учитывает чувства наших союзников и оставляет открытой для итальянского и венгерского глав государств возможность представить себя своим народам и своим вооруженных силам самостоятельными военными руководителями. Главнокомандующие сухопутными войсками и люфтваффе пришлют мне наши требования по обеспечению согласованности боевых действий, и затем я передам их в личном послании дуче и регенту Хорти в виде предложений и пожеланий».

Еще даже до начала короткой кампании на Балканах, начавшейся 6 апреля, Гитлер и его ближайшее окружение не могли удержаться от вмешательства в армейские операции[119]. Их доводы всегда были одинаковыми. Показательны выдержки из дневниковых записей Гальдера 1941 года:

«5 апреля. (Относительно заботы Гитлера о чувствах венгров и итальянцев.) Итак, оперативное командование снова должно держаться за юбку политиков, и на сей раз это только вопрос преходящих политических проблем. Мы теряем необходимое четкое представление об операции, и нам грозит опасность проигрывать во множестве отдельные нескоординированные предприятия. Всегда одна и та же картина. Нужны крепкие нервы, чтобы выдержать это.

7 апреля. Звонок от Ешоннека, говорит, Геринг пожаловался фюреру на недостаточное продвижение XXVIII корпуса. Так что эта проклятая перебранка продолжается.

11 апреля. Я им резко высказал, насколько мне противно их постоянное вмешательство в боевые действия. Их робость, желание избегать всяческого риска, но при этом добиваться побед, может быть, и неплохая идея с точки зрения политической, но с военной – она просто невыносима».

Действия Германии в Северной Африке и на Балканах, по сути, были направлены против Англии; однако с самого начала они полностью находились в тени предстоящей русской кампании, и в основном поэтому боевые действия носили исключительно оборонительный характер. Успех их был таков, что к середине апреля 1941 года неожиданно создалась благоприятная стратегическая обстановка, которая, вероятно, могла бы предоставить возможность изменить весь ход войны. Чрезвычайно успешно действовал X воздушный корпус, но важнее всего оказалось стремительное продвижение относительно небольших сил Роммеля до самой ливийско-египетской границы, что превысило все наши ожидания; в это же время очень здорово действовали и командиры, и войска на Балканах. Британцы всегда рассматривали Средиземное море как связующий мост, а не как разделительную линию и поэтому предполагали, что все силы люфтваффе потянутся за Крит, чтобы нанести реальный удар флоту в Александрии и британским базам в центральной и восточной частях Средиземного моря. Взгляды американского флота были еще более экстремальными. По их представлениям, после оккупации Крита британский флот выгонят из Средиземного моря, и возможно даже, что война на этом закончится. Однако единственное, что беспокоило тем временем германскую верховную ставку, – это не увязнуть на Балканах ни на день дольше, чем это необходимо для того, чтобы больше не откладывать начало Русской кампании.

В тот момент была возможность осуществлять централизованное стратегическое руководство военными действиями на обоих берегах Средиземного моря; в действительности первоначальный приказ ОКВ от 10 декабря 1940 года, санкционировавший отправку X воздушного корпуса, указывал в качестве района ведения боевых действий всю восточную часть Средиземного моря, включая Ионическое и Эгейское моря, как было предложено ОКЛ[120]. Однако сложилась точно такая же ситуация, как весной 1940 года, когда мы столь неожиданно быстро дошли до Ла-Манша; стратегия, за исключением случаев, где она должна была быть чисто оборонительной, полностью подчинялась уже готовым планам, а планы на будущее рассматривали тот период и ту обстановку, которые последуют за успешным завершением кампании на Востоке. Более того, следует признать, что на этом этапе было бы чрезвычайно трудно внезапно изменить стратегию; соединения вермахта оказались так разбросаны, что проблемы снабжения, как по морю, так и по суше, географический фактор и множество других сделали бы это просто невозможным. Убедительным доказательством этому служит тот факт, что наши попытки в мае и июне – июле 1941 года помочь восстанию в Ираке и французам в Сирии ни к чему не привели. Тем не менее, по-моему, ясно: будь у нас гибкое главнокомандование, вовремя принимавшее меры для того, чтобы быть готовыми ко всяким случайностям, тогда это был бы благоприятный случай для пересмотра нашей будущей стратегии; но человек, которого мы имели во главе наших вооруженных сил, был просто знаменосцем в крестовом походе против большевиков.

Поэтому вместо того, чтобы заниматься перспективным планированием, оперативный штаб решал лишь второстепенные задачи. Например, 22 апреля Гитлер отправил Йодля в Эпир заключать второе соглашение о перемирии с греками, так как оказалось, что первое, подписанное фельдмаршалом Листом, командующим победоносной 12-й немецкой армией, и одобренное Гитлером, не удовлетворяло требованиям Муссолини, – беспрецедентная процедура за всю историю войн. Кроме того, пока шла кампания на Балканах, отдел «Л» должен был подготовить оценку обстановки, чтобы показать, что важнее для будущей стратегии в Средиземном море – оккупировать Крит или Мальту. Все офицеры отдела, и армейские, и флотские, и из люфтваффе, единодушно выступали вместе со мной за захват Мальты, поскольку это казалось единственным способом обеспечить стабильную безопасность морских путей в Северную Африку. Но события опередили наши оценки еще до того, как они дошли до Йодля. Гитлер решил, что нельзя оставлять Крит в руках англичан из-за угрозы воздушных налетов на румынские нефтяные промыслы, и, кроме того, согласился с люфтваффе, что с базы на Крите открываются большие возможности для наступательных действий в восточной части Средиземного моря. В связи с этим имел место любопытный инцидент: вскоре в наших кабинетах появился старший помощник Гитлера полковник Шмундт и потребовал, чтобы в боевом журнале отдела «Л» не было упоминаний об этих разногласиях внутри верховной ставки или о любых других аналогичных случаях, которые могут иметь место в будущем[121].

Во время Балканской кампании полевая штаб-квартира размещалась в двух специальных составах, стоявших у входов в туннели на закрытом участке дороги в Штирмарке. По возвращении в свои кабинеты в Берлине и его окрестностях оперативный штаб ОКВ столкнулся с новой и совершенно неожиданной задачей – изучить, как и какими силами мы можем выполнить приказ Гитлера «оказать быструю поддержку всеми возможными средствами борьбе Ирака против британцев». Вскоре стало ясно, что быструю помощь можно оказать только легким вооружением, до сих пор хранившимся на складах французской армии в Сирии по условиям соглашения о перемирии. Все имевшиеся в наличии силы люфтваффе были задействованы в предстоящей десантной операции на Крите; в любом случае воздушная операция в Ираке потребовала бы строительства баз, для чего нам надо было иметь не только согласие французской администрации в Сирии, но и молчаливое одобрение турок. Несколько военных летчиков, в том числе один из сыновей фельдмаршала фон Бломберга, долетели до Ирака и были там убиты, но к концу мая иракская революция иссякла под сильным давлением британцев.

С аналогичной ситуацией оперативный штаб ОКВ столкнулся, когда 8 июня британские и голлистские войска вторглись в Сирию из Палестины; теперь задача состояла в том, чтобы помочь французам в соответствии с ранее достигнутыми в Париже договоренностями. В конце концов, но слишком поздно Гитлер утвердил странный план, по которому несколько французских батальонов должны были быть доставлены по железной дороге из Франции через Южную Германию и оккупированные районы Балкан в Салоники и одновременно части французского флота и ВВС переброшены по Средиземному морю в Грецию. Но после всех предшествующих отсрочек и пререканий это уже не имело большого значения. Войска не могли добраться до Сирии через оборонительное кольцо, в которое британский флот заключил Кипр, и немецкий X воздушный корпус, вынужденный вести боевые действия на предельном для него расстоянии, не мог действовать эффективно против британской эскадры крейсеров у Бейрута. Фактически французы потерпели крах 12 июля 1941 года, после чуть больше месяца боев.

Этот провал отчетливо показал, что для военных операций в таких отдаленных районах необходима длительная подготовка; тем не менее именно в это время, в июне 1941 года, в германской ставке появился проект директивы № 32, очень важного в истории этой войны документа. Он начинался с оценки ситуации на континенте Европа, которая полностью будет управляться державами оси; далее в этом проекте говорилось, что целью будет «атаковать британские позиции в Средиземноморье и Западной Азии в двух направлениях: из Ливии через Египет и из Болгарии через Турцию, а если потребуется, из Закавказья через Иран». На западе этот план снова включал захват Гибралтара.

Это была на самом деле самая амбициозная стратегическая идея Германии «всех времен», и исходила она от Гитлера; в феврале 1941 года он даже приказал отделу «Л» изучить возможность похода на Индию через Афганистан. В начале апреля 1941 года, полагая, что кампания на Востоке закончится через несколько месяцев, он обдумывал «крупномасштабное наступление в Северной Африке» осенью[122] и в беседе с графом Чиано по завершении кампании на Балканах коснулся возможности переброски войск через Турцию и Сирию. Наконец, часто рассматривалась идея захвата Гибралтара, а затем оккупации Французского Марокко, и так же часто от нее отказывались, хотя каждый раз предполагалось, что лишь временно. Ввиду всех этих перспектив ОКХ начало требовать «заблаговременной информации об операциях, которые нам предстоят после завершения Русской кампании»; с учетом их опыта за первые два года войны это была не более чем разумная предосторожность. Хорошее представление о том, над чем тогда размышляла армия, дают такие заголовки в дневнике Гальдера 7 апреля 1941 года, как «общие требования относительно будущей группировки» и «список требований»; в последнем дается подробный перечень по номерам частей и родам войск «боевых группировок» для Испанского Марокко, Северной Африки и Египта, Анатолии и Афганистана. Поэтому ясно, что к началу июня штаб сухопутных войск считал, что ОКВ пришло время разослать новую директиву по этим вопросам. Между тем ОКМ представило оценку ситуации, в которой говорилось, что первоочередной целью должно стать достижение абсолютного превосходства в Средиземном море. Спустя несколько дней, 19 июня, оперативный штаб ОКВ направил первый проект этой директивы главнокомандованию трех видов вооруженных сил.

Нет нужды углубляться в перспективы этих амбициозных стратегических планов, поскольку они полностью зависели от исхода кампании в России. Относительно волнующей меня темы единственное, что мне хотелось бы доказать, – это то, что с германской стороны это была не просто мегаломания нашей верховной ставки или штабов отдельных видов вооруженных сил, которые были инициаторами этих идей. Даже наши противники, например Черчилль и британский комитет начальников штабов, были серьезно озабочены возможностью осуществления подобных планов, как только произошло нападение на Россию. Я сделал особый упор на эти долговременные планы, потому что многие историки либо отказывались признавать их существование, либо просто не знали о них. Поэтому они наклеили на ОКВ ярлык органа, «находившегося в континентальных шорах», и постарались представить армейских офицеров ОКВ в качестве главных виновников.

Впоследствии произошел ряд важных событий, опровергающих оба эти обвинения, то есть обвинение в мегаломании и в исключительно континентальном мышлении. Например, первые мои инструкции личному составу нашего отдела в связи с просьбой ОКХ проинформировать о наших будущих намерениях показывают, что я в первую очередь был озабочен тем, чтобы избежать дальнейшего территориального расширения войны и не собирался ограничивать нашу военную мысль исключительно стратегическими планами боевых действий на суше.

В инструкциях говорилось:

1. Очистить Средиземное море путем захвата Гибралтара, Мальты, Кипра и Суэцкого канала.

2. Обеспечить прочную позицию в Европе и Западной Африке против англо-американского альянса.

3. Вторгнуться в Англию, нанеся ей смертельный удар.

Понятно, что моей целью было сдвинуть центр тяжести германской военной мощи обратно в сторону запада. Однако во втором проекте директивы № 32 говорилось, что первоочередной целью будущих операций будет Средний Восток; эту точку зрения поддержал Гитлер, но также и ОКХ, и ОКМ; это казалось естественным продолжением наших первоначальных широкомасштабных успехов в России. О Мальте упоминания не было. Защита побережья Северной и Западной Африки возлагалась на Францию при поддержке немецкой авиации; пока Гитлер, казалось, изъявлял желание дать им необходимое подкрепление.

Конечной целью всех этих планов в проекте директивы была Англия. Как только закончится кампания на Востоке, в полную силу должна возобновиться «осада»; жизненно важные для Британской империи коммуникации по Средиземному морю будут отрезаны, и как только коллапс Британских островов станет неминуемым, будет положен конец «путем высадки в Англии».

Глава 4

Восточная кампания – подготовительный период

В главной роли ОКХ

Один из наиболее примечательных фактов в истории германской верховной ставки заключается в том, что с конца июня до начала декабря 1940 года высший штаб вермахта и его Верховный главнокомандующий играли очень небольшую роль в подготовке к величайшей кампании Второй мировой войны. В основе боевых действий против России не было такого тщательно продуманного плана, какой подготовил бы в прежние времена прусско-немецкий Генеральный штаб; более того, вопреки обычному гитлеровскому порядку в период, предшествовавший кампании на западе, его соображения по поводу проведения операций свелись просто к нескольким беглым замечаниям. В дневниковой записи Гальдера 31 июля 1940 года лишь говорится:

«Разрушение могущества России. Будет достигнуто путем удара в направлении Киева с фланга на Днепре; удара через Балтийские государства в направлении Москвы; в заключение двойной охват с севера и с юга; позже отдельная операция по захвату нефтяных промыслов Баку. После этого станет ясно, в какой степени будут втянуты в войну Финляндия и Турция».

Разработка всего плана кампании, включая выдвижение войск и первоначальные цели, полностью оставалась в руках ОКХ; в нужные моменты они подключали к планированию флот и люфтваффе. Оперативный штаб верховной ставки оставался совсем в стороне. Генерала Йодля так и не пригласили ни в качестве гостя, ни в качестве наблюдателя на широкомасштабные военные учения, которые армейский штаб проводил осенью 1940 года, да и он, насколько мне известно, не делал попыток сыграть значимую роль в процессе планирования, что полагалось бы ему по службе и занимаемой должности. Единственным более-менее значимым исключением стал тот факт, что летом 1940 года Йодль приказал отделу «Л» самостоятельно проработать основные факторы, обусловливающие ведение боевых действий против Советского Союза, но, по его признанию, лишь для того, чтобы ознакомить его с географическими и другими, важными с военной точки зрения условиями, прежде чем армейские начальники представят свои предложения Гитлеру[123]. В начале сентября отдел «Л» получил от Йодля приказ проинформировать ведомство адмирала Канариса о том, что в ближайшие несколько недель «восточная территория» будет в гораздо большей степени оккупирована, а также дать адмиралу четкие указания по мерам маскировки. Кроме того, осенью 1940 года у оперативного штаба были кое-какие дела с отправкой армейской и военно-воздушной «военных миссий» в Румынию, что, как все знали, было связано с приготовлениями к кампании на востоке. Этот шаг захватил Рим врасплох, и Муссолини охарактеризовал его как немецкую «оккупацию» Румынии. Он использовал это в качестве последнего предлога для нападения на Грецию. 12 октября 1940 года Чиано записывает в своем дневнике его слова: «На сей раз я собираюсь отплатить Гитлеру той же монетой; он из газет узнает, что я занял Грецию». Я цитирую это лишь в качестве еще одной иллюстрации степени взаимного доверия, существовавшей между двумя союзниками. Русские, естественно, не отнеслись благосклонно к отправке германских войск в Румынию. 13 ноября Молотов спросил Гитлера, понравится ли ему, если Россия направит некую военную миссию в Болгарию; Гитлер тем не менее смог сказать в оправдание, что «румынское правительство специально попросило Германию прислать военную миссию».

12 ноября 1940 года, накануне приезда Молотова в Берлин, появилась знаменитая директива ОКВ № 18 о «стратегии в ближайшем будущем»; она подтверждает, что дела по подготовке Восточной кампании находились в таком состоянии, которое я только что описал. В директиве просто говорилось:

«Политические дискуссии в целях выяснения позиции России в ближайшем будущем уже начались. Независимо от исхода этих переговоров все приготовления в отношении востока, по которым уже отданы устные приказы, будут продолжены. Дальнейшие указания последуют сразу, как только основополагающий оперативный план действий сухопутных войск будет представлен мне и утвержден»[124].

Поэтому генерал Йодль был в какой-то степени прав, когда в 1946 году во время перекрестного допроса в Нюрнберге заявил:

«Я был не первым, кто осуществлял приготовления к нападению на Советский Союз. К моему удивлению, я здесь узнал от свидетеля Паулюса, что задолго до того, как мы занялись такого рода приказами, планы нападения уже разрабатывались в Генеральном штабе армии»[125].

Не имеет большого значения, что в другом месте того же свидетельского показания Йодль утверждал, что главной его задачей было «выполнять штабную работу, необходимую для придания гитлеровским решениям подобающей военной формы, чтобы ими мог руководствоваться весь аппарат вермахта». Факт в том, что эти события еще раз показывают, что в этот кульминационный момент войны организация верховной ставки вермахта никак не отвечала требованиям настоящего стратегического руководства.

Вмешательство Гитлера

Может возникнуть мысль, что после предыдущего своего опыта ОКВ намеренно уклонилось от участия в разработке плана боевых действий в Восточной кампании, но это полностью опровергают последующие события. Когда 5 декабря армейские руководители представили Гитлеру результаты своих детальных исследований в общих чертах, то сначала он безоговорочно одобрил их план, хотя и сделал ряд замечаний, в которых просматривался какой-то намек на то, что есть в нем аспекты, которые он позднее будет оспаривать. Гитлер распорядился, чтобы «приготовления шли полным ходом на основе разработанных к этому времени планов». Йодль воспользовался этим моментом, чтобы приказать отделу «Л» превратить их, что было чисто армейским делом, в директиву ОКВ, действуя в обычном порядке, то есть в сотрудничестве с оперативными отделами трех видов вооруженных сил. При этом Йодль подчеркнул, что «фюрер полон решимости осуществить эту операцию на востоке, поскольку армия никогда не будет снова так сильна, как в настоящее время, а Советская Россия недавно представила еще одно доказательство, что она всякий раз, когда есть возможность, будет стоять на пути у Германии»[126].

Первый проект этой директивы готовился, когда я находился в Париже; в нем были кое-какие огрехи, и 16 декабря я представил Йодлю второй проект. При этом я подчеркнул, что отдел «Л» занимается оценкой ситуации при ведении войны на два фронта, и она показывает, что вопрос о расходах горючего заслуживает отдельного рассмотрения. Все закончилось лишь тем, что начальник штаба ОКВ издал приказы, жестко ограничивающие расход горючего до начала главных боевых действий[127]. Военное планирование зашло слишком далеко, чтобы на него влияли такого рода соображения.

В течение следующих нескольких дней стало ясно, что раздумья Гитлера сводятся к тому, каким образом и в каком порядке начинать и вести предстоящие боевые действия. Поэтому, когда 17 декабря Йодль представил ему проект директивы, он приказал внести в нее «существенные изменения». С самого начала ОКХ считало, что решающим условием для успеха всей кампании будет направить главный удар на Москву, ибо это, по всей вероятности, лучшая гарантия того, что противник введет в бой свои главные силы и будет разгромлен. Но теперь Гитлер отдал приказы, как только Красная армия будет разбита в Белоруссии, группе армий «Центр» развернуть значительную часть своих мобильных сил на север, «чтобы вместе с группой армий «Север» уничтожить войска противника в районе Балтики»; выдвижение на Москву продолжить только после захвата Ленинграда и Кронштадта[128]. Причины, которые привели его к такому решению, типичны; как зачастую случалось прежде и даже еще чаще впоследствии, он не учитывал первое и неизменное правило всей стратегии – уничтожение сил противника – и вместо этого гнался за второстепенными целями. У него в голове была одна мысль: «Быстро отрезать русских от Балтийского моря, чтобы оно было свободным для снабжения армии» и к тому же обеспечивало бы самый короткий путь в Финляндию; месяц спустя он все еще говорил, что это «самая важная задача»[129].

Так одним росчерком пера план, который был разработан в ОКХ в результате многомесячных кропотливых исследований и подвергнут перекрестной проверке, под разными углами зрения, лучшими военными умами германской армии, заменила новая концепция относительно главных направлений военной кампании против России. Мысль о том, что исследования, проводимые в отделе «Л», были как-то связаны с этим важным решением, ошибочна по той простой причине, что, как всегда, наш труд был предварительно согласован с оперативным отделом ОКХ. Эту мысль опровергает и другой факт: когда, как мы узнаем дальше, летом 1941 года возникли аналогичные расхождения во взглядах, отдел «Л» дал две письменные оценки, решительно поддерживающие армейскую точку зрения. Кроме того, нет ничего, что могло бы подтвердить, что Йодль как-то повлиял на Гитлера, чтобы тот пришел к подобному решению. Однако вполне вероятно, что, вопреки своей обычной практике в период подготовки кампании на Западе, он не дал ОКХ возможности вторично высказать их мнение. Вместо этого он, очевидно, возомнил, что сам вправе переписать тот роковой параграф директивы, который взамен прежних кодовых названий «Отто» и «Фриц» получил теперь всем известное название «Барбаросса»[130]. Так появился на свет этот составленный из лоскутов документ, который отправил войска вермахта в гибельный путь на восток. На следующий день его освятил своей подписью Гитлер.

На этот раз Йодль опять полностью вошел в роль начальника рабочего штаба и не высказал никаких возражений. Армия, столкнувшись неожиданно с существенным изменением своих планов, тоже приняла эту ситуацию молча[131]. Позднее стало известно, что армейские генералы оправдывали себя надеждой, что со временем сам ход кампании заставит и Гитлера вернуться к их первоначальному плану. Это был в определенной степени легкий выход из положения, и он оказался не более чем самообманом.

После появления директивы «Барбаросса» главная роль в дальнейшей подготовке Восточной кампании какое-то время опять оставалась за армией. Это особенно проявилось в ходе трех больших совещаний, состоявшихся с января до середины марта, первые два прошли в Берхтесгадене, а последнее в Берлине; на них Гитлер принял решения относительно выдвижения войск и первоначальных целей боевых действий, основанные на предложениях руководства сухопутной армии. Но это не означало, что ныне ОКХ в большей мере сходилось во взглядах с Гитлером относительно планов действий против Советской России, чем в конце июля 1940 года, когда эти планы были подготовлены. После разговора с главнокомандующим сухопутными войсками 28 января 1941 года Гальдер записывает в своем дневнике:

«Барбаросса»… не волнует Англию. Не усиливает заметно нашу экономику. Мы не должны недооценивать риск, которому подвергаем себя на Западе. Возможно даже, что Италия, потеряв свои колонии, потерпит крах, и тогда у нас будет южный фронт, проходящий через Испанию, Италию и Грецию. Если к тому времени мы увязнем в России, это еще более усложнит ситуацию».

В меру участия оперативного штаба верховной ставки в этих событиях генерал Йодль продолжал трудиться в качестве постоянного советника Гитлера, действуя самостоятельно и на свой манер, точно так же, как на ежедневных инструктажах в узком кругу домашнего воинства. Какие бы предложения относительно Восточной кампании он ни вносил и как бы ни влиял на особые пожелания Гитлера, в своих оценках он никогда не мог опираться на тщательные исследования, проводимые его штабом. Обычным для него было полагаться только на себя, и чем дальше и дольше он отрывался от отдела «Л», тем заметнее становилась эта тенденция. Он, казалось, не понимал, что неоспоримая власть, которой он обладал ныне, практически целиком происходила из того факта, что он стал постоянным членом гитлеровского окружения, а не из его должности начальника штаба оперативного руководства ОКВ; теоретически он защищал эту структуру, а на практике позволял ее губить.

В течение января и февраля грядущая Русская кампания постепенно захватила целиком весь вермахт; хотя при том странном существовании, которое мы с офицерами отдела «Л» вели в наших кабинетах в Крампнитце, нас она вообще едва ли затронула. В тот период возникло разделение высших штабов на те, что занимались Востоком, и те, что занимались другими театрами войны, – расстановка, приведшая в будущем к столь плачевным последствиям; в тот же период стали особенно очевидными недостатки нашего штаба, связанные с тем, что мы постоянно существовали отдельно от нашего начальника. Информация, которую мы получали от генерала Йодля, всегда человека немногословного, или из торопливых разъяснений кого-нибудь из адъютантов[132], была настолько неадекватной, что, например, 18 января в один из моих еженедельных визитов в Берхтесгаден мне пришлось спросить у Йодля, по-прежнему ли фюрер тверд в своем намерении проводить операцию «Барбаросса». Кажется, именно тогда Йодль, ответив мне, что Гитлер все еще решительно настроен проводить операцию на Востоке, выразил свою неприязнь к тому, что он считал выпытыванием и приставаниями, незабвенными словами: «Русский колосс окажется свинячьим пузырем; ткни его, и он лопнет»[133]. В данном случае Йодль преувеличивал даже больше, чем Гитлер, который на совещании 9 января якобы сказал: «Русские вооруженные силы напоминают безмозглого колосса на глиняных ногах, но мы не можем с точностью предугадать, какими они могут стать в будущем. Русских нельзя недооценивать. Поэтому в германском нападении должны быть использованы все имеющиеся ресурсы»[134].

Мы, офицеры отдела «Л», не всегда соглашались с такими взглядами «в высших кругах». Выполняя немногочисленные задания, поступавшие к нам в связи с Восточной кампанией, мы, как и прежде, взяли на себя ответственность за самое тесное, по возможности, сотрудничество со штабами отдельных видов вооруженных сил. Но и предметы, и цели нашей деятельности были довольно незначительными и не имели ничего общего с настоящей работой стратегического штаба высшего уровня. Например, я присутствовал на каком-то совещании ОКХ с начальниками служб организации и снабжения, в то время полковниками Мюнхом и фон Типпельскирхом; оно положило начало большому количеству обстоятельных исследований с целью попытаться удовлетворить весьма высокие потребности Восточной кампании в грузовиках, покрышках, запчастях и горючем. Нам надо было также собрать со всех видов вооруженных сил приказы, карты и другие основополагающие материалы, на базе которых, кроме всего прочего, можно было составить «график» приказов, отдаваемых Гитлером. Единственной в те месяцы задачей отдела «Л», связанной с Русской кампанией и имевшей хоть что-то общее с работой настоящего стратегического штаба, было обеспечить, чтобы указания по дальнейшему ведению войны против Англии и защите оккупированных территорий в Западной Европе согласовывались с новой обстановкой. Тесно связанной с этой задачей была и работа, о которой уже говорилось выше: использовать все возможные средства массовой информации для обмана противника, представляя «поход на Россию как величайшую хитрость в военной истории», предназначенную для того, чтобы «отвлечь внимание от последних приготовлений для вторжения в Англию»[135].

С начала марта Восточная кампания впервые потребовала действий всех отделов германской ставки. Однако примерно в середине месяца, когда переброска войск шла полным ходом, Гитлер опять вмешался в первоначальный оперативный план сухопутных войск; он просто отдал приказ 12-й армии на южном фланге фронта не начинать наступление из Молдавии. Он считал, что такую серьезную преграду, как Днестр, лучше преодолеть с тыла, и поэтому приказал усилить 6-ю армию на северном фланге группы армий «Юг» в районе Люблина всеми имеющимися в наличии подвижными соединениями. Неизвестно, приложил ли руку Йодль к этому новому самовольному решению, не обсудив его на ежедневном брифинге, как это всегда делалось с подобными «предложениями» Верховного главнокомандующего. Кажется, Гитлер обнародовал его во время продолжавшегося пять с половиной часов совещания с армейскими командирами и офицером их штаба полковником Хойзингером, и они, видимо, не высказали никаких возражений. Такие случаи вмешательства Гитлера в оперативные дела все больше подрывали основу всего оперативного плана на Востоке, и дневник Гальдера отчетливо показывает, с каким ропотом и неудовольствием все это воспринималось. Последствия решимости Верховного главнокомандующего сыграть роль великого военного вождя проявились в тех невероятных трудностях, с которыми пришлось столкнуться группе армий «Юг» в первые недели наступления.

В этот период было принято еще одно важнейшее решение, которое касалось главным образом структуры командования на самых высоких уровнях вермахта, но на этот раз, заметим, это было решение не Гитлера, а главнокомандующего сухопутными войсками. ОКХ все еще таило обиду на то, что его не допустили к Норвежской кампании, и, по мнению Йодля, именно она побудила фельдмаршала фон Браухича заявить, что «он предоставляет ОКВ право издавать все приказы», касающиеся предполагаемого наступления из Норвегии и Финляндии в район российского Белого моря.

В результате возник второй «театр военных действий ОКВ» в Финляндии. Норвежская кампания во многих аспектах представляла собой особый случай, но теперь главнокомандующий сухопутными войсками по собственной воле передал ОКВ, то есть Гитлеру, ответственность и право командования значительным количеством армейских дивизий на чисто сухопутном театре военных действий. Незадолго до начала Восточной кампании ОКВ предложило финскому Верховному главнокомандующему фельдмаршалу Маннергейму взять на себя командование всеми войсками, включая германские, которые действуют с территории Финляндии, но он отказался. В итоге начальнику оперативного штаба ОКВ пришлось взять на себя работу начальника штаба сухопутных войск, а отделу «Л» – задачи армейского оперативного отдела во всем, что касалось боевых действий на севере Финляндии. Однако ни тот ни другой не обладали ни компетенцией, ни механизмом для выполнения такой работы, хотя бы отдаленно напоминающими то, чем обладали соответствующие армейские органы, и ни тот ни другой не были способны осуществлять руководство боевыми действиями, кроме как в самом узком смысле этого слова; всеми остальными делами, такими, как боевое распределение, пополнение, снабжение и нормирование продовольствия, вынуждено было, как и в Норвегии, заниматься ОКХ.

Попытка оценить результаты деятельности столь странной командной структуры была бы пустой тратой времени и привела бы к нескончаемой дискуссии. Одно можно сказать вполне определенно: принятое решение, разумеется, не было самым лучшим и даже хорошим. Ясно и то, что, если бы во главе сухопутных войск стоял более сильный человек, он скорее бы сделал все возможное, чтобы снова взять под свое командование армейские части в Норвегии, а не поступил бы с точностью до наоборот. По-видимому, начальник Генерального штаба сухопутных войск не был согласен ни с действиями своего главнокомандующего, ни с поставленными войскам в Норвегии задачами, которые исходили от Гитлера. 14 мая 1941 года Гальдер записал в своем дневнике: «Эта затея в целом – просто вылазка; это не военная операция. Жалко растрачивать силы на этот район».

Союзники

Из-за кампании на Балканах нападение на Россию пришлось отодвинуть с середины мая на 22 июня 1941 года. Одной из особых задач, остававшихся за ОКВ до начала наступления, было связаться с нашими друзьями и союзниками и убедить их осуществить совместное нападение на востоке. Но и в этом случае возможности самостоятельно проявлять инициативу были у штаба весьма ограниченными.

Во-первых, Гитлер позволял даже только рассматривать в качестве участников исключительно те страны, которые либо соседствовали с Россией и потому могли помочь продвижению немцев, либо хотели свести с ней собственные счеты. Так что сначала наш выбор ограничился Румынией и Финляндией. Он считал, что на более позднем этапе, вероятно, можно будет привлечь Венгрию и Словакию. Вскоре возникла и Швеция – как страна, способная оказать косвенную поддержку, разрешив, например, транспортировку войск по своей территории в Финляндию. Что касается нашего главного союзника, Италии, то мы получили приказ держать в тайне от нее наши намерения. Были даны строжайшие указания относительно сроков и формы сближения со всеми остальными государствами; Восточная кампания рассматривалась как превентивная война, которая должна была начаться с внезапного нападения; в любом случае принципы участия Гитлера в любой военной коалиции хорошо известны[136].

Самыми надежными считались финны, несмотря на то что в действительности они не были союзниками Германии, а заняли некую неопределенную позицию «товарищей по оружию»; и только с ними в начале июня прошли короткие «дискуссии в Генеральном штабе». В соответствии с особой организацией командования на территории Финляндии эти переговоры являлись в первую очередь заботой штаба оперативного руководства ОКВ. Генерал Йодль и на этот раз не смог удержаться и открыл совещание словами, что война уже выиграна и теперь ее надо завершить. Когда дискуссии в ОКВ закончились, ОКХ и финская делегация рассмотрели проблемы, которые появятся, когда немецкие и финские войска войдут в соприкосновение в районе Ладожского озера. С маршалом Антонеску, румынским руководителем, Гитлер общался сам. Для дальнейших обсуждений штабу оперативного руководства ОКВ предписывалось действовать либо через старшего военного атташе, аккредитованного при правительстве соответствующей страны, либо через специально прикомандированного для этой цели старшего офицера, которого позднее по примеру аналогичной должности в Италии стали называть «германским генералом, аккредитованном при штабе… вооруженных сил». Однако нигде и никогда не пришли к естественному и очевидному решению – создать постоянный штаб, уполномоченный двумя или более странами-партнерами выработать единую стратегию. Результаты, которых мы достигли, отражены в следующих отрывках из дневника Гальдера за 29 июня (через неделю после нападения); они показывают, каковы были первые плоды наших контактов с союзными и дружественными государствами или какие предложения они вносили на свой страх и риск:

«Венгрия сообщает, что Карпатский корпус будет готов выдвинуться 2 июля.

Италия внесла предложения относительно боевого использования корпуса, который она предлагает направить в Россию; он будет численностью 40 000 человек.

Словакия предоставляет две дивизии и одну моторизованную бригаду.

Испания хочет послать «легион»: 15 000 человек.

Финляндия выдвигает новый план нападения, который согласуется с нашими пожеланиями».

Что касается содержания переговоров с союзниками, то и в этом смысле штаб оперативного руководства обладал, как правило, столь же малой свободой, что и с директивами ОКВ по поводу наших собственных боевых действий. Другими словами, единственное, что он мог, – так это представлять точку зрения и предложения по схемам передвижения и оперативным планам сухопутных войск, выработанным ОКХ и утвержденным Гитлером. Ввиду слабости Италии не стоял вопрос о широких стратегических мерах, которыми обязательно должен был бы заниматься высший штаб вермахта; единственную возможность для этого могло дать соглашение с Японией, достигнутое на основе Трехстороннего пакта от 27 сентября 1940 года. В соответствии с этим соглашением она должна была выступить против Советского Союза на Дальнем Востоке. Но такая перспектива не входила в расчеты ни той ни другой стороны. То, что такова была позиция японской стороны, стало вполне ясно, когда в середине апреля 1941 года японский министр иностранных дел после длительного пребывания в Берлине воспользовался своим путешествием на родину для того, чтобы подписать с Советским Союзом договор о нейтралитете. Это было полной неожиданностью, но немцев утешала мысль, что, обезопасив себя с тыла, Япония сможет действовать во всю мощь против британцев на Дальнем Востоке. А значит, оба союзника по-прежнему могли утверждать, что конечной и самой главной целью является победа над Англией. Даже после начала кампании против России очень мало думали о возможности непосредственной помощи со стороны японцев, что подтверждает тот факт, что после периода разочарований возродилась былая уверенность в неминуемом крахе Советов осенью 1941 года. Чрезмерную самоуверенность германской ставки иллюстрирует фраза, родившаяся в тот момент, когда думали, что Япония предложила руку помощи: «Для того лишь, чтоб грабить трупы, нам никто не нужен!»[137]

Так же как политическая сторона дела помешала ранее вермахту влиять как-то на отношения с Италией, так и теперь его не допускали к вопросам сотрудничества с Японией; однако, насколько мне известно, никаких протестов по этому поводу не высказывалось. Высшие военные круги – и это относится не только к старшим офицерам вермахта – явно разделяли мнение Гитлера, что война против России, вероятно, пойдет быстро. Впрочем, по основным стратегическим вопросам, подобным этим, штаб оперативного руководства не в состоянии был высказывать какие-либо иные взгляды, поскольку стал считать себя исключительно рабочим штабом Гитлера. В вопросах военного сотрудничества с Японией военно-морской флот был тем видом вооруженных сил, который они затрагивали больше всего, но любые планы на этот счет, исходившие как из ОКВ, так и из ОКМ, касались исключительно поддержки Японии в ее предстоящей войне с Англией и, возможно, с Соединенными Штатами. Та часть директивы ОКВ № 24 от 5 марта 1941 года, которая касалась этой темы, основывалась на меморандуме ОКМ и приложенном к нему докладе отдела «Л»; последнее предложение в содержавшихся в нем инструкциях звучало так: «Никаких сведений об операции «Барбаросса» японцам сообщать не следует».

Последние указания

По распоряжению Йодля на долю отдела «Л» выпал и ряд других заданий на финальном этапе подготовки войны с Россией. Мы должны были собирать для обычных ежедневных совещаний данные разведки от сухопутных сил, флота и авиации, передавать в ОКХ бесконечные пожелания Гитлера о внесении тех или иных поправок в планы выдвижения войск или в исходные цели и, наконец, руководить «театром военных действий ОКВ» в Финляндии через штаб корпуса «Норвегия», ставший главным в этом районе. Все инициативы Гитлера являлись плодом его непрерывно работающего мозга, и, насколько известно, их немедленно и без всяких обсуждений превращали в приказы как люди из его ближайшего окружения (например, Йодль), так и штабы, которым они адресовались. Приведу примеры.

8 марта генерал Йодль вручил мне новые распоряжения фюрера, в которых говорилось:

«Операцию против Петсамо в Финляндии следует расширить, включив захват Мурманска.

Для этого горный корпус Дитля должен быть усилен подвижными войсками, включая тяжелые танки.

Заминировать порты Мурманска и Архангельска.

Заминировать подходы к Припятским болотам в Центральной России.

Усилить противовоздушную оборону румынских нефтяных промыслов».

Указания Гитлера от 16 июня:

«Вследствие очень большой протяженности фронта дата наступления на востоке не должна зависеть от погодных условий.

Дивизии на самом северном фланге группы армий «Север» не наступать, а остаться в обороне; усилить из резерва центр и левый фланг 9-й армии (группы армий «Центр») для защиты от нападений русских с фланга.

72-ю пехотную дивизию в Румынии следует сделать подвижной (то есть моторизованной), чтобы защититься от возможных десантов на Черноморском побережье».

Гитлер, таким образом, нарушал все правила, регулирующие деятельность как главы государства, так и Верховного главнокомандующего. Кульминационным моментом установленного им порядка стало «большое совещание» в рейхсканцелярии в Берлине 14 июня 1941 года. Собрали всех командующих группами армий, танковыми группами, армиями и аналогичными военно-морскими и военно-воздушными соединениями и в присутствии старших офицеров главнокомандования трех видов вооруженных сил и ОКВ вместе с их непосредственными подчиненными заставили изложить Гитлеру во всех деталях свои задачи и намерения. Это означало, что прибудет очень большое число старших офицеров, и в целях секретности личная канцелярия Гитлера выпустила подробные инструкции, в которых говорилось, каким из входов в старую и новую рейхсканцелярии и в какое время должен воспользоваться каждый из прибывших. Доклады проводились в зале парламента старой рейхсканцелярии; участников разделили на отдельные группы по секторам фронта и вызывали по именам через установленные промежутки времени, Гитлер бегло приветствовал каждого. В два часа дня совещание прервали для ленча, на который были приглашены все его участники; в конце трапезы Гитлер произнес «обширную политическую речь», в которой еще раз разъяснил причины нападения на Россию и снова заявил, что крах России заставит Англию прекратить борьбу. Сторонний наблюдатель мог бы сказать, что все присутствовавшие чувствовали себя уверенно[138].

Среди прочих подготовительных мер, за которые отвечало ОКВ, следует упомянуть «график». Он был последним и самым всеобъемлющим документом из этой серии; составлялся на основе информации и требований, поступавших из трех видов вооруженных сил, и его подготовка вызывала множество трудностей по причине именно всеобъемлющего характера и взаимозависимости мероприятий на востоке, западе и севере. Весь график пришлось заново переделывать, когда нападение отложили из-за начавшейся кампании на Балканах. Кроме того, ряд вопросов приходилось обсуждать с ведомством адмирала Канариса, например закрытие границ и коммуникаций в районах, граничащих с Россией; главными условиями, которыми мы руководствовались, была необходимость добиться внезапности и в то же время дать возможность русским составам, перевозившим ценные военные грузы, въезжать на территорию Германии до самого последнего момента; насколько я помню, цель состояла в том, чтобы последний грузовой состав из России смог пересечь германскую границу в полночь с 21 на 22 июня.

Наконец, было у отдела «Л» и одно особое задание: нам поручили собирать информацию обо всех случаях нарушения границы и аналогичных способах прощупывания ситуации со стороны Красной армии и ее авиации за последние месяцы и передавать эти сведения в форме записок министру иностранных дел, датируя некоторые из них задним числом. В зависимости от важности сообщений с точки зрения международного закона, в случае мелких инцидентов эти записки подписывал я, умеренно серьезных – Йодль, а самых серьезных – начальник штаба ОКВ. Нетрудно догадаться, какова была цель всего этого. Кристально ясной она стала 19 июня, когда офицер, обеспечивавший связь министерства иностранных дел с ОКВ, сообщил мне, что «вчера вечером фюрер распорядился, чтобы на основании полученных из ОКВ записок о нарушениях русскими границы министр иностранных дел направил ему последнее обращение в том духе, что угроза передвижений русских делает опасной любую дальнейшую отсрочку». Насколько мне помнится, те особые донесения базировались на реальных случаях, имевших место в изобилии.

А) Из дневника Гальдера за 1941 г.:

«7 апреля. Утренние доклады. Диспозиции русских дают пищу для размышлений. Принято говорить, что русские хотят мира и никогда не инициируют нападение. Если забыть про это, следует признать, что их нынешние диспозиции позволили бы им начать внезапную атаку, что было бы весьма неудобно для нас.

26 апреля. Россия. Никаких изменений обстановки в целом с 1 апреля. На западе увеличение на 10 дивизий по сравнению с этой датой. Численность армии мирного времени возросла (теперь около 170 дивизий), и теперь ее можно рассматривать как эквивалент численности военного времени. Постоянно подходят составы с боевой техникой – видимо, чтобы довести армию до мощи военного времени. (Затем он добавляет множество убедительных подробностей.)

5 мая. Из Москвы возвращается полковник Кребс, который временно замещал там Кёстринга (военного атташе). Нашел их весьма услужливыми. Россия сделает все, что в ее силах, чтобы избежать войны. Бомбардировщики дальнего действия явно сосредоточиваются у германской границы. Составы с строительными материалами движутся к границе. Сосредоточения войск не наблюдается.

22 июня. В целом картина первого дня боевых действий такова. Наше нападение захватило противника врасплох. Тактически он не готов к обороне. Войска в приграничной зоне расквартированы в разных местах. Вдоль границы только слабые заставы».

Б) Хойзингер сообщает, что 25 июля начальник отдела разведки (по иностранным армиям на востоке) заявил: «Я склоняюсь к мнению, что численность этих войск была увеличена, во-первых, в качестве меры предосторожности против нас, но и с учетом перспективы удара в западном направлении тоже».

Выводы же, которые Гитлер начал теперь делать из этой «игры, где у каждого была своя роль», выходили далеко за пределы, оправдываемые этими инцидентами. Хотя и трудно было ожидать чего-то другого, но тех из нас, кто оказался вовлеченным в это дело, охватило чувство неловкости и тревоги. Все эти предварительные шаги выглядели как предзнаменование «несправедливой войны» – чего-то такого, что никогда не входит в расчеты офицера, вся карьера которого зиждется на принципе «справедливости своего дела». Правда, позднее было установлено, что Советы находились в гораздо более высокой степени готовности к войне, чем думали многие, что подтвердило огромное количество военнопленных, захваченных в боях на границе, и множество новых аэродромов в приграничной зоне, вовсе не пустовавших; но все это не помогло избавиться от стойкого ощущения несправедливости. Мы могли утешать себя только одной мыслью: видимо, существуют какие-то «государственные причины», которые хотя, как мы вынуждены признать, и не очень очевидны, и не считаются с установившимися традициями, но, возможно, в какой-то степени оправданы недавним вооруженным вторжением Советов в Финляндию и Румынию.

«Преступный приказ»

Даже такие критерии неприменимы к требованиям Гитлера по поводу так называемых особых мер. Я имею в виду названные впоследствии «преступными» приказы Гитлера, которыми оперативному штабу и отделу «Л» неизбежно пришлось заниматься. Мне кажется, здесь нужно подробнее рассказать об обстоятельствах, сопутствовавших появлению этих приказов, тем более что все опубликованные до сих пор описания основывались главным образом на решениях Нюрнбергского трибунала и, как и сам трибунал, не приняли во внимание свидетельства подобных мне людей, имевших к этому непосредственное отношение. Я предлагаю проследить появление этих приказов шаг за шагом с помощью полных документальных и других доказательств. Но прежде чем начать, хочу, чтобы и те, кто выжил тогда, и современное поколение задумались на минуту и мысленно поставили на передний план два следующих факта:

1. Диктатор достиг тогда вершины своего могущества, и его власть была неоспоримой; германский народ поддерживал его почти единодушно; он был одержим «идеей крестового похода» так же, как и позднее некоторые его противники[139]; в результате он не воспринимал никакие контраргументы; противостоять его замыслам хоть с какой-то надеждой на успех можно было только скрытными действиями.

2. Офицер имеет ограниченные возможности высказывать свои взгляды, и он сталкивается с коллизией долга. У него врожденное понятие о дисциплине, законе и чести, основанное на исторических примерах руководителей прусского и германского государств; ныне, находясь между жизнью и смертельной войной (и это не попытка преуменьшить хорошо известные преступные деяния и наклонности гитлеровского режима, хотя, заметим, это признано на международном уровне), он вдруг испытывает протест против приказов, отдаваемых главой его государства и его правительством, потому что эти приказы несовместимы с его кодексом военной этики.

И еще одно, побочное, соображение: в случае нападения на Россию главнокомандующему сухопутными войсками было труднее, чем где бы то ни было, отказываться от своего так называемого права неограниченной власти; немыслимо было, чтобы в «зоне боевых действий» или в примыкающих к ним тыловых районах существовала какая-то другая германская структура, осуществляющая властные действия, не отвечая за них перед армией, независимо от ее главнокомандующего и вышестоящего штаба, которому он передал полномочия. Это означает, что главнокомандующего сухопутными войсками вынудили прийти к соглашению с теми высокими начальниками, которым подчинялись специальные отряды СД[140] и полиции, навязанные армии Гитлером; но они не относились к вермахту, и главнокомандующий понятия не имел, каковы были истинные задачи этих органов «специального назначения».

Судя по тому, что нам известно сегодня, отправной точкой в цепи событий, как по существу дела, так и по времени, видимо, являются заметки, сделанные генералом Йодлем 3 марта 1941 года на проекте Инструкции по особым вопросам, которая прилагалась к директиве № 21 (операция «Барбаросса»); проект поступил к нему из отдела «Л» в ходе рутинной штабной работы, которая всегда предшествовала любой кампании; обычно такие документы назывались Специальными инструкциями. Йодль написал несколько вступительных замечаний в том смысле, что «он показал фюреру проект», в который прежде сам внес кое-какие изменения. Затем он подытожил «указания» Гитлера для «окончательной версии» следующим образом[141]:

«Предстоящая кампания есть нечто большее, чем просто вооруженный конфликт; это столкновение двух различных идеологий. Ввиду масштаба вовлекаемой в эту войну территории она не закончится просто разгромом вооруженных сил противника. Вся территория должна быть разделена на отдельные государства, каждое со своим собственным правительством, с которым мы затем сможем заключить мир.

Формирование этих правительств требует большого политического умения и должно основываться на хорошо продуманных принципах.

Любая широкомасштабная революция влечет за собой события, которые в будущем нельзя просто стереть из памяти. Сегодня социалистическую идею в России уже невозможно истребить. С точки зрения внутренних условий образование новых государств и правительств неизбежно должно исходить из этого принципа. Большевистско-ев-рейская интеллигенция должна быть уничтожена, так как до сего дня она является «угнетателем» народа. Прежняя буржуазная и аристократическая интеллигенция, та, что еще жива среди эмигрантов, тоже не должна появиться на сцене. Русский народ отверг бы ее, и она в основном настроена против Германии. Особенно это относится к бывшим Балтийским государствам.

Далее, мы должны при всех обстоятельствах не допустить возможности появления националистической России на месте России большевистской, поскольку история показывает, что она тоже снова станет антигерманской. Наша цель – построить как можно скорее и используя минимум военной силы социалистические государства, которые будут зависеть от нас.

Задача эта настолько трудная, что ее нельзя доверить армии».

Далее Йодль продолжил[142]:

«В соответствии с этими указаниями фюрера директиву необходимо переделать следующим образом:

1. Армия должна иметь зону боевых действий. Однако эта зона не должна быть глубже, чем это необходимо. В тылу такой зоны не надо создавать никакого военного управления. Вместо него будут назначены рейхскомиссары для выделенных регионов значительной площади, границы этих регионов должны совпадать с этнографическими. Задачей комиссаров будет быстрое создание политического механизма новых государств. Наряду с комиссарами там должны быть «командующие округами вермахта»; они будут нести ответственность перед главнокомандующим сухопутными войсками только за чисто военные вопросы, напрямую связанные с ведением боевых действий; за все прочие дела они будут отвечать перед ОКВ. В их штабы войдут органы, занимающиеся проблемами, входящими исключительно в сферу деятельности вермахта (военная экономика, связь, внутренняя безопасность и т. д.). Основная часть полицейских сил будет подчиняться рейхскомиссарам.

2. Границы будут закрыты только там, где они примыкают к зоне боевых действий. Если в этом районе понадобится использовать структуры, подчиняющиеся рейхсфюреру СС[143], а также тайную военную полицию, необходимо получить его разрешение. Такая необходимость может возникнуть, так как все большевистские руководители или комиссары должны быть немедленно ликвидированы. Вопрос об использовании для этих целей военно-полевых судов не стоит; они не должны заниматься никакими другими судебными делами, кроме внутренних, касающихся вооруженных сил.

3. В разделе III проекта инструкций (относительно Румынии, Словакии, Венгрии и Финляндии) нужно просто указать, что, если главнокомандующий сухопутными силами считает необходимым запросить какие-либо особые полномочия в этих странах, просьбу об этом следует направлять в ОКВ, которое затем свяжется с министром иностранных дел. Не может быть и речи о «прямом обращении» армии к германским представителям в этих странах с просьбой о таких полномочиях.

Проект необходимо подготовить как можно быстрее и перепечатать через два интервала, чтобы Гитлер мог внести дальнейшие изменения. Вам разрешается связаться с ОКХ. В данный момент нет необходимости обсуждать его с государственным министром доктором Штукартом (рейхс-министр внутренних дел) или Баке (рейхсминистр продовольствия)». После этого Инструкции по особым вопросам были переделаны отделом «Л» и 13 марта 1941 года подписаны Кейтелем; их текст приводится ниже. Они могут служить примером так называемых Специальных инструкций ОКВ, которые обычно выпускались в начале кампании, но на сей раз, в соответствии с указаниями Гитлера, они охватывали гораздо более широкую сферу деятельности, и их пришлось основательно переписывать, что в основном касалось редактирования в части зоны боевых действий. Следует также заметить, что даже в окончательном виде в ней не было упоминания о «большевистско-еврей-ской интеллигенции» или «большевистских руководителях и комиссарах», о которых особо говорил Гитлер.

Верховное командование

вооруженных сил

Штаб оперативного руководства

Отдел обороны страны

№ 44125/41

Совершенно секретно

Передавать только через офицера

Полевая ставка фюрера

13 марта 1941

Экз. № 4 из 5

ИНСТРУКЦИИ ПО ОСОБЫМ ВОПРОСАМ

(приложение к директиве № 21) (Операция «Барбаросса»)

I. Зона боевых действий и неограниченные полномочия

1. Самое позднее за четыре недели до начала операций ОКВ разошлет инструкции, вводящие в действие на территории Восточной Пруссии и Польши полномочия командования и правила снабжения в зоне боевых действий. Они будут действовать только внутри вермахта. ОКХ должно своевременно представить свои требования, согласовав их с главнокомандующим военно-воздушными силами.

Делать заявление о превращении Восточной Пруссии и Польши в зону боевых действий не предполагается. Тем не менее главнокомандующий сухопутными войсками уполномочен на основании неопубликованных декретов фюрера от 19 и 21 октября 1939 года принять меры, необходимые для выполнения поставленной перед ним военной задачи и обеспечения безопасности войск. Эти права он может передать командующим группами армий и армиями. Подобные распоряжения будут иметь приоритет над любыми другими обязанностями и указаниями гражданских властей.

2. Оккупированная в ходе боевых действий российская территория будет, как только позволит успех операций, разделена на отдельные государства, каждое с собственным правительством, в соответствии со Специальными инструкциями. Из чего следует:

а) Когда армия пересечет границы рейха и соседних государств, глубина образовавшейся зоны боевых действий сухопутных сил должна быть сведена к минимуму. Главнокомандующий сухопутными войсками получает неограниченные полномочия и в дальнейшем может передавать эти полномочия командующим группами армий и армиями.

б) Для подготовки политического и административного устройства фюрер поручает рейхсфюреру СС в зоне боевых действий сухопутных войск ряд специальных задач, которые возникают из необходимости окончательно разрешить конфликт между двумя противостоящими политическими системами. В рамках этих задач рейхсфюрер СС будет действовать самостоятельно и на свою ответственность, но не в ущерб главной неограниченной власти, предоставляемой настоящим главнокомандующему сухопутными войсками и тем должностным лицам, которым он может ее делегировать. Рейхсфюрер СС отвечает за то, чтобы никакие меры, необходимые для выполнения его задачи, не мешали военным операциям. Дальнейшие детали будут согласовываться непосредственно между ОКХ и рейхсфюрером СС.

в) Как только зона боевых действий достигнет достаточной глубины, будет установлена тыловая граница. Оккупированная территория в тылу зоны боевых действий будет иметь собственное политическое управление. Она будет разделена по этнографическому признаку и в соответствии с разграничительными линиями групп армий. Сначала она будет состоять из Севера (Балтика), Центра (Белоруссия), Юга (Украина). На этих территориях политическое управление будет передано рейхскомиссарам, которые получат соответствующие указания от фюрера.

3. Для решения военных проблем на управляемых территориях в тылу зоны боевых действий будут назначены командующие оккупационными войсками, подчиняющиеся начальнику штаба ОКВ.

Командующий оккупационными войсками станет высшим представителем вермахта в соответствующем районе, и он будет обладать всеми военными полномочиями для осуществления командования. На него будут возложены обязанности командующего территориальным военным округом, и он получит все прерогативы командующего армией или корпусом.

В этом качестве он будет отвечать за

а) тесное сотрудничество с рейхскомиссаром с целью оказания последнему помощи в выполнении политических задач;

б) использование природных ресурсов страны и защиту ее хозяйственного имущества, представляющего ценность для экономики Германии (см. ниже пункт 4);

в) эксплуатацию страны для снабжения войск в соответствии с требованиями ОКХ;

г) воинскую охрану всей территории, в первую очередь аэродромов, дорог и складов, в случае бунта, саботажа и нападения вражеских парашютистов;

д) регулирование дорожного движения;

е) размещение войск вермахта, полиции и учреждений для военнопленных, если они расположены на данной территории.

В отношении гражданских властей командующий оккупационными войсками уполномочен принимать такие меры, которые необходимы для выполнения его боевых задач. В данном случае его распоряжения имеют приоритет над распоряжениями всех других инстанций, включая рейхскомиссара.

Последующие инструкции относительно порядка действий, назначений и размещения необходимых сил будут разосланы дополнительно.

Срок передачи власти командующему оккупационными войсками будет установлен, как только военная обстановка позволит произвести изменения в организации командования без ущерба для боевых действий. До тех пор органы власти, созданные ОКХ, будут действовать на тех же основаниях, что установлены для командующего оккупационными войсками.

4. Фюрер возложил на рейхсмаршала[144] координацию хозяйственного управления и в зоне боевых действий, и в тыловых областях; последний поручил выполнение этой задачи начальнику управления вооружения ОКВ. ОКВ (управление вооружения) издаст на этот счет специальные инструкции.

5. Основная часть полицейских сил будет подчиняться рейхскомиссарам. Требования о выделении полицейских сил в зону боевых действий ОКХ должно заблаговременно направлять в штаб оперативного руководства ОКВ – отдел «Л».

6. О поведении войск по отношению к гражданскому населению и ответственности военно-полевых судов последуют специальные приказы и инструкции.

II. Передвижение лиц и грузов, связь

7. Перед началом боевых действий штаб оперативного руководства ОКВ разошлет специальные инструкции, в которых будут определены меры по ограничению передвижения людей и грузов в Россию и использования средств связи.

8. С началом военных действий главнокомандующий сухопутными войсками закроет германско-российскую границу, а затем и тыловую границу зоны боевых действий для движения всех гражданских лиц и грузов, а также для всех средств связи, за исключением тех, которые принадлежат полицейским частям под командованием рейхсфюрера СС, используемым в соответствии с распоряжениями фюрера. Размещение и продовольственное снабжение этих частей будет возложено на ОКХ, которому разрешается при необходимости затребовать у рейхсфюрера СС офицера для связи.

Закрытие границы распространяется также на высокопоставленных лиц и представителей центральных органов власти рейха и штаб-квартиры партии. Центральные органы власти рейха и штаб-квартира партии будут соответствующим образом проинформированы штабом оперативного руководства ОКВ. Исключения будут допускаться только с разрешения главнокомандующего сухопутными войсками и штабов, которым он передаст свои полномочия.

Просьбы на право въезда должны направляться исключительно главному командованию сухопутных войск, это не касается разрешений на въезд для представителей полицейских органов, подчиняющихся рейхсфюреру СС, для которых будут установлены особые правила.

III. Инструкции относительно Румынии, Словакии, Венгрии и Финляндии

9. Специальные соглашения с этими государствами будут заключены ОКВ совместно с министерством иностранных дел и в соответствии с требованиями главнокомандования трех видов вооруженных сил. В случае необходимости особых полномочий в дальнейшем ходе боевых действий следует обращаться к ОКВ.

10. Специальные полицейские меры, предназначенные для экстренной защиты войск, могут осуществляться даже без предоставления особых полномочий.

Дополнительные инструкции по этому вопросу будут разосланы позднее.

11. Применительно к территории этих государств поступят специальные инструкции по следующим вопросам:

Нормирование, фураж, размещение и оснащение

Местная закупка и импорт товаров

Денежное обращение и оплата услуг

Денежное содержание войскам

Требования о возмещении убытков

Почтовая и телеграфная связь

Правила дорожного движения

Юридические вопросы

Службы и другие подразделения ОКВ должны представить к 27 марта 1941 года в штаб оперативного руководства ОКВ – отдел «Л» все требования по этим вопросам, которые должны быть предъявлены правительствам соответствующих государств.

IV. Инструкции относительно Швеции 12. Поскольку Швеция может являться не более чем транзитной территорией, то никаких особых полномочий для командующих германскими войсками там не предполагается. Однако они имеют право и обязаны предпринимать любые меры, необходимые для непосредственной защиты железнодорожного транспорта от актов саботажа и других враждебных действий.

Начальник штаба Верховного командования вермахта

Кейтель

РАССЫЛКА

Главнокомандующему сухопутными войсками экз. № 1

Главнокомандующему военно-морскими силами экз. № 2

Министру авиации и главнокомандующему военно-воздушными силами экз. № 3

Штабу оперативного руководства экз. № 4

Отделу «Л» экз. № 5

Формулировки указаний насчет «особых задач» (раздел I, пункт 2(б) почти не оставляют сомнений в том, что Гитлер лично вписал их в «двойной интервал» на втором проекте. Это его инструкции рейхсфюреру СС, и только он, в пику всему руководству вермахта, мог предоставить право «шефу германской полиции» действовать самостоятельно и по собственной инициативе. В цепочке дальнейших событий особое значение имели следующие моменты, на которые полезно обратить особое внимание тем, кто, возможно, не столь хорошо знаком со всеми обстоятельствами того периода:

1. «Общие инструкции» от 3 марта оставляли открытым вопрос о том, имеет ли право рейхсфюрер СС действовать в зоне боевых действий армии. Однако отныне это стало признанным фактом, и окончательный проект инструкций не давал ни ОКВ, ни ОКХ никакой возможности влиять на действия СС.

2. Нет дополнительного указания насчет характера и масштаба этих «особых задач». Просто указывается, что предполагается использование сил политической полиции. Однако власти и способности влиять на них или на их методы работы у вермахта было не больше, чем он имел в самом рейхе. С учетом условий на территории Советского Союза не было сомнений в том, что использовать энергичные полицейские меры для обеспечения безопасности тыловых районов и необходимо, и разумно. Но последнее предложение пункта 2(б) не подразумевает, что задачи рейхсфюрера СС следует согласовывать в деталях с ОКХ. В этом пункте просто говорится, что оба ведомства должны договариваться относительно вхождения в армейскую зону боевых действий структур, подчиненных рейхсфюреру СС, относительно всех ограничений свободы передвижения в районе линии фронта, а также относительно размещения, обеспечения продовольствием и снабжения.

К инструкциям, предварительно принятым в таком виде, в отделе «Л» отнеслись критически, главным образом из-за того, что они выглядели как дальнейшее вмешательство в исключительные права главнокомандующего сухопутными войсками в зоне боевых действий, о чем было так много споров, а также из-за опасений, что они приведут к новым осложнениям в отношениях с ОКХ. Однако, вопреки нашим предположениям, армия явно быстро смирилась с инструкциями, утвержденными Гитлером. 13 марта Гальдер записывает в дневнике: «Встреча Вагнер – Гейдрих: полицейские проблемы» – и на следующий день подтверждает получение этих инструкций ОКВ словами «специальные инструкции «Барбаросса» без особых комментариев[145]. Явно и то, что за пределами ОКХ тоже не было заметной реакции на чрезмерно резкие выражения Гитлера относительно его намерений в тыловых районах, которые он использовал несколькими днями позже в заключительном обращении к главнокомандующему сухопутными войсками и старшим офицерам Генерального штаба армии на упомянутом большом совещании[146]. Зная присутствовавших там людей, можно было бы предположить, что они должны были проявить максимум решительности, чтобы ограничить деятельность рейхсфюрера СС и его приспешников и держать их как можно дальше от себя. С учетом предоставленных им в зоне боевых действий особых полномочий у них была для этого уйма возможностей: например, они могли запретить передвижение по дорогам и ограничить доставку горючего.

Не сомневаюсь, что именно в этом духе генерал Вагнер, который всегда больше других настаивал на необходимости сохранения полноты власти главнокомандующего в зоне боевых действий, вел вынужденные споры с Гейдрихом; последний же, со своей стороны, наверняка делал все, чтобы ни словом не обмолвиться об истинном характере «особых задач». В итоге ОКХ представило проект приказа в оперативный штаб ОКВ; из текста, который приводится ниже, ясно, что в нем не было ничего спорного или вызывающего возражения.

26 марта 1941

Секретно

Главное командование армии

Генеральный штаб армии

Для выполнения некоторых особых полицейских задач по обеспечению безопасности, не входящих в компетенцию армии, в зоне боевых действий необходимо будет использовать постоянные спецподразделения (зондеркоманды) службы безопасности (СД).

По согласованию с начальником полиции безопасности и СД действия полиции безопасности (СП) и СД в зоне боевых действий будут руководствоваться следующими правилами:

1. Задачи

а) В тыловом районе сухопутных войск:

До начала боевых действий составление списков некоторых конкретных объектов (кадры, архивы, картотеки антигерманских или антиправительственных организаций, ассоциаций, групп и т. п.) и некоторых важных лиц (лидеры политэмигрантов, диверсанты, террористы и т. п.).

Главнокомандующий сухопутными войсками имеет право запретить использование этих специальных подразделений в тех армейских районах, где их применение может неблагоприятно сказаться на боевых действиях.

б) В зоне коммуникаций:

Информирование начальника зоны коммуникации об общей политической обстановке для выявления и подавления антигерманских и антиправительственных движений, не являющихся составной частью вооруженных сил противника.

Взаимодействие с офицерами контрразведки или частями контрразведки будет руководствоваться принципами взаимодействия государственной тайной полиции с местным органом контрразведки вермахта, согласованными со службой безопасности военного министра рейха 1 января 1937 года.

2. Взаимодействие между специальными подразделениями и военными властями в армейской тыловой зоне (см. Ца) выше). Специальные подразделения полиции безопасности (СД) будут выполнять свои задачи на свою ответственность. Они должны подчиняться армейским приказам относительно передвижения, снабжения продовольствием и размещения. Это не относится к полномочиям начальника службы безопасности (СП и СД) в вопросах дисциплины и юриспруденции. Они будут получать технические указания от начальника СП и СД, но при необходимости их действия будет ограничиваться приказами из штаба армии (см. пункт Ца) выше).

Для централизованного руководства этими подразделениями в каждую армейскую зону будет назначен представитель начальника СП и СД. Его обязанность вовремя информировать командующего соответствующей армией о распоряжениях, которые он получает от начальника СП и СД. Военный командующий уполномочен давать этому представителю все указания, необходимые для того, чтобы избежать любых помех военным операциям; эти указания имеют приоритет над всеми остальными.

Представители начальника СП и СД должны всегда действовать в тесном сотрудничестве с разведывательным отделом штаба; военные власти могут потребовать назначения офицера для связи с разведкой; координация работы специальных подразделений с военной разведкой и контрразведкой, а также с требованиями боевых действий является обязанностью отдела разведки.

Специальные подразделения уполномочены, в рамках своих задач и на свою ответственность, принимать административные меры воздействия на гражданское население. В связи с этим они обязаны работать в тесном контакте со службой контрразведки. Любые меры, которые могут повлиять на боевые действия, должны быть утверждены командующим соответствующей армией.

3. Взаимодействие между группами или подразделениями СП или СД и командующим в зоне коммуникации (см. пункт I(6) выше).

(Текст такой же, как в пункте 2 выше, просто с заменой соответствующих штабов и ведомств.)

4. Разделение ответственности между специальными подразделениями (зондеркомандами), полевыми подразделениями (айнзатцкомандами) и отделами контрразведки с одной стороны и тайной полевой полиции безопасности – с другой.

Вопросы политической безопасности внутри армии и непосредственной защиты войск остаются задачей только тайной полевой полиции безопасности. Любые дела такого характера спецподразделения, полевые отделы и подразделения должны немедленно передавать в тайную полевую полицию безопасности; точно так же последняя должна безотлагательно сообщать спецподразделениям и полевым отделам и подразделениям обо всех проблемах, возникающих в зоне их компетенции. По всем прочим вопросам будет действовать соглашение от 1 января 1937 года (см. пункт 1 выше).

Подпись…

Никто из офицеров, принимавших участие в обсуждении или подготовке этих приказов, не имел ни малейшего представления о том, что под прикрытием этих договоренностей и на основании секретного распоряжения Гитлера Гиммлеру «полевые отделы СД» сразу же после начала кампании приступят к систематическому массовому убийству евреев в тыловых районах Восточного фронта.

Первый случай, когда Гитлер открыто потребовал от вермахта провести недопустимую акцию, имел место 30 марта 1941 года. В тот день он произнес длившуюся почти два с половиной часа речь перед 200–250 офицерами, среди которых были главнокомандующие тремя видами вооруженных сил и назначенные на Восточный фронт старшие командиры сухопутных войск, кригсмарине и люфтваффе вместе с начальниками своих штабов. Встреча проходила в большом конференц-зале новой рейхсканцелярии, в крыле, которое выходило на Эберштрассе; зал был забит полностью, присутствовавших усадили в длинные ряды кресел соответственно чину и званию. Цель была явно та же, что и у аналогичных «обращений» Гитлера 22 августа и 23 ноября 1939 года накануне кампаний в Польше и на Западе: внушить высшему командованию и старшим офицерам штабов свои взгляды на возможный ход предстоящей операции. Но на сей раз он собрался изложить собравшимся и те особые требования, которые, по его мнению, возникнут в связи с характером Восточной кампании как «борьбы между двумя противостоящими идеологиями». Говорил он убедительно. Он наверняка осознавал, что в идеологическом плане между ним и этими сливками германского офицерского корпуса до сих пор существует громадная пропасть. Те сидели перед ним в гнетущей тишине, нарушенной лишь дважды: когда собравшиеся встали в первый раз в момент его появления и прохождения к трибуне и когда он покидал зал. Все остальное время не поднялась ни одна рука, никто, кроме него, не произнес ни слова.

Это была та самая речь Гитлера, которая положила начало приказу о комиссарах и декрету относительно порядка действия военно-полевых судов в районе проведения «Барбароссы», известному под кратким названием «приказ «Барбаросса». Что касается приказа о комиссарах, то Верховный главнокомандующий вермахта заявил в своей речи, что с советскими комиссарами и чиновниками следует обращаться как с преступниками, независимо от того, относятся ли они к вооруженным силам или к гражданской администрации. Поэтому их не будут рассматривать как военнослужащих и с ними не будут обращаться как с военнопленными. Всех их, захваченных в плен, следует передавать полевым отделам СД, а если это невозможно, расстреливать на месте. В отношении «приказа «Барбаросса» Гитлер уже утвердил 3 марта, что военно-полевые суды будут заниматься исключительно войсками; теперь он развил эту тему дальше и провозгласил два принципа. Первый: по отношению к «враждебно настроенным жителям» немецкий солдат не должен быть связан буквой военных законов или дисциплинарных уставов, и, наоборот, «любого рода выступление местных жителей против вермахта» следует наказывать чрезвычайно сурово, вплоть до немедленной казни без военно-полевого суда. Он оправдывал эти распоряжения главным образом своей убежденностью в том, что большевизм, как он выразился, есть «социологическое преступление»; говоря о комиссарах и чиновниках, он упомянул те нечеловеческие жестокости, в которых они были повинны, когда Красная армия вошла в Польшу, Балтийские государства, Финляндию и Румынию. С этого момента он использовал каждый оборот своей речи для того, чтобы убедить аудиторию в том, что в борьбе против Советов нет места воинскому рыцарству или «устаревшим представлениям» о военном товариществе. Это борьба, в которой не только Красная армия должна быть побеждена на полях сражений, но и навсегда искоренен коммунизм.

Впоследствии многие говорили, что такие резкие выпады Гитлера должны были заставить кого-то из присутствовавших в зале хоть как-то выразить свой протест или негативную реакцию после ухода фюрера. Никаких свидетельств, что нечто подобное имело место, нет; я сам был там, и ни в одном из опубликованных ныне документов нет упоминания о таких вещах. Гальдер, например, записал все, что там происходило, и свою запись он закончил фразой, всего лишь передающей смысл заключительных слов Гитлера: «Одна из жертв, которую должны принести командиры, – это преодолеть все угрызения совести, какие у них могут возникнуть»; на полях он приписал, видимо, для памяти: «Приказ главнокомандующим». Сразу после этого идет запись: «Полдень: все присутствуют на обеде, после обеда: совещание с фюрером». Из следующих записей становится известно, что и обед и совещание происходили в ограниченном кругу «командующих группами армий и некоторых их подчиненных»; единственное упомянутое имя – Гудериан, записанное сокращенно «Гуд». Об этом совещании Гальдер пишет всего лишь «Ничего нового». Потому можно быть совершенно уверенным, что никто из присутствовавших там не использовал шанс даже упомянуть требования, предъявленные утром Гитлером. Конечно, все понимали, что, как показывает опыт, открытая оппозиция, как правило, приносит больше вреда, чем пользы. Но реальные причины отсутствия реакции со стороны самых старших армейских офицеров заключались, видимо, в том, что большинство из них не вдавались в подробности длинной обличительной речи Гитлера, другие не осознали полностью смысл его предложений, а остальные решили, что лучше сначала вникнуть в эти вопросы поглубже или, как это принято у военных, подождать реакции своего начальства. Даже покойный фельдмаршал фон Бок, который позднее проявил себя как противник приказа о комиссарах и его дневниковые записи отличались особой откровенностью, не выступил с критическими замечаниями ни на общем совещании, ни на последовавшем затем совещании в узком кругу. Лично я присутствовал только во время утренней речи Гитлера.

В своих показаниях Международному военному трибуналу фельдмаршал Кейтель только заявил: «Во всяком случае, они не сделали этого [не обратились к фюреру] после обсуждения». Разумеется, он мог иметь в виду, что у него не было сведений о какой-либо реакции или возражениях по поводу плана Гитлера. Но в равной степени его слова можно понять и так, что, как начальник штаба ОКВ, в задачи которого входило переводить требования Гитлера на язык приказов и таким образом конкретизировать и утверждать их, он ничего не предпринял. Но подобная интерпретация не согласуется с образом начальника штаба Верховного командования ни во время войны, ни после нее, и потому ее в любом случае нельзя рассматривать как убедительную. Это был чрезвычайно тревожный период: идет Балканская кампания, только что захвачен Крит, только что начались переговоры с Францией, развиваются события в Северной Африке и на Среднем Востоке, Гесс летит в Англию, потоплен «Бисмарк»; поэтому наверняка все эти подвижки способствовали тому, что намерения Гитлера остались забытыми в заговоре молчания. Кроме того, есть один неоспоримый факт: ни Кейтель, ни Йодль не дали мне в этом случае никаких указаний насчет подготовки проектов итоговых приказов – вопреки своим обычным правилам схватывать на лету каждое слово и пожелание Гитлера. Что касается меня, то я старался никогда не касаться требований, выдвинутых тогда Гитлером, даже в случайном разговоре.

Заговор молчания длился более пяти недель и, казалось, делал свое дело, но с появлением меморандума ОКХ, датированного 6 мая, все снова закрутилось. Этот документ исходил от главнокомандующего сухопутными войсками и шел под грифом «Командующий по особым делам при главнокомандующем сухопутными войсками (юридический отдел)»; меморандум был адресован «начальнику штаба ОКВ, отделу «Л» и лично генералу Варлимонту». Он состоял из проекта приказа под названием «Общие указания по обращению с политическими лидерами и по согласованному выполнению задачи, поставленной 31 марта 1941 года». Раздел 1 под заголовком «Армейская зона» содержал в себе общее определение, кто такие комиссары, в соответствии с высказываниями Гитлера в речи 30 марта. Затем в нем говорилось:

«Политические органы власти и командиры (комиссары) представляют особую угрозу для безопасности войск и усмирения завоеванной территории.

Если такие лица захвачены войсками в плен или задержаны каким-то иным способом, их следует доставить к офицеру, обладающему дисциплинарными полномочиями осуществлять наказание. Последний вызывает двух свидетелей-военнослужащих (офицеров или унтер-офицеров) и устанавливает, что этот пленный или задержанный является политической фигурой или командиром (комиссаром). Если доказательств его политической должности достаточно, офицер немедленно отдает приказ о его казни и обеспечивает ее проведение.

Политкомандиры (комиссары) в российских частях относятся к категории политических чиновников. Их особенно важно быстро обнаруживать и изолировать, так как они могут стать главными инициаторами продолжения пропаганды, если их в качестве военнопленных отправить в Германию. Их следует ликвидировать, по возможности, на сборных пунктах для военнопленных или самое позднее по пути в пересылочные лагеря. То же самое относится к комиссарам в гражданской администрации и партийных организациях и к другим политическим работникам, с которыми могут столкнуться войска. Политических руководителей промышленных и прочих хозяйственных объектов следует задерживать лишь в отдельных случаях, когда они предпринимают какие-то действия против вермахта.

Политические руководители и комиссары, захваченные в плен, не будут отправляться в тыл».

«Командующий по особым делам» подчинялся не начальнику штаба армии, а непосредственно главнокомандующему. Однако из дневника Гальдера ясно, что ввиду особой важности этого приказа ему показали этот проект. Соответствующая запись 6 мая гласит:

«Совещание с генералом Мюллером (генералом для особый поручений) и генералом из военно-юридической службы:

а) издание приказа в соответствии с последней речью Гитлера перед генералами. Войска должны осознать, что Восточная кампания – это идеологическая война.

б) Вопросы компетенции военно-полевых судов».

Получив этот меморандум в ОКВ, я отреагировал на него как на неприятную неожиданность. До сих пор устные инструкции Гальдера были известны лишь ограниченному кругу старших офицеров, большинство из которых наверняка давно о них забыли. Теперь главнокомандующий сухопутными войсками счел, видимо, необходимым изложить инструкции в письменном виде и разослать их в виде точного приказа войскам вместе с «подробными указаниями по их выполнению». Оригинал этого армейского меморандума имеется, и первая моя реакция абсолютно очевидна из комментария, написанного на нем мною от руки в осторожных выражениях: «Остается выяснить, нужна ли письменная инструкция такого рода. Показать и обсудить с начальником штаба ОКВ. Подготовить собственные инструкции?»[147]

Я передал это замечание для размышлений той рабочей группе отдела «Л», которой это касалось больше всего, – административной. Одновременно я изъял этот армейский проект из «обычного канала» прохождения документов, несмотря на то что по установленным «правилам делопроизводства» моя задача состояла в том, чтобы проверить текст на соответствие устным распоряжениям Гитлера и представить документ адресату (Кейтелю) с какими-то необходимыми комментариями. Я даже не сообщил Кейтелю или Йодлю, что армейский проект поступил к нам, и использовал выигранное время для того, чтобы поработать с некоторыми сотрудниками административной группы, которые, как и я, пытались найти пути и средства, позволяющие избежать выхода письменного приказа такого рода. В связи с этим я предпринял следующие действия:

1. Передал армейский проект приказа для дальнейшего продвижения в юридический отдел ОКВ. Основанием для этого послужило то, что юридический отдел ОКХ явно немало потрудился над текстом; и я чувствовал, что юридические аргументы скорее убедят начальника штаба ОКВ, нежели любые возражения с моей стороны.

Результат: телефонный звонок от начальника юридического отдела, покойного доктора Лемана, сообщившего, что Кейтель запретил ему заниматься этим вопросом. 9 мая армейский проект был возвращен в отдел «Л».

2. Имел конфиденциальную беседу с генералом Вагнером, генерал-квартирмейстером сухопутных войск, который занимал такое же положение, как и я, и был моим личным другом. Цель разговора – выяснить, есть ли какая-нибудь возможность снять с рассмотрения армейский проект. Именно генерала Вагнера незадолго до этого главнокомандующий сухопутными войсками назначил вести переговоры с Гейдрихом.

Результат: Вагнер категорически отказался. В качестве причины он указал на то, что под впечатлением своего разговора с Гейдрихом убежден в необходимости представить проект приказа по этому вопросу Гитлеру. Если этого не сделать, есть опасность, что Гитлер сразу же пошлет СД на передовые участки фронта для выполнения его приказаний. Однако Вагнер добавил, что ОКХ настроено на то, чтобы там не было никаких эксцессов, и именно поэтому подготовило приказ о поддержании дисциплины. Его разошлют самым низшим армейским подразделениям. Под конец Вагнер настойчивым образом посоветовал мне «не совать нос в эти дела»[148]. Так что с мыслью утаить приказ пришлось расстаться.

3. Затем я решил попробовать извлечь пользу из документа, о котором только что стало известно отделу «Л», – меморандума № 3 от «рейхслейтера» Розенберга Гитлеру. В нем Розенберг, министр восточных оккупированных территорий, уже назначенный, но не вступивший в должность, объяснял, что будет не в состоянии создать гражданскую администрацию в оккупированных районах, если не сможет использовать гражданских комиссаров и чиновников. Его предложение состояло в том, чтобы ликвидировать в соответствии с указаниями Гитлера только госслужащих, занимавших «высокие и очень высокие посты».

ОКВ в целом и отдел «Л» в частности не имели отношения к организации гражданского управления на Востоке. Но теперь, ободренный тем, что услышал от Вагнера относительно передовых армейских районов, я подумал, что, может быть, вермахту удастся с помощью идей Розенберга установить какой-то более разумный порядок, чем простое преследование политработников и государственных служащих, которые не состояли в рядах Красной армии.

Мои расследования заняли приблизительно неделю. Только после того, как они были завершены и, насколько можно было судить, выявили значительные возможности для предотвращения выполнения приказа о комиссарах, я набросал «служебный протокол», датированный 12 мая. Начинался он так:

I. ОКХ представило проект инструкции, прилагаемый в виде приложения 1.

Затем я написал резюме по основным пунктам армейского проекта и в заключение дал следующие замечания отдела «Л»:

II. В отличие от представленного проекта в меморандуме № 3 рейхслейтера Розенберга говорится, что следует ликвидировать только государственных служащих, занимавших высокие и очень высокие посты, так как чиновники, работавшие в администрациях областей, низших территориальных единиц и хозяйственных предприятий, необходимы для управления оккупированной территорией.

III. Поэтому фюреру следует решить, какими принципами руководствоваться.

По пункту 2 отдел «Л» предлагает:

1) государственных служащих, действующих против войск, ликвидировать как партизан;

2) государственных служащих, невиновных во враждебных действиях, сначала не трогать. Только когда мы продвинемся дальше в глубь страны, можно решить, сохранить оставшихся чиновников на прежних местах или передать их специальным подразделениям (СД), если последние не уберут их сами;

3) с политработниками в частях следует обращаться в соответствии с предложениями ОКХ. Их не следует рассматривать как военнопленных и надо ликвидировать самое позднее в пересылочном лагере. Ни в коем случае нельзя отправлять их в тыл.

Этот протокол я нарочно послал не Кейтелю, адресату армейского проекта, а Йодлю, от которого ожидал большего понимания и поддержки. Чтобы правильно оценить эту записку или прежде, чем поспешно ее критиковать, следует учесть, что этот «протокол» не был проектом приказа и его целью было представить резюме по данному вопросу и, по возможности, повлиять на точку зрения старшего начальника. Следует также заметить, что в той обстановке отдельные офицеры ничего бы не смогли добиться, открыто встав в оппозицию и предложив себя в качестве мучеников; единственный эффективный ход в случае гитлеровского приказа такого характера – делать все возможное для его саботажа, манипулируя содержанием и подготовкой окончательных вариантов. Едва ли надо добавлять, что такого рода словесная игра в прятки была малоприятной, даже когда она удавалась. В данном случае я был в таком же положении, как и полевые командиры, которые позднее поняли, что из сложившейся ситуации есть лишь один выход: они разработали сложную процедуру, посредством которой после тщательного подсчета общего числа взятых в плен сообщали время от времени, что расстреляно столько-то комиссаров; фактически они их не считали и не выявляли, тем не менее убивали меньше[149]. Не всем офицерам так не везло; но те, кто не был готов к подобной ситуации и оказался в ней против своей воли, могли, по крайней мере, заявить, что не занимались этим (в чем их часто упрекали), чтобы «спасти свое лицо», а действовали в соответствии с правилами справедливости и гуманности, которые диктовала им их совесть.

Что касается содержания протокола, то необходимо отметить следующие моменты: ссылка на Розенберга, занимавшего высокое положение в партии, была сделана главным образом в надежде на то, что это как-то повлияет на Гитлера. У меня никогда не было связей ни с Розенбергом, ни с его сотрудниками. Мое предложение шло гораздо глубже, чем предложение Розенберга; я предлагал не дифференцировать госслужащих по рангу и судить их по военным законам о партизанах, если они на самом деле действовали против германских войск. Наконец, я отлично помню, что сам добавил последний пункт (III. 3); я считал, что, выделив этот раздел особо, помогу армии сдерживать СД и предоставлю ей большую свободу действий; кроме того, я думал, что так легче будет получить одобрение других моих контрпредложений.

Когда протокол ушел к Йодлю, отделу «Л» какое-то время не приходилось заниматься этим вопросом. Насколько я помню, только после войны в Нюрнберге я увидел написанные на нем от руки замечания: «Обязательно еще раз показать Гитлеру (13 мая)» и «Нам следует ожидать, что они предпримут ответные действия против германских летчиков; самое лучшее – это представить все как ответные меры». В своих показаниях Международному трибуналу генерал Йодль заявил:

«Ну, в данном случае своей пометой я хотел указать фельдмаршалу Кейтелю другой возможный путь, как все-таки обойти приказ, которого от нас требовали… Я полагал, что сначала надо подождать и посмотреть, действительно ли комиссары поведут себя так, как ожидает Гитлер, и если его подозрения подтвердятся, то тогда и применить ответные меры».

До сего дня ничего не известно о дискуссиях по этому вопросу в рейхсканцелярии либо в Бергхофе, которые в итоге, видимо, имели место.

В следующий раз я оказался вовлеченным в эти дела, когда в конце мая вернулся с затянувшихся переговоров в Париже. На моем столе в специальном поезде «Атлас», стоявшем на обычном месте на станции Зальцбург, я нашел окончательный вариант приказа о комиссарах, уже одобренный Гитлером. Первый беглый просмотр показал, что мои предложения, основанные на предложениях Розенберга, почти слово в слово вставлены в соответствующие пункты армейского проекта. Меня это чрезвычайно обрадовало, и я заметил также, что приказ без подписи, а значит, получателям нет необходимости «сообщать о своем согласии» Гитлеру или ОКВ. Поэтому я решил сам подписать сопроводительную записку, адресованную ОКХ и ОКЛ. Главной моей мыслью в данном случае было избежать серьезных оплошностей (нет подписи, нет требования докладов из армии), которые впоследствии заметили бы и исправили. Кроме того, это дало мне возможность добавить фразу, ограничивающую рассылку письменного приказа «командующим армиями и флотами». Я считал, что в результате у всех людей, мыслящих так же, как я, появится еще один предлог обойти это приказ. Что касается моих непосредственных начальников, Кейтеля и Йодля, то мы с ними ни словом не обмолвились по этому вопросу ни до, ни после.

Вот неприкрашенный и, насколько можно судить сегодня, полный отчет о появлении приказа о комиссарах. Из него становится понятно, что роль, которую играл в его подготовке я, как начальник отдела «Л», или мои офицеры, состояла единственно в том, чтобы способствовать его существенному смягчению[150]. Мое описание как всей цепочки событий, так и позиции тех, кто был в них вовлечен, является хорошим примером подобных ситуаций, которые имели место и в ряде других случаев в связи с аналогичными приказами Гитлера. Однако так получилось, что его инструкции о полномочиях военно-полевых судов на Востоке готовили другие отделы ОКВ в Берлине без какого-либо участия отдела «Л»; даже Йодль мог оказывать личное влияние только посредством случайных бесед с Кейтелем. Что касается военного персонала верховной ставки, за исключением, может быть, лиц из непосредственного окружения Гитлера, то в дальнейшем, когда происходили подобного рода серьезные вещи, он либо оставался в полном неведении, либо узнавал обо всем только при получении окончательного варианта приказа, уже подписанного Гитлером.

Так же получилось впоследствии и с приказом о комиссарах. Насколько мне известно, дальше им занимались только люди из самого близкого окружения Гитлера, и то лишь в двух случаях. 26 сентября 1941 года, когда уже почти три месяца шла кампания на Востоке, из ОКХ пришел меморандум, датированный 23 сентября и опять подписанный генералом Мюллером. В нем говорилось, что опыт операции показал, что «предыдущие инструкции по обращению с комиссарами должны быть пересмотрены». Йодль возвратил его с написанным от руки комментарием: «Фюрер не склонен вносить какие-либо изменения в уже вышедшие приказы о политических комиссарах». Далее, 6 мая 1942 года, то есть через год после подготовки армией первого проекта приказа, официальный журнал исторического отдела ОКВ содержит следующую запись:

«Фюрер отдает распоряжение, что с целью повысить готовность к дезертирству или капитуляции советских войск, которые находятся в окружении, временно и в порядке эксперимента разрешается в таких случаях гарантировать жизнь командирам, комиссарам и политрукам»[151].

Насколько мне помнится, это распоряжение Гитлера появилось в результате личных протестов фельдмаршала фон Клюге. Фактически это означало формальную отмену приказа о комиссарах[152]. Тем не менее надо полагать, что, несмотря на все усилия, предпринятые против этого приказа, в течение первых недель Восточной кампании в некоторых районах он выполнялся, хотя ни одного сообщения на эту тему в верховную ставку не поступило. С другой стороны, нет сомнения в том, что на деле этот приказ потерял всякое практическое значение самое позднее в начале серьезного зимнего кризиса с декабря 1941 года.

Но даже на начальном этапе Русской кампании в тех районах, где вермахт вел боевые действия или которые он захватил, этот приказ выполнялся весьма ограниченно. Этому не найти более убедительного доказательства, чем тот факт, что в разгар лета 1941 года громадное число комиссаров всех званий и рангов обнаружили в лагерях для военнопленных. Тогда я не знал ни об этом, ни о том, как узнал об этом Гитлер; не слышал я и об Инструкции по обращению с советскими военнопленными, которая явно появилась вследствие такого открытия.

Насколько я понимаю, целью этого нового приказа было главным образом наверстать упущенное в передовых районах путем «изоляции» комиссаров и государственных чиновников в лагерях для военнопленных. В послевоенный период в некоторых кругах считалось, что он был составной частью первоначального приказа о комиссарах. Это неверно. На самом деле только один человек, Гитлер, и формально, и лично был замешан в авторстве и подготовке двух этих приказов; его несчастный начальник штаба ОКВ тоже был вовлечен в это, но только в качестве адресата. Адресаты в обоих случаях были абсолютно разные; первый приказ был направлен в полевую ставку, второй – в управление лагерями для военнопленных. Возможно, по опыту с боевыми частями Гитлер исключил и это управление из командной цепочки и во втором приказе просто отдал ему распоряжение открыть ворота лагерей для военнопленных приспешникам Гиммлера. Что касается боевых частей, то результат был прямо противоположным; все поняли, что о противозаконном обращении с комиссарами в лагерях для военнопленных скоро станет известно противнику, который придет к выводу, что его войска должны сражаться до последнего. Видимо, этим и был вызван июньский приказ 1942 года по поводу существенных послаблений в лагерях для военнопленных, хотя он никогда не отменялся.

В заключение этой мрачной главы из моей памяти считаю своим долгом сказать следующее. Даже в военных кругах часто высказывалось мнение, что в Северной Африке и Италии германская армия «воевала по-джентльменски», мнение, которое подразумевает, что на Востоке армия вела себя по-иному. Это абсолютно несправедливое унижение достоинства большей части германской армии. Не говоря уж о том, что дивизии часто перебрасывались с востока на запад, было бы ближе к правде сказать, что немецкий солдат Второй мировой войны умудрялся сохранять свое традиционное достоинство на Востоке, как и везде, несмотря на беспримерные нагрузки, которым подвергали его не только действия противника, но и действия собственного Верховного главнокомандующего.

Глава 5

Восточная кампания – от начала до зимнего кризиса

Новая полевая ставка

Армия перешла границу на рассвете 22 июня. На этот раз Гитлер не стал следовать порядку, которого он придерживался на Западе в 1940 году, а подождал примерно тридцать шесть часов, чтобы посмотреть, как будут разворачиваться события, прежде чем отдать приказ о перемещении ставки в Восточную Пруссию. Только в полдень следующего дня, первого дня мобилизации в Советском Союзе, многочисленные эшелоны верховной ставки двинулись на самолетах и поездах на восток. Полевой эшелон отдела «Л», личный состав и структура которого не претерпели изменений, отправился в 14.45 со станции Берлин-Грюневальд к неизвестному месту назначения; на следующее утро в 3.45 он достиг назначенного пункта в лесах Горлице, в нескольких милях восточнее Растенбурга.

Пунктом выгрузки оказался полустанок на местной железнодорожной линии, и всего в нескольких метрах от него мы обнаружили зону 2 новой ставки. Она была полностью обнесена забором из колючей проволоки и почти не видна с дороги; большинство кабинетов находилось в деревянных бараках, стоявших вокруг простой сельской гостиницы, где в мирное время останавливались приезжие из Растенбурга. Что касается размеров помещений, количества окон и обстановки, то выглядела ставка так, будто ее обустраивали по правилам берлинских министерств. Еще больше удивило полуподземное сооружение, напоминавшее длинный спальный вагон с рядом тесно примыкающих друг к другу дверей; оказалось, что в нем находятся дополнительные кабинеты и спальные места для офицеров; у меня оказался даже номер на двоих. Бетонные стены были обиты деревянными панелями, окрашенными в радостные цвета; там имелись встроенные шкафы, эмалированные тазы, ванны с подведенным к ним водопроводом, центральное отопление и разные электрические новинки – все это с трудом совмещалось с привычным представлением о полевой штаб-квартире. Через несколько ночей я первый сбежал из этих катакомб; сначала обосновался в нашем спецпоезде, который все еще стоял на соседней станции, потом перебрался в старую гостиницу, где все еще жил ее хозяин и где мы организовали простенькую офицерскую столовую. Остальные офицеры отдела «Л» вскоре последовали моему примеру и перебрались в офицерские бараки.

Кроме полевого состава верховной ставки, в зоне 2 разместился и так называемый батальон «личной охраны фюрера»; он нес караульную службу, а его командир выполнял обязанности коменданта ставки. Мы мало виделись и общались друг с другом; тем не менее в этой части ставки мы находились среди своих, и штатских типов поблизости не было.

С другой стороны дороги приблизительно в восьмистах метрах на восток располагалась зона 1, где должен был обосноваться Гитлер со своим окружением, состоявшим из членов руководства «государства, партии и вермахта»; со стороны военных в него входили, как и прежде, Кейтель, Йодль и помощники, а также вновь назначенный «историк». Здесь тоже было несколько деревянных бараков, которые служили в качестве конференц-зала, столовой и административно-хозяйственных помещений. Обитатели этой зоны жили и работали в основном в бетонных бункерах, находившихся над землей и вмещавших в себя по два или больше небольших помещений. Специально проложенные дороги и тропинки пересекали вдоль и поперек всю ее территорию, укрытую большими деревьями. Гитлеровский барак и бункер находились в самом северном конце зоны, все окна, как всегда, выходили на север, поскольку он не любил солнца. Он же придумал и название «Вольфшанце» («Волчье логово»), которое до сих пор используют поляки, показывая людям этот лагерь, ставший ныне одной из местных достопримечательностей.

ОКХ расположилось примерно в часе езды на машине – в лесах у Ангербурга; Геринг со своим штабом тоже находился неподалеку. О взаимоотношениях на высших уровнях командования говорит тот факт, что за те более чем три года я ни разу не посетил ОКЛ, в то время как с ОКХ постоянно поддерживал контакт как по службе, так вне службы. Это напоминает мне о другом характерном различии между ними: когда армейские командиры посещали «Волчье логово», они приезжали в маленьком, сером, отжившем свой век железнодорожном вагоне, который, несомненно, еще годился только для обслуживания местной линии. Когда прибывал Геринг, это был пыхтящий дизельный состав, по крайней мере из трех или четырех самых современных спальных вагонов, ярко окрашенных и сверкающих, с обслуживающим персоналом в белой форме и всякого рода современными удобствами; состав растягивался по одноколейке на сотню метров или более того. ОКМ оставалось в Берлине, но в один из первых месяцев появился в качестве их постоянного представителя адмирал, которого разместили в зоне 1.

Хотя, когда началось наступление, «Волчье логово» и оказалось необычно близко к линии фронта, уединенность этого места не очень способствовала ощущению причастности к грандиозным военным событиям, происходившим в тот период кампании. Зона военных действий была столь обширной, что в те первые дни, когда кто-то отправлялся «на фронт», мог встретить лишь случайную часть. Я надеялся, что, следуя своим правилам времен Западной кампании, буду следить за событиями на фронте, но вскоре это стало невозможно даже с помощью легкого самолета «шторьх». Оставалось только пересесть на обычный связной самолет, а это значит, что за те несколько часов, которые были в моем распоряжении, как правило, нельзя было приземлиться в том месте, куда я собирался попасть и где можно было встретиться с тем, с кем нужно. От этих полетов у меня неизменно оставалось два впечатления: первое – явные различия в сельской местности по обе стороны фронта, гораздо лучше заметные с воздуха, чем на карте; по одну сторону – древнее цивилизованное государство Восточная Пруссия с ее ухоженными фермами, поддерживаемыми в хорошем состоянии лесами, очищенными от сорняков полями и пустошами, тенистыми дорогами и тропинками и, наконец, с упорядоченным рисунком рек и озер, – все это резко отличалось от общего пейзажа на восточной стороне; второе, и гораздо более важное с военной точки зрения впечатление – пустынность очевидно бескрайней, тянувшейся на восток равнины, на которой, казалось, солдаты и лошади движущихся по ней пехотных дивизий просто терялись.

С танковыми и моторизованными соединениями впереди фронт быстро продвигался на восток, и чем больше он продвигался, тем томительнее становилось в лесах у Растенбурга. Из-за громадных расстояний возможностей летать на фронт становилось все меньше и меньше; например, однажды меня занесло в корпус Дитля у Нордкапа. Поездка на фронт могла занять несколько дней и ночей, остановиться, возможно, негде; естественно, что на столь длительное отсутствие необходимо специальное разрешение, а Йодль, как и прежде, соглашался неохотно. Поэтому я искал и находил другие, не совсем военные способы избегать удушья нашей бетонно-деревянной тюрьмы. Например, раз или два в неделю я отправлялся ранним утром вместе со знаменитым наездником полковником Моммом, который служил в то время помощником при штабе, на конный завод в Растенбург, где были отличные лошади, и после часовой прогулки верхом возвращался другим человеком. Когда проберешься через колючую проволоку и минные поля, можно совершать чудесные прогулки вблизи нашего лагеря по озерам и лесам старинной и хорошо ухоженной сельской местности Восточной Пруссии, и я часто использовал такую возможность для отдыха в первые часы после полудня, которые, как правило, были спокойными. Вскоре нас стали приглашать на простой ужин в какой-нибудь из сельских домов по соседству, за что мы были более чем благодарны; особенно я вспоминаю семьи Донас и Донхофф, которые закончили свою жизнь ужасно, кто-то – после 20 июля 1944 года, кто-то – когда пришли русские. В этой связи я должен рассказать об одном случае, весьма показательном для атмосферы в ставке. Одно из таких приглашений я получил через представителя министерства иностранных дел в верховной ставке, которому дали высокое звание в СС. В последний момент приглашение отменили, потому что, как выяснилось позже, он узнал, что Гиммлер запретил членам СС общаться со мной вне службы, объяснив это тем, что в ряде случаев я занимал враждебную по отношению к СС позицию.

Подобные развлечения не мешали ежедневной кабинетной работе в эти первые месяцы кампании – месяцы наших побед. Как обычно, значительная часть дел полевого состава отдела «Л» состояла из ежедневного утреннего и вечернего сбора донесений из армии, флота и военно-воздушных сил, их просеивания и отправки с курьером начальнику штаба оперативного руководства с приложенными к ним «картами обстановки», которые обновляли штабные чертежники. Теперь доклады поступали с Востока, Запада, из Северной Африки, Балкан, с остальной территории Средиземного моря и, разумеется, самые подробные – с «театра военных действий ОКВ». После этого мы проводили совещание у себя и «там» – у Гитлера. В зоне 1 устраивали совещания и по вечерам. Как и прежде, никто из штаба оперативного руководства, кроме Йодля, на этих совещаниях не присутствовал. Было у меня и другое рутинное задание, которое я обычно выполнял каждый вечер: краткий инструктаж офицера, ведущего военный журнал, о самых важных событиях дня; иногда мы заканчивали весьма откровенным обменом мнениями по оценкам и перспективам кампании.

В этот момент армейский сектор отдела «Л» ввел новшество, которое я принял с энтузиазмом; они взяли на себя обязанность время от времени дополнять утренний доклад так называемой краткой оценкой обстановки. Такой порядок преследовал две цели: во-первых, до начала дневного совещания у Гитлера проинформировать начальника штаба оперативного руководства о взглядах и намерениях ОКХ, которое в итоге оказалось штабом, реально отвечающим за проведение операций; во-вторых, заставить наконец Йодля работать со своим собственным штабом так, как это принято в Генеральном штабе сухопутных сил. Ни одна из этих целей не была достигнута. Спустя неделю или две Йодль сказал мне, что может прекрасно обходиться без этих оценок; ему важнее, чтобы эти люди взяли на себя труд гарантировать отсутствие ошибок на картах боевой обстановки. Я подчеркнул, что такой ответ граничит с оскорблением; а по сути этот случай продемонстрировал, что Верховное командование, которое представляли лишь Гитлер с Йодлем, по-прежнему решительно настроено осуществлять неограниченную власть даже в широкомасштабной битве на Востоке и до сих пор считает себя источником всех знаний, а потому ни в каких советах не нуждается. Что касается атмосферы в самой верховной ставке и методов ее работы, то сложилось так, что я часто целый день мог не разговаривать и даже не встретиться с Йодлем, иногда доводилось общаться с ним только в неслужебное время; для него же зона 2 долгое время оставалась неким неизведанным огороженным местом, куда он едва ли когда-либо заходил, но где можно было обнаружить его «рабочий штаб».

Между тем в результате расширения театра военных действий у отдела «Л» значительно прибавилось работы, не связанной с оперативными проблемами; она затрагивала в основном отделы, остававшиеся в Берлине: организационного, пополнения и снаряжения и взаимодействия с гражданскими властями. Корреспонденция отправлялась с курьерами, вылетавшими ежедневно по одному в каждом направлении в полдень и выезжавшими по одному в каждом направлении ночным экспрессом Растенбург – Берлин. К полевому составу отдела «Л» были прикомандированы офицеры связи самых важных управлений и отделов ОКВ (разведки, снабжения и пропаганды), и они поддерживали контакт со своими головными управлениями таким же способом. Время от времени сами начальники управлений и отделов приезжали в «Волчье логово»; в промежутках между их визитами прикомандированные офицеры, поддерживая связь с отделом «Л», отвечали за то, чтобы их отделы в Берлине действовали в соответствии с планами верховной ставки. Йодля мало интересовали эти дела. Поэтому образовался канал связи, который шел в обход него прямо от меня к начальнику штаба ОКВ. Такой порядок, однако, не действовал в отношении тех вопросов, входивших в компетенцию штаба оперативного руководства, которые исходили от Гитлера или которые решал он сам. На это следует обратить особое внимание в связи с заявлениями Йодля в Нюрнберге, где он сказал:

«Начиная с 1941 года у меня и моего оперативного управления (!) вошло в практику докладывать фюреру непосредственно по всем вопросам, касающимся стратегии, в то время как фельдмаршал Кейтель, используя мое военно-хозяйственное управление в качестве своего рода личного рабочего штаба, взял на себя все другие задачи»[153].

Система связи должна была осуществлять все сообщение верховной ставки, включая ежедневные доклады вермахта, а также государственных, партийных органов и прессы, прикомандированных к верховной ставке. Поэтому вскоре она оказалась настолько перегруженной, что возник вопрос, не приносит ли полевая германская верховная ставка больше убытков, чем пользы. Поскольку курьерские поезда между Берлином и Растенбургом возили туда и обратно по ночам все больше и больше офицеров, чиновников и партийных функционеров, то чем дольше продолжалась Восточная кампания, тем все более и более странным казалось место расположения ставки. Главное же заключалось, однако, в том, что в Восточной Пруссии Гитлер находился, так сказать, в укромном, защищенном от ветра уголке; ни он, ни его близкое окружение не получали непосредственных впечатлений, с одной стороны, о жестокости борьбы на главном фронте, а с другой – о вопиющих последствиях воздушных налетов на германские города.

Когда оглядываешься назад, не приходится сомневаться в том, что в такой обстановке полевая ставка не только потеряла свой смысл, но и, по всей вероятности, играла роль искажающего фактора, который приводил к затягиванию войны. Гитлер был полон решимости держать в своих руках всю политическую и военную власть в Германии; он стал владыкой огромных регионов Европы, либо оккупированных им, либо принадлежавших его союзникам. К началу зимнего кризиса, самое позднее в декабре 1941 года, ему со своей ставкой надо было бы последовать примеру всех других государств, вступивших в войну, и перебраться в столицу или ее ближайшие окрестности. Помимо всего прочего, это помогло бы Гитлеру и его советникам избавиться, пока не поздно, от искушения пытаться командовать каждой отдельно взятой дивизией на Восточном фронте и заставило бы эти дивизии больше заниматься реалиями обстановки в целом. Но вместо этого на протяжении трех лет «Волчье логово» превратилось в настоящую «крепость»: заборы из колючей проволоки и минные заграждения стали еще более непроницаемыми, поднялись бетонные блоки, напоминавшие надстройки на крейсерах. Кроме того, подземные помещения и ходы неизвестной протяженности соорудили под Бергхофом, куда Гитлер по-прежнему выезжал иногда на короткий, иногда на более длительный период. Роскошные штаб-квартиры были построены за немыслимые деньги в Виннице на Украине, Суассоне во Франции, в поместье Зигенберг в Ноугейн-Эссене и, наконец, рядом с Бреслау. Кроме винницкой, ни одну из них не занимали надолго; некоторые вообще никогда не использовались. Когда в январе 1945 года Гитлер наконец обосновался в Берлине, никакой реальной возможности руководить или управлять войсками у него к тому времени уже давно не было.

Противоречия в верховной ставке, вызванные изменением обстановки на фронте

К тому времени, когда верховная ставка обосновалась в Восточной Пруссии, прошел уже почти год с тех пор, как у Гитлера выработалось представление, что Англию можно заставить заключить мир обходным путем – посредством «ниспровержения» Советской России. В июле 1940 года он развил его следующим образом: «Если Англия лишится надежды на помощь из России, у нее не будет надежды и на Америку». Свой план он завершил впоследствии распоряжениями о «подготовительных мероприятиях для периода после завершения «Барбароссы»[154], которые положили начало новому этапу политических и стратегических действий верховной ставки летом 1941 года.

Такие цели открывали широкие возможности для настоящего стратегического руководства вермахтом, но в итоге этими далеко идущими задачами верховная ставка занималась лишь частично. Для Гитлера, а также для его начальника штаба оперативного руководства текущие события Восточной кампании затмили все остальное. Вместо того чтобы просто следить за тем, что происходит на фронте, и обеспечивать соответствие происходящего принятому стратегическому курсу, а при необходимости отдавать новые указания общего характера, Гитлер через несколько недель снова начал, как обычно, вмешиваться в дела армии. Наряду с этим само осуществление командования в том виде, в котором оно практиковалось верховной ставкой, все больше и опаснее извращалось, потому что следовало одному стратегическому принципу, который вскоре стал доминирующим, – упорная борьба за «каждый сантиметр» русской земли.

Русская кампания еще отчетливее продемонстрировала истинную причину подобных заблуждений – запредельную подозрительность Гитлера и всепоглощающее стремление обладать властью, бросающийся в глаза недостаток военных знаний, которые он усваивал самостоятельно, и неспособность подчиняться испытанным военным законам, а не принимать желаемое за действительное, руководствуясь политическими и экономическими устремлениями и амбициями. Его постоянное окружение в зоне 1, на самом деле верившее, что он обладает даром ясновидения и не может поступать неправильно, скорее подстрекало его, чем сдерживало; кроме того, его решимость сыграть роль верховного военного вождя действительно укрепилась тем, что в Норвегии и Северной Финляндии он сам непосредственно осуществлял командование; там не было буфера в виде ОКХ, и он мог действовать как ему заблагорассудится. Между тем «театр военных действий ОКВ» лег на плечи штаба оперативного руководства, и с каждым днем этот груз становился все тяжелее; штаб не в состоянии был справляться с ним даже в организационном плане, к тому же это уводило его еще дальше от его истинного назначения – быть высшим штабом вермахта. В результате дезинтеграции армейского командования возникали и другие, все более серьезные трудности, но ни они, ни попытки повлиять на ОКВ не смогли остановить Гитлера, и в этом вопросе он действовал по своему разумению, как и во всех остальных.

Первый этап

Первым этапом Восточной кампании можно назвать период, длившийся приблизительно две-три недели, то есть до начала июля 1941 года. Он был отмечен необычной согласованностью действий ОКВ и ОКХ. Грандиозные победы на фронте и быстрый захват территории противника, во всяком случае в центре и на севере, заставили смириться даже упрямых скептиков и дали повод надеждам, подобным тем, которые высказал Гальдер в своем дневнике 3 июля:

«В целом мы уже можем сказать, что выполнили свою задачу и смели русскую армию с этой стороны Дуная и Днепра. Думаю, прав был один захваченный в плен русский генерал, когда сказал, что восточнее Дуная и Днепра нам придется иметь дело лишь с рассеянными силами противника, которые сами по себе недостаточно сильны, чтобы оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление немцам. Поэтому я не преувеличиваю, когда говорю, что война против России выиграна за четырнадцать дней. Конечно, она еще не закончена. Из-за громадной территории и упорного сопротивления противника, который использует все, что у него есть, она займет еще много недель»[155].

Сегодня такие комментарии Гальдера многим покажутся странными; однако полезно сопоставить их с выдержкой из речи Уинстона Черчилля на секретном заседании палаты общин 25 июля 1941 года; он сказал тогда: «Через несколько месяцев или даже раньше мы можем подвергнуться величайшему из вторжений, какие когда-либо видел мир». Это говорит о том, что глава британского правительства ожидал быстрой победы Германии на Востоке и, как и Гитлер, рассматривал нападение Германии на Россию как способ нанести смертельный удар Англии с другой стороны.

Сам Гитлер заявил своему ближайшему окружению 4 июля: «В сущности, русские проиграли войну» – и радовался, как это здорово, что «мы вдребезги разбили русские танковые части и авиацию с самого начала. Русские, – продолжал он, – никогда не смогут их восстановить». Так что его оценка ситуации в общих чертах совпадала с оценкой в армии. Следовательно, в первые недели он не вмешивался в ход операций на Востоке, если не считать того, что давил и придирался к ОКХ с целью заставить его быстрее и надежнее заткнуть большой котел, а позднее, как и на Западе, досаждал своими «опасениями» за фланги танковых клиньев, которые выдвинулись далеко вперед[156]. Оставил Гитлер в покое и люфтваффе, особенно после того, как его первоначальные «оперативные» действия против аэродромов и других целей в глубине России были завершены и его использовали, как правило, только для решения тактических задач во взаимодействии с ОКХ и штабами групп армий.

Кампания, казалось, шла быстро и успешно, так что и на сей раз у Верховного главнокомандующего и его штаба не было особой возможности по-настоящему заниматься общим руководством войсками. Тем временем Гитлер, как и во времена Западной кампании, уже делал далеко идущие и преждевременные выводы и занимался подготовкой следующего, завершающего сражения. Чуть ли не в начале июля после разговора с главнокомандующим сухопутными войсками он дал подробные указания начальнику штаба ОКВ насчет «распределения личного состава и боевой техники» и, в частности, по «танковой программе» сухопутных войск. Появились два приказа, которые можно было бы резюмировать следующим образом: сухопутные силы будут численно «существенно» сокращены, за исключением танковых и моторизованных дивизий, количество которых к 1 мая 1942 года следует увеличить соответственно до тридцати шести и восемнадцати, в обоих случаях включая дивизии СС; программу строительства военно-морского флота сократить до «объема, непосредственно необходимого для ведения войны с Англией и Америкой, если последняя вступит в войну», широкомасштабное увеличение ВВС.

Был еще ряд указаний, которые свидетельствовали о полной уверенности Гитлера в исходе Русской кампании; вот их характерные пункты: Восточный фронт должен обходиться теми танковыми силами, которые у него уже есть, и, не считая двух танковых дивизий, остающихся еще в Германии, в дальнейшем любое пополнение танковых войск на Востоке должно быть санкционировано Гитлером. Производство нового оружия, снаряжения и боевой техники для сухопутных войск необходимо «немедленно» привести в соответствие с будущим сокращением вооруженных сил; любые заказы промышленности, превышающие потребности, должны быть аннулированы. Это не касалось производства танков, противотанковых орудий и боевой техники для тропических условий (это для 4-й танковой дивизии). Одновременно производство «взрывчатых веществ» следует сосредоточить на нуждах люфтваффе (бомбы и боеприпасы для зенитных орудий) за счет сокращения потребностей сухопутных сил.

Слишком скоро нам судьбой было предначертано понять, что с точки зрения стратегии эти приказы далеко опередили ход событий; более того, они оказали серьезное и пагубное воздействие на последующий ход Восточной кампании[157].

Второй этап

Гитлеровские указания по поводу потребностей в боевой технике для продолжения войны с Британским Содружеством отдел «Л» привел в окончательный вид после всяческих обменов мнениями, как устно, так и письменно, с соответствующими управлениями главнокомандований трех видов вооруженных сил. Между тем на ежедневных инструктивных совещаниях в зоне 1 людей уже занимал второй этап Восточной кампании. Дискуссия велась в основном между Гитлером и Йодлем; главной проблемой, вокруг которой она вертелась, была та же, что осталась нерешенной в декабре прошлого года: Гитлер по-прежнему хотел «развернуть значительные подвижные силы на север», чтобы захватить Ленинград и Кронштадт и таким образом полностью очистить Балтику от противника; однако армейский план состоял в том, чтобы сосредоточить все силы вермахта для захвата Москвы, которая являлась фокальной точкой сопротивления русских. Директива по плану «Барбаросса» предусматривала возможность «одновременного выполнения обеих задач», но в ней говорилось, что «сделать это можно только в случае неожиданно быстрого провала сопротивления со стороны русских»; довольно удивительно, что об этом плане никогда не упоминалось, несмотря на общую чрезвычайно благоприятную оценку обстановки. Наоборот, ввиду того что южнее Припятских болот фронт отпрянул далеко назад, возродилась идея, которая обсуждалась раньше только в самом узком кругу: развернуть войска из центра на юг.

По своему обыкновению, генерал Йодль не просил совета или поддержки своего штаба, несмотря на то что 4 июля заявил: «Предстоящее решение, возможно, будет самым трудным во всей войне»; более того, некоторые признаки говорили о том, что он колебался. Однако он понимал, что взгляды армии полностью расходятся со взглядами Гитлера, и на этот раз явно не готов был взять на себя ответственность оставаться единственным его советником. Поэтому, вопреки своим правилам, теперь он действовал абсолютно правильно, постаравшись вовремя вернуть к обсуждению этого вопроса ОКХ. 5 июля Гальдер записал: «Приближается момент, когда должно быть принято решение по поводу будущего ведения войны, в частности по поводу дальнейшего использования бронетанковых сил. Поскольку это решение может оказаться определяющим для всей войны – возможно самым главным для этой войны, – генерал Йодль счел необходимым, чтобы главнокомандующий сухопутными войсками обсудил свои взгляды и намерения с фюрером, прежде чем определиться с дальнейшими целями»[158].

В ОКХ явно не видели причин снова поднимать этот вопрос в данный момент: они даже еще больше, чем в декабре 1940 года, надеялись, что он решится автоматически самим ходом дальнейших событий. Гальдер, например, когда Гитлер позвонил ему в день рождения 30 июня, заметил, что, отведя танковые соединения из группы армий «Центр», может быть, удастся прояснить ситуацию в целом на севере до того, как основная часть пехотных дивизий сосредоточится в районе Смоленска для решающего удара на Москву. После разговора с Гитлером 8 июля Гальдер не исключал временного отвлекающего удара на юг; несколькими днями позже он объяснял Браухичу:

«Я не такой уж сторонник того, чтобы две танковые группы из группы армий «Центр» продолжали двигаться на восток. Прекрасно могу себе представить необходимость направить значительную часть сил Гота (3-ю танковую группу) на север, а Гудериана (2-ю танковую группу) – на юг, может быть, даже до самого Киева. В обоих случаях, однако, необходимо выполнить предварительное условие: Гот и Гудериан сначала должны совершить прорыв в восточном направлении и тем самым получить свободу для маневра»[159].

Какое-то время поэтому казалось, что существует возможность достичь компромисса между противоположными взглядами, не вынуждая ОКХ отказываться от своей истинной цели – Москвы; но по мере постепенного усиления сопротивления со стороны противника полное расхождение двух точек зрения становилось еще более явным. Параллельно с этим наблюдался просто-таки классический пример элементарной ошибки гитлеровского руководства войсками, его желания командовать в мелочах, не обдумав должным образом обстановку. Мы находим запись Гальдера от 14 июля: «Постоянное вмешательство фюрера в дела, деталей которых он не понимает, становится сущим наказанием и в конце концов будет невыносимым». Начиная со второй декады июля ситуация все ухудшалась и ухудшалась, пока не достигла масштаба скандала, все больше охватывавшего всю ставку в целом; он утих только в конце августа, когда вышли приказы Гитлера, и то лишь за пределами самой ставки.

Первая директива ОКВ по Восточной кампании (№ 33) появилась 19 июля и, казалось, более-менее совпадала с теми предложениями, которые командование сухопутных войск устно изложило Гитлеру несколькими днями раньше. Однако до того как началась указанная в ней переброска войск, Верховный главнокомандующий без дальнейших консультаций с ОКХ издал «дополнение к директиве № 33», датированное 23 июля, которое должно было гарантировать выполнение его приказов. Объектами наступления на юге теперь должны были стать не только Киев, но и Харьков и Нижний Дон, Кавказ и Крым; как только группа армий «Север» достигнет своих целей, что, как предполагалось, она сделает быстро, ОКХ должно отдать ей приказ отправить «значительные силы, включая 3-ю танковую группу, обратно в Германию»! Точно так же после завершения сражения под Смоленском люфтваффе приказано было послать несколько авиационных групп пикирующих бомбардировщиков в Финляндию на помощь корпусу Дитля в район Нордкапа. Полет стратегической фантазии продолжался: «Благодаря этому у Англии будет меньше соблазна вмешиваться в схватку на Арктическом побережье». Эта директива включала также приказ о воздушных налетах на Москву, не имевших ничего общего с целями операции, а рассматривавшихся как акт возмездия за бомбардировки русскими Бухареста и Хельсинки. Ни тогда, ни позднее люфтваффе не достигло своими налетами на Москву и Ленинград никаких стратегически важных результатов, хотя согласно директиве ОКВ № 35 от 6 сентября это должна была быть «крупномасштабная атака».

Хотя Йодль явно пытался как мог остановить подобное распыление сил, устные заявления, сразу же сделанные представителями сухопутных войск, не возымели никакого действия. Гальдер отметил:

«Он [Гитлер] выбрал для себя цели и твердо стоит на своем, не считаясь с возможными действиями противника и не принимая во внимание другие точки зрения. Это означает, что фон Боку придется отдать свои танковые группы и двигаться на Москву с одной пехотой. В любом случае в данный момент фюрер не проявляет интереса к Москве, только к Ленинграду».

Когда Браухич вернулся из поездки на фронт, единственное, что он сделал, – так это позвонил Кейтелю и заявил, что указание Гитлера в ближайшем будущем осуществить невозможно, поскольку «не выполнены необходимые предварительные условия». Этим он достиг еще меньших результатов, чем Гальдер.

Но через несколько дней и самому Гитлеру пришлось изменить свои намерения, потому что Красная армия усиливала сопротивление почти по всей линии фронта и танковые и моторизованные части остро нуждались в передышке для восстановления сил. Произошло это лишь после «длительных и порой ожесточенных споров с армейскими командирами по поводу упущенных возможностей окружить противника». Более того, Гитлер начал теперь все больше забирать в собственные руки командование операциями. Он заявил: «Крупномасштабными победами русских не разгромить, потому что они просто не признают, что побеждены. Поэтому мы должны громить их по частям в ходе мелких тактических операций». Гальдер готов был согласиться, что в оценках Гитлера, видимо, есть доля истины, но тем не менее он записал: «Для меня такой ход мысли как предвестие конца мобильных операций, которые мы вели до сих пор»; он даже считал, что замаячил призрак позиционной войны. Именно тогда Гальдер понял, что Гитлер «просто отверг его аргументы в пользу Москвы, не приведя против них каких-либо реальных доводов»[160].

Йодль, как всегда, был единственным представителем штаба оперативного руководства ОКВ, присутствовавшим во время этих переговоров с командованием сухопутными войсками. И в ходе самих дискуссий, и в последующих беседах наедине с Гитлером он явно искал слабое место и использовал каждую возможность, чтобы вставить слово в пользу удара на Москву. Его доводы основывались не на важности захвата вражеской столицы, а на убежденности в том, что только там можно было встретить и разгромить значительные силы противника. Гитлер противопоставил этому аргументу аргумент экономического характера, состоявший в том, что важно как можно скорее «прибрать к рукам» промышленный район и залежи каменного угля Донецкого бассейна, а также нефтяные промыслы Кавказа. Но буквально на следующий день, видимо под влиянием неблагоприятных донесений с центрального и северного участков фронта, он неожиданно проявил готовность отказаться от крупномасштабных операций на юге.

Итак, вечером 28 июля Гальдер снова яростно выступал перед своим главнокомандующим против «абсурдности назначенных операций, которые приведут к распылению наших сил и остановят решающий удар на Москву». Между тем мы в штабе оперативного руководства были настроены веселее и усиленно трудились над документом, подтверждающим изменение планов Гитлера, – новой директивой № 34. Введение к ней гласило:

«Развитие обстановки в последние несколько дней, появление более многочисленных сил противника на линии фронта и у флангов группы армий «Центр», ситуация со снабжением и необходимость дать 2-й и 3-й танковым группам около десяти дней на пополнение частей вынуждают нас отложить на время осуществление дальнейших задач и целей».

Далее в пунктах директивы говорилось, что обе группы армий, «Север» и «Юг», должны сейчас обходиться собственными силами, а группа армий «Центр» сохранит все свои танковые соединения, но постепенно должна перейти к обороне. Гальдер записал по этому поводу:

«Это решение означает, что все мыслящие военачальники свободны теперь от страшной угрозы последних дней, когда казалось, что из-за упрямства фюрера застопорится вся Восточная операция. Наконец снова хоть какой-то свет на горизонте!»[161]

Справедливости ради надо признать, что эту победу над гитлеровским безрассудством следует отнести в основном за счет той обстановки и тех фактов, которые упоминались в директиве № 34. Тем не менее мне приятно вспомнить, что однажды Йодль выступил заодно с ОКХ и в конце концов именно благодаря его чутью в выборе подходящего момента была одержана эта победа и Гитлер изменил свою точку зрения на более разумную. Однако пока мы только подготовили почву для возобновления наступления на Москву, и не более того. На какое-то время все успокоилось, но вскоре опять появились сомнения в незыблемости новых решений. В следующие несколько дней Гитлер нанес серию визитов в штабы групп армий и в нескольких случаях заводил пропаганду собственных идей и планов – полностью в духе и, несомненно, с целью подрыва позиции ОКХ. 12 июля, посетив фельдмаршала фон Лееба в группе армий «Север», он сказал, что Москва – это «просто географическое понятие», и сослался на «славянский национальный характер» как новый фактор, позволяющий ему рассчитывать на быстрый коллапс Советов. 4 августа в штабе группы армий «Центр» он поставил удар на Москву третьим по значимости пунктом в своих планах. Он заявил, что гораздо важнее лишить русских «жизненно важных для них территорий»: во-первых, Ленинграда и Балтийского побережья с их высокоразвитой промышленностью, включая, предположительно, единственный завод, где можно производить тяжелые танки; во-вторых, Донецкого бассейна и Харькова – «важной базы для российской экономики», потеря которой приведет к «неизбежному краху экономики противника в целом». Здесь он нечаянно обронил признание, явно с целью критики военной разведки, что «решение напасть на Россию было бы гораздо более затруднительным», если бы его заранее проинформировали, что противник обладает большим количеством танков и самолетов. Аналогичные мысли он высказал 6 августа во время визита к фельдмаршалу Рундштедту в штаб-квартиру группы армий «Юг». Тем не менее в верховной ставке в промежутках между двумя этими визитами он бросил вполне определенные замечания, которые убедили главнокомандующего сухопутными войсками, что теперь Гитлер полностью осознает значение Москвы![162]

Гальдер оказался в центре всех этих столкновений взглядов. 7 августа он лично разговаривал с Йодлем – никто не мог вспомнить, когда в последний раз случалось подобное. Гальдер, несомненно, надеялся в ходе встречи расширить вновь возникшее понимание между ними. Он начал с главного вопроса: «Мы хотим разгромить врага или преследуем экономические цели?» На это Йодль ответил, что «фюрер считает, мы можем сделать и то и другое одновременно». После этого Гальдер развил свою мысль, сказав, что для захвата Ленинграда не надо отдавать ничего, что можно использовать для Москвы. С другой стороны, в вопросе «Москва или Украина» или «Москва и Украина» мы должны склоняться к «и», потому что, «если мы этого не сделаем, мы будем не в состоянии разбить противника до осени». Однако для того чтобы это сделать, сказал он, нет нужды в дополнительных силах на юге; вместо этого мы должны сосредоточить все силы на «операциях, нацеленных на более отдаленные и важные объекты», – под этим он подразумевал главным образом Москву. Уезжая, Гальдер был убежден, что укрепил Йодля в его поддержке позиции армии.

Последующие события сначала, казалось, подтверждали это. Первый сдвиг произошел 10 августа, когда Йодль представил Гитлеру оценку обстановки, подготовленную отделом «Л» и полностью согласованную с оперативным отделом ОКХ. Она начиналась с обоснования, как обычно с помощью карт и таблиц численного состава войск, того факта, что противник наиболее силен на центральном участке фронта, а потому наиважнейшей целью должно быть уничтожение этой группировки с последующим захватом Москвы. Операции из центра в районы, где находятся группы армий «Север» и «Юг», заманчивы, но их следует поставить в зависимость от Московской операции или отложить на более позднюю дату. Наступление на Москву начнется в конце августа силами пехотных дивизий в центре и танковых групп – на флангах.

Такими путями нам фактически удалось заставить Гитлера издать 12 августа дополнение к директиве № 34, где наконец давалось согласие на наступление на Москву, хотя и с многочисленными условиями, часть которых была трудновыполнимой. Например, группа армий «Центр» должна была выдвинуться вперед только тогда, когда «полностью будет преодолена угроза с флангов» и когда близко уже будет завершение боевых действий против Ленинграда; однако их цель там ограничивалась теперь окружением города. Затем следовала более точная оценка значимости советской столицы, которая до этого была «всего лишь географическим понятием»: затем говорилось, что «наша цель – до наступления зимы лишить противника его государственного, военно-промышленного и транспортного узла, сосредоточенного вокруг Москвы, и этим помешать восстановлению его разгромленных вооруженных сил и нормальному функционированию государственного управления». Как и хотелось Гальдеру, в директиве было также заявлено, что после победы под Уманью группа армий «Юг» сможет достичь своих конечных целей – Крыма, Донецкого бассейна и даже Батуми – теми силами, которые у нее есть сейчас. У штаба оперативного руководства ОКВ едва хватило времени свыкнуться с мыслью, что ему удалось наконец сделать что-то реальное, как несколько дней спустя группе армий «Север» пришлось отступить на отдельных участках фронта. Хотя Гальдер и штаб группы армий рассматривали эти неудачи как несущественные, они вызвали «большое беспокойство в верховной ставке» и в итоге привели к новым прямым вмешательствам Гитлера. В его указаниях ОКХ говорилось, что из-за отсутствия других резервов несколько отдельных танковых дивизий из группы армий «Центр» должны быть немедленно переброшены на север, чтобы отразить прорыв противника в районе Старой Руссы. Опять не было никакого обсуждения «предварительных условий», на которые так часто ссылались прежде. Фельдмаршал фон Бок назвал приказ Гитлера «невыполнимым требованием», так как некоторые танковые дивизии, о которых шла речь, нуждались в пополнении и двинуться по этой причине не могли, а другие просто были необходимы для защиты группы армий «Центр».

Гальдер оказывал по этому поводу всяческое давление на своего главнокомандующего; но тот явно устал от борьбы и не желал «идти против решений высшей власти». Так что он обошелся словами: «Пусть кто-нибудь поговорит об этом с Йодлем»[163].

Ввиду бесконечных шатаний в высших сферах оперативный отдел ОКХ под началом Хойзингера осуществил необычную процедуру – наверняка с ведома Гальдера. Они подготовили памятную записку относительно будущего ведения военных операций, адресованную сначала главнокомандующему сухопутными войсками; в тот же день, 18 августа, возглавляемый мною отдел «Л» представил Йодлю новую оценку обстановки. Оба этих документа отражали взгляды средней прослойки офицеров Генерального штаба, так сказать младотурок. В них еще раз приводились все аргументы в пользу Москвы в качестве главной цели, в армейской памятной записке это обосновывалось обстановкой на Востоке, а в записке отдела «Л» – обстановкой в целом; в них также еще раз подчеркивалось, что группы армий «Север» и «Юг» уже имеют достаточно сил, чтобы выполнить остальные возложенные на них задачи.

Не могу вспомнить сейчас, воспользовался ли Йодль документом, представленным его штабом, или как он им воспользовался. Главнокомандующий сухопутными войсками направил памятную записку своего оперативного штаба Гитлеру и разрешил автору записки обсудить ее с Йодлем в «Вольфшанце». Для книги воспоминаний Хойзингера характерна некоторая «поэтическая вольность», но в ней есть несколько пассажей по поводу этой встречи, состоявшейся 20 августа, которые представляют интерес не столько в связи с данной темой, сколько из-за того, что дают хорошее представление об атмосфере, царившей тогда в ставке. Например, после рассмотрения широкизвестных фактов за и против он цитирует следующее высказывание Йодля:

«Более того, он [Гитлер] питает инстинктивное отвращение к тому, чтобы идти тем же путем, что и Наполеон. Москва вызывает у него мрачное чувство. Он боится, что там борьба с большевизмом может оказаться не на жизнь, а на смерть».

На что Хойзингер отвечает:

«Именно поэтому Москва и есть как раз то направление, которое мы должны избрать. Нам надо разгромить вооруженные силы противника. Такова должна быть цель, и тогда все остальное само упадет к нам в руки».

А Йодль в ответ:

«Вот именно. А я скажу вам, каков будет ответ фюрера: в настоящий момент у нас есть гораздо лучшая возможность разгромить войска противника. Их основная группировка находится сейчас восточнее Киева».

После этого Хойзингер поставил вопрос о зиме, которая на северном и центральном участках фронта была уже не за горами, а на юг должна была прийти лишь немногим позже. Попросив поддержать представленную памятную записку, он в итоге убедил Йодля согласиться.

«Что могу, сделаю. Но вы должны признать, что доводы фюрера тщательно продуманы, и их нельзя просто так отбросить. Не следует пытаться заставлять его делать то, что идет вразрез с его внутренними убеждениями. Интуиция его, как правило, не подводила. Вы не можете этого отрицать!»

В заключение Хойзингер написал:

«К сожалению, он не всегда был прав! Я помню Дюнкерк. И мы боимся, что снова собираемся упустить решающий шанс».

Представляется в высшей степени вероятным, что к 21 августа Гитлер уже отверг эту армейскую памятную записку после разговора с Кейтелем и Йодлем; во всяком случае, в этот день оба генерала ОКВ по старой традиции, забытой на какое-то время, появились вместе в кабинете Гальдера в лагере Ангербург, чтобы склонить его на сторону Гитлера или, по крайней мере, унять оппозицию. Кажется, Йодлю, окончательно загнанному в угол во время этой встречи, пришлось прибегнуть к доводу, уже прозвучавшему в разговоре с Хойзингером: он не может представить армии какие-то конкретные возражения, «но у фюрера есть шестое чувство». Это был просто еще один способ выразить безграничную веру в «гениальность фюрера», доказательства которой он столько раз предоставлял прежде и которой полностью подавлялось всякое рациональное мышление. Гальдер просто сухо замечает, что при такой позиции «любые логичные доводы были бесполезны»[164].

Йодля заставили в тот же вечер сформулировать Гитлеру новые, теперь уже окончательные приказы в форме письменной инструкции для ОКХ. Этот документ начинался словами: «Предложение сухопутных сил от 18 августа относительно будущей стратегии на Востоке не согласуется с моими взглядами». Затем в ней опять говорилось, что Москва не самая важная цель, гораздо важнее до наступления зимы дойти до Крыма и Донецкого бассейна и «отрезать Россию от кавказской нефти», на севере окружить Ленинград плотным кольцом и соединиться с финнами. За этим следовало новое требование: «немедленно использовать чрезвычайно благоприятную оперативную обстановку для проведения операции с внутренних флангов групп армий «Юг» и «Центр» против советской 5-й армии в районе Киева».

Группа армий под командованием Бока («Центр»), которую ОКХ предлагало сохранить в полном составе и сделать главной ударной силой в наступлении на Москву, должна была оставаться в обороне с теми войсками, которые ей оставили, до тех пор, пока в соответствии с последним параграфом инструкции не будут выполнены все условия для дальнейшего наступления на Москву, перечисленные в дополнении к директиве № 34. Таким образом, заманчивые возможности боевых действий с центрального участка фронта взяли верх над главной стратегической задачей, вокруг которой планировалась вся Восточная кампания.

Когда «инструкция фюрера» дошла на следующий день до лагеря в Ангербурге, первой реакцией Гальдера было: «Эта инструкция решит исход всей кампании». Эффект, который оказал на главнокомандующего сухопутными войсками и его начальника штаба такой ответ на их памятную записку, был чрезвычайно гнетущим, но Гитлер в тот же день добавил им соли на раны, прислав «труд», который набросал собственноручно. Несмотря на то что к этому времени мы уже целых два года находились в состоянии войны, он решил прочитать армии урок по управлению подвижными соединениями, которые, по его словам, следует использовать в качестве «оперативного средства в распоряжении Верховного главнокомандующего» точно так же, как и авиацию. Затем в весьма резких выражениях он проводит совершенно неправомерное сравнение с люфтваффе, заявляя, что Геринг действовал по принципу «последовательно и энергично», тогда как армия оказалась явно не в состоянии «в целом охватить эти идеи и действовать в соответствии с ними без долгих разговоров». Он даже упрекнул Браухича в том, что тот «не владеет должным образом ситуацией»; под этим он имел в виду, что главнокомандующий допускает, что подчиненные ему старшие командиры оказывают слишком большое влияние на стратегию; позднее я и сам часто слышал это от него. Запись в дневнике Гальдера в тот день, 22 августа, опять-таки вполне четкая и убедительная:

«На мой взгляд, обстановка, которая сложилась в результате вмешательства фюрера, невыносима для армии. Его личные указания создают ситуацию, при которой есть приказ, есть приказ, отменяющий этот приказ, и есть беспорядок, и никто не может ни за что нести ответственность, кроме него лично; ОКХ, как известно, ведет свою четвертую победную кампанию, и его репутацию не должны запятнать полученные ныне инструкции. Кроме того, то, как поступили с главнокомандующим, позорный факт. Поэтому я сказал главнокомандующему, что он должен просить об освобождении от занимаемой должности и одновременно надо освободить и меня».

Однако сразу же после этих строк ему пришлось дописать:

«Главнокомандующий отказывается, потому что считает, что на самом деле его не снимут и потому ничего не изменится».

Усилиями Гальдера была сделана последняя попытка выяснить через генерала Гудериана, можно ли заставить Гитлера изменить свое решение. Существуют разные описания их встречи, которая состоялась 23 августа в ставке в «Вольфшанце». Однако все они сходятся в том, что Гудериан, на успех которого ОКХ рассчитывало больше всего, был там единственным представителем армии и оказался лицом к лицу с Гитлером и всем его окружением. Как бы этот разговор ни происходил[165], он не повлиял на решение Гитлера. В течение следующих нескольких недель Киевское сражение привело к хорошо известной крупномасштабной победе, но то был лишь тактический успех. В конце концов 30 августа состоялась личная встреча Гитлера с главнокомандующим сухопутными войсками, в ходе которой произошло «примирение». Браухич утверждал, что этим оскорбительный «труд» Гитлера был перечеркнут. Однако для тех, кто знаком с подоплекой этого дела, почти нет сомнений в том, что, хотя Гитлер в тот момент и старался представить все именно таким образом, благородную позицию Браухича он воспринял лишь как признак его слабости и бесхарактерности, а исход этой стычки – как еще одну победу над своими противниками в армии[166].

Вот так на некоторое время закончились скандалы по поводу будущей стратегии в Восточной кампании. В который раз штаб оперативного руководства ОКВ вынудили существенно превысить свое право в тех делах, за которые отвечала армия. Однако теперь настало время пересмотреть планы и цели германской стратегии в самом широком ее смысле. Директива №№ 33 от 19 июля содержала указание, которое в те дни прозвучало для нас непривычно: «На западе и севере следует учитывать возможность британских ударов по Нормандским островам и побережью Норвегии». Все амбициозные планы нападения, составленные несколько месяцев назад для «постбарбаросского этапа», надо было привести в соответствие с развитием обстановки на Востоке. В связи с этим в конце июля ОКХ предложило ограничить масштаб боевых действий, а именно отложить дату начала охватывающей операции в Египте со стороны Сирии и Киренаики до весны 1942 года, а захват Гибралтара оставить на осень 1941-го; но реальность опередила даже эти планы.

В свете происходившего и, видимо (хотя не уверен), по указанию Йодля, которым он подытожил свои ежедневные разговоры с Гитлером, отдел «Л» подготовил в конце августа «одобренный Гитлером меморандум ОКВ» по поводу стратегической обстановки, сложившейся в конце лета 1941 года. Этот доклад стал в какой-то степени вехой в нашей стратегии. Он еще раз подтвердил наш основной принцип, состоявший в том, что, прежде чем перейти к конечной цели, остававшейся неизменной, – «низвергнуть Англию и заставить ее заключить мир», – сначала надо привести к краху Россию, используя для этого все силы, которые мы можем перебросить с других фронтов, даже если это займет больше времени, чем предполагалось ранее. Далее в нем говорилось, что и при самых благоприятных обстоятельствах «едва ли ранее весны 1942 года мы будем располагать сухопутными и военно-воздушными силами для осуществления решающих боевых действий в Средиземном море, Атлантике и на материковой части Испании». Ожидается, что при такой ситуации нейтралы ужесточат свою позицию; например, невозможно будет двинуться через Турцию без ее разрешения, как это считалось ранее; более того, мы должны учитывать, что Англия с еще большей энергией возьмет на себя инициативу. Уже ясно, что главная задача Англии – подорвать позиции Германии на европейском континенте путем нанесения ударов со стороны Средиземного моря – если и будет выполнена, то вместе с Соединенными Штатами. Об этом свидетельствует целый ряд признаков, например численность личного состава британских войск в Южном Иране, которая только что нам стала известна, и продолжающееся усиление ключевых британских позиций по обоим берегам Суэцкого канала. В любом случае положение держав оси в Северной Африке последнее время все больше осложнялось из-за угрожающего роста потерь транспортных судов, почему в основном и откладывается захват Тобрука. Поскольку большая часть германских вооруженных сил, скорее всего, будет еще какое-то время связана боевыми действиями на Востоке, то в меморандуме был сделан вывод, что угрожающая ситуация в Средиземноморском регионе требует более энергичных политических шагов, даже если этим будет нанесен некоторый ущерб интересам Италии[167].

Такие предостережения действительно способствовали (в ближайшей перспективе) определенному, хотя и недостаточному улучшению обстановки в районе Средиземного моря. Остается записать в минусы, что это был последний случай, когда разгром Советской России рисовался как предварительный шаг к финальной битве с Британским Содружеством; вскоре уничтожение России стало единственной целью германского вермахта, за которой Гитлер гнался с яростью, делавшей его глухим к любым другим доводам.

Третий этап

Сражение за Киев к концу августа, по наблюдениям из ставки, знаменует собой начало третьего этапа Восточной кампании в 1941 году. На всех полях сражений в России были одержаны новые грандиозные победы, и в течение этих нескольких месяцев наблюдалось полное единодушие относительно необходимости дойти до Москвы до наступления зимы. Посему не представлялось случая для нового сколько-нибудь серьезного вмешательства Гитлера. В вводной части единственной за этот период инструкции ОКВ, касающейся Восточной кампании (№ 35 от 6 сентября), подчеркивается, что она составлена в соответствии с предложениями главнокомандующего сухопутными войсками.

Однако ОКХ по-прежнему волновало, как бы не упустить нужный момент для решительного удара на Москву. Ни в штабе ОКХ, ни в зоне 2 верховной ставки ни у кого не было желания присоединяться к победным гимнам, которыми после двойного сражения под Вязьмой и Брянском Гитлер возвестил, что «военная победа на Востоке одержана и с Россией покончено». После «периода топтания в грязи» в самом начале второй половины ноября группа армий «Центр» опять двигалась на Москву, добиваясь обнадеживающих результатов, и у большинства людей снова появился оптимизм, хотя всех беспокоили те громадные усилия, которые требовались при этом от войск. Я помню, в частности, одно незабываемое проявление оптимизма тех дней: начальник оперативного управления Генерального штаба ОКХ, тогда генерал-лейтенант Паулюс, пришел в барак отдела «Л», чтобы обговорить в деталях со мной и полковником Лоссбергом инструкции на период после захвата Москвы. Разговор шел о целях, расположенных гораздо дальше русской столицы. (В дневнике Гальдера упоминаются такие города, как Ярославль, Рыбинск и даже Вологда[168]. Зимовать в «передовом районе» предстояло только необходимому минимуму войск; штабы групп армий должны были взять на себя командование всем фронтом, а большую часть сухопутных войск вместе с другими высшими штабами предстояло оттуда вывести.

Оптимисты, как в вермахте, так и среди широких масс населения, испытали полнейший шок, когда 29 ноября наступление русских заставило группу армий «Юг» оставить захваченный неделю назад Ростов, а всеми уважаемый командующий этой группой фельдмаршал Рундштедт в итоге был уволен со службы. Он направил Гитлеру телеграмму с просьбой либо отменить приказ войскам снова занять позиции впереди оборонительной линии в долине реки Миус, либо «назначить командующим кого-то другого». Два часа спустя, в полночь, Хойзингер запросил у Йодля, отменен ли этот приказ; Йодль ответил: «Ни в коем случае; фюрер приказ не изменил. Рундштедт отстранен от командования, командование передали Рейхенау». Когда Хойзингер воскликнул: «Не может быть! Но это невозможно!» – Йодль положил трубку. Главнокомандующего сухопутными войсками даже не спросили. Тем не менее на следующий же день Гитлер вынужден был уступить Рейхенау в том, в чем он не уступил Рундштедту.

Совсем скоро нам предстояло увидеть дальнейшие и более серьезные последствия гитлеровского противозаконного, «импровизированного» метода командования.

Как уже говорилось, одной из особых задач штаба оперативного руководства ОКВ плюс к обычным его обязанностям было выполнение обязанностей начальника штаба и оперативного отдела сухопутных войск на «театре военных действий ОКВ». В течение лета 1941 года самым важным его участком была Северная Финляндия, где находились два немецких армейских корпуса и один финский[169]. Время от времени командующему генерал-полковнику фон Фалькен-хорсту посылали директивы ОКВ относительно стратегии, аналогичные тем, которые обычно рассылались главнокомандующим отдельных видов вооруженных сил. Естественно, это означало, что Фалькенхорст имел больше возможностей проявлять личную инициативу, чем армейские командующие, непосредственно подчинявшиеся ОКХ. С другой стороны, достигнутые, весьма ограниченные, результаты вскоре сами собой продемонстрировали, что попытка осуществлять оперативное и даже тактическое руководство через ОКВ – ошибка, еще большая, чем исключение из командной цепочки ОКХ. В результате мы попытались подкреплять директивы командующему в Северной Финляндии подробными инструкциями по их выполнению, но вскоре стало ясно, что и это не заменит механизм ОКХ; для всех соединений сухопутных войск главнокомандование сухопутных войск оставалось и отцом родным, и матерью, и настоящим командным органом. Приведу примеры приказов, которые отдавало ОКВ:

1. Приказ от 13 августа, вышедший после моего визита к Фалькенхорсту и Дитлю, где были такие слова: «В соответствии с представленной начальником отдела «Л» оценкой обстановки, подготовленной штабом корпуса «Норвегия», фюрер решил возобновить наступление в направлении Мурманска».

2. Директива ОКВ № 36 от 22 сентября: остановить наступление на Лоухи и Мурманск, а на Кандалакшу – возобновить, для того чтобы «до наступления зимы захватить по крайней мере западную часть полуострова Рыбачий».

3. Директива ОКВ № 37 от 10 октября гласила: «После разгрома или уничтожения основных русских сил на главном театре военных действий исчезнет причина, вынуждающая сдерживать русские войска в Финляндии»; за этим следовало распоряжение: «Пока еще стоит зима, осуществить все приготовления для окончательного взятия Мурманска, полуострова Рыбачий и Мурманской железной дороги в следующем году».

4. Масштаб и разнообразие проблем, о которых шла речь в «специальных инструкциях» от 5 октября 1941 года, особенно отчетливо показывают, сколькими делами, выходящими за рамки компетенции штаба оперативного руководства ОКВ, приходилось ему заниматься; например, указанные инструкции касались таких вопросов, как своевременное снабжение продовольствием, фуражом, горючим, а также строительство складов, распределение бараков и отопительного оборудования на зимних квартирах и в лагерях, использование возвращавшегося в Германию морского транспорта для вывоза железной руды, закупка грузовых автомобилей в Швеции, материалы для прокладки временных железнодорожных путей, зимнее обмундирование.

При этом надо заметить, что из дневника Гальдера ясно, что ОКХ заранее позаботилось об обеспечении зимним обмундированием всей армии еще летом 1941 года.

Норвегия, однако, была для ОКВ театром войны номер один даже во время Русской кампании; она оставалась таковой всю остальную войну. Перед глазами Гитлера вечно маячила угроза вражеского десанта, поэтому Норвегию надо было постоянно усиливать всеми возможными средствами. За этим стояли затраты времени со стороны штаба, усилия со стороны войск и практически вся остальная работа, которая никоим образом не была оправдана планами противника.

С начала лета 1941 года Гитлер все больше и больше использовал штаб оперативного руководства ОКВ в качестве своего командного органа для всех, кроме Восточного, театров военных действий, аналогичного армейскому командованию в соответствующих районах. Его абсолютно не трогали очевидные недостатки такого странного органа, и ни один штаб явно не выразил своего несогласия. На Балканах и обширной прилегающей к нему территории от Эгейского моря и Крита до Далмации был «главнокомандующий вооруженными силами на Юго-Востоке». Именно через штаб оперативного руководства ОКВ он получал приказы о подавлении массовых мятежей, которые там вскоре вспыхнули, а позднее об обороне побережий и островов; он же, со своей стороны, должен был представлять на одобрение именно штабу оперативного руководства ОКВ подробные планы относительно этих мятежей. В этом плане у меня было много дел с болгарами. Их активное участие в войне заключалось единственно в снабжении нескольких оккупационных дивизий в Македонии и Фракии; однако людей в Софии всегда беспокоила опасность, угрожавшая периферии Европейского театра войны, поэтому они рассчитывали на поддержку и помощь штаба оперативного руководства ОКВ не только в оценке ситуации, но и в усилении оборонного потенциала своей страны. Много дел было у верховной ставки и с Загребом. Там «уполномоченный германский генерал», австриец Глейс фон Хорстенау, не останавливался ни перед чем, чтобы помочь в усмирении этой плохо управляемой и раздираемой внутренними противоречиями страны; он также сделал все, что мог, чтобы добиться от Хорватии, доказавшей свои военные способности еще во времена Дунайской монархии, участия в военных усилиях Германии. Менее тесный контакт у нас был со словаками, венграми и румынами, которые имели полностью укомплектованные контингенты большей или меньшей численности для кампании на Востоке и потому общались главным образом с ОКХ; однако четкого разделения ответственности не было.

С осени 1941 года район Средиземноморья стал еще одним театром войны ОКВ особого типа. Номинально Верховное командование оставалось за итальянцами, но доминирующая роль Роммеля в Северной Африке и уязвимость морских коммуникаций повлекли за собой постоянные старания Гитлера больше влиять на ход событий. У него вскоре вошло в привычку использовать для этих целей штаб оперативного руководства ОКВ, хотя никакого приказа о передаче ответственности от ОКХ к ОКВ никогда не существовало.

В меморандуме, появившемся в конце августа, особое внимание уделялось тем угрозам, которые рождала обстановка в районе Средиземноморья для государств оси, и именно там они впервые и проявились. Гитлер был полностью согласен с Йодлем, что все имеющиеся в наличии сухопутные силы и авиацию следует держать сконцентрированными для ведения войны против Советской России. Флот тоже не испытывал желания отводить свои субмарины с главных транспортных путей в Северной Атлантике, а Гитлеру мешала еще и обидчивость итальянцев. Поэтому в итоге только ежедневные сообщения о серьезных потерях кораблей и грузов заставили его принять дополнительные защитные меры. Только 13 сентября он созрел для того, чтобы отдать приказ ОКМ – перебросить теперь, правда, «максимально быстро» шесть подводных лодок в Средиземное море; прошло немного времени, и за ними последовали еще пятнадцать. Вскоре после этого он проинструктировал люфтваффе, что главной задачей X воздушного корпуса, основная часть которого все еще находилась на Крите, станет отныне защита наших транспортных судов, следующих в Северную Африку, а не нападение «на вражеские суда и британские базы в Египте», которые до того были их главными целями. Но, как это часто бывало, когда Гитлер сам отдавал приказы, Геринг запротестовал, и ему удалось свести это распоряжение к «обеспечению авиационного прикрытия» для итальянского эскорта «особо важных транспортных судов, следующих из Италии в Триполи». В дополнение он в срочных приказах сообщил, что «не стоял вопрос» о переброске X воздушного корпуса на Сицилию с целью нападения на Мальту, которая была главной морской и воздушной базой британцев.

Только после, как предполагалось, окончательной победы над Советской Россией под Вязьмой и Брянском мне удалось кое-что осуществить. Тем временем морское сообщение по Средиземному морю практически прекратилось. 9 ноября 1941 года Гальдер отмечает в своем дневнике: «Разгромлен конвой № 51. Все корабли, перевозящие боевую технику для танковой группы в Африке, топятся английскими силами». Йодль по-прежнему не желал действовать. Поэтому я пошел в обход него и в итоге через Кейтеля убедил Гитлера отдать в конце октября предварительные, а в начале декабря окончательные приказы о переброске в район Средиземного моря штаба воздушного флота под командованием Кессельринга и еще одного мощного воздушного XI корпуса. Это означало, что с Восточного фронта всего лишь за несколько дней до провала нашего наступления на Москву выводились значительные силы. Последующая задержка произошла в основном из-за заботы Гитлера о престиже Муссолини. В письмах, которыми они обменялись 29 октября и 6 ноября 1941 года, содержался лишь косвенный намек на германскую помощь, но и при этом принималась она неохотно. Знаменательна, однако, запись в дневнике Чиано от 9 ноября 1941 года: «В нынешних условиях [то есть ввиду серьезных потерь судов] мы не имеем права выражать недовольство тем, что Гитлер направляет Кессельринга в качестве командующего войсками на Юге».

Отношение Гитлера к ситуации на Западе было прямо противоположным его отношению к ситуации в Средиземноморье и Северной Африке. В июле уже прозвучало предупреждение, а 20 октября 1941 года он по собственной инициативе издал приказ ОКВ «укрепиться на островах в Ла-Манше и защищать их». Приказ начинался с утверждения, что «широкомасштабные операции англичан на западных оккупированных территориях остаются маловероятными»; тем не менее, говорилось дальше, «следует учитывать возможность того, что под давлением своих восточных союзников, а также в политических и пропагандистских целях англичане в любой момент могут нанести отдельные удары; в частности, могут попытаться вновь захватить острова в Ла-Манше, которые чрезвычайно важны для прохода наших конвоев».

Этим приказом Гитлер фактически перенес ответственность за западные оккупированные территории с ОКХ на ОКВ, хотя специального заявления на этот счет никогда не было. Кроме того, приказы об укреплении островов были расписаны до мельчайших подробностей, вплоть, например, до количества и типа береговых батарей, тонкостей конструкций бетонных сооружений и толщины их стен в миллиметрах; доклады о продвижении строительства должны были подаваться ежемесячно. Поэтому за год, как и позже в случае со всем Атлантическим валом, Гитлер собрал коллекцию крупномасштабных карт, которые держал под замком в собственном столе и время от времени сам изучал. Однажды он приказал даже наложить дисциплинарное взыскание на офицера, отвечавшего за регулярное обновление этих карт, так как одна зенитная батарея была то ли слишком, то ли недостаточно показана на островах пролива.

Такого рода задачи привели к громадному объему работы, а соответствующего дополнительного персонала в «армейском секторе» отдела «Л» не появилось. В это же время штаб оперативного руководства ОКВ получил другое задание, которое в большей степени входило в его компетенцию. В декабре 1941 года, еще до начала поворота в ходе боевых действий на Востоке, Гитлер решил, абсолютно самостоятельно, что необходимо подготовить приказ по «сооружению «нового Западного вала» для защиты Арктики, Северного моря и Атлантического побережья». Стратегическая цель была сформулирована таким образом: «обеспечить защиту против любой высадки даже очень крупных сил противника с помощью минимально возможного количества стационарных частей». По срочности строительства на первом месте опять оказалась Норвегия. Затем шли побережья Бельгии и Франции, которые, по договоренности между отделом «Л» и главными командованиями трех видов вооруженных сил, были поделены на ряд секторов: в первую категорию вошли участок между устьями Шельды и Сены, участок южнее Бреста и участок от Куэрона до Жиронды; во вторую – полуострова Нормандии и Бретани; третье место было отдано побережью Голландии и западным и северным берегам Ютландии; последней шла Германская бухта. Фортификационные сооружения на берегах Балтики следовало демонтировать, и только проходы через пролив Каттегат оставались заблокированными[170].

Это было первое явление на свет, в общих чертах, гитлеровского плана по созданию «крепости Европа». Однако подготовленный тогда черновой план явно исходил из предположения, которое подкреплялось обстановкой на Балтийском море, что с Россией мы управимся в ближайшем будущем, то есть в его основе лежало условие, которое никогда даже отдаленно не было достигнуто. Возможно также, что идея эта родилась из желания обеспечить путем укрепления береговой зоны безопасную, не требующую значительных сухопутных сил базу для будущей воздушной и подводной войны с Англией. Этот приказ сразу продемонстрировал, как изменился взгляд на будущий ход войны и ее возможную длительность; впоследствии укреплению побережий на оккупированных территориях Запада суждено было обрести совсем иное, гораздо более широкое и глубокое значение. С учетом дальнейших событий, оценивая этот приказ в целом, можно сказать, что он, преднамеренно ли, случайно ли, знаменует собой начало этапа, когда в стратегическом плане Германия вынуждена была перейти к обороне.

Часть четвертая

Поворотный момент в ходе боевых действий

Декабрь 1941 г. – ноябрь 1942 г

Глава 1

Общий обзор

В начале декабря 1941 года, развивая свой успех под Ростовом, Красная армия практически сразу захватила инициативу по всему фронту и вызвала, таким образом, волну потрясений в германской верховной ставке, каких та никогда не знала прежде. По удивительному совпадению одновременно случилось отступление армии Роммеля в Северной Африке, отбросившее ее туда, откуда она стартовала в марте 1941 года, – к кромке залива Сирт; но смятение царило такое, что на это едва обратили внимание. Сначала Гитлер пытался закрыть глаза на все, что происходило в реальности, но в конце концов к середине декабря угроза катастрофы на Востоке встала во всей своей серьезности, заниматься самообманом и дальше не представлялось возможным. Однако того времени, пока Гитлер изображал страуса, оказалось ему вполне достаточно, чтобы 11 декабря вслед за нападением японцев на Пёрл-Харбор объявить войну Соединенным Штатам Америки.

Это было еще одно абсолютно самостоятельное решение, по поводу которого у вермахта совета не спрашивали, и он таких советов не давал; в результате мы столкнулись с перспективой войны на два фронта в самой что ни на есть ее серьезной форме. До сих пор гитлеровский план войны был нацелен на то, чтобы быстро ликвидировать Россию как «фактор военного значения», а затем, задействовав всю мощь вермахта, довести до конца войну на Западе. Теперь лучшее, на что можно было надеяться, – это не оказаться в жерновах меж двумя противниками – с востока и с запада, ведь их объединенный военный потенциал значительно превосходил наш собственный. Естественно, на первом плане стоял вопрос, как преодолеть серьезный кризис на Восточном фронте, но не менее важно было срочно внести изменения в генеральный план войны в соответствии с новыми обстоятельствами. Вместо этого мы имели одни лишь «импровизированные» решения Гитлера, которые в ноябре 1942 года привели к окружению 6-й армии под Сталинградом и, опять-таки почти одновременно, к краху армии Роммеля в Северной Африке – наказание справедливое и почти неизбежное.

В этом году руководство Гитлера не просто оставило свой неизгладимый след в области стратегии и тактики. Чем отчетливее становились предзнаменования того, что вся военная обстановка обернулась теперь против нас, тем, казалось, решительнее он действовал в том, что касалось внутренних дел, и, продолжая экспериментировать с организацией высшего командования вермахта и меняя его вид и личный состав, превращал ОКВ в послушного исполнителя своей воли. Осколки, образовавшиеся в процессе такой дезинтеграции, он брал в собственные руки, чтобы и дальше наращивать свою и так уже практически неограниченную власть и, по своему обыкновению, распространять хаос на эту сферу деятельности, как и на все остальные.

Глава 2

Зимний кризис 1941–1942 гг

Внезапный поворот событий

2 декабря 1941 года Верховный главнокомандующий вермахта срочно вылетел в 1-ю танковую группу, находившуюся на южном участке Восточного фронта, чтобы найти и наказать виновных командиров, ошибки которых якобы привели к уходу наших войск из Ростова. Он полностью игнорировал ОКХ, и у него и в мыслях не было, что, может быть, сам виноват в том, что произошло[171]. Именно в этот день в ОКХ стали поступать донесения абсолютно беспрецедентного характера; группы армий «Центр» и «Север» одновременно сообщили, что их войска исчерпали все свои возможности; группа «Центр» добавляла, что нигде не в состоянии выдержать такой массированный контрудар, какой испытала под Москвой; температура воздуха минус 30–35 градусов парализует войска и выводит из строя орудия. Возможные последствия этой надвигающейся «опасности жестокого поражения» представлялись беспредельными; говорилось даже о «серьезнейшем кризисе доверия» – и это в первоклассных дивизиях танковой группы Гудериана. Фельдмаршал фон Бок докладывал о «расхождениях во взглядах со многими армейскими командирами», которые требовали вмешательства главнокомандующего сухопутными войсками[172].

Большинство сообщений от главнокомандующих и их штабов приходило в ОКХ по телефону; возможно, что в верховную ставку их слово в слово не передавали[173]. Однако фельдмаршал фон Браухич и начальник его штаба наверняка делали все возможное, чтобы представить Гитлеру ситуацию в неприкрашенном виде. Тем не менее после «совещания с Гитлером» 6 декабря Гальдер отмечает в дневнике: «Он [Гитлер] отказывается брать в расчет сравнительное число войск» и настаивает на том, что «наше превосходство подтверждается количеством взятых в плен и т. д.». Другие записи Гальдера за этот день, касавшиеся самых разных тем, показывают, что Гитлер полностью отказывался признавать любые факты. Он допускал, что войскам нужно время на отдых и восстановление сил, но в то же время настаивал, что повсюду следует добиваться его собственных, заслуживающих особого внимания целей, например на юге это захват Донецкого бассейна и подготовительные меры для захвата нефтяных промыслов Майкопа, на севере – соединение с финнами. На следующий день доведенный почти до бешенства Гальдер разражается гневом в своем дневнике:

«Впечатления о сегодняшнем дне оглушительны и унизительны. Главнокомандующий все равно что почтовый ящик. Фюрер общается через его голову с командующими групп армий. Но больше всего пугает то, что Верховное командование представления не имеет о состоянии войск и продолжает свои попытки латать дыры, как деревенский сапожник, когда помочь могут только масштабные решения».

Однако к 8 декабря в гитлеровской ставке преобладал уже более реалистичный взгляд на вещи, и первые выводы из новой ситуации прозвучали в директиве ОКВ № 39. В ней армия получила приказ полностью отказаться от «всех крупных наступательных операций и перейти к обороне»; в качестве причин указывались «суровая зимняя погода, наступившая неожиданно рано, и вытекающие отсюда сложности с пополнением запасов»; на самом же деле это было просто официальное признание ситуации, которую несколькими днями раньше навязал нам противник. Тем не менее чрезвычайно важным стало то, что отныне Гитлер предоставил ОКХ самому издавать дальнейшие инструкции по созданию оборонительных позиций, полагая, что оно спланирует их наилучшим образом с точки зрения экономии наших сил. Но свободу действий сухопутных войск он все-таки ограничил тем, что отдал дополнительное распоряжение удерживать важные в экономическом и оперативном плане районы и разрешить отвод остальных войск, если противник не заставит сделать это раньше, только тогда, когда будут возведены оборонительные позиции в тылу; далее в директиве говорилось, что войскам надлежит поддерживать необходимые условия для возобновления крупных наступательных операций в 1942 году. Поставленные цели, которых не удалось достичь, перечислялись в этом документе в виде «особых задач» на ближайшую перспективу, на этот раз к ним добавился еще и захват Севастополя. Основной совет сухопутным войскам насчет того, как возместить потери, состоял в том, что надо проредить тыловые службы. Единственным рецептом по увеличению численного состава был обмен дивизиями с оккупированными районами на Западе; последним заявили, что они должны принять как неизбежное «ослабление своих сил» в зимний период. Других резервов не было. 30 ноября 1941 года Гальдер отмечает в своем дневнике:

«Общие потери на Восточном фронте (не считая заболевших) 743 112, то есть 23,12 процента от общей среднесписочной численности в 3,2 миллиона человек… На Восточном фронте сухопутным войскам недостает 340 000 человек, то есть 50 процентов строевой численности пехоты. Строевая численность рот 50–60 человек. На родине в наличии только 33 000. Лишь самое большее 50 процентов грузового автотранспорта на ходу».

Со стратегической точки зрения новые инструкции представляли собой не что иное, как признание банкротства гитлеровского военного плана, составленного в июле 1940 года, не говоря уж об исследованиях и прожектах лета 1941-го. С учетом всего этого, а также того, что недавние гимны по поводу мнимой окончательной победы над Советской Россией все еще отдавались эхом, приходится, видимо, согласиться с тем, что такой директивой Йодль со своим штабом добились всего, чего можно было ожидать от них в данный момент. В тот же день ОКХ безропотно издало боевой приказ в этом духе, который начинался с заявления, что цели, поставленные в начале кампании, достигнуты. Но очень скоро стало ясно, что в своей «фанатичной» решимости удерживать то, что завоевано, и ограничивать любую инициативу Гитлер намеревался нарушить только что им самим заложенные принципы. В любом случае в ближайшей перспективе эта инструкция мало чем помогла войскам на передовой; стояли сильные холода, к тому же они неожиданно потеряли привычное превосходство в силах. От них уже потребовали чересчур многого в ходе наступления: теперь настал период, когда надо было собрать все оставшиеся силы, чтобы компенсировать прошлые и сегодняшние ошибки и исправить ситуацию, возникшую в результате чересчур амбициозных задач, которые поставили перед ними их командиры, – виноваты в этом были не только Гитлер и ОКВ.

Вступление в войну Японии и Соединенных Штатов

Именно в это время произошло событие, которое, возможно, в большей степени, чем любой другой фактор, помогло германской верховной ставке преодолеть изменение обстановки на Востоке без более серьезных потрясений, а именно вступление в войну Японии и первый ее успех в войне против США. Вся ставка, включая и зону 2, казалось, была охвачена праздничным восторгом; те немногие, кто даже в этот момент ощущал в себе способность видеть дальше, оставались все в большем одиночестве. Неожиданное вступление в войну нашего дальневосточного союзника не привело, однако, к появлению новых инструкций. Мы даже не знали, зачем Гитлер со своим окружением, включая генералов Кейтеля и Йодля, сразу же после этого отправился поездом в Берлин. Причина вскоре прояснилась. 11 декабря после полудня он предстал перед рейхстагом и во всеуслышание объявил войну Соединенным Штатам Америки. Это дало повод для памятного телефонного разговора.

Йодль звонит мне из Берлина (я как раз заканчиваю завтракать и обсуждаю эту последнюю новость с несколькими офицерами штаба):

«Вы слышали, что фюрер только что объявил войну Америке?»

Я. «Да, и это нас больше чем удивило».

Йодль. «Теперь штаб должен проанализировать, где, вероятнее всего, Соединенные Штаты первоначально задействуют большую часть своих сил – на Дальнем Востоке или в Европе. Пока это не прояснится, мы не можем принимать дальнейшие решения».

Я. «Согласен; такой анализ явно необходим, но мы до сих пор никогда даже не задумывались о войне с Соединенными Штатами и потому не имеем данных, на которых должно базироваться такое исследование; так что едва ли мы сможем выполнить подобное задание».

Йодль. «Посмотрите, что можно сделать. Завтра, когда вернемся, поговорим с вами об этом подробнее».

Этот разговор, и ничего больше, стал для нашей ставки отправной точкой для стратегии Германии в войне против Америки, войне, которой суждено было закончиться на берегах Эльбы в мае 1945-го.

Про директиву о сотрудничестве с Японией от 5 марта 1941 года я уже упоминал выше; в ней говорилось, что «общей целью ведения войны следует считать достижение быстрого разгрома Англии и тем самым предотвращение вступления в войну Соединенных Штатов». Этой же директивой «координация оперативных планов» (которые касались только войны на море) возлагалась на главнокомандующего военно-морскими силами, и Гитлер никогда не переставал подчеркивать ему даже после рузвельтовского «приказа стрелять», как важно избегать всего того, что может вызвать вступление США в войну. Любой начальник штаба оперативного руководства ОКВ, достойный своей должности, заранее бы велел своему личному составу заняться вопросами, связанными с этим сотрудничеством, но Йодль все еще явно считал, что основная его задача – исполнять роль второго начальника штаба сухопутных войск. Не будь так, собранные данные и расположение Гитлера позволили бы ему оказать достаточное влияние, чтобы, по крайней мере, отсрочить участие США в войне в Европе.

При сложившихся обстоятельствах заявление Гитлера о войне с Соединенными Штатами оказалось не более чем пустым жестом (не считая подводной войны, которая быстро расширялась в направлении Восточного побережья Америки, где находилось много достойных целей). То же самое можно сказать и о германско-японском договоре о совместной военной стратегии, подписать который Гитлер уполномочил министра иностранных дел в день своего выступления в рейхстаге. Более того, в основе планов, которые вскоре после этого, 3 января 1942 года, он изложил в кратком виде японскому послу генералу Осиме, не было ничего, кроме стремления выдать желаемое за действительное. Он начал с преамбулы: «никогда прежде в истории две столь могущественные военные державы, так далеко расположенные друг от друга, как Япония и Германия, не воевали на одной стороне»; из чего он сделал вывод, что «если мы будем координировать в деталях военные операции, то обеспечим нашей стратегии возможность использовать рычаг, который окажет мощное влияние на противника, поскольку вследствие этого ему придется постоянно переносить центр тяжести своих боевых действий и, распыляя таким образом свои силы, он не будет иметь шансов достичь убедительных результатов».

Он по-прежнему считал, что «Соединенные Штаты не посмеют вести наступательные операции в Восточной Азии». Это Риббентроп прямо указал на ближайшие перспективы на Востоке, заявив, что «Япония, возможно, в мае будет в состоянии напасть на Россию». Осима тоже считал естественным, что, как только будет установлен «новый порядок в Азии, Япония должна в один прекрасный день разгромить Россию». Но Гитлер по-прежнему придерживался того мнения, что «самое главное для Германии – чтобы Япония устояла перед лицом англосаксонских держав. Англия остается нашим главным противником. Мы, разумеется, устоим в России».

Хотя у нас не было на то бесспорных оснований, но мы в штабе оперативного руководства ОКВ, вместе с ведомством адмирала Канариса, быстро пришли к выводу, что главной целью Америки будет разгром Германии. Но в ожидании дальнейшей информации мы не считали, что настал момент, когда крупные силы США могут появиться на Европейском или Африканском театре военных действий. Япония лучше подготовлена к войне, рассуждали мы, и этот факт на начальном этапе говорит в пользу государств оси, особенно если, что вполне вероятно, японцы готовы удерживать значительные силы русских на Дальнем Востоке, невзирая на подписанный ими с Москвой пакт о ненападении.

18 января 1942 года начальник штаба ОКВ и уполномоченные начальники аналогичных штабов Италии и Японии подписали в Берлине военный договор между Германией, Италией и Японией, вытекающий из декабрьского политического соглашения. Он появился под грифом «Секретный официальный документ» – формулировка, не принятая в военных кругах, что явно свидетельствует о том, что он был составлен под руководством министерства иностранных дел и скорее всего Военной комиссией Тройственного союза. Как уже говорилось, этот орган оси никогда не информировали относительно стратегических планов Германии; поэтому единственным конкретным результатом этих договоренностей стали выбор районов боевых действий для войны против торговых судов на море и провозглашение принципов сотрудничества по общим военным вопросам, таким, как связь, снабжение, технические проблемы и боевая техника. Какого бы то ни было раскрытия стратегических целей избежали путем грубого перечисления всех возможных театров военных действий по всему свету. Англия и Соединенные Штаты значились единственными рассматриваемыми противниками; о России в нем не упоминалось.

По отношению к Японии этот документ характеризовался такой же степенью хитрости и неискренности, какая стала правилом в отношениях с Италией. Штаб оперативного руководства ОКВ не принимал участия в его подготовке и даже не видел его. Последующие германско-японские военные контакты ограничивались визитами японских офицеров в германскую верховную ставку, в ходе которых Гитлер сам принимал посла генерала Осиму, а Кейтель с Йодлем занимались его подчиненными. Ни один японский офицер не вступал в зону 2, где велась настоящая военная работа ставки.

Пятнадцать месяцев спустя даже Гитлер поменял свои взгляды на отношения с Японией. На кратком совещании 5 апреля 1943 года произошел следующий разговор.

Йодль. «Японцы убеждены, что в течение 1943 года Европейский театр останется главным местом событий».

Гитлер. «Что нас не так уж и радует».

Йодль. «Гуадалканал успешно очищен [японцами] от противника».

Гитлер. «Вы не должны верить тому, что говорят японцы. Я не верю ни единому их слову».

Йодль. «Им трудно поверить просто потому, что они единственные люди, которые говорят явно честно и выглядят так, будто говорят правду».

Гитлер. «Они много врут; за всем, что они говорят, всегда кроется желание ввести в заблуждение. Что сделали японцы за последнее время? Это абсурд, что японцы не могут набрать больше тридцати пехотных дивизий. В Японии населения больше, чем в Германии. Она может сформировать сто двадцать дивизий. Во всяком случае, мы не знаем, сколько у нее их в действительности. Единственное, с чем не могу разобраться, – так это с танками. Есть у них современные танки или нет?»

Один из помощников. «О своих танках они рассказали так же мало, как и о своей авиации».

Гитлер. «Они ничего не рассказали нам о своих кораблях и вдруг оказались там с самыми большими боевыми кораблями в мире. Они ничего не рассказали об авианосцах, и вот откуда ни возьмись у них самое большое количество авианосцев. Они ни слова не сказали, говорю вам, ни слова. Если у них действительно есть какие-то планы, мы никогда о них не услышим, а если они скажут нам, что планируют операцию на севере, я скорее сделаю вывод, что что-то затевается на юге»[174].

Нельзя сказать, что в этом разговоре по достоинству оцениваются существенные услуги, которые оказали японцы нашим общим военным усилиям. Например, обстановка в Средиземном море стала спокойнее, когда на Дальний Восток была переброшена значительная часть британского флота и авиации, и в конце января 1942 года это позволило Роммелю, при поддержке наших субмарин и авиации, отбросить англичан к западным подступам у Тобрука. Кроме того, прорвавшие блокаду германские суда загружались в японских портах различным сырьем, особенно каучуком, и им оказывалась значительная помощь в пути – важный, если не сказать жизненно необходимый вклад в продолжение войны в Европе. Однако, несмотря на многочисленные попытки, которые мы делали по дипломатическим каналам, нам не удалось получить от японцев какую-либо помощь в войне против Советского Союза[175]. Но за их верность договору русские, как известно, на заключительном этапе войны отплатили им, приняв участие в ударе по Японии по сходящимся направлениям с территории Маньчжурии.

Изменения в структуре и личном составе руководства вермахта

Когда Гитлер вернулся из Берлина, кризис на Восточном фронте достиг апогея, который лучше всего отражает запись в дневнике Гальдера 15 декабря 1941 года: «Первое серьезное обсуждение ситуации с главнокомандующим; он подавлен больше других и не видит для армии выхода из нынешнего затруднительного положения». Может быть, на настроение фельдмаршала фон Браухича в большой степени влияло плохое состояние его здоровья; за десять дней до этого он фактически решил просить об отставке[176]. Однако теперь в панике оказалась вся верховная ставка. Одним из первых ее последствий стала серия изменений в структуре и личном составе, включая, бесспорно, самое важное событие: 19 декабря Гитлер принял на себя обязанности главнокомандующего сухопутными войсками, и это не было временной чрезвычайной мерой; он будет удерживать этот пост до конца.

Фельдмаршал фон Браухич возглавлял сухопутные войска почти четыре года; тем не менее 19 декабря Гитлер освободил его без какой-либо награды или в любой другой форме признания по случаю отставки. Геббельс не оставляет нам сомнений в том, что скрывалось за столь необычной процедурой ухода в отставку высокопоставленного офицера; 20 марта 1942 года, после одного из своих редких визитов в ставку, он умело искажает факты в своем дневнике:

«Браухич несет большую долю ответственности за это. Фюрер говорил о нем только в презрительном тоне. Самодовольный, трусливый негодяй, который не смог даже оценить ситуацию, не то что справиться с ней. Своим постоянным вмешательством и последовательным неповиновением он полностью загубил весь план Восточной кампании, столь кристально четко разработанный фюрером. У фюрера был план, который непременно должен был привести к победе. Если бы Браухич делал то, что от него требовали и что он на самом деле должен был делать, наше положение на Востоке было бы сегодня совершенно иным. У фюрера вообще не было намерения идти на Москву. Он хотел отрезать Кавказ и этим нанести удар советской системе в самое уязвимое место. Но Браухичу и его Генеральному штабу виднее. Браухич всегда подстрекал идти к Москве. Он жаждал престижа, а не реальных успехов. Фюрер называет его трусом и тряпкой. Он постарался также расшатать и план нашей кампании на Западе. Но там фюрер смог вовремя вмешаться».

Его рассказ преследовал, конечно, пропагандистскую цель. Одно время Геббельса беспокоили «дурные предчувствия у народа» и ослабление боевого духа, вызванные уходом Браухича[177]. Цель заключалась в том, чтобы нанести еще один удар по тому традиционно высокому уважению, которое немецкий народ испытывал к армии и ее командирам; так он рассчитывал завоевать побольше доверия к «партии»; для этого же было пущено в ход совершенно несправедливое обвинение: якобы по вине главнокомандующего сухопутными войсками на фронт вовремя не доставили зимнее обмундирование[178]; ему в вину поставили и отчаянное положение, из которого армию едва удалось вытащить на Востоке. Видимо, такое искажение правды было направлено на то, чтобы помешать широкому осознанию того факта, что многократные предостережения, которые из года в год высказывали «эти генералы», выступая против безрассудной военной политики Гитлера, начинали, несмотря на все завоеванные победы, слишком уж сбываться.

То, что Геббельс старался не просто оправдать увольнение фон Браухича, показывают дальнейшие записи в его дневнике за 20 и 21 марта 1942 года, где говорится:

«Сейчас в германском вермахте на генералов смотрят совсем не так, как после Французской кампании. Генералы, вышедшие из Генерального штаба, не способны выдерживать сильное напряжение и серьезные испытания характера. Это то, чему они не научились. Их недостаточно учили по прусскому образцу. Победы на начальном этапе войны развили у них склонность думать, что все удастся с первой попытки и едва ли где-то могут возникнуть настоящие трудности».

После разговора с Герингом Геббельс дописывает в своем дневнике:

«У нас полное согласие в отношении вермахта. Геринг испытывает глубочайшее презрение к трусливым генералам. Он сказал, что фельдмаршал Кейтель недостаточно надежен. Видимо, он виноват в том, что план кампании на Востоке не выполнен должным образом. У него коленки тряслись, когда он носил приказы Гитлера в ОКХ. Браухич не единственный виновник».

Наконец, Геббельс приписывает генералу Шмундту, старшему военному адъютанту Гитлера и недальновидному идеалисту, следующее:

«Шмундт очень жаловался на леность (так) старших офицеров, которые то ли не хотят, то ли иногда не способны понимать фюрера. Они тем самым лишают себя, как считает генерал Шмундт, величайшего счастья, которое может испытать любой из наших современников, – счастья служить гению».

В самой главной сфере, в сфере ответственности за осуществление командования, решение Гитлера в декабре 1941 года взять на себя командование сухопутными войсками стало не более чем официальным подтверждением уже существующего положения. Потому официально об этом было заявлено, видимо, просто для того, чтобы исключить возможность появления любых других потенциальных кандидатов; может быть, была цель опередить притязания Геринга или даже Гиммлера на командование сухопутными войсками. Но в этой связи есть знаменитое, исторически важное высказывание Гитлера, которое Гальдер так воспроизводит в своих мемуарах:

«На войне каждый может понемногу руководить боевыми действиями. Задача главнокомандующего – воспитывать армию в духе национал-социализма. Я не знаю ни одного армейского генерала, который может делать это так, как я хочу. Поэтому я решил взять командование сухопутными войсками на себя».

Параллель между этими событиями и тем, что произошло 4 февраля 1938 года, когда Гитлер де-факто принял на себя командование вермахтом, нельзя оставить без внимания. У него было безошибочное чутье на любую возможность преумножить свою власть и лишить власти других, и он опять сумел извлечь пользу из открывшейся перед ним бреши. Его самомнение не имело границ; позже оно довело его до того, что он пытался командовать сухопутными войсками практически на всех уровнях, вплоть до батальона и роты; поэтому он не испытывал ни малейших сомнений в том, что лучше ему быть главнокомандующим, чем кому-то еще. Он мог быть уверен, что ближайшее окружение с восторгом примет его кандидатуру; например, когда в ноябре 1943 года Гудериан убеждал Йодля, что Гитлеру следует отказаться от командования сухопутными войсками, последний, говорят, ответил «с презрительной холодностью»: «А вы знаете лучшего Верховного главнокомандующего, чем Адольф Гитлер?» Было и еще одно, даже более важное сходство с 1938 годом: сухопутные войска оказались теперь в таком же положении, как и вермахт в целом в начале 1938 года, когда Гитлер взял в свои руки верховное командование; они потеряли своего бесспорного лидера, который, с его знаниями и опытом, представлял их взгляды перед политическими властями. Так процесс дезинтеграции, начавшийся в верхах, распространился на всю армию. Генерал Хойзингер описывает создавшуюся ситуацию следующим образом, и я, полагаясь на свой опыт, могу поручиться за точность его описания.

«Гитлера явно интересуют только две вещи – фактическое руководство боевыми действиями и кадровым управлением. Так в его руках сосредоточивается все самое важное. Никто сейчас не отвечает за воспитание личного состава, формирование частей, пополнение, управление тылом, работу инспекторов каждого рода войск или за обучение.

Большую часть этой сложной работы, предположительно, взял на себя Кейтель – как в некотором роде заместитель Гитлера. Вскоре он вообще перестанет понимать, кто он – начальник штаба ОКВ или заместитель главнокомандующего сухопутными войсками. Все остальное будет возложено на начальника Генерального штаба армии. Такое разделение ответственности окончательно разрушает командную структуру. Хаос в верхах нарастает с каждой минутой».

Фактически никогда и нигде не было четко сформулировано, какие из входивших прежде в компетенцию главнокомандующего сухопутными войсками обязанностей должен взять на себя фельдмаршал Кейтель. С середины января 1942 года генерал Буле, бывший до этого начальником Организационного отдела ОКХ, оказался под его началом. Его должность – «начальник штаба сухопутных войск, прикомандированный к начальнику штаба ОКВ» – сама по себе достаточно отражала нараставшую неразбериху.

Гитлер, как будто и этого ему показалось мало, действовал теперь по схеме, которая начала вырисовываться в предыдущие месяцы, и раз и навсегда ограничил зону оперативной ответственности ОКХ исключительно Восточным фронтом. То, что до сих пор, не считая Норвегии и Финляндии, рассматривалось как исключение из правил, теперь, когда он стал главнокомандующим сухопутными войсками, превратилось в систему, хотя никаких инструкций на этот предмет никогда не поступало. В результате с оперативной точки зрения единое командование сухопутными войсками просто перестало существовать; кроме Гитлера, никто не имел власти над сухопутными войсками в целом и, следовательно, не распоряжался резервами, и никто не мог отдать приказ о переброске войск с одного театра военных действий на другой. Еще одним следствием такой системы стало то, что у штаба оперативного руководства ОКВ оставалось все меньше и меньше времени на настоящую работу, то есть на разработку генеральной стратегии. Прав был Хойзингер, когда писал позднее, что штаб «понизили с уровня командного органа, отвечающего за генеральное направление, до уровня ответственности за направления действий отдельных видов вооруженных сил».

В такой критической ситуации, как эта, гораздо более очевидным казалось другое решение: слить оперативные штабы ОКВ и ОКХ, подчинявшиеся теперь непосредственно Гитлеру; но эта идея тогда даже не рассматривалась. На самом деле Йодль намекал мне, что Гитлер проигрывал вариант с назначением его [Йодля] начальником Генерального штаба сухопутных войск вместо Гальдера, и, как он считает, ему повезло, что удалось избежать такого приказа. Объединение двух этих органов, однако, полностью противоречило внутренним гитлеровским убеждениям, поскольку он всегда следовал принципу разделения власти. Поэтому теперь, когда он сам стал главнокомандующим сухопутными войсками, было еще менее вероятным, что он возьмет в свои руки и Генеральный штаб армии, хотя никогда не оставлял своих прежних планов стать ядром Генерального штаба вермахта и заполучить решающий голос в вопросах общей стратегии и превосходство над флотом и люфтваффе. Хойзингер и многие другие считали, что возможность для этого была тогда «более благоприятной, чем когда-либо прежде», но они брали в расчет лишь чисто военный аспект. Гитлер не хотел единообразия; он предпочитал своеобразие, то есть такое единообразие, которое концентрировалось исключительно на нем лично. В отличие от некоторых высказываний в прошлом теперь он даже не был готов признать важность технического вклада, который вносил Генеральный штаб сухопутных войск; например, принимая должность главнокомандующего, он сделал злое и несправедливое замечание: «Армия работает слишком негибко. Сравните с люфтваффе. Они воспитаны Герингом совсем по-другому»[179]. Он также заметил одному из своих адъютантов: «На мой взгляд, офицеры Генерального штаба слишком много думают. Они все усложняют. Это касается даже Гальдера. Хорошо, что я избавился от этой солидарной ответственности Генштаба. Еще большую неприязнь он испытывал к тому духу, который олицетворял собой Генеральный штаб сухопутных войск, – духу спокойной, ответственной службы. И наконец, примечательно, что, как всегда, этот человек, безжалостный во всех других отношениях, явно боялся любых подозрений в том, что он каким-то образом подчиняет сухопутным войскам рейхсмаршала или главнокомандующего военно-морским флотом.

1 января 1942 года, вне связи с этими событиями, вступил в силу приказ о реорганизации штаба оперативного руководства ОКВ; она никак не изменила ни состояние, ни методы нашей работы, но здесь о ней следует упомянуть, поскольку она привела к ряду новых официальных назначений. Отдел национальной обороны (отдел «Л») перестал существовать как таковой; его начальника (то есть меня) назначили тогда «заместителем начальника штаба оперативного руководства ОКВ». Глав трех рабочих групп, занимавшихся оперативными делами в составе отдела «Л», назначили «старшими офицерами Генерального штаба армии (или люфтваффе)» и «старшим офицером штаба кригсмарине при штабе оперативного руководства ОКВ»; их должности и должности глав административной и организационной групп подняли до уровня начальников отделов.

Человек, знакомый с реалиями военного штаба, скажет, что такие перемены – еще один пример широко распространенного процесса, для которого американцы придумали название «эмпайр билдинг» (создание империи); должен признаться, я сам был их инициатором. Однако в свою защиту могу сказать, что действовал не только в собственных интересах, но и позаботился о том, чтобы мои непосредственные подчиненные, которые почти все были полковниками Генерального штаба, получили должности, соответствующие их званию. Неудачным моментом в этой реорганизации оказалось то, что с этих пор ушло общее название самой важной в штабе оперативного руководства группы, известной ранее как отдел «Л». Вместо этого в ходу теперь было название «центральный оперативный штаб» или «штаб Йодля». Для меня же гораздо более серьезным последствием стало то, что после войны в глазах граждан других стран на меня возлагался гораздо больший груз ответственности, чем реально мог нести на себе начальник отдела.

Когда Йодль проинформировал об этих изменениях Гитлера, его интерес проявился единственно в том, чтобы заменить полковника Лоссберга на посту «старшего офицера Генерального штаба [сухопутных войск] при штабе оперативного руководства ОКВ» на другого офицера. Причина странного требования, видимо, заключалась в том, что Гитлер не забыл критического отношения Лоссберга к проявлениям его собственной слабости в ходе Норвежской кампании. Гитлер понятия не имел о других достоинствах этого выдающегося штабного офицера, который впоследствии доказал, чего он стоит, и именно в сложных ситуациях; но это и неудивительно, поскольку он вообще не знал, что происходит в его «рабочем военном штабе». Ни один из старших офицеров, чьим долгом было что-то предпринять, чтобы сохранить Лоссберга, этого не сделал. И не только потому, что мы служили в «штатском штабе»; мы все больше отъединялись от людей своего круга, и разделяло нас нечто гораздо большее, чем колючая проволока вокруг ставки. В итоге преемником Лоссберга, занявшим его место в середине января 1942 года, стал полковник Фрайгер Тройш фон Буттлар-Бранденфельс, который до того служил в штабе Норвежского корпуса. Он проработал со мной три года и оказался отличным офицером и компаньоном.

Схема 2

ВЫСШИЙ АППАРАТ ВЕРМАХТА

Ситуация на конец 1941-го – начало 1942 года

Организация по театрам военных действий, разъединившая командование сухопутных войск

Краткие совещания у Гитлера

Тот факт, что отныне Гитлер взял на себя непосредственное командование сухопутными войсками, в значительной степени изменил характер ежедневных совещаний; сказалось и давление нарастающего кризиса на фронте. 19 декабря Гальдер записывает в своем дневнике: «Новые методы работы: ежедневное совещание с начальником транспорта, начальником связи и генералом-квартирмейстером»; хотя у Гальдера это не сказано, но там присутствовал и начальник оперативного отдела генерал Хойзингер (23 декабря по рекомендации Гальдера Гитлер присвоил ему звание генерал-майора). Такой порядок являлся более или менее естественным следствием нового положения Гитлера. Более того, лично у меня сложилось впечатление, что в этот момент Гальдер снова пытался преодолеть личные антипатии и иные препятствия и, насколько это было возможно, культивировать и использовать новые прямые официальные отношения с Гитлером в интересах армии в целом. Вскоре, однако, стало ясно, что для преодоления присущих им разногласий требуется нечто большее.

Первым камнем преткновения в попытке Гальдера пойти навстречу Гитлеру оказалась сама манера проведения этих совещаний. Намеренно ли, нет ли, но Гитлер со своим ближайшим окружением продолжали следовать ранее заведенному порядку. Как и прежде, армия должна была направлять доклад об обстановке каждое утро в письменном виде в зону 2 верховной ставки. Как и прежде, эти доклады объединялись затем с докладами с других театров войны и брались Йодлем за основу для краткого сообщения Гитлеру. Когда речь шла о Востоке, Йодль, следуя своей обычной практике, просто обрисовывал ситуацию в целом с помощью карты миллионного масштаба. В ходе доклада неизбежно – и Йодль, несомненно, стремился к этому – получалось так, что развертывались широкие критические дискуссии по вопросам, близко касавшимся армейских инициатив на Восточном театре войны; то же самое происходило во время его бесед наедине с Гитлером по вечерам или ночью. Гальдер со своим штабом появлялся только после того, как завершалась эта первая часть дневного совещания. Он должен был затем доложить подробно обстановку на Востоке, пользуясь картой масштаба 1: 300 000, а в особых случаях и крупнее. Однако точно так же, как и на специальных совещаниях с руководством армии в прошлом, Гальдер неизменно сталкивался с уже готовыми умозаключениями и принятыми решениями. Он гораздо лучше знал и обстановку, и то, как надо в ней действовать, но в итоге его задача, естественно, оказывалась неизмеримо сложнее.

За те девять месяцев, пока Гальдер оставался начальником Генерального штаба сухопутных войск, ему удалось приспособиться к таким порядкам. Он даже смирился с тем, что гитлеровские приказы по поводу летнего наступления 1942 года, хотя они и касались исключительно Восточного фронта, должен был писать и рассылать штаб оперативного руководства ОКВ. Как мы увидим дальше, до тех пор, пока в конце сентября 1942 года на место Гальдера не поставили Цейцлера, никаких изменений в поведении Йодля на инструктивных совещаниях или в связи с приказами по Восточному фронту не произошло. Но Цейцлер попал в другую западню, полностью отстранив, с согласия Гитлера, штаб оперативного руководства ОКВ от всего, что касалось боевых действий на Востоке, включая даже их влияние на другие театры войны. Йодль, видимо, не очень понимал, что происходит, хотя его штаб часто заявлял ему протесты. Видимо, подтверждением этому служит его отчет о событиях перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге, в котором не было точности ни в описании его личных действий, ни в описании общего развития ситуации. Он сказал:

«Положение полностью изменилось, когда в начале 1942 года фюрер сам взял на себя командование сухопутными войсками… Естественно, фюрер в качестве Верховного главнокомандующего вооруженными силами не мог отдавать через Йодля приказы самому себе как главнокомандующему сухопутными войсками, а затем выполнять их через генерал-полковника Цейцлера. Следовательно, произошло разделение».

Из всех неточностей, прозвучавших в его заявлении, выявляется один-единственный факт – полная неразбериха в верхах.

Вернемся к вопросу о Гальдере и инструктивных совещаниях. Его положение ухудшалось тем, что он должен был появляться в качестве визитера в ставке, с которой одно целое не составлял. Выступая там, он олицетворял собой высшие традиции германского Генерального штаба – и в знании и оценке обстановки, и в стиле и подходах; тем не менее Гитлер постепенно стал относиться к нему как следователь в полицейском суде. Сопровождавших Гальдера штабных офицеров всегда было немного, и, в соответствии с принятым у военных порядком, они держались в тени, готовые в случае необходимости предоставить более подробную информацию по тем вопросам, которыми они конкретно занимались. Гитлер же появлялся в окружении все большего и большего числа людей из своего домашнего воинства, в которое теперь входил и представитель войск СС; к тому времени они вместе уже годы провели и, кто больше, кто меньше, забыли, что такое «военное поведение». Кейтель был одним из них; он едва мог дождаться какой-то реплики или паузы в гитлеровской речи, чтобы словом или жестом показать, что со всем согласен и не нужно долгих разговоров. Йодль вел себя по-другому; он всегда держал по крайней мере одну руку в кармане брюк и считал, что при обсуждении щекотливых вопросов лучше помалкивать, хотя иногда поддерживал точку зрения Гальдера. Хуже были другие из «также присутствовавших» личностей; по большей части они ни за что не отвечали; тем не менее они, как на каком-нибудь публичном митинге, помогали Гитлеру своими комментариями и восклицаниями, которые, они были уверены, будут восприняты с энтузиазмом.

Однако гитлеровские излияния, должно быть, стали тяжелейшим, физически почти невыносимым бременем, которое Гальдеру – и не только ему – приходилось нести на себе. Конкретные неотложные вопросы и предложения, требовавшие обсуждения, потонули бы в этом непрекращающемся, изобилующем повторениями словесном потоке, когда старое и новое, важное и несущественное сваливалось в одну кучу. Одновременно зачастую шли нудные и многословные телефонные разговоры со старшими фронтовыми командирами; последние, зная о времени проведения инструктивных совещаний, старались поскорее добиться от Гитлера не терпящих отлагательства решений[180]; он и сам звонил им в смутной надежде получить информацию более приятную, чем та, что докладывал Гальдер. Часто министрам и другим штатским специалистам, обычно из управления по перевозкам, приказывали немедленно явиться на совещание, чтобы задать им вопросы, отчитать их или пригрозить кому-то. Несомненно, идея Гитлера состояла в том, чтобы продемонстрировать единство руководства. Каждый день на это уходили часы и часы – пустая трата времени и энергии для тех участников, у которых имелись другие обязанности.

Но самым тяжелым бременем для Гальдера наверняка было то, что его насильно заставляли содействовать тем методам командования, которые Гитлер, отбросив всякое стеснение, начал теперь применять. С середины декабря он установил для всего Восточного театра войны тот же самый главный и единственный закон, который он навязал группе армий «Юг», когда та оставила Ростов: фронт должен оставаться там, где оказался, – ни шагу назад. Еще нагляднее это выражалось лозунгом: «Каждый солдат защищается там, где стоит»[181].

Ни тогда, ни сейчас нельзя отрицать, что в существовавшей обстановке подобный приказ был бы и правильным, и действительно необходимым, если бы он вышел в виде генеральной директивы; он выступал контрастом заявлению Браухича, что ему не найти выхода из создавшегося положения. Правда и то, что поскольку этот приказ был подписан Гитлером, то его в обязательном порядке довели до каждого солдата, и во многих случаях он заставил их выложиться до последнего, кого из страха, кого в порыве энтузиазма. Но не приходится сомневаться в том, что чрезмерно настойчивое утверждение этого принципа, которого Гитлер придерживался вопреки здравому смыслу, привело к огромным потерям, что не могло принести выгоду ни при каких обстоятельствах. Практически ежедневно начальник Генерального штаба сухопутных войск упорно высказывал возражения против жесткости этого приказа, столь несовместимого с опытом высшего командования; однако, по его собственному признанию, постепенно он опустился до положения всего лишь «представителя гитлеровской военной канцелярии по Восточному театру боевых действий». Так что в конце концов ему пришлось пройти тот же путь, который генерал Йодль и его «рабочий штаб» выбрали по своей собственной воле, – путь, ведущий к презрению со стороны армии. Более того, гитлеровский метод командования лишил опытных фронтовых генералов свободы в применении законов оперативного искусства, что является необходимым условием в любой тактической обстановке. То и дело Гитлер повторял тогда на инструктивных совещаниях: «Генералы обязаны подчиняться приказам точно так же, как любой отдельно взятый солдат. Командую я, и каждый должен повиноваться мне беспрекословно. Я несу ответственность! Я, и больше никто! Я буду с корнем вырывать любое иное представление».

Параллельно с этим Гитлер начал новую политику назначений, явно направленную против ОКХ. 18 декабря «из-за состояния здоровья» фельдмаршала фон Бока его сменил на посту командующего группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге. Несколько дней спустя, 22 декабря, после разговора Гудериана с Гитлером, в ходе которого Гудериан попытался разъяснить, каковы могут быть последствия приказа о позиционной обороне, от командования освободили даже его и не восстановили в должности до конца войны. Следующие шаги в этом плане были близки к разнузданной тирании и сопровождались всякого рода унижением; например, генерал-полковника Хеппнера, командующего 4-й танковой армией, уволили из вермахта за «неподчинение и трусость»; генерала Форстера в итоге «сместили» с командования VI армейским корпусом; раньше он инспектировал саперные войска и фортификационные сооружения и оказался в немилости у Гитлера со времен споров относительно создания линии Зигфрида в 1938 году. 29 декабря Гальдер комментирует в своем дневнике странности, сопутствовавшие увольнению Форстера: «Драматические переговоры по телефону между ставкой фюрера и Рихтгофеном, который, несмотря на то что является генералом ВВС, должен после увольнения Форстера временно принять на себя командование корпусом». 15 января 1942 года Гальдер бесстрастно отмечает: «Фон Лееб попросил об отставке. Штраус дошел до предела. У фон Рейхенау инфаркт».

Лееб и Гудериан были не единственными генералами, которые, вместо того чтобы принимать у себя в штаб-квартире фон Браухича, теперь сами должны были часто летать в ставку, расположенную в далекой Восточной Пруссии, и целыми днями вести там споры с Гитлером о том, как привести в соответствие приказ о позиционной обороне с реальным положением дел на фронте[182]. Однако их усилия оставались бесплодными, тем более что с конца 1942 года фронт снова начал укрепляться сам собой. Получилось, что замысел Гитлера оказался правильным; к сожалению, он сделал из этого ужасный вывод, заключавшийся в том, что его принцип позиционной обороны будет правильным всегда и при любых обстоятельствах, и он применял его всю оставшуюся войну. Пропагандистским ходом стала теперь фраза Геббельса: «Только фюрер спас Восточный фронт этой зимой». 29 апреля 1942 года Чиано записывает в своем дневнике: «Риббентроп с особым рвением проигрывает свою обычную пластинку… что русский лед побежден гением Гитлера. Вот чем меня кормят».

С конца декабря 1941 года Йодль приказал мне регулярно присутствовать на дневных инструктивных совещаниях. Согласно указаниям Йодля цель моего присутствия состояла в том, чтобы немедленно реагировать на возникающие вопросы или решения, если они касаются штаба оперативного руководства ОКВ, и этим облегчать его работу. Впоследствии Йодль заявил, что «эти инструктивные совещания были фактически построениями. На основе доклада об обстановке Гитлер тотчас решал, каковы будут приказы на следующие несколько дней». На самом деле, как станет ясно, почти невозможно было заставить Гитлера принять «тотчас» даже самые безотлагательные решения и никогда – «на несколько ближайших дней»; слишком часто его решения опережались реальными событиями[183].

Вскоре после этого я уговорил Йодля разрешить мне взять на себя часть доклада об обстановке, упирая главным образом на то, что один из моих подчиненных, старший офицер штаба ОКМ, постоянно докладывает о ситуации на море. Для меня, да и любого другого внимательного участника событий самым поразительным было то, что, когда мой доклад вызывал какие-то вопросы или дискуссии, Гитлер неизменно обращался к Йодлю, и Йодль был единственным человеком, к которому он обращался по имени.

Из-за нового порядка у меня, как заместителя начальника штаба оперативного руководства ОКВ, оказывалось чрезвычайно много дел по утрам. Каждый день начинался с обобщения утренних письменных донесений, и одновременно надо было утрясать другие срочные дела. Потом я проводил совещание со своими подчиненными, которое было перенесено на одиннадцать утра и на котором постоянно возникали всякого рода проблемы. Когда оно заканчивалось, я ехал на машине в зону 1, чтобы спешно вручить Йодлю в сжатом виде самые последние сообщения. Затем я принимал участие в гитлеровских совещаниях, которые часто затягивались тогда на два-три часа, а то и больше; вернувшись в свою зону, я давал указания сотрудникам по самым срочным делам, как правило, в форме коротких записок, которые в течение дня зачастую надо было переделывать в телеграммы в другие штабы или в проекты приказов и пояснительные записки начальнику штаба оперативного руководства ОКВ. Вторая половина дня проходила спокойнее: поздний обед, а потом, когда выпадала возможность, прогулка по соседним лесам в сопровождении одного из моих друзей по штабу. После нервного утреннего напряжения я часто позволял себе высказываться без обиняков, так как каждый день возвращался потрясенным до глубины души тем, что происходило в часы, проведенные в присутствии Гитлера, потрясенный не только самим этим человеком, но и его методом командования. Лишь в качестве второстепенного штриха добавлю, что Гитлер не знал ни одного иностранного языка и потому перевирал все иностранные имена и названия, что заставляло нас просто корчиться от стыда; например, он говорил «Унитед Пресс» (с ударением на «у»), «Чемберляйн» вместо Чемберлен, «Эйзенховер» вместо Эйзенхауэр. Его постоянная свита оставалась ему «верна» и повторяла его ошибки.

Конец дня и вечер были до краев заполнены обычной штабной работой. Таков был распорядок дня, и – стоит отметить, ибо это не осталось без последствий – стало нормой то, что он полностью отличался от распорядка в зоне 1 верховной ставки. Там, кроме фельдмаршала Кейтеля, который всегда был на службе, люди переняли привычки Гитлера – другими словами, они долго спали по утрам, а потом работали до глубокой ночи.

Глава 3

Новый старт

Основная стратегия

Пока все усилия были направлены на отражение контрнаступления русских, германская верховная ставка никогда не теряла ни уверенности, ни решимости, как только закончится зима, вновь захватить инициативу на Востоке и больше уже ее не отдавать. Но партия все равно считала необходимым следить за «моралью» в высших штабах вермахта. Геббельс, например, отмечает в своем дневнике 21 января 1942 года, что дал указание офицеру, отвечающему за связь ОКВ с министерством пропаганды, предоставлять ему для передачи Гитлеру письменный отчет об «офицерах ОКВ и ОКХ, замеченных в поощрении пораженческих настроений», имея в виду сотрудников ОКВ и армейских учреждений в Берлине. Через три дня он пишет, что имел «разговор с генералом Шмундтом по поводу обстановки в ОКВ. Фюрер прислал его [Шмундта] в Берлин явно для того, чтобы оздоровить ситуацию». 25 января появляется такая запись: «Я долго говорил с адмиралом Канарисом о заслуживающей осуждения позиции офицеров ОКВ и ОКХ».

Гитлер, разумеется, был главным протагонистом и пропагандистом духа уверенности и решимости. В беседе с японским послом 3 января 1942 года он сразу же открыл свои истинные намерения, заявив:

«Цель в том, чтобы возобновить наступление на Кавказ, как только позволят погодные условия. Это самое важное направление наступления; мы должны дойти до нефтяных промыслов там, а также в Иране и Ираке. Как только мы туда доберемся, мы надеемся, что сможем помочь началу освободительного движения в арабском мире. Естественно, мы сделаем также все, что в наших силах, чтобы стереть с лица земли Москву и Ленинград».

Гитлер дал также понять японскому послу, что вскоре должна улучшиться обстановка в Северной Африке и в армии Роммеля, которая в соответствии с планами действий на Среднем Востоке образует южное крыло клещей. В своей речи в Берлине в Мемориальный день в середине марта он дал сигнал к окончанию кризиса; он даже ярче выразился, чем лишний раз показал, что выдает желаемое за действительное: «Этим летом Советы будут полностью уничтожены. У них нет больше спасения. Так что это лето будет решающим этапом войны. Мы отбросим большевиков так далеко, что они никогда уже не соприкоснутся с возделанными землями Европы»1.

Такие экстравагантные выражения решимости в еще более пространной форме и еще чаще звучали на совещаниях в ставке. Они свидетельствовали о фанатизме, которым одним только и можно было объяснить то, что Гитлер никогда не рассматривал и даже не выдвигал никакие другие цели для будущей стратегии. Вспоминая те дни, Хойзингер рассказывает, на этот раз вполне точно описывая то, что происходило, без поэтических вольностей:

«Гальдер долго изучал вопрос, не надо ли нам действительно перейти к обороне на Востоке, раз дальнейшие наступательные операции кажутся выше наших сил. Но невозможно было даже заикнуться об этом Гитлеру. Что тогда? Если мы позволим русским обрести второе дыхание и возрастет угроза со стороны Америки, тогда мы уступим инициативу врагу и никогда не получим ее обратно. Поэтому мы можем сделать только одно: несмотря на все препятствия, попытаться еще раз».

Отсюда ясно, что и ОКХ, и штаб оперативного руководства ОКВ не отступали от хорошо испытанных правил стратегического искусства и считали, что цель генерального военного плана на 1942 год состояла в том, чтобы каким-то образом устранить одного противника, пока второй не смог развернуться в полную силу. Поэтому в силу обстоятельств точка зрения военных в этом смысле совпала с мешаниной политических, идеологических и экономических идей, на которых основывалась стратегия Гитлера. Однако, как вскоре стало ясно, у них не было согласия ни относительно способов достижения целей, ни относительно самих целей.

Опять сложилась ситуация, когда для настоящего штаба оперативного руководства ОКВ могла появиться действительно важная работа, если бы это был штаб, который не воспринимал себя лишь в качестве гитлеровского рабочего штаба и не кичился своими двойными обязанностями, выступая в роли главного командования сухопутными войсками. Ему, по крайней мере, следовало изучить возможности других решений. Нет смысла теряться в предположениях; достаточно вспомнить те перспективы, которые по-прежнему обеспечивало обширное соглашение с Францией. Теперь оно, безусловно, имело особое значение, так как Германия оказалась ныне перед лицом двух сильнейших морских держав в мире. Если бы мы силами растущего подводного флота и мощных соединений люфтваффе, действующих с территории Франции, смогли нанести по-настоящему смертельный удар по их морским путям и торговым судам, то нам, вероятно, удалось бы задержать высадку союзных войск в Европе и Северной Африке, а также воспрепятствовать развертыванию превосходящих военно-воздушных сил противника на европейском континенте. Кроме того, Красная армия на востоке находилась в достаточно зависимом положении от морских поставок из западных стран, поэтому, пока мы перенесли бы основные усилия на ведение морской и воздушной войны в Атлантике, она была бы не в состоянии предпринимать крупные операции. Эффект был бы еще больше, если бы нам удалось заставить японцев осуществлять общую военную стратегию хотя бы только с этой целью, и никакой другой.

Но ничего подобного не случилось и даже не предлагалось. В личном военном окружении Гитлер властвовал даже над самим процессом мышления. Его влияние было почти осязаемым, хотя про себя люди, возможно, и не соглашались с его идеями. Чем больше времени человеку приходилось проводить с Гитлером, чем ближе он оказывался к верховной ставке и чем больше увязал в ее повседневной рутине, тем сильнее становилось это влияние. Более того, главнокомандующие флотом и люфтваффе не предпринимали никаких шагов, хотя, как и прежде, они обходили оперативный штаб и имели прямой доступ к Гитлеру; может быть, они достигли наконец какого-то понимания между собой или старшие офицеры их штабов нашли какой-то путь для обстоятельных разговоров с Йодлем. Во всяком случае, под давлением кризисной обстановки Редер и Геринг приняли без возражений приказ Гитлера от 10 января 1942 года, который был подготовлен Организационным отделом штаба оперативного руководства ОКВ совместно с управлением по экономике и вооружению и касался оснащения вермахта. Этим приказом программа вооружения «в результате изменившейся обстановки» была развернута в сторону армии, а вооружение авиации и флота ограничивалось тем, что можно произвести из оставшегося сырья. Интересно, что в этом приказе говорилось, что нельзя ставить вопрос о создании новых формирований СС, если это потребует дополнительного вооружения германского производства. Гитлер полностью проигнорировал это распоряжение, хотя сам его отдал. Несомненно, его примеру последовали все другие заинтересованные стороны, которые делали все возможное, чтобы не выполнять остальные пункты приказа – в ущерб сухопутных сил.

Интересна позиция Геринга в то время, изложенная в дневнике Геббельса. 31 марта 1942 года он отмечает, что «рейхсмаршал особо осторожен с какими бы то ни было прогнозами». Позже, после разговора с начальником штаба ОКМ 12 июня 1942 года, в дневнике Гальдера появляется взрыв негодования по поводу флота и его планов:

«Представление об общей обстановке, которое ОКМ само себе создало, полностью отличается от наших трезвых оценок. Эти люди мыслят в масштабах континентов. Основываясь на своем предыдущем опыте участия в армейских операциях, они просто полагают, что мы, руководствуясь сиюминутной прихотью, можем решить, поворачивать ли нам и когда поворачивать по суше с Кавказа к Персидскому заливу или двигаться из Киренаики через Египет к Суэцкому каналу. Они говорят об операциях на суше по территории итальянской Африки в направлении восточноафриканского побережья и Южной Африки. Они самонадеянно рассуждают о проблемах в Атлантике и безответственно – о ситуации в Черном море. Разговаривая с ними, попусту тратишь слова»[184].

В этих условиях сложилась ситуация, при которой сопротивление гитлеровской воле стало гораздо слабее.

Цели и методы их достижения на востоке

Общий план войны был поэтому составлен Гитлером диктаторским способом, но вдобавок к своей новой должности главнокомандующего сухопутными войсками он теперь полностью взял на себя и непосредственное руководство операциями. При подготовке к предыдущим крупным кампаниям он ограничивался общими указаниями, критикой и другого рода участием той или иной степени важности; но теперь появились обязательные инструкции, в которых все оговаривалось гораздо детальнее, чем принято было в германской армии.

Ясно, что к 12 февраля 1942 года высшие круги вермахта уже были осведомлены об основных направлениях гитлеровских планов. Примерно в это время вышли письменные инструкции ОКВ и ОКХ, хотя сначала с целью ввести в заблуждение противника; впоследствии ОКМ издало приказ о приготовлениях в районе Черного моря. 20 марта Геббельс отметил в своем дневнике: «У фюрера снова есть абсолютно четкий план на предстоящую весну и лето… Его цели – Кавказ, Ленинград и Москва… Ограниченные наступательные операции будут вестись с опустошительным воздействием».

28 марта после полудня в верховной ставке было созвано специальное совещание; по причинам секретности личная канцелярия Гитлера пригласила очень ограниченное число людей из самых высших штабов вермахта, сухопутных войск и люфтваффе. Меня сначала не пригласили, и я смог принять в нем участие только после настойчивых обращений к Йодлю, заявив, что это скажется на репутации его собственного штаба. На этом совещании начальник Генерального штаба сухопутных войск представил детальный план наступления для летней кампании по тем направлениям, по которым уже были даны устные разъяснения[185]. Единственное, что следует здесь сказать, – так это то, что Гитлер, не напуганный недавними провалами, вернулся к своей базовой концепции декабря 1940-го и лета 1941-го; он вновь предложил в качестве главных наиболее удаленные от центра участки флангов на широко растянутой линии фронта. Было лишь одно отличие: он ухватился за тот факт, что сухопутные войска теперь не в полном составе и их потери невозможно восполнить, поэтому придется достигать обе цели последовательно, а не одновременно, начав на юге с Кавказа. На этот раз (вопреки комментарию в дневнике Геббельса) Москва в качестве цели вообще не фигурировала.

Возражений ниоткуда не последовало. Гальдер уже много раз протестовал против необычного порядка эшелонирования на начальном этапе наступления, против широко расходящихся направлений последующих ударов и, самое главное, против чрезмерной ширины и глубины запланированных наступательных действий. Теперь, когда все мы стояли в том кабинете, дискомфорт, который он испытывал, ощущался почти физически. Видимо, это тоже послужило причиной того, что адъютант Гитлера появился на следующий день в кабинете Гальдера в лагере Ангербург, чтобы еще раз выразить недовольство «явным отсутствием доверия к фюреру». Шмундт, кажется, сказал, что надо заставить армейских штабных офицеров обрести гораздо большую уверенность в величии Гитлера и что они должны быть всегда готовы следовать ходу его мыслей и соглашаться с ним. Гальдер по опыту знал, что невозможно укрепить уверенность в других, если не готов демонстрировать ее сам; подозрительное отношение со стороны Гитлера давно уже было известно Генеральному штабу вплоть до самых его низов. Через несколько недель Гальдер записывает в своем дневнике: «Опять в ОКВ [что, конечно, означает – в ближайшем гитлеровском окружении] чувствуется большая ненависть к Генеральному штабу»[186].

Йодль, должно быть, принял активное участие в разработке гитлеровских оперативных планов. Тем не менее несколько недель спустя даже он в разговоре с полковником Шерфом, «военным историком» Гитлера[187] и полностью его сторонником, заявил, что «ввиду сокращения личного состава в группах армий «Центр» и «Север» операция «Голубой песец» (таково было в то время ее кодовое название)[188] очень рискованна, если русские начнут решительное наступление на Смоленском направлении». Однако он добавил, что «сомневается, что у русских хватит для этого сил и мужества. Фюрер согласен с ним, что в результате германских операций на юге русские войска автоматически (sic) будут оттянуты на это направление»[189].

Йодль, по своему обыкновению, ни разу не обсудил эту тему подробно ни со мной, как со своим заместителем, ни со своим штабом; он никак не высказался; он просто дал нам указание издать в обычной форме директиву ОКВ, резюмирующую предложения сухопутных войск в том виде, в котором они были представлены и одобрены Гитлером 28 марта. При сложившихся обстоятельствах штаб приложил особые усилия к тому, чтобы свести содержание директивы к «задачам» и исключить все ненужные ограничения на действия ОКХ. Результат оказался прямо противоположным ожидаемому. Гитлер ухватился за возможность продемонстрировать, как он понимает свою роль главнокомандующего сухопутными войсками. Когда 4 апреля Йодль показал ему «проект», он заявил, что «переделает эту директиву сам». На следующий день его «историк» комментировал с нескрываемой гордостью: «Фюрер внес радикальные изменения в проект директивы № 41 и включил в него важные куски, которые написал сам. В частности, раздел, касающийся главной операции, был полностью переделан фюрером»[190]. В результате такого труда 5 апреля появился документ[191]; он был длинным и изобиловал повторениями; оперативные распоряжения шли в нем вперемешку со всеми известными правилами стратегического искусства; он был непонятным в целом и усложненным в деталях; термины и формулировки в нем были такие, что разницу между ним и обычным документом германского Генерального штаба, плодом знаний и опыта, заметил бы даже штатский.

В директиве говорилось, что должны быть задействованы «все имеющиеся в распоряжении» наших европейских союзников вооруженные силы и что в предыдущие недели Кейтель по указанию Гитлера посетил несколько столиц. Ему удалось заставить итальянцев и венгров направить на Восточный фронт по полноценной армии, а румын прислать еще две армии в дополнение к тем соединениям, которые уже находились там. Штаб оперативного руководства ОКВ не имел отношения ни к этим поездкам Кейтеля, ни к подготовке к ним; точно так же, за исключением некоторых административных вопросов, подписанные в итоге важные дополнительные соглашения не коснулись и ОКХ. В этом случае не было обмена личными письмами между Гитлером и главами государств или правительств; Гитлер просто объявил после этого, что контингенты союзников будут сосредоточены в своих собственных зонах ответственности под началом собственных командующих. Венгры и румыны, хотя и выступали на стороне Германии, были заклятыми врагами; поэтому, когда для них устанавливались участки фронта (распоряжение от 5 апреля), было поставлено условие (в завуалированной форме) держать их на большом расстоянии друг от друга, втиснув между ними итальянцев. В основном перед союзниками ставились только оборонительные задачи, и их части усилили германскими резервами для контрнаступления и, самое главное, германскими противотанковыми частями. Это был первый случай, когда от союзников потребовали совместных усилий на сплошной линии фронта; руководящий принцип Гитлер изложил тогда на одном из инструктивных совещаний: «Секрет, как заставить наших союзников удержаться на нем, состоит в том, чтобы представить им доказательство фанатичной преданности союзу»[192].

Следующие два месяца были заняты победоносной кампанией в Крыму, завершившейся захватом Севастополя, возвращением Харьковской области и окончательными приготовлениями к операции «Голубой песец». Что касается штаба оперативного руководства ОКВ, то мы вернулись к тому состоянию, которое было знакомо нам прежде; другими словами, кроме сбора ежедневных докладов об обстановке, нас почти не задевали эти великие военные победы. Исключением из правила был, разумеется, генерал Йодль; он, как и Гитлер, не делал особых различий между проблемами, касавшимися вермахта в целом, и теми, что касались сухопутных войск. В результате, явно этого не осознавая, он все больше отделялся от собственного штаба. Вместе с ним офицеры из зоны 1 образовали собственную группку, их связывало то, что они всегда находились в компании друг друга – на службе, за едой, на обязательных вечерних «обедах за общим столом» и, последнее, но не менее важное, – в обществе доброго гения. Кроме Шерффа, к ним вскоре примкнул и генерал Буль, начальник штаба сухопутных войск, прикомандированный к штабу ОКВ; он быстро научился обходить Кейтеля и установил прямые контакты с Гитлером. С 13 апреля 1942 года еще одним членом этого кружка стал постоянный представитель главнокомандующего кригсмарине при полевой верховной ставке, в то время вице-адмирал, Кранке. Все эти офицеры вместе со своими личными заместителями и адъютантами входили в штат зоны 1.

Разделение верховной ставки на «главную» и «вспомогательную» оставалось и на новом месте в украинской Виннице, где она разместилась примерно в это же время. Единственным офицером из зоны 2, которого помощники Гитлера включили в списки, был полковник Момм, который опять отлично справлялся со своей работой, оказывая внимание каждому от генерала до рядового.

Театры войны ОКВ

Одной из самых неотложных задач штаба оперативного руководства ОКВ была реорганизация системы командования на так называемых театрах войны ОКВ с целью подчинить каждый из них одному командующему. Такая форма организации была очевидной для руководства совместными операциями с участием разных видов вооруженных сил; кроме того, к 1942 году война приняла такой мировой масштаб, что для верховной ставки было бы нереально и ошибочно пытаться управлять по-другому, кроме как «ослабив поводья», то есть издавая директивы общего характера по оперативным вопросам. В любом случае штаб оперативного руководства ОКВ был столь малочисленным, что нам казалось необходимым передать большую часть полномочий командующим этими театрами и в то же время навести хоть какой-то порядок в почти непроходимых джунглях инстанций и командных цепочек, которые являлись особенностью временно «недействующих» театров войны. В дополнение к штабам сухопутных войск там имели свои штабы такого же уровня флот и авиация; все действовали независимо друг от друга, и не было единого командования даже для организации обороны конкретного района. Были и другие начальники, каждый со своей командной цепочкой; достаточно упомянуть лишь наиболее важных из них: начальник штаба сухопутных войск при ОКВ, отвечающий за боевую технику; генерал-квартирмейстер сухопутных войск, отвечающий за управление в тыловом районе; рейхсфюрер СС, представляющий особые интересы войск СС.

Не было смысла даже рассматривать реорганизацию в Норвегии, поскольку там командная система создавалась по личным указаниям Гитлера в 1940 году, а он считал ее самой удачной из всех возможных; более того, лица, занимавшие там высшие посты (включая рейхскомиссара Тербовена), были такими, что перспективы любой реорганизации не вселяли никаких надежд. Не стоял вопрос и о Северной Финляндии, потому что она рассматривалась в основном как сухопутный театр военных действий. В Северной Африке авторитет Роммеля был столь высок, что было бы излишним, производя изменения в нашей собственной структуре, расстраивать его отношения с итальянцами, которые теоретически осуществляли там командование.

На остальных театрах войны или оккупированных территориях нам никогда, ни в то время, ни позже, не удавалось создать по-настоящему единое главнокомандование. Это относится ко всему Западному театру, от северной оконечности Голландии до Пиренеев, и к огромному региону Юго-Восточной Европы и Балкан до Эгейского моря и Крита. Например, Кессельринга назначили главнокомандующим на Юге, но в течение длительного времени его полномочия ограничивались командованием 2-м воздушным флотом. Гитлер любил такие громкие названия штабов и другие пышные наименования: «штурмовые дивизии» – для только что сформированных и не проверенных в бою соединений или «бригады» – для усиленных батальонов и т. д. Однако что касается широких полномочий, то он предпочитал оставлять их за собой – и чем дальше, тем больше. Точно так же появился и «главнокомандующий на Западе», с начала марта им стал фельдмаршал фон Рундштедт, которого снова призвали на службу; на Балканах уже был «главнокомандующий вермахта на Юго-Востоке»; но ни у одного из этих армейских штабов высшего уровня, ни у штаба группы армий «Д» в Париже, ни у штаба группы армий «Е» в Салониках, не было реальных прав командования, помимо тех, которые они уже имели в отношении формирований сухопутных войск на своей территории. Гитлер еще не решался делать что-то такое, что не понравилось бы гросс-адмиралу Редеру или Герингу, но, возможно, в конечном счете за этим стояли осуществляемые им радикальные перемены, которые вызывали в нем нежелание допустить, чтобы какие-то значительные силы вермахта на отдельных театрах войны подчинялись одному человеку – теперь, когда он сам лишил ОКХ прежней власти над всеми этими театрами.

Йодль, предположительно, знал о существовании такого нежелания, и, может быть, именно по этой причине он отвергал все доводы своего штаба о необходимости более четкой командной системы. Он был вполне готов согласиться, что ему со своим штабом придется обращаться за помощью к Гитлеру по разным вопросам, связанным с теми театрами военных действий, за которые отвечало ОКВ; такая необходимость несколько раз возникала в мае 1942 года. Шерфф записал следующие примеры: «Фюрер приказал, чтобы любая информация и помощь, необходимые для осуществления общего руководства вермахтом, предоставлялись по первому требованию и без промедления», и чуть позже: «Главные командования отдельных видов вооруженных сил настоящим уведомлены, что они не имеют права издавать приказы находящимся под их командованием войскам, тактически подчиненным ОКВ, кроме как с согласия Гитлера»[193].

Эти распоряжения – замечательное доказательство того, насколько неавторитетную позицию все еще занимал штаб оперативного руководства ОКВ. Когда враг хлынул в атаку на «крепость Европу» с запада, юга и юго-востока, новые вмешательства Гитлера и все более и более запутанные командные связи только ухудшили его положение.

Так что организация общего командования была в высшей степени неудовлетворительной. То же самое можно сказать и о системе командования в прибрежных районах, которая была утверждена директивой ОКВ № 40 от 23 марта 1942 года. Цель штаба оперативного руководства ОКВ состояла в том, чтобы достичь единства в руководстве обороной в случае высадки десанта противника, выработав определенные принципы, которые вызвали многочисленные споры. Несколько дней спустя главнокомандующий кригсмарине издал некое приложение к этой директиве, в значительной степени изменив ее смысл и исказив его так, чтобы предоставить высшую власть флоту. Гитлер принял такую формулировку, и директива была введена в силу, несмотря на все протесты со стороны штаба оперативного руководства и так называемых главнокомандующих театрами войны ОКВ, особенно на Западе и в Норвегии. По указаниям Гитлера начальник штаба ОКВ вынужден был в конце концов подписать 5 декабря 1942 года дополнительный приказ, в котором говорилось, что непосредственно в прибрежной зоне командование должно быть разделено, как этого просил флот: защита с моря и все подготовительные мероприятия для нее будут осуществляться только под командованием «береговых коммодоров», то есть флотских офицеров, которые будут получать приказы исключительно из военно-морских штабов; обороной на суше будет командовать сухопутная армия. Этим распоряжением устанавливалось разграничение, абсолютно невыполнимое на практике. Несовершенство нашей системы береговой обороны – практическое доказательство того, что она оказалась еще одним типичным уродством в хаосе германской системы командования.

В этот период единственным театром войны ОКВ, на котором велись сухопутные операции, представлявшие хоть какой-то интерес, была Северная Африка. В начале 1942 года верховная ставка никак не влияла на эти операции; неожиданный новый прорыв Роммеля на Восток стал таким же сюрпризом для Гитлера в Восточной Пруссии, как и для Муссолини в Риме. Позднее Роммель понял, что для следующих этапов наступления надо просить германской помощи в обход итальянского командования, у которого была своя точка зрения. В это же время Кессельринг сообщил, что после многомесячных бомбардировок считает свою задачу по «уничтожению» военных объектов британской базы на Мальте выполненной и что остров отрезан для доставки любого подкрепления морским путем. Только после этого Гитлер и Муссолини со своими ближайшими советниками в конце апреля встретились в Берхтесгадене, чтобы определиться со сроками и целями предстоящих военных действий на Средиземном море летом 1942 года.

И снова мы понимали, что нам не хватает тщательной подготовительной работы, которую должен проводить союзнический штаб. В нашем распоряжении было всего несколько дней и лишь по нескольку часов в каждый из них на то, чтобы все обсудить; в любом случае было слишком поздно, ибо, как всегда, обе стороны не раскрывали своих карт, а Йодль был единственным членом штаба оперативного руководства ОКВ, который присутствовал на этих обсуждениях. В данном случае сама база этих переговоров вызывала особые затруднения, а результаты были сомнительнее, чем обычно; итальянцы выдвигали на первое место захват Мальты, но они не могли провести эту операцию только своими силами и даже не могли назвать дату, когда они будут готовы в этом участвовать. С германской стороны не было единодушия даже между ее представителями. Роммель не знал положения дел с Мальтой и потому настаивал на возобновлении наступления на Суэцкий канал, заявляя, что иначе англичане могут опередить его своим контрнаступлением; Кессельринг считал, что мы можем, а на самом деле должны взять Мальту, нанеся ей смертельный удар немедленно вслед за воздушной бомбардировкой; наконец, Гитлер, как и прежде, не верил в то, что высадка на Мальту получится успешной, и потому больше склонялся к наступлению на Египет. Может быть, он временно утратил решимость или, скорее всего, просто разыгрывал спектакль, но, во всяком случае, он согласился на компромиссное предложение; оно предусматривало, что армия Роммеля дойдет не дальше, чем до ливийско-египетской границы, чтобы к середине июля или самое позднее к середине августа, в обоих случаях в полнолуние, все могло быть готово для высадки на Мальту.

Дней десять спустя, сразу после 10 мая, Кессельринг доложил о завершении операции по уничтожению военных объектов на Мальте. Но это был момент, выбранный Гитлером для того, чтобы разрешить Герингу, который тоже возражал против удара по Мальте, перебросить части 2-го воздушного флота на Восточный фронт; одновременно он заявил, что если на Западе или в Норвегии возникнет хоть малейший признак угрозы, то следует учесть возможность дальнейшего вывода военно-воздушных сил из Средиземноморья[194]. Эти решения и ряд «весьма скептических» замечаний относительно его собственного решения насчет Мальты, появившиеся всего лишь через три недели после переговоров с итальянцами, заставили штаб оперативного руководства ОКВ почувствовать, что надо внести наконец ясность, тем более что в это время наши отборные штурмовые части со всеми необходимыми транспортными средствами и боевой техникой сосредоточились на Сицилии. Как это часто случалось, когда Гитлер пребывал в нерешительности, единственное, до чего он додумался, – это вызвать ответственного начальника в ставку в Восточную Пруссию для устного доклада; в этот раз им оказался известный специалист по парашютным операциям генерал Штудент. Его доклад состоялся 21 мая, и он ясно и определенно высказался, что уверен в успехе; его полностью поддержал начальник штаба люфтваффе Ешоннек, хотя оба должны были знать, что Геринг против этой операции; поддержка пришла также от флота и германских и итальянских представителей в Риме, где тем временем был сформирован и начал работать специальный союзнический мальтийский штаб – первый пример такого рода за всю войну.

Все это, однако, ничего не значило для Гитлера. Он пришел в ярость и в присутствии Штудента отмел без дальнейших обсуждений все планы и предложения, заявив, что они противоречат его замыслам. До этого момента Йодль твердо держался в тени, так что теперь ему было слишком поздно заставлять свой штаб еще раз взвесить все за и против. И вопрос был закрыт раньше, чем итальянцы, получавшие еще меньше информации, узнали об этом наиважнейшем решении по поводу их театра военных действий на Средиземном море. Не рассмотрев этот вопрос детально, Гитлер выдвинул ряд новых аргументов, а именно: раз Роммель дошел до ливийско-египетской границы, то поставки в Северную Африку можно опять осуществлять, минуя Мальту, в Тобрук; Мальта нам не нужна, и поэтому мы просто должны быть готовы к высадке теоретически, чтобы бросить пыль в глаза итальянцам. И хотя какое-то время приготовления продолжались, оставляя итальянцев в заблуждении, ключевой раздел приказа ОКВ относительно будущей стратегии в Средиземном море, явившейся результатом договора от 4 мая в Берхтесгадене, рассыпался в прах[195].

Так что весной 1942 года перспективы длительной оборонительной стратегии в Северной Африке и Восточном Средиземноморье (с Мальтой ли или без нее) оказались такими же неясными, как и прошлым летом. Что касается других театров войны ОКВ, то штаб оперативного руководства получил приказ тщательно пересмотреть все предыдущие планы и приказы в свете последних изменений обстановки в мире. С одной стороны, реальность состояла в том, что основные силы вермахта были по-прежнему задействованы на Восточном фронте; с другой – в том, что наступательная мощь западных государств постоянно нарастала; немаловажными факторами являлись также все более сдержанная позиция Испании и постоянное нежелание Гитлера достичь понимания с Францией. На совещании 25 апреля были рассмотрены возможности высадки англичан и американцев во Франции, на испанской части Марокко и Иберийском полуострове, но, несмотря на существовавшие опасения, директива ОКВ (№ 42 от 29 мая 1942 года), ставшая результатом нашего повторного исследования, не предусматривала в отношении Западного Средиземноморья ничего другого, кроме перенесения планируемых операций на гораздо более поздние сроки. Захват Гибралтара был уже невозможен; так что в случае нападения западных союзников на Северную Африку единственной реальной контрмерой могла быть оккупация пока свободной части Франции; однако даже ее можно было осуществить только в импровизированной форме – в зависимости от того, какие силы окажутся под рукой у главнокомандующего на Западе в нужный момент, и при условии, что в этой операции примут участие итальянцы, заняв французское побережье Средиземного моря и Корсику. В случае высадки десанта на территории Испании или Португалии считалось, что главнокомандующий на Западе сможет захватить южные предгорья Пиренеев, а впоследствии порты на северном побережье Испании, хотя без предварительного соглашения с Испанией едва ли это было реально[196].

Что касается укрепления нашей обороноспособности на Западе, то я сам изучал обстановку на месте; в результате штаб оперативного руководства ОКВ решил, что единственно, что необходимо сделать, – это включить в общую оборонительную систему под началом главнокомандующего на Западе датское побережье, которым пренебрегли ранее[197]. Примерно в середине июня Гитлер начал проявлять «сильную тревогу по поводу возможных попыток высадки десанта» на Атлантическом побережье; по своему обыкновению он с каждым днем тревожился все больше, заявляя, что видит реальную перспективу «массированного использования парашютных войск». Сначала такая озабоченность привела лишь к тому, что он отдал общие распоряжения оставить необходимые силы на Западе и держать там «резерв подводных лодок». Однако 26 июня пришло сообщение, что «вдоль южного берега Англии сосредоточиваются мелкие суда». Этого оказалось достаточно, чтобы заставить его выдвинуть вперед ближайшие резервы и даже предусмотреть сразу же после начала наступления на Востоке переброску на Запад его собственного «СС Лейбштандарта» и танковой дивизии СС в придачу[198].

На протяжении всей зимы Гитлер не переставал настаивать на пополнении для Норвегии и, таким образом, лишил Восточный фронт десятков тысяч солдат. До полного состава была доведена 3-я горная дивизия, были сформированы и держались в полном составе двадцать батальонов для обороны укрепленных пунктов и многочисленные береговые батареи. Наконец, Балканы. Ввиду недостатка сил и все большей неопределенности в позиции Турции уже не стоял вопрос об использовании этой территории в качестве исходного рубежа для наступления на Средний Восток, и теперь там началась нескончаемая серия «операций против партизан» с целью восстановления порядка во внутренних районах; позднее более важной станет оборона береговой зоны. В конце апреля и в начале мая я совершил поездку по нескольким неспокойным районам; благодаря этому штаб оперативного руководства ОКВ получил более детальное представление об обстановке и, следовательно, основу для будущих приказов, которые, как уже говорилось, Гитлер считал исключительно своим делом, даже в войне с партизанами[199].

6 июня был разослан подписанный мною всеобъемлющий доклад о военном потенциале на 1942 год. Это был разоблачающий и во многом убедительный документ; он является хорошим примером той работы, которой занимался штаб оперативного руководства ОКВ в период «нового старта». Помимо тех направлений, по которым удалось достигнуть успеха, в нем были четко изложены и те пробелы и недостатки в людских ресурсах и боевой технике, которые невозможно компенсировать. Появившийся незадолго до конца третьего года войны, он должен был стать чрезвычайно важным для мыслящего, ответственного лидера. Вот примечательные выдержки из него:

«Сухопутные войска

Нехватка личного состава на Восточном фронте на 1 мая составляет 625 000 человек; целиком восполнить зимние потери не представляется возможным.

Танковые дивизии в группах армий «Центр» и «Север» будут иметь лишь по одному танковому батальону в каждой (примерно 40–50 танков).

В августе 1942 года нас ждут трудности с боеприпасами; они могут повлиять на проведение операций; возмещение из запасов главнокомандующего на Западе.

Значительный ущерб подвижности наносит нехватка грузового автотранспорта и лошадей, которую трудно возместить. Определенной степени демоторизации не избежать.

В настоящее время в Германии нет дополнительных резервов.

Флот

Ситуация в целом благоприятная (эту точку зрения не вполне разделяет главнокомандующий кригсмарине).

Люфтваффе

С 1 мая 1941 года количество боеготовых самолетов упало в среднем на 50–60 процентов от штатного состава.

Количество зенитных орудий значительно увеличилось, но не хватает людских ресурсов.

Комплектование личного состава

Призыв лиц 1923 года рождения означает опережение на восемнадцать месяцев.

Боевая техника

В течение этого года снабжение нефтью будет одним из самых слабых мест нашей экономики. Это может сильно повлиять на боеспособность всех трех видов вооруженных сил, производство вооружения и поставки нашим союзникам (особенно Италии).

Серьезная нехватка сырья для производства танков, самолетов, подводных лодок, грузовиков и средств связи.

Выводы

Наш военный потенциал ниже, чем весной 1941 года. Он должен быть компенсирован нанесением больших потерь противнику, превосходством в руководстве войсками и большими усилиями с их стороны, качеством оружия и значительным упором на противотанковую защиту. С помощью этих средств мы можем обеспечить превосходство на тех главных участках, где мы решили сосредоточить свои силы».

Сомнительно, что Верховный главнокомандующий даже видел этот всеобъемлющий документ; Йодля мало интересовал данный аспект командной деятельности, а Кейтель едва ли отважился дать моему докладу ход. Во всяком случае, все дальнейшие поступки Гитлера показывают, что он был вполне готов подчинить своей «фанатичной» устремленности гораздо более конкретные реалии, нежели эти.

Глава 4

На горизонте новый кризис

Семя брошено

Летнее наступление на Востоке началось по-настоящему во второй половине июня 1942 года. До этого произошел ряд событий, которые, по мнению Гитлера, были очень хорошо просчитаны, чтобы оправдались его прогнозы на этот год. Почти полностью был занят Крым; захвачен район Харьков – Изюм, обеспечивший нам важный плацдарм для нового наступления и нанесения жестоких потерь противнику; Роммель захватил Тобрук и одержал блестящую победу над британской 8-й армией.

Что касается Северной Африки, то Гитлер давно уже спокойно принял решение, что высадки на Мальту не будет, и теперь ему легче было навязать это мнение Муссолини. Они обменялись письмами – даже в столь серьезной обстановке это по-прежнему было для них главным средством общения; в оправдание своего решения Гитлер сослался на «исторический момент» и «богиню военной удачи», которая «обычно никогда не улыбается дважды», если успешные командиры не схватят ее в момент победы. Еще звучал хор предостерегающих голосов, в данном случае в основном от итальянского Верховного командования в Риме и от Кессельринга, но в момент такой экзальтации они оставались незамеченными. Вооружившись памятной запиской своего штаба со «всеми аргументами за и против», Йодль сделал еще одну попытку воскресить планы захвата Мальты, разработанные совместно с итальянцами всего лишь два месяца назад; но, чтобы его переубедить, хватило нескольких слов Гитлера. Тем временем Роммель, который после захвата Тобрука получил звание фельдмаршала, не терял времени в ожидании приказов, а по собственной инициативе уже преследовал разбитого противника в направлении Каира и Суэцкого канала. Поэтому и он, и германская верховная ставка – но не итальянцы – были полностью захвачены врасплох, когда в начале июля в разгар боев у Эль-Аламейна появились первые признаки кризиса, которому суждено было завершиться потерей всей Северной Африки.

Грандиозные победы на Востоке, в Крыму и в районе Харьков – Изюм, привели Гитлера к преждевременному выводу, что сопротивление русских значительно ослабло по сравнению с прошлым годом. Поэтому он решил, что летнее наступление достигнет своей цели «легче и быстрее», и предложил сначала не задействовать все выделенные бронетанковые формирования. Он немедленно приступил к рассмотрению дальнейших планов, в которых снова возникла «последующая операция против Москвы»[200]. Штабы ОКВ и ОКХ, естественно, испытывали общее удовлетворение тем, что после столь суровой зимы наступательная боеспособность германских войск не ослабла; тем не менее в своей оценке в целом они не были столь самоуверенны, как Гитлер. Поскольку близился конец июня, а летнее наступление еще не начиналось, мы стали задаваться вопросами, будем ли мы когда-нибудь готовы к действиям на Западе, достаточно ли Гитлер понимает стратегическую связь между Востоком и Западом и не угрожает ли война с большевизмом стать сама по себе концом. Некоторые замечания Гитлера на совещаниях в ставке зловеще напоминали заметки Геббельса марта 1942-го; записывая свои беседы в верховной ставке, он перечислил цели – «Кавказ, Ленинград и Москва» – и продолжил:

«Если эти цели будут достигнуты, то он [Гитлер] полон решимости, при любых обстоятельствах, закончить эту кампанию в начале следующего октября и заблаговременно уйти на зимние квартиры. Видимо, он намеревается создать гигантскую оборонительную линию и устроить на ней передышку в Восточной кампании… Что может означать «Столетнюю войну» на Востоке… как война Англии в Индии»[201].

Это была утопия, казавшаяся нам неосуществимой со всех точек зрения – политической, экономической и военной. В любом случае нам в Генеральном штабе эти планы были не по душе, ибо, когда все будет сказано и сделано, война на два фронта, которую мы сами и затеяли, будет тянуться вечно. Не могли мы заставить себя согласиться и с выбранными Гитлером направлениями операций, так как они представлялись нам чрезвычайно рискованными. Но как и прежде, у нас не было ни «предохранительного клапана», ни возможности реально обсудить наши сомнения и разногласия хотя бы с одним из двух генералов, стоявших во главе штаба оперативного руководства ОКВ. Особенно с Йодлем, который, следуя примеру ближайшего окружения Гитлера, излучал безграничную уверенность. Поэтому его подчиненным ничего не оставалось, кроме как ждать дальнейших событий, которые либо подтвердят правоту Гитлера, либо заставят его внести необходимые поправки и поставить в разумные границы свои планы. Никто из нас, однако, не представлял, что мы приближаемся к еще более страшному кризису, чем тот, что пережили прошлой зимой. Никто не мог предвидеть, как Гитлер использует свою власть Верховного главнокомандующего; на самом деле он оказался более властным и менее открытым для чьих-либо советов, чем прежде, и именно это сыграло решающую роль в возникновении ужасного кризиса во вторую русскую зиму 1942/43 года.

Лето 1942-го

Когда 28 июня 1942 года началось новое грандиозное наступление, Гитлер впервые столкнулся с абсолютно новыми для него обязанностями, которые он сам себе присвоил, став главнокомандующим сухопутными войсками, то есть с руководством огромными армейскими массами в чрезвычайно рискованной наступательной операции. Несколько поверхностная оценка современных историков приписала ему «способность видеть оперативные возможности» и «чутье в вопросах стратегии», выделяя его среди тех «экспертов», которые его окружали. Возможно, в ряде случаев такие качества и придавали вермахту дополнительную напористость, но теперь этого было недостаточно. Теперь ему на деле пришлось доказывать, что он обладает теми качествами, которые на самом деле встречаются и у многих невоенных людей; теперь ему действительно пришлось с головой влезть в работу, которую раньше мог поручить «экспертам»; теперь ему надо было действовать так, чтобы подгонять свои фантастические идеи к суровым реалиям жизни – главным образом к соотношению сил с обеих сторон и факторам времени и пространства.

Сомнительно, что Гитлер когда-нибудь даже задумывался о существовании таких проблем. Во всяком случае, он никогда не думал о том, чтобы пойти простым путем: проверить свои амбициозные планы и детально проработать их в ходе военных игр и командно-штабных учений, что было правилом перед всеми крупными кампаниями. Он явно считал, что достаточно коротко обсудить свои основные замыслы с группой армий «Юг», что и сделал 1 июня, не захватив с собой начальника Генерального штаба сухопутных войск. Внешне порядок действий не изменился; обычная система и рутина: как всегда, представлялись доклады, проводились совещания, отдавались обычные приказы. Хотя отныне Гитлер непосредственно отвечал за удачи и провалы армии на Востоке, он, похоже, считал вполне допустимым проводить недели, а то и месяцы в Бергхофе, при этом начальник штаба сухопутных войск оставался со всем ОКХ в Восточной Пруссии, и Гитлер видел их, может быть, раз в неделю. Напротив, устные обсуждения с генералами с Восточного фронта происходили все чаще и чаще, им практически постоянно приходилось приезжать в верховную ставку по первому требованию, как правило в критические моменты.

Нельзя сказать, что Гитлер намеренно пренебрегал своими обязанностями по управлению сухопутными войсками, – то время и то внимание, которые он им уделял, достаточны, чтобы доказать, что это не так. Тем не менее слишком заметна была разница между ним и военным командующим, который все годы службы готовил себя для столь великой ответственности и не имел никакой иной жизненной цели. Трудно было ждать от такого человека, как Гитлер, что он сможет в полной мере охватить умом всю ту работу, которую взял на себя. Помимо того что он во многом игнорировал основные принципы командования, он был к тому же перегружен другими обязанностями, да и, наконец, это было не в его характере. Из разведданных о противнике он признавал только то, что его устраивало, и неприятную информацию зачастую отказывался даже выслушать. Как и раньше, время и расстояния оставались для него лишь туманными понятиями, которым не позволено было влиять на решимость человека, знавшего, к чему он стремится. Как солдат Первой мировой войны, он считал себя опытнее своих советников по части оценки боеспособности войск, и это служило темой нескончаемых и нудных научных трактатов. Правда, в итоге все это, как правило, отодвигалось на задний план и забывалось. Он уже показал, что не понимает принципа сосредоточения сил на решающем участке с точки зрения стратегии; теперь оказался неспособным применять его и в решении тактических задач, настолько боялся поставить себя под удар где бы то ни было. Своими неожиданными авантюрными решениями он годами держал в тревоге весь мир, а теперь, когда неожиданные ситуации складывались сами по себе, он показал, что не способен принять вовремя даже самые неотложные решения. Все меньше и меньше готов он был отдавать старшим командирам долгосрочные указания и, таким образом, позволял им действовать по собственной инициативе в широких пределах. Еще в большей степени, чем в собственной ставке, он продемонстрировал отсутствие самого важного качества военного руководителя – знания людей, а значит, понимания и взаимного доверия, которые проистекают из этого знания.

Таковы были проявления и отличительные особенности гитлеровского метода командования сухопутными войсками. Последствия их становились все заметнее. Отдавались распоряжения, которые не всегда были обоснованы военными требованиями, а, по крайней мере в равной степени, предназначались для поддержания престижа и достижения политических и экономических целей; поэтому на первое место ставились захват и оккупация территории. Ресурсы, необходимые для достижения поставленных целей, зачастую отсутствовали. Движение к этим целям упорно продолжалось «до последнего солдата и до последнего патрона», даже когда войска давно уже были истощены, резервы исчерпаны и нависла угроза окончательной катастрофы. Решения почти всегда запаздывали, и потому события опережали их с немыслимой быстротой, в результате чего противник все больше захватывал инициативу и мы теряли одну позицию за другой. Приказы выходили в такой форме, что душили всякую самостоятельность; это были приказы самодовольного всезнайки, перетасовывающего батальоны и дивизии с места на место и теряющего по ходу дела целые армии. Модель его поведения характеризовалась полным отсутствием самокритики; вместо этого присутствовали подозрительность, придирчивость и злость на всех, в результате чего лучшие умы армии постепенно исчезли и испытанные генералы ушли в историю как трусы и предатели.

При таких обстоятельствах напряженность и тревога возникли уже через несколько дней после начала наступления. Гитлер только что нанес новый визит в группу армий «Юг», где находился главный участок прорыва, от успеха которого зависели все последующие передвижения войск. Тупиковая обстановка вокруг Воронежа привела к первым серьезным разногласиям. 6 июля Гальдер пишет: «Опять ужасная сцена на совещании у фюрера по поводу командования этой группой армий». Позднее он продолжает эту тему таким замечанием:

«Несколько телефонных разговоров в течение этого дня с фон Боком (они были самыми неприятными), фюрером, Кейтелем (ОКВ) и фон Зоденштерном, начальником штаба группы армий «Юг». Все на одну и ту же тему. Эти телефонные перепалки по вопросам, которые необходимо спокойно обдумать и потом отдать четкие приказы, мучительны. Бессмысленная болтовня Кейтеля невыносима».

Спустя неделю все зашло так далеко, что фельдмаршал фон Бок, главнокомандующий на ударном направлении, с «выражением крайнего негодования» был уволен во второй раз; его начальник штаба избежал такой же участи благодаря вмешательству Гальдера. Гитлер оправдывал свое решение, ссылаясь на недавнее «неудачное предложение», с которым выступила группа армий «Юг», хотя оно и не было осуществлено; впоследствии он не упускал возможности приписать провал всего наступления медлительности Бока под Воронежем[202].

К середине июля наступление настолько продвинулось, что 16-го ОКВ и ОКХ отправились на новую штаб-квартиру в Винницу. ОКХ разместилось на окраине города; Гитлер со штабом ОКВ заняли лагерь в лесу в нескольких километрах северо-восточнее Винницы, Гитлер лично дал ему кодовое название «Вервольф» (оборотень). Зоны 1 и 2 верховной ставки расположились всего в нескольких метрах друг от друга в открытом лесном массиве, первая – в бараках, вторая – в бревенчатых домах. Меры безопасности, казалось, были строже, чем в Восточной Пруссии. Гражданское население еще оставалось и в городе, и в сельской местности и, в общем, было настроено дружелюбно. Мы обычно гуляли по лесу без охраны и купались поблизости в реке Буг (разумеется, только сотрудники зоны 2 в свободное от работы время), и никаких инцидентов не случалось. Летнее небо было безоблачным, жара удушающая, и на Гитлера, что понятно, она действовала особенно. Может быть, это способствовало разногласиям и вспышкам гнева, которые в последующие недели и месяцы достигли небывалого размаха.

В Северной Африке Роммелю только что пришлось расстаться со всеми своими амбициозными планами и перейти к обороне перед холмами Эль-Аламейна. Его положение оказалось настолько серьезным, что он склонялся к тому, чтобы немедленно отойти к позициям на ливийской границе, но Гитлер считал, что шестьдесят пять километров между непроходимой впадиной Каттара и Средиземноморским побережьем, бесспорно, самая лучшая оборонительная позиция во всей Северной Африке. В конце июля я, по собственной инициативе и без специального задания, совершил поездку в штаб Роммеля на передовой для того, чтобы составить собственное представление об обстановке. К моменту моего приезда Роммель опять подумывал начать наступление, совершая таким образом редкостный подвиг – действуя в согласии одновременно и с германской и с итальянской верховными ставками. На обратном пути я беседовал с нашими собственными представителями и представителями командования наших союзников в Бухаресте, Салониках и Афинах, а затем – с представителями итальянского главнокомандования в Риме. Благодаря этому я получил хорошее представление об обстановке в районе Средиземного моря в целом и, вернувшись на Украину, готов был рассказать о своих впечатлениях на ближайшем совещании в зоне 1 верховной ставки. На основании увиденного я представил общую картину сложной ситуации, в которой оказался Роммель, подчеркнув, что германско-итальянская армия находится в открытой пустыне и перед лицом противника, который, как с точки зрения боевой техники, так и боеприпасов, имеет значительное превосходство на суше, на море и в воздухе. К Роммелю в это время относились снисходительно, и Гитлер воспринял это спокойно. Случилась лишь одна вспышка раздражения, на этот раз со стороны Геринга. Гитлер обратился к нему: «Вы слышите это, Геринг, ковровые бомбардировки в пустыне!» Тому это, видимо, не понравилось, и он набросился на меня с бранью и словами, что нельзя позволять «любителям» делать доклады или оценивать обстановку в воздухе.

Гитлер оценивал масштаб первых побед нашего наступления на Востоке все выше и выше; однако чем выше была его оценка, тем больше он считал, что мы должны рассчитывать на то, что с целью оказания помощи русским западные союзники предпримут попытки высадить десант на Западе. 6 июля Гальдер высказывает в своем дневнике как разочарование, так и опасение, отмечая, что, «как объявлено несколько дней назад, по этой причине фюрер отказывается отпустить дивизию СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», которая была бы весьма полезна для удара 1-й танковой дивизии». Три дня спустя опасения Гитлера, как обычно, выросли до такой степени, что он отдал этой дивизии и ряду других резервных дивизий категорические приказы двинуться на Запад, несмотря на то что дивизия СС была полностью боеспособна и представляла собой один из немногочисленных резервов на решающем фланге главной линии наступления. Кульминация наступила 23 июля, когда Гитлер вопреки всем нормам, регулирующим право Верховного главнокомандующего руководить в деталях диспозицией сил, грубо отклонил возражения не только Гальдера, но на этот раз и Йодля и приказал танковой гренадерской дивизии «Великая Германия», одному из элитных соединений сухопутных сил, остановиться в самый разгар наступления и готовиться к переброске на Запад.

В этой связи заслуживают внимания один или два момента: в приказе насчет переброски дивизии СС в числе самых угрожающих участков побережья, где возможна высадка противника, упоминались Нормандия, Па-де-Кале и район Дьеп – Гавр; 19 августа 1942 года британские и канадские самолеты сутки бомбили Дьеп; однако тех войск, которые стояли на Западе еще до 9 июля, вполне хватило, чтобы справиться с ними; приказы дивизии «Великая Германия» были позднее изменены, и ее задействовали для выполнения оборонительных задач на Восточном фронте в группе армий «Центр».

Были и другие случаи вмешательства Гитлера в боевые действия. Когда фактически еще продолжалось движение от Воронежа вдоль Дона, 9-я и 11-я танковые дивизии были направлены в распоряжение группы армий «Центр». В директиве ОКВ № 43 от 11 июля 1942 года говорилось, что после того, как Крым будет очищен от противника, основные силы 11-й армии должны будут выдвинуться по дороге из Керчи и идти вперед по обеим сторонам Малого Кавказа в том направлении, в котором окажется больше перспектив на успех. Гитлер исключительно по собственному почину решил отложить Кавказскую операцию, использовать в ней только небольшую часть 11-й армии, а основные ее силы повернуть на север для удара на Ленинград[203].

Эти и другие подобные примеры дают представление о серьезных расхождениях в оценке обстановки на раннем этапе наступления на Восточном фронте; они бросали тень на все планы и действия внутри ставки. К 24 июля войска, наступавшие от Воронежа, достигли Среднего и Нижнего Дона по линии фронта от Сталинграда на западе до Ростова на юге; Гитлер считал, что столь огромный территориальный выигрыш говорит о том, что успех этого наступления более-менее гарантирован и последующие операции будут носить характер преследования. Однако в ОКХ и у нас в штабе оперативного руководства ОКВ все еще ждали по-настоящему грандиозной победы; нам казалось, что мы нигде пока не подвели противника к сражению, о чем свидетельствовало малое количество пленных и захваченной боевой техники.

Поэтому подоплекой послужило одно из глубоких разногласий по весьма важным вопросам. На них, как правило, только намекали, но они проявлялись во все более многочисленных и более серьезных трениях по тактическим деталям. Например, 18 июля Гальдер записывает:

«Вчера я внес предложение, которое было категорически отвергнуто в пользу бессмысленной концентрации войск на северном берегу Дона у Ростова. Сегодня на совещании у фюрера мое предложение неожиданно приняли, и Всевысочайший отдал приказ широким фронтом перейти Дон и начать Сталинградскую битву».

На эту же тему он высказывается в своем дневнике 23 июля:

«Совещание у фюрера: 17 июля вопреки моему совету он приказал сосредоточить бронетанковые формирования у Ростова. Теперь даже непрофессионалу должно быть ясно, что сосредоточение подвижных войск в районе Ростова бессмысленно и что жизненно важный внешний фронт получается ослабленным. Я настоятельно предупреждал и о том и о другом. Люди на местах, где до победы рукой достать, злятся на главное командование и яростно его бранят».

Наконец, Гальдер переходит от деталей к картине в целом и всего лишь месяц спустя после начала наступления пишет:

«Эта бесконечная недооценка противника постепенно становится абсурдной и опасной. Она становится просто невыносимой. Невозможно заниматься серьезной работой. Отличительная черта так называемого «руководства» – патологическая реакция на сиюминутные впечатления и полное непонимание механизма командования и его ограниченных возможностей».

29 июля Гальдер снова возвращается к «сосредоточению войск» под Ростовом, на котором, как всегда, настоял Гитлер – и не в последний раз. Он пишет: «Жуткая нервозность. Нетерпимые высказывания по поводу ошибок людей, которые только выполняют им же [Гитлером] отданные приказы».

Так была подготовлена почва для бурного совещания, которое состоялось на следующий день; в тот момент никто этого не осознавал, но оно стало вступительной сценой к цепи зловещих событий, приведших к катастрофе в Сталинграде. И снова именно Гальдер точно определил суть происходившего; характеризуя позицию Йодля, он пишет с горькой издевкой:

«На совещании у фюрера выступил генерал Йодль. Торжественным тоном он заявил, что судьба Кавказа будет решаться под Сталинградом. Поэтому части группы армий «А» должны быть переброшены в группу армий «Б» (к тому времени группу армий «Юг» разделили на две группы – «А» и «Б»). Так идею, которую я предложил Гитлеру шесть дней назад, но тогда ее не понял ни один из великих умников ОКВ, преподнесли нам теперь как новую, и все с ней согласились».

Отсюда ясно, что все сошлись на том, как важен Сталинград. В определенной степени эта концепция была новой; в своих первоначальных планах Гитлер рассматривал этот город как важный «промышленный и транспортный узел» и говорил, что его надо захватить, чтобы обеспечить безопасность с фланга для главной операции на Кавказе. Однако по мере развития наступления росла уверенность в том, что безопасность, необходимая для проведения боевых действий в дальнейшем, может быть обеспечена только полным завоеванием всей Сталинградской области, и это решение было оформлено в виде приказа в директиве ОКВ № 45 от 23 июля относительно «продолжения операции «Блу-Брунсвик». Многие считали, что тот факт, что наши войска оказались рассредоточенными и, так сказать, затерялись на огромном пространстве между Черным и Каспийским морями, стало результатом директивы № 45. Я с этим не согласен. Истинная причина такого развития событий скорее кроется в целях и формулировках первоначальных гитлеровских планов этой весьма сомнительной операции; директива просто выделила расходящиеся направления, по которым должно было происходить дальнейшее наступление[204]. Если нужны дополнительные доказательства, то они есть в записи Гальдера, сделанной 16 июля, то есть за неделю до выхода директивы ОКВ № 45. Он пишет:

«Разговор с Геленом [начальник разведывательного отдела, занимавшегося иностранными армиями на востоке] и Хойзингером; основные мысли по поводу предстоящего сражения под Сталинградом. Мы должны продолжать борьбу за Ростов и севернее, и южнее Дона, но одновременно мы должны быть готовы для битвы за Сталинград и, пожалуй, инициировать ее».

Хотя все заинтересованные лица явно проявляли единодушие в оценке значения Сталинграда как пункта, от которого зависело будущее всей кампании, было множество других причин для разногласий. Гитлер по-прежнему подталкивал к тому, чтобы фактически одним махом достичь всех остальных целей, то есть полностью захватить северное и восточное побережье Черного моря, отрезать Грозный и осетинские дороги через Кавказ, «по возможности, на вершинных участках перевалов», западный берег Каспийского моря вместе с Баку и Нижнюю Волгу от Астрахани до Сталинграда, не говоря уж о целях, перечисленных в директиве № 45. Споры стали еще ожесточеннее, особенно с середины августа, когда темп наступления начал ослабевать из-за нехватки войск и транспортных средств. Но вместо того, чтобы признать реальные недостатки, Гитлер начал оказывать давление по всем направлениям[205]. Группы армий и армии оказались неспособными выполнить поставленные задачи, поэтому он начал теперь пытаться форсировать выполнение решений, лично перебрасывая отдельные дивизии с места на место.

Взрывной атмосфере в верховной ставке способствовал целый ряд обстоятельств: жара украинского лета была удушающей; на среднем Дону войска наших союзников продемонстрировали весьма умеренную боеспособность; кроме того, контратаки русских против группы армий «Центр» в районе Ржева становились угрожающими. Фельдмаршал фон Клюге, главнокомандующий группой «Центр», появился в «Вервольфе» 8 августа и высказал настоятельную просьбу дать ему возможность исправить ситуацию с помощью двух танковых дивизий (9-й и 11-й), которые были переброшены под его командование из района наступления. Гитлер, однако, упрямо настаивал на том, что две эти дивизии надо использовать в наступательных действиях, чтобы ликвидировать сухиничский клин, оставшийся со времен зимнего кризиса, утверждая, что это обеспечит нам плацдарм для последующего наступления на Москву. Клюге был неумолим, несмотря на все его аргументы, и в конце концов демонстративно вышел из кабинета с незабвенной фразой: «Следовательно, мой фюрер, ответственность за это вы берете на себя». Ранее я служил под началом Клюге и испытывал к нему глубочайшее уважение; его ответ и поведение в целом казались мне достойными подражания. Но это не помешало тому, что две недели спустя его снова вызвали в ставку и обвинили в провале операции из-за «неправильной расстановки сил»[206].

Поэтому Сухиничи оказались следующим гнойником для развития конфликта. Однако ситуация под Ржевом тем временем стала неконтролируемой; ее продолжение имело историческое значение. Через два дня, 24 августа, Гальдер на дневном совещании снова настаивал на том, что 9-й армии, которая вела бои под Ржевом, необходимо предоставить свободу маневра и разрешить занять более короткую линию обороны, которую она смогла бы удержать своими истощенными силами. Это привело к коллизии, которая всего лишь через девять месяцев после ухода их главнокомандующего лишила сухопутные войска и начальника Генерального штаба, реальные, а не мнимые умственные способности которого стояли за всеми их победами. Предложение Гальдера противоречило главному гитлеровскому принципу командования и явно вызвало у него раздражение. «Вы всегда приходите сюда с одним и тем же, – бросил он Гальдеру, – предлагаете отход», а затем, не переводя дыхания, выдал ряд в высшей степени уничижительных замечаний, в которых на сей раз задел даже строевые части. Закончил он свою тираду словами: «Полагаю, командиры столь же тверды, как и строевые части». Атмосфера была чрезвычайно напряженной; теперь Гальдер разозлился и на повышенных тонах ответил: «Я достаточно тверд, мой фюрер. Но там храбрые солдаты и молодые офицеры гибнут тысячами только потому, что их командирам не разрешают принять единственно разумное решение и у них связаны руки». Гитлер отпрянул, зло уставился на него и прохрипел: «Генерал-полковник Гальдер, как вы смеете так со мной разговаривать! Вы что, считаете, что можете учить меня, о чем думает солдат на передовой? Что вы знаете о том, что делается на фронте? И вы пытаетесь убедить меня, что я не понимаю, как там на фронте. Я этого не потерплю! Это возмутительно!»

Присутствовавшие на совещании были в полной растерянности. Кровавая битва под Ржевом за кусочек земли, давно уже не представлявший никакой ценности, продолжалась. Но теперь стало ясно, что окончательный разрыв между двумя этими людьми, не имеющими ничего общего, уже близок[207].

Штормовые предупреждения

С конца августа – начала сентября произошел ряд самых разных событий, охвативших все пространство от самых отдаленных участков фронта до верховной ставки на Украине. Как каждое в отдельности, так и все вместе их можно было назвать сигналами опасности.

С первым мощным налетом на Кёльн в конце мая 1942 года война в воздухе над Германией вступила в новую фазу. Большое количество задействованных вражеских бомбардировщиков и их качественное превосходство породили самые серьезные опасения в отношении будущего. Это привело к первому серьезному конфликту между Гитлером и ОКЛ, причиной которых стали «победные реляции» люфтваффе, регулярно появлявшиеся в ежедневной сводке вермахта. Гитлер заметил: «Я никогда не боюсь правды, какой бы неприятной она ни была, но, чтобы сделать правильные выводы, я должен знать ее»[208].

В Северной Африке наступление Роммеля, которое он планировал, а потом долго откладывал, началось вечером 30 августа. Но 1 сентября он вынужден был его прервать, главным образом ввиду значительного превосходства противника в воздухе, и через два дня Роммель вернулся на исходные позиции у Эль-Аламейна. Хотя переход к обороне не обязательно означал отказ от прежних далекоидущих целей, нам в германской верховной ставке стало яснее, чем итальянцам в Риме, что британцы со своим новым командующим генералом Монтгомери теперь закусят удила. Роммель, казалось, наверняка сможет отразить надвигающийся удар. Гитлер был убежден, что нет лучшей оборонительной позиции, чем перед Эль-Аламейном.

Уже не стоял вопрос о захвате Мальты, которая, можно сказать, возродилась из пепла и представляла теперь большую, чем когда-либо прежде, угрозу для морских перевозок. В итальянской верховной ставке вели приготовления к оккупации Туниса с целью защитить свою североафриканскую колониальную империю; однако Гитлера по-прежнему мучила мысль, что такой шаг бросит Северную Африку в объятия де Голля, и самым серьезным образом предостерегал их от преждевременных действий. Что касается Юга, то там его гораздо больше беспокоил Крит, особенно теперь, когда Роммель вернулся к обороне; туда должна была быть переведена одна из самых лучших пехотных дивизий сухопутных сил (22-я). Тревожили его и неспокойные участки на северном берегу в восточной половине Средиземного моря, поскольку он, как всегда, рассматривал главным образом их в качестве первой линии обороны румынских нефтепромыслов.

Озабоченность Гитлера делами на Западе никоим образом не ослабла после успешной защиты Дьепа, поскольку в любом случае успех этот был сильно преувеличен в пропагандистских целях. Теперь его начало волновать побережье к югу от устья Луары, и он перебросил дополнительные части во Францию. Но в его распоряжении были только дивизии, комплектуемые для пополнения сухопутных сил; других резервов не было. Это положило начало порядку, который неблагоприятно сказался на оснащении, мобильности и боевой подготовке войск, и его результаты сказались в ходе обороны во время вторжения западных союзников в июне 1944 года. Интересно также, что в самых последних его распоряжениях Нормандия снова упоминалась как вероятное место десантной операции противника.

Норвегии ничто не угрожало; тем не менее она, как всегда, поглощала большую часть наших убывающих войск и ресурсов.

В Финляндии все еще действовали приказы о совместном немецко-финском наступлении с целью отрезать мурманскую железную дорогу и таким образом блокировать, по крайней мере, этот путь для военных поставок с Запада в Россию, которые даже увеличились. К осени 1942 года наши шансы осуществить это зримо сократились. Выполнение самого важного предварительного условия, захват Ленинграда, предполагалось по гитлеровским планам наступления 1942 года «самое позднее в сентябре». Теперь, когда возобладали более разумные планы, это было признано нереальным. Несколько дивизий армии Манштейна были переброшены из Крыма на самый север, но к концу августа противник перехватил там инициативу, и эти дивизии, одну за другой, растрачивали на оборону. 23 августа в своей ставке в Виннице Гитлер отдал главнокомандующему на севере фельдмаршалу Кюхлеру, а на следующий день и Манштейну приказы, в которых говорилось следующее: «Этап 1-й – соединиться с финнами (через Карельский полуостров); этап 2-й – занять Ленинград и сровнять его с землей» (!). То, что все пошло не так, Гитлер приписал главным образом «нерешительности командования». Генерал Йодль знал о том, что происходит под Ленинградом, не больше чем Гитлер, но соглашался с резкой оценкой командующих. Он даже поддержал Гитлера, когда тот назвал всех старших командиров «умственно отсталыми и неспособными распознать или увидеть за деревьями лес».

Присутствие фон Кюхлера и его спокойная, с опорой на факты аргументация поначалу, казалось, вызывали у Гитлера доверие. Но теперь он убрал фон Кюхлера из командной цепочки и поручил Манштейну единолично командовать на этом важном участке, подразумевая под этим свое непосредственное участие в руководстве боевыми действиями под Ленинградом. Единственными резервами, которые можно было туда передать, были отдельная горная дивизия, предназначавшаяся на самом деле для Финляндии, и четыре (!) танка «тигр», самые первые из появившихся на фронте. Гитлер ожидал от этого «нового оружия» великих свершений, которые, по его убеждению, окажутся решающими. Запись в военном журнале отдела «Л», сделанная несколько дней спустя: «Один «тигр» уже выведен из строя», показывает, как в нашем штабе оценивали эти ничтожные силы, не говоря уж о том, что вскоре выяснилось, что танки эти слишком тяжелые и не могут двигаться по мостам в районе боевых действий. Штаб оперативного руководства заставили подготовить директиву (№ 47) по захвату Ленинграда, но, когда 3 сентября Гитлеру представили ее проект, он положил его в корзину для документов, которые могут подождать. Там он и остался. Поэтому второй этап летнего наступления закончился, даже не успев начаться.

Тем временем сильное давление испытывала группа армий «Центр». Вдобавок ко всему действия партизан в тылу стали настолько серьезными, что в новой попытке подавить это движение штаб оперативного руководства разослал специальную директиву за подписью Гитлера (№ 46 от 18 августа 1942 года). В тот период приблизительно каждые две недели я обычно готовил доклад о «партизанской войне». Но очень скоро мой доклад на эту тему на одном из совещаний был прерван неистовыми знаками, которые подавали мне Кейтель и Йодль. После этого таких докладов на совещаниях больше не было, наверное чтобы не волновать Гитлера.

Однако самые шокирующие новости пришли в верховную ставку с южного участка Восточного фронта. На дневном совещании 16 августа Гальдер представил захваченную где-то старую русскую карту и указал на сходство нынешней обстановки и той, в которой находилась Красная армия в 1920 году. Тогда ею командовал Сталин, и она нанесла внезапный удар в низовьях Дона между Сталинградом и Ростовом, окончательно разгромив белую гвардию Врангеля. Гитлер сразу же заинтересовался. Правда, единственным результатом этого стал приказ о срочной переброске немецкой танковой дивизии (22-й) для оказания поддержки на угрожающем участке, который обороняла итальянская 8-я армия. Чуть позже он выдвинул на передовую две пехотные дивизии, взяв одну из них с фланга, где шло наступление. Однако наилучшей защитой от подобной инициативы русских он считал быстрый захват Сталинграда и как следствие необходимое высвобождение сил – и в данном случае он был абсолютно прав.

Сталинград по-прежнему был фатальной точкой сражений, но, не считая продвижения к Волге севернее города, какое-то время прогресс носил там лишь локальный характер. Нетерпение Гитлера росло, а 28 августа масла в огонь подлил Геринг, связи которого обеспечивали ему полную информированность о настроениях в верховной ставке. С обычной помпой и во всем своем великолепии он появился на совещании и зачитал доклад командующего непосредственной авиационной поддержкой под Сталинградом генерала Фрейера фон Рихтгофена, смысл которого заключался в том, что «вне всякого сомнения, в этом районе нет крупных сил противника. В северном направлении разведка люфтваффе вообще с трудом их обнаруживала, хотя местность там абсолютно открытая». Даже Гитлер, казалось, не готов был полностью поверить его докладу, но он достаточно ясно продемонстрировал, что вызывает у него подозрения, отдав приказ высшим штабам группой армий «Б» передвинуться поближе к линии фронта. Такой «анфиладный огонь» со стороны Геринга оказал, однако, определенное воздействие. Во всяком случае, этого оказалось достаточно, чтобы общее ощущение напряженности усилилось.

В это время стал очевидным тот факт, что успех на Кавказе не оправдал ожиданий, и это вызывало у Гитлера еще большее раздражение. 21 августа Гальдер записывает: «Фюрер очень взволнован»; за этим следует комментарий, повторявшийся ежедневно: «обстановка более или менее без изменений». 30 августа военный журнал штаба оперативного руководства фиксирует: «Фюрер весьма недоволен ситуацией в группе армий «А».

На следующий день фельдмаршал Лист, командующий группой армий «А», получил приказ лично прибыть с докладом в Винницу. Он дал спокойную взвешенную оценку обстановки, которая, казалось, должна была положить конец всем опасениям. Пока он там находился, Гитлер ничем другим не занимался, кроме как перечислял большое количество целей, поставленных для наступательной операции; первоочередные цели включали три важных перевала через Западный Кавказ, обеспечивающих доступ к побережью Черного моря; более отдаленными были нефтепромыслы Грозного и устье Волги у Астрахани. Только захват Баку он был готов «при необходимости отложить на следующий год». Фельдмаршала Листа и ряд других лиц Гитлер пригласил на обед в свой бревенчатый дом, где изображал из себя исключительно радушного хозяина. Так, озадаченный новыми целями, но без обещаний какой-либо помощи людьми или средствами, фельдмаршал Лист и вылетел обратно в Сталино.

В следующие несколько дней был достигнут некоторый успех, в том числе наши войска захватили Новороссийский порт, где произошло длительное и яростное сражение. Однако нетерпение Гитлера достигло такой степени, что 7 сентября он послал Йодля, которого обычно не отпускал от себя, в группу армий «А», чтобы тот еще раз потребовал ускорить наступление. Йодль вернулся в тот же вечер; доклад, который он представил Гитлеру, стал причиной кризиса, потрясшего верховную ставку до основания, ничего подобного мы не видели потом до последних месяцев войны. Йодль сообщил, что, вопреки дурным предчувствиям Гитлера, фельдмаршал Лист строго придерживается полученных им указаний и что он (Йодль) согласен со взглядами этой группы армий по поводу наших действий в будущем. Впервые Гитлер обрушил всю свою ярость на Йодля, обвинив его не только в том, что он действует как партизан из этой группы армий, но в том, что он поддался уговорам Листа, тогда как его командировали туда лишь для того, чтобы передать приказы. Йодль разозлился и огрызнулся.

Меня не было, когда все это произошло. Йодль рассказал мне об этом на следующий день, изложив также вкратце приказы, которые в итоге отдал Гитлер, и с тех пор я оказался посвященным в происходящие события. Вся жизнь ставки казалась полностью парализованной. Гитлер заперся в своем мрачном бункере и выходил из него только после наступления темноты, видимо чтобы никто его не увидел. Картографический кабинет, который все предыдущие дни и недели ежедневно служил местом продолжительных дискуссий и яростных споров, пустовал. Инструктивные совещания проходили теперь в бараке Гитлера; они сводились к минимально возможному количеству выступлений, и порядок их проведения – или отсутствие такового – был совершенно иным. Ни одного лишнего слова; атмосфера ледяная. Со времен Французской кампании Гитлер обычно дважды в день ходил в офицерскую столовую вместе с членами верховной ставки из зоны 1; отныне он там не появлялся. Совещания у Гитлера в конце концов возобновились в прежнем виде, но в офицерской столовой он уже не появлялся никогда. Стул его за обеденным столом какое-то время пустовал, а потом его занял Борман. Через двое суток в ставке появились десять – двенадцать машинисток-стенографисток из рейхстага, одетых в военную форму, они приняли присягу на верность самому Гитлеру и впоследствии по две неизменно присутствовали на всех дискуссиях по военным вопросам.

9 сентября Гитлер через Кейтеля и Гальдера сообщил фельдмаршалу Листу, что освобождает его от командования. В тот же вечер Гитлер принял командование группой армий «А» на себя! Тогда же Кейтель вынужден был сообщить Гальдеру, что его тоже вскоре заменят. Прошел также слух, что Кейтеля сменит Кессельринг, а Йодля – Паулюс, командующий 6-й армией, но только после взятия Сталинграда. Это заставило обоих генералов ОКВ, вопреки обыкновению, довериться мне. Кейтель показал себя примерным «учеником» Гитлера, не задающим вопросов, и вообще не имел отношения к произошедшему; тем не менее на него смотрели с таким же презрением, как и на Йодля. В частной беседе он спросил, как я считаю, мог бы он остаться на своем посту, не потеряв при этом уважения к себе. Я ответил, что на этот вопрос может ответить только он сам. Йодль же согласился с тем, что был не прав; никогда, сказал он, не следует указывать диктатору, где тот допустил ошибку, так как это подрывает его уверенность в себе – главное, на чем зиждется его личность и его поступки. Дав этим понять, как он по-прежнему оценивает Гитлера, Йодль заявил: «Очень надеюсь, что он постарается найти мне преемника среди армейских генералов! Но у него уже никогда не будет таких национал-социалистов, как я и Шерфф» («историк»). Под конец он сказал мне: «Держитесь теперь подальше от этих инструктивных совещаний; слишком тяжко переносить все это».

В итоге я не видел Гитлера несколько недель. Теперь, когда я в состоянии был взглянуть на все со стороны, произошедшее показалось мне гораздо более значимым со всех точек зрения. Но только когда некоторое время спустя мне вновь велели присутствовать на совещаниях в ставке, суть случившегося сразила меня наповал. Когда я вошел в дом, Гитлер, вместо приветствия, уставился на меня долгим злым взглядом, и я неожиданно подумал: этот человек потерял уверенность; он понял, что его смертельная игра движется к заранее предопределенному концу, что Советская Россия не собирается дать себя уничтожить со второй попытки и что теперь война на два фронта, которую он развязал своими бессмысленными, своевольными поступками, сотрет рейх в порошок. Мысли мои крутились дальше: вот почему он теперь не в состоянии держать рядом с собой генералов, которые слишком часто оказывались свидетелями его промахов, его ошибок, его иллюзий и его фантазий; вот почему он жаждет избавиться от них, вот почему он хочет видеть вокруг себя людей, которые, по его ощущению, беспредельно, непоколебимо верят в него.

Оказалось, что единственной из предполагаемых кадровых перестановок стало смещение начальника Генерального штаба сухопутных войск; произошло это в первую очередь под давлением постоянно ухудшавшейся обстановки, а значит, ни Кессельринга, ни Паулюса нельзя было забирать с их постов в Средиземноморье и под Сталинградом. Генерал-полковника Гальдера уволили 24 сентября без нового назначения или какого бы то ни было выражения признания его заслуг. Его дневник – яркий пример великих традиций прусско-германского Генерального штаба, преодолевавшего любые трудности; комментируя свою последнюю встречу с Гитлером, он пишет: «Мои нервные силы истощены, а его уже не те, что были. Мы должны расстаться». Теперь Гитлер готовился следовать совершенно иным принципам командования сухопутными войсками. Их не опишешь лучше, чем следующая краткая запись Гальдера: «Необходимо воспитывать Генеральный штаб в фанатичной вере в идеал. Он полон решимости навязать свою волю всей армии». В другом месте он приводит такие слова Гитлера: «Ввиду стоящих ныне перед армией задач, вместо того чтобы опираться на технические знания, она должна вдохновляться горячей верой в национал-социализм».

С этой новой позиции Гитлер и выбрал на должность начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Цейцлера – к большому для всех удивлению. История назначения Цейцлера представляет интерес, поскольку она наглядно показывает не только различия между Цейцлером и Гальдером и их позициями, но то, как получилось, что после восемнадцати месяцев пребывания на этом посту Цейцлер тоже полностью отстранился от Гитлера и в итоге был уволен в июне 1944 года.

Я уже говорил, что весной 1939 года Цейцлер какое-то время служил в отделе «Л» старшим офицером от сухопутных сил; там, как подчиненный Йодля, он был одним из самых энергичных сторонников единого командования вермахта. Позднее в качестве начальника штаба управления танковых войск он приобрел дополнительный опыт и достойно проявил себя во всех крупных кампаниях. Он был близким другом Шмундта, главного военного помощника Гитлера, и, возможно, именно поэтому Гитлер, который обычно мало обращал внимания на штабных офицеров, даже занимавших высокие должности, знал Цейцлера лично и даже вопреки своим правилам принимал его для личных бесед, кто бы ни был его начальником в данный момент. В середине апреля 1942 года Цейцлер был назначен начальником штаба к главнокомандующему на Западе – опять-таки по предложению Шмундта и личному выбору Гитлера. На этом посту перед ним поставили вполне определенную задачу реорганизовать армию на Западе таким образом, чтобы она была готова для обороны побережий «крепости Европа». Он выполнял эту работу, насколько позволяла обстановка, но усердно и постоянно держал в курсе верховную ставку, присылая копии приказов как по «принципиальным», так и по «частным» вопросам. Кульминационной точкой столь необычного порядка стало нападение на Дьеп 19 августа 1942 года; в первую очередь благодаря донесениям Цейцлера эта история была сильно раздута в докладах верховной ставки; он же, со своей стороны, извлек из нее немало пользы в плане содействия береговой обороне. Так что, видимо, нет причин сомневаться в том, что рассказал один очевидец: «Через несколько дней после Дьепа и серьезного столкновения с Гальдером Гитлер выразил желание в будущем иметь при себе в качестве начальника Генерального штаба армии «кого-нибудь вроде того малого, Цейцлера» – штабного офицера, который, по его наблюдениям, всегда настроен оптимистически и готов на все, которому не придет в голову просить помощи в трудных ситуациях и который не склонен к «бесконечным гальдеровским пересмотрам решений». Может быть, этого было бы и достаточно, чтобы гарантировать назначение Цейцлера, но тут неожиданно объявился Геринг. Наверняка получилось так, что «свой человек» в верховной ставке держал его в курсе дела и в последний момент срочно сообщил ему о том, что там замышляют. Войдя в картографический кабинет, рейхсмаршал произнес: «Мой фюрер, я ночами не сплю из-за ваших бесконечных сложностей с этим господином Гальдером. Вы должны от него избавиться, и я знаю преемника, который сделает так, что вы вообще не будете волноваться: Цейцлер – вот кто вам нужен».

В своем обращении к офицерам ОКХ при вступлении в должность новый начальник штаба подтвердил все, чего ожидали от его назначения. Среди прочего он заявил:

«От каждого офицера штаба я требую следующего: он должен верить в фюрера и в его систему командования. Он должен использовать любую возможность, чтобы распространять эту уверенность на своих подчиненных и свое окружение. Мне не нужны в Генеральном штабе люди, которые не могут отвечать этим требованиям».

Насколько я помню, аналогичный приказ Цейцлер отдал высшим штабам в действующей армии. Он вызвал сильное и неизгладимое чувство. При вступлении в должность Цейцлера повысили в звании до полного генерала. Сначала все свое время он посвящал продолжавшимся яростным боям на Востоке, особенно когда Гитлер решил, что наступил подходящий момент, чтобы покинуть ставку, и вместе со своим ближайшим окружением примерно неделю провел в Берлине. Ежедневная отправка докладов с Украины в рейхсканцелярию по каналам зоны 2 верховной ставки продолжалась почти без изменений, и после всех ударов предыдущей недели «смена декораций», видимо, пошла на пользу Гитлеру, так как избавила от ощущения тревоги. Тем не менее его отсутствие едва ли было совместимо с теми обязанностями, которые он сам себе присвоил, став главнокомандующим сухопутными войсками и к тому же командующим группой армий «А» на далеком Кавказе.

Когда он вернулся, в верховной ставке восстановился обычный распорядок дня, но на инструктивных совещаниях теперь, и долгое время спустя, присутствовали «бараны и козлы отпущения». Цейцлер обращался ко всем и общался со всеми исключительно дружелюбно, и, как это часто случается в узком кругу «высшего света», Геринг и весь «двор» последовали его примеру. Тем временем Йодль постепенно сумел найти выход из темницы «немилости». У него появилась наконец возможность создать подобие «комитета начальников штабов» и таким образом, по крайней мере на данном уровне, придать высшему командованию вермахта какую-то определенную систему – ведь новый начальник Генерального штаба сухопутных войск находился в его подчинении. Но он, видимо, даже не осознал, что такая возможность есть, или, во всяком случае, не использовал ее. Может быть, он слишком хорошо понимал, что даже если бы Цейцлер и согласился, то ни Гитлер, ни главнокомандующие флотом и люфтваффе не допустили бы существования такого рода «теневого кабинета».

И наоборот, не стало сюрпризом, что Цейцлер постарался извлечь выгоду из всеобщего явно доброжелательного к нему отношения, а также, видимо, из слабости положения Йодля, чтобы покончить с дублированием командных обязанностей на Востоке и частично восстановить полномочия, которые потеряло ОКХ. Грубо говоря, под этим подразумевалось устранение Йодля и ОКВ от дел, которые традиционно входили в компетенцию ОКХ как на Востоке, так и на театрах военных действий, находившихся непосредственно под командованием ОКВ. Возможно, это был шанс без лишнего шума очистить таким способом высший орган вермахта от нежелательных элементов и предоставить свободу штабу оперативного руководства ОКВ вкладывать свои умственные способности и всю свою энергию в разработку генеральной стратегии.

Проработав с Йодлем в отделе «Л» в течение нескольких лет, Цейцлер слишком хорошо знал проблемы «высшей системы». Однако нет никаких свидетельств тому, что во время их встреч с Йодлем эта тема обсуждалась. Если судить по его делам, то, похоже, он счел более неотложным сразу же предпринять некоторые практические шаги с целью выяснить, какую же роль Йодль будет играть в руководстве операциями на Востоке. Видимо, он не нуждался в совете кого-то из «нейтральных» членов верховной ставки, а просто выбрал самый простой способ получить то, что хотел, – договорившись, что в будущем он будет первым докладывать на дневных совещаниях; при любой возможности он появлялся и на вечернем совещании. Получил он согласие и на другое нововведение – обсуждать наши планы и намерения на Востоке на специальных встречах с Гитлером наедине (в присутствии только стенографистки). Эти новшества, конечно, возникли не вдруг, но явно не встретили никаких возражений. В результате регулярный отчет Йодля об обстановке на Востоке стал ненужным и он лишился возможности вмешиваться в командование сухопутными войсками, что являлось правилом со времен Судетского кризиса 1938 года.

Естественным продолжением послужило то, что Цейцлер попытался покончить с театрами военных действий ОКВ и восстановить на них прерогативы армии. Неизвестно, ставил ли он этот вопрос перед Гитлером, но в любом случае согласия последнего он не получил. Можно предположить, что после этой неудачи он шел все дальше и дальше по пути отстранения ОКВ от всех дел, связанных с Восточным фронтом, и, например, строго запретил офицерам оперативного отдела штаба армии предоставлять ОКВ любую информацию когда бы то ни было. Несмотря на мои неоднократные протесты, Йодль с этим смирился и вслед за этим решил, что достаточно просто воспроизводить ежедневный доклад об обстановке из ОКХ, который Цейцлер устно дополнял и конкретизировал на совещании. В итоге и Йодль, и штаб ОКВ очень скоро оказались вне процесса обсуждения и принятия решений по вопросам, касавшимся Восточного фронта, хотя эти решения неизбежно существенно влияли как на другие театры войны, так и на ситуацию в целом.

Хойзингер, говоря, правда, о более позднем периоде, утверждает, что «ОКВ делало все, что могло, чтобы держать нас (ОКХ) в стороне от своих театров войны». Это не так, вот факты: в отличие от Цейцлера ни я, ни Йодль даже косвенно не отдавали приказа о том, что следует или даже что можно утаивать от ОКХ какую-либо информацию относительно театров войны ОКВ. Во всяком случае, до сентября 1944 года в оперативном отделе сухопутных войск всегда имелся офицер, занимавшийся этими театрами. Отдел разведки по иностранным армиям Запада, который отвечал за оценку положения противника на всех театрах войны ОКВ, оставался частью штаба армии, несмотря на все попытки ОКВ забрать его себе. Командующие на этих театрах, даже если они были офицерами люфтваффе, как в случае с Лором на Юго-Востоке и позднее с Кессельрингом в Италии, занимали должности командующих группами армий и в качестве таковых находились в постоянном контакте с ОКХ. Их ежедневные доклады об обстановке регулярно поступали в ОКХ и слово в слово повторяли доклады, которые отправлялись в ОКВ. Поэтому даже если бы ОКВ наложило аналогичный запрет на информацию о «своих» театрах, как это сделал Цейцлер в отношении Восточного фронта, ОКХ в состоянии было бы оставаться в курсе событий на театрах войны ОКВ, постоянно получая данные по другим каналам.

Цейцлер начинал со здравых, всем понятных идей, но его усилиями, в комбинации с бесхребетностью Йодля, высший командный орган вермахта окончательно раскололся в самой главной сфере своей деятельности, то есть в сфере руководства боевыми действиями на суше, на два параллельных штаба. Это означало, что штаб оперативного руководства потерял возможность предоставлять согласованные рекомендации Верховному главнокомандующему, то есть выполнять свою истинную задачу. В результате такого раскола высшего военного органа единственным «победителем» оказался Гитлер, ставший в буквальном смысле слова единственным человеком, который имел полную информацию обо всех театрах военных действий.

Генерал Шерфф однажды задал Гитлеру вопрос насчет разделения штабов и штабной работы на высшем уровне. Говорят, Гитлер сказал, что сам он не был сторонником такого разделения, но оно стало неизбежным, поскольку он не знал ни одного генерала, способного взять на себя все. Он считал, что Цейцлер будет его советником по вопросам тактики на Востоке, а Йодль – по более широкому спектру вопросов, например по береговой защите «крепости Европа». В его обосновании игнорируется один реальный факт: в действительности за этим стоял хорошо испытанный принцип Гитлера – «разделяй и властвуй».

Схема 3

ВЫСШЕЕ КОМАНДОВАНИЕ ВЕРМАХТА

Состояние осенью 1942 года

Единоличная власть Гитлера

Примечания:

2. Штабы ОКМ и ОКЛ остались под началом своих главнокомандующих.

3. По мере постепенной дезинтеграции базовой системы в сухопутных войсках появились новые структурные наименования, например:

артиллерийская дивизия – дивизия без пехоты; армейская группа – ослабленная армия;

боевая группа или группа – соединение из представителей всех родов войск непостоянного состава – от нескольких дивизий до одного батальона.

4. Другие структуры, созданные к концу войны, не указаны как несущественные.

Так что это были дальнейшие и окончательные шаги на пути дезинтеграции высшей командной системы вермахта. Они полностью противоречили тем принципам, которые Йодль с Цейцлером проповедовали в мирное время. Их и надо было придерживаться в момент поступавших тогда сигналов опасности. Поэтому в дни Сталинградской битвы, которая вскоре последовала, Йодль оказался не более чем зрителем, и Цейцлер в одиночестве вел борьбу с Гитлером. Эта дихотомия стала клеймом германской стратегии на всех последующих этапах войны и на востоке, и везде. Разумеется, в самом общем смысле ОКВ еще несло некоторую ответственность за Восточный театр, но стало, и остается до сих пор, общей практикой возлагать всю ответственность за это или за то, что произошло на Восточном фронте, на ОКВ. Это исторически неверно и противоречит фактам, поскольку в действительности в тот период с ОКВ сняли эту ответственность[209].

Первые несколько недель после назначения на должность начальника Генерального штаба все шло в пользу генерала Цейцлера, и он, без сомнения, стал самой влиятельной персоной среди гитлеровских военных советников. Он быстро нашел пути и способы спокойно обходить препятствия в виде театров войны ОКВ, во всяком случае когда затрагивались его интересы. Гитлеровские планы предусматривали замену измотанных дивизий с востока свежими силами с запада, и Цейцлер просто использовал этот процесс для того, чтобы поддерживать численность войск на востоке на должном уровне. Со временем это приводило к тому, что перебрасываемые на восток дивизии не были ни оснащены, ни обучены, ни каким-то другим образом подготовлены для использования на этом театре военных действий; штаб ОКВ узнавал о переброске только через начальника службы передвижения войск вермахта, когда части были уже на пути к пунктам погрузки. Точно так же зачастую нарушались приказы Гитлера, когда стоял вопрос о переброске частей с востока на запад, даже если только на отдых или восстановление сил. Правда, обстановка на востоке была сложной, а силы на западе осенью 1942 года неоправданно большими, но такой порядок означал, что рассеивались наши ограниченные резервы и рушилось долгосрочное планирование.

Примерно в это время штаб оперативного руководства ОКВ прилагал усилия к тому, чтобы вдохнуть новую жизнь в истощенные войска сухопутной армии на востоке самым простым и самым очевидным способом, а именно за счет излишков резервов, имевшихся в наличии у других видов вооруженных сил, главным образом у люфтваффе. Поддержки в ОКХ мы не получили. На самом деле сначала мы действовали вместе и после долгих убеждений заставили Кейтеля собрать все свое мужество и представить Гитлеру проект приказа ОКВ, в котором значилось, что флот должен передать сухопутным войскам десять или двадцать тысяч человек, а люфтваффе пятьдесят тысяч (изначально мы предлагали цифры в два раза большие, но Кейтель их сократил). Однако не успел этот приказ выйти, как на следующем же совещании в ставке ко мне подошел начальник штаба ОКЛ и с беспокойством спросил, не я ли инициатор этого указания. Когда я ответил «да», Ешоннек с ухмылкой сказал: «Тогда вам лучше кое к чему приготовиться!» Вскоре после этого появился Геринг, он не удостоил меня ни единым словом, а обратился с негодованием прямо к Гитлеру. Гитлер сделал вид, что ничего об этом не знал, Кейтель явно был готов тут же запеть на другой лад и не возражать, поэтому Геринг и выдал громовым голосом свой любимый лозунг, что он не собирается переодевать своих молодых национал-социалистов в серую (имея в виду реакционную) форму сухопутных войск. Вместо этого он готов сформировать дивизии люфтваффе, но при условии, что они все, от командира дивизии до последнего солдата, будут состоять из личного состава люфтваффе.

Так пробил час для появления несчастных авиаполевых дивизий. Гитлер сразу согласился, хотя своего приказа не отменил; он потребовал у Геринга вдвое больше людей и таким образом избежал необходимости просить еще кого-то у ОКМ; Йодль вел себя так, будто все это не имело к нему никакого отношения, и, несмотря на мои просьбы, меня не поддержало даже ОКХ.

Десять и следом еще десять авиаполевых дивизий были сформированы на удивление быстро, но это не помогло сухопутным войскам так, как могли бы помочь им высококлассные резервисты люфтваффе, заполнив зияющие бреши в закаленных боями армейских формированиях. Авиаполевые дивизии полны были боевого задора, но с самого начала страдали от характерных для них недостатков: неопытного руководства, недостаточной выучки частей и в какой-то степени несоответствующего оснащения. Не спасало их и то, что Гитлер проявлял к ним особую чуткость и на инструктивных совещаниях имел обыкновение игнорировать сообщения о неудачах этих частей в тяжелых боях как не заслуживающие доверия. Осенью 1943 года ОКВ наконец добилось, чтобы они вошли в состав сухопутных войск, но это не означало, что их боеспособность когда-нибудь достигала среднего уровня боеспособности армейской дивизии, не помогло и название «штурмовая дивизия», которое дал им Гитлер, выказав тем самым особое к ним отношение.

Небольшие пополнения, которые начали прибывать с октября месяца, частично с запада, частично в виде первых авиаполевых дивизий, позволили добиться лишь некоторых локальных успехов на южном фланге Восточного фронта и не более того. Многочисленные временные тактические меры, которые, на радость Гитлеру, без устали придумывал Цейцлер, принесли не больше пользы. Между тем в конце октября верховная ставка готовилась к возвращению в Восточную Пруссию. Цели наступления остались неизменными – Кавказ, Терек и, прежде всего, Сталинград, где уже недели шли бои за важные дороги, отдельные заводы и жилые кварталы. В опасных точках на многих других участках фронта тоже не произошло никаких изменений, особенно в низовьях Дона, теперь этот сектор вместо итальянцев заняла 3-я румынская армия. Новая угроза возникла в Северной Африке, где 23 октября началось мощное наступление англичан на армию Роммеля. Единственным светлым пятном на столь мрачной картине положения Германии в целом была подводная война, достигшая к тому времени максимального успеха как в противодействии морским конвоям, так и в операциях в удаленных районах. Однако ОКВ по-прежнему не принимало в этом участия и не могло влиять на устойчивый износ люфтваффе, который сказывался и на подводной войне.

Реальный поворот событий

Моментом, когда Гитлер действительно выпустил стратегическую инициативу из своих рук, явилось не поражение под Сталинградом и не поражение три месяца спустя в Тунисе; это был ноябрь 1942 года, роковой для современной истории Германии, когда противник атаковал нас одновременно на востоке и на западе. В мозговом центре германской стратегии проигнорировали последствия сентябрьских потрясений и ни в малейшей степени не признавали, и меньше всех сам Гитлер, что отныне война точно обернулась против Германии, хотя это было ясно всему миру.

В период со 2 по 21 ноября 1942 года на Средиземноморском театре войны и на Восточном фронте произошло три важных события, и все они захватили германскую верховную ставку врасплох. Напряженность, которая в предыдущие недели была в ставке почти что осязаемой, не послужила Гитлеру достаточным предупреждением; точно так же не имел результата и «Обзор обстановки в целом осенью 1942 года», подготовить который обязали тогда штаб оперативного руководства ОКВ. Я сам придал окончательный вид этому документу во время своего двухдневного путешествия на поезде с Украины в Восточную Пруссию 31 октября – 1 ноября. Перечислю кратко его основные пункты. Восточный фронт, конечно, оценивался теперь с некоторой осторожностью, но выводы были достаточно ясны: крайние пределы возможностей вермахта и его союзников уже достигнуты. Дальше шло подробное исследование наиболее вероятных районов наступления западных держав, которое теперь явно было неминуемым; вывод состоял в том, что французская Северная Африка будет для них наилучшим плацдармом для будущих ударов по «крепости Европа». Такое мнение много раз высказывалось и прежде, и какое-то время его разделяли главнокомандующий флотом и сам Гитлер; однако осенью 1942 года оно ничем конкретно не было подкреплено, кроме соображений военно-политического и стратегического характера. Не смогла обеспечить нас необходимой информацией ни наша разведка, ни разведка итальянского высшего командования, хотя позже стало известно, что к такому же выводу пришли и итальянцы, основываясь на более обстоятельных сведениях. В любом случае ни мы, ни они понятия не имели, что десантная операция противника настолько близка – фактически его армада была уже в пути. Среди предложений, которыми заканчивалась оценка ОКВ, вновь появилась рекомендация немедленно возобновить военные переговоры с французами. Известно, что этот «обзор» так и не ушел дальше Йодля и Кейтеля. В декабре его опять пересмотрели, и, насколько я знаю, то был последний случай, когда оценка ситуации в целом содержала хоть какое-то упоминание о Восточном театре.

Первый удар грома потряс ставку на следующий день после ее возвращения в «Вольфшанце»; Роммель доложил, что после восьмидневного сражения у Эль-Аламейна поражение неизбежно. К вечеру 2 ноября Роммель не видел альтернативы полному уничтожению своей армии, кроме как начать ее отвод на свой страх и риск, вопреки всем приказам из Рима и Растенбурга. Гитлер ничего не мог сделать, только отправлял послания насчет «железной решимости»; в тот же вечер его знаменитое радиопослание прозвучало в эфире; в нем говорилось:

«Я и германский народ с величайшей верой следили за подвигами вашего руководства и мужеством немецких и итальянских войск, героически сражавшихся под вашим командованием в ходе оборонительных боев в Египте. В нынешнем вашем положении у вас не может быть иной мысли, кроме как держаться, не уступить ни пяди и бросить в бой каждого солдата и каждое орудие. Противник, несмотря на свое превосходство, должен исчерпать сейчас свои возможности. Это будет первый случай в истории, когда тот, кто выносливее, должен будет одержать победу над большими армиями. Вы должны показать своим войскам, что у них нет другой альтернативы, кроме как победить или умереть».

Такое обращение заставило Роммеля временно приостановить уже начавшийся отвод войск, что привело к новым значительным потерям. В зоне 2 верховной ставки это событие имело своеобразное продолжение. 3 ноября примерно в 3.00 дежурный офицер штаба оперативного руководства получил от Роммеля сообщение, что примерно пять часов назад начался отвод войск. Мы в зоне 2 не знали о послании Гитлера; поэтому неудивительно, что дежурный офицер не увидел в донесении Роммеля ничего особо нового и не предупредил о нем немедленно одного из старших офицеров, как того требовала действующая инструкция в случае поступления какой-то важной информации. Этот дежурный офицер был майором из резерва, лет пятидесяти, достойнейшим и на службе, и в гражданской жизни человеком. Примерно двенадцать часов спустя его увидели выходящим с мертвенно-серым лицом из гитлеровского барака. Он пытался убедить Гитлера, что, вопреки его подозрениям, между зоной 2 и Роммелем не ведется никакой тайной игры; только чудом майору удалось избежать расстрела «в течение десяти минут». Вместо расстрела его разжаловали в рядовые и отправили в «исправительный» батальон. Согласно существующему в армии порядку я сделал все, чтобы взять ответственность на себя; я даже пошел следом за несчастным и дошел до ступеней гитлеровского барака, но у дверей меня остановил Кейтель. Даже не дав возможности быть выслушанным Гитлером, меня в наказание «освободили от должности». Кейтель сказал, как ему жаль, что я должен уйти таким образом после стольких моих безрезультатных просьб о новом назначении. Йодль проявил полнейшее равнодушие; я нескольких лет был основным офицером его штаба, тем не менее единственное, что он мне сказал, так это «для нас воля фюрера – высший закон на земле». А вот Шмундт, узнав об этом, приложил громадные усилия, чтобы смягчить или, по крайней мере, сократить срок наказания майору, хотя отменить его разжалования не смог. Я отбыл 4 ноября, но на следующий день мне позвонили от Шмундта, чтобы сообщить, что Гитлер признал, что со мной «поступили несправедливо», и попросили срочно вернуться на службу; аналогичное послание пришло в тот же день от Кейтеля. В обоих случаях я ответил, что после того, как со мной обошлись, хотелось бы, чтобы мне дали время подумать. Оказывается, после моего отъезда офицеры нашего штаба так разозлились на произвол Гитлера, что показали Шмундту инструкцию, написанную лично мною несколько недель назад. В ней говорилось, что к важным сообщениям следует относиться с величайшим вниманием и передавать незамедлительно. Видимо, это и заставило Шмундта вмешаться.

Роммель направил тогда своего личного помощника, бывшего в гражданской жизни высокопоставленным партийным чиновником в министерстве пропаганды, чтобы тот разъяснил ситуацию, и через несколько дней Гитлер более или менее согласился с решением Роммеля. Однако это не выходило у него из головы аж до самого 1944 года. Он возвращался к этой теме снова и снова и в итоге умудрился заставить себя уверовать в то, что Роммелю следовало «удержать фронт», что это была «единственная надежда спасти все дело» и что только «неудачное стечение обстоятельств» помешало ему (Гитлеру) вовремя вмешаться. Он абсолютно не терзался по поводу своего радиообращения, хотя, поскольку «победить» было явно невозможно, войскам оставалось только одно – «умереть». Важнее, правда, то, что он отказался признать, что успех в североафриканской пустыне обеспечивает теперь наличие боевой техники, и теперь при вступлении в войну американцев, с одной стороны, и катастрофической ситуации с морскими перевозками – с другой у стран оси не было ни малейшей возможности сохранять равновесие. Последние отчаянные усилия гитлеровского «руководства» свелись к переброске в итальянские порты нескольких тяжелых танков, а потом к чрезвычайно частому употреблению слов «немедленно» и «сверхсрочная переброска»; но это не могло повлиять на ситуацию. А вот Монтгомери не преувеличивал, когда в своем «личном послании» к войскам 8-й британской армии заявил, что это сражение войдет в историю как одно из решающих и станет «поворотным моментом в этой войне».

Второй серьезный удар был нанесен спустя несколько дней, и это была высадка противника во французской Северной Африке. Впервые американская армия появилась на Европейском театре войны; теперь противник обосновался в районе, который имел огромное политическое и стратегическое значение; мы не вели там никаких приготовлений для отражения удара и не имели ни сколько-нибудь существенных сил, ни средств. Все это поставило германскую верховную ставку перед совершенно новой ситуацией, ситуацией во всех отношениях исключительной.

Может быть, многие задают себе вопрос, не штаб ли ОКВ виноват в возникновении такой ситуации больше, чем сам Гитлер; в конце концов, штаб считал, что заранее знает, что произойдет, и всего неделю назад указывал на это. Поэтому разве он не мог и не обязан был предпринять какие-то шаги по собственной инициативе, даже если начальство отказывалось действовать? В ответ на такого рода вопросы могу лишь заметить, что как высокопоставленный представитель этого штаба я с самого начала переговоров о сотрудничестве с французами ставил на первое место оборону французской Северной Африки. Но Гитлер неизменно сводил все мои усилия к нулю. Последний раз это было на совещании 15 ноября 1942 года. Тогда Йодль, исходя из каких-то там туманных донесений, вспомнил о нашем предложении разрешить французам «усилить их войска в Северной Африке подкреплением из метрополии». В защиту штаба необходимо также отметить, что в первые дни ноября Гитлер – и на этот раз заодно с ним Йодль – считал, что существует множество других целей для десантной операции противника в Средиземноморье помимо французской Северной Африки; со всех точек зрения она была самой очевидной из них, но Гитлер не туда смотрел, хотя в Гибралтаре сосредоточилось огромное количество судов, хотя недавно он получил от Муссолини предупреждение насчет французской Северной Африки и, наконец, хотя 7 ноября стало известно, что эта армада уже в пути. Так что выше сил штаба оперативного руководства ОКВ было предпринимать какие-то самостоятельные (то есть не санкционированные Гитлером) действия против высадки западных союзников на французской части Северной Африки; политический и военный расклад был таков, что ему суждено было потерпеть фиаско.

Итак, произошедшее выявило все те недостатки высшего германского руководства, о которых столь часто говорится в этой книге, а именно: жесткая позиция Гитлера в политических вопросах, его заранее сложившиеся представления о стратегии, в результате чего он даже в этом случае оставался слеп ко всему, кроме угрозы Западу и Норвегии, недостаточное взаимодействие с нашими союзниками, бесполезность его собственного военного штаба; все это способствовало тому, что мы не вели никаких разумных приготовлений для предотвращения наиболее очевидного хода противника.

В действительности то, что произошло, было во многом типично для джунглей из проволочной сетки внутри верховной ставки. Вечером 6 ноября Геринг, не связавшись ни с кем в ОКВ, сам взялся изложить Кессельрингу в Риме планы Гитлера. Несмотря на протесты Кессельринга, он списал со счетов французскую Северную Африку как вероятную цель для десантной операции без дальнейшего ее рассмотрения. Невзирая на то что немецкие воздушные части давно уже истощены, что итальянский флот едва ли способен выйти в море и что конвои противника насчитывают больше ста девяноста кораблей, Геринг потребовал «атаковывать и уничтожать эти конвои непрерывно днем и ночью». 7 ноября Гитлер, сообразуясь со своими собственными планами, дважды приказывал генералу фон Ринтелену заявить в Риме, что «в Триполи и Бенгази должны быть осуществлены все приготовления для обороны, включая установку заграждений на дорогах». Даже в этот критический момент он снова приказал послать подкрепление на Крит, расположенный на другом конце Средиземного моря. Когда напряженность достигла апогея, Гитлер покинул дневное совещание и со всей номенклатурой зоны 1 отправился поездом в Мюнхен на встречу «старых товарищей по партии», чтобы представить там абсолютно ложную картину военной обстановки в целом. Новости о начале высадки во французской Северной Африке дошли до его поезда уже на следующее утро на глухой станции в Тюрингии. Все, что Гитлер смог, – это напомнить французам, которым он давал один отпор за другим, о данном ими когда-то обязательстве защищать свои заморские владения. Десантные операции растянулись от Касабланки до алжирско-тунисской границы, но у немецкой стороны для встречи с ними не было ничего, кроме нескольких подводных лодок и воздушных эскадрилий. Из штаба, оставшегося в Восточной Пруссии, голосом генерала Фрейера фон Буттлара донесся вопль, что Северную Африку, которой сейчас с двух сторон угрожают превосходящие силы противника, нам долго не удержать. Но этот вопль остался незамеченным в общей куче туманных политических и стратегических идей, зиждившихся главным образом на соображениях престижа.

Я услышал эти новости дома по радио утром 8 ноября. Затем последовал телефонный звонок из Восточной Пруссии, и мне сообщили, что меня избрали в качестве представителя ОКВ для поездки в Виши с целью организации обороны северо-запада Африки совместно с французским высшим командованием. Вечером я получил приказ отправиться на следующее утро с вещами в Мюнхен, где стоял спецсостав фюрера. Я разыскал поезд, стоявший на путях главного вокзала среди обычных составов и выглядевший абсолютно пустым. В конце концов случайно натолкнулся на Йодля, чтобы услышать всего лишь о том, что обстоятельства изменились и Гитлер уже не рассчитывает на французов. Все это настоятельно требует, чтобы я срочно вернулся на прежнее место службы, продолжил Йодль; никого, кроме помощников, нет, и мои знания и опыт незаменимы; тем временем из Восточной Пруссии вызвали персонал, но он не мог прибыть раньше чем через двое суток. В такой критической ситуации мне ничего не оставалось, как подчиниться, хотя я предпочел бы как можно скорее получить другое назначение.

В тот момент атмосфера в верховной ставке являлась отражением метаний, происходивших за ее пределами. Гитлер обитал в квартире фюрера на Арцисштрассе, ведя переговоры с Чиано и Лавалем, и не появлялся в спецпоезде. Кейтель с Йодлем носились взад-вперед между Арцисштрассе и главным вокзалом. Я, разместившись в небольшом спальном отсеке, собирал информацию, которая валилась на нас, и готовил первые приказы по созданию «плацдарма» в Тунисе и оккупации еще не оккупированной части Франции. Сначала было намерение вернуться в Восточную Пруссию, но так как личный состав штаба вызвали оттуда, стало ясно, что Гитлер хочет обдумать сложившуюся обстановку в уединении Бергхофа.

В речи в мюнхенской пивной Гитлер только что поздравил себя с тем, что Сталинград у него в руках. Теперь, когда от ОКХ его отделяло около тысячи километров, а от места главных событий примерно две тысячи, между 19 и 21 ноября его настиг третий за эти недели удар – город, за который так долго велись бои, был окружен русскими. Это можно было предвидеть, когда противник совершил прорыв в низовьях Дона, но тогда внимание было приковано к Ростову; это можно было предотвратить, если бы мы не цеплялись за изначально поставленные цели, невзирая на постоянную растущую нехватку средств. Теперь там, как и в Северной Африке, надо было исправлять положение, когда подходящий момент уже миновал, а средств для этого осталось еще меньше. Все, что было у нас в распоряжении для того, чтобы остановить лавину русских, – это единственная немецкая танковая дивизия в резерве сухопутных войск, к тому времени хорошо поистрепавшая себя в водовороте событий, и несколько «пожарных команд», придуманных Цейцлером и состоявших из людей, которых наскребли в тыловых службах, – писарей, поваров и водителей.

Все это свалилось на ставку в тот момент, когда она была разбросана по разным углам, как это всегда случалось во время пребывания Гитлера в Берхтесгадене. Сам он находился в Бергхофе, из военных с ним были только помощники. Кейтеля, Йодля и других военных лиц из зоны 1 Ламмерс разместил в маленькой рейхсканцелярии на окраине города. Штаб оперативного руководства находился в специальном поезде на вокзале Зальцбурга. ОКХ, на котором лежала основная ответственность за все рекомендации и действия, оставалось в Мазурских лесах у Ангербурга. ОКЛ находилось там же, хотя, видимо, без своего главнокомандующего, у которого больше дел оказалось где-то в другом месте. 21 ноября под давлением обстоятельств Йодль перенес штаб ближе к Берхтесгадену в пехотные казармы в Штрубе. По совести говоря, это было достаточно далеко от маленькой рейхсканцелярии, но отныне штаб всегда располагался там, когда Гитлер находился в Бергхофе. На следующий день вся штаб-квартира снова выехала в «Вольфшанце» в Восточную Пруссию.

По возвращении в Восточную Пруссию возобновились ежедневные совещания; стенограмма одного из них в военном журнале штаба оперативного руководства гласит: «Фюрер спокоен относительно положения 6-й армии под Сталинградом». Между тем была оккупирована «неоккупированная часть Франции» и слабые немецко-итальянские силы организовали плацдарм вокруг города Туниса, не встретив сопротивления. Так что к концу ноября в германской ставке опять царила обманчивая атмосфера уверенности. Не было понимания того, что на этот раз ход войны действительно изменился и мы вернулись к танцам из тактических уловок с Гитлером в качестве распорядителя.

Часть пятая

Начало заката

Ноябрь 1942 г. – лето 1944 г

Глава 1

Символы времени

Для общего руководства военными действиями Германии характерен тот факт, что с конца 1942 года планирование ограничивалось только второстепенными деталями. Наш военный потенциал был еще достаточно высок, а территория, которую мы оккупировали, достаточно большая, чтобы позволить нам проводить трезвую, продуманную стратегию, которая могла бы привести к удачному окончанию войны. Однако политику Гитлера лучше всего характеризуют слова из письма, которое он написал Муссолини 20 ноября. В нем говорится: «Я один из тех людей, которые в трудных обстоятельствах становятся только более решительными», добавляя, что в голове у него лишь «одна мысль – продолжать борьбу». Это была наивная установка – наносить удары по всем направлениям. Она резко контрастировала с предложением, которое и тогда, и множество раз позднее вносил Муссолини. Он говорил, что «война против России становится бессмысленной, и сейчас эту главу надо каким-то образом закрыть», чтобы бросить все силы против «Англии, которая по-прежнему является для нас врагом номер один», и против серьезной угрозы превосходства англосаксов в воздухе. Гитлер считал, что это будут просто поиски «квадратуры круга», и, хотя становилось все яснее, что мы не сможем выиграть войну, политическим властям или штабу оперативного руководства ОКВ не стоит тратить время на тщательный анализ этого предложения.

Политика Гитлера и в большом и в малом противоречила всем законам военного искусства. Все его мысли и действия все больше фокусировались на том, чтобы удержать захваченное, вернуть утерянное и никогда нигде ничего не сдавать. Таков был склад его ума, мысль о том, что его заставят перейти к стратегической обороне, никогда не приходила ему в голову. Но получилось именно так, хотя в серии директив ОКВ, которые мы столь срочно готовили, об этом не было ни слова. Чем больше нас принуждали к обороне, тем точнее мы оценивали противника и его потенциальные возможности; и все-таки, несмотря на ряд неприятных сюрпризов, с которыми нам пришлось столкнуться, этому не придавалось должного значения. Чем больше осложнялась обстановка, тем чаще Гитлер заявлял, что противник скоро «исчерпает свои силы». И в мыслях не было оставить какую-нибудь территорию или рискнуть на каком-нибудь участке, каким бы бесполезным или второстепенным он ни был, тем более вообще уйти с каких-то театров военных действий. Между тем только таким путем и можно было заполучить резервы, которые обеспечили бы нам определенную свободу инициативных действий и возможность использовать мобильность вместо того, чтобы сидеть привязанными повсюду к куску земли. Нет! Мы должны удерживать там наши позиции, иначе «потеряем тяжелую боевую технику»; мы должны стоять где стоим, потому что это единственная эффективная форма обороны; мы должны связать на этом участке силы противника, иначе он повернет куда-нибудь еще, хотя в результате сами сидели привязанными до тех пор, пока не оказалось, что уже слишком поздно что-то предпринимать. Именно на таких «принципах» и основывались наши решения; принимали их только день в день; они рождались слишком поздно и в результате бесконечных монологов; к несчастью, они выливались в приказы, которые не подлежали обсуждению; они приводили к потере одного района за другим, и мы все больше уступали инициативу противнику.

В этой книге уже показано, как катастрофически ослаблялось гитлеровское руководство; однако нельзя говорить, что он начал проявлять меньшую активность неожиданно, как часто некоторые думают, после ноябрьских событий. Да, месяц спустя военный журнал штаба оперативного руководства фиксирует с поразительной откровенностью: «По-прежнему не принято никаких решений; похоже, фюрер больше не в состоянии что-то решать»[210]. Но в действительности в этом не было ничего нового. Не его физическое состояние стало главной причиной дальнейшего упадка германского руководства с конца сорок второго – начала сорок третьего года. Боевые командиры оставались ему так же (едва ли стоит это добавлять) преданными. Мой вывод – и правильность его часто подтверждалась – заключается в том, что скорее все это объяснялось превратным представлением Гитлера об уже порядком измотанных войсках вермахта: он считал, что вермахт способен на любое напряжение сил, и видел в нем блестящее орудие войны, которым тот был когда-то; ко всему прочему его ближайшие советники не сделали ничего, чтобы поколебать его упрямство.

Йодль долго оставался под впечатлением ноябрьского скандала и, хотя иногда и вскипал, явно решил ни в коем случае не расшатывать больше веру диктатора в свои силы. У генерала Цейцлера с самого начала не было иного выбора, кроме как примириться с ролью ассистента, что и было его работой. Во всяком случае, перевидав за годы службы немало генералов, могу без всяких колебаний сказать, что не встречал ни одного, кто на своем месте мог бы действовать столь же достойно, не говоря уж лучше. Делались отдельные попытки заставить Гитлера оставить военное командование, как и прежде, это касалось в основном командования сухопутными войсками, но тот так долго отказывался пойти на это, что у любой более сильной личности, окажись она в положении Цейцлера, скорее бы лопнуло терпение.

Что касается личностей, то интересны некоторые комментарии, прозвучавшие тогда в различных кругах. Михай Антонеску, румынский министр торговли и родственник маршала, говорят, рассказывал итальянскому министру иностранных дел после одного из своих частых визитов в германскую ставку в декабре 1942 года: «Мне кажется, Йодль в последний год закоснел. Новый начальник штаба Цейцлер не придерживается старых прусских традиций». Геббельс пишет в своем дневнике 20 декабря 1942 года: «Назначение Цейцлера дало много хорошего. Цейцлер привнес в ставку новый метод работы, отбросив все несущественное. Это освободило фюрера от кучи мелочей, и не все зависит от его решения». 2 мая он говорит:

«Геринг дает ставке фюрера очень суровую оценку. Особенно он настроен против Йодля, который, говорит он мне, начал даже рассказывать анекдоты про фюрера. Это, конечно, не годится… Геринг считает методы работы ставки абсолютно неправильными, особенно то, что на совещаниях всегда присутствуют стенографистки и записывают каждое слово. В конце концов фюрер окажется в невыгодном положении. Ведь фюрер всегда высказывает свое мнение без оглядки, тогда как генералы – за исключением, конечно, Цейцлера– всегда говорят для протокола… Геринг считает Шмундта единственной честной и заслуживающей доверия личностью в ставке фюрера».

9 мая 1943 года Геббельс заявляет: «Фюрер по-прежнему весьма удовлетворен Цейцлером, который в настоящее время является самым полезным помощником в проведении Восточной кампании. Кейтель играет лишь второстепенную роль». Боденшатц характеризуется как «холодный циник». «Из люфтваффе он хорошего мнения лишь о Ешоннеке. Ешоннек – абсолютный фанатик правды, сказал он; он четко понимает обстановку и свободен от иллюзий». Цейцлер считается единственным человеком, «подходящим для должности» главнокомандующего резервной армией, но «ему Цейцлер необходим в роли начальника Генерального штаба сухопутных войск».

Следует еще раз обратить внимание на пагубные последствия плохой организации высшего командования. Цейцлер все-таки сохранял завесу молчания над Восточным фронтом, и это, в совокупности с отношением Гитлера к нашим союзникам, совсем лишало штаб оперативного руководства ОКВ возможности оценить военную обстановку в целом; во всяком случае штаб все больше занимался делами, связанными с командованием на театрах войны ОКВ. Отдел старшего офицера сухопутных войск при ОКВ давно превратился во второй оперативный отдел армии, и Гитлер все больше перекладывал на отдел «Q» ответственность за снабжение. Ни один отдел, однако, не распоряжался ни войсками, ни другими ресурсами, и каждый полностью зависел от тех средств, которые выделяли главные командования отдельными видами вооруженных сил, и от взаимодействия с ними, главным образом с ОКХ. Ввиду недооценки Гитлером сил противника нам особенно неприятно было то, что из-за упорного сопротивления Цейцлера так и не удалось перевести отдел разведки по западным армиям из ОКХ в штаб оперативного руководства ОКВ, несмотря на то что его работа касалась практически исключительно театров военных действий ОКВ. Этот отдел оставался в Берлине; его начальник ограничивался одним-двумя визитами в месяц в штаб оперативного руководства ОКВ, находившийся в Восточной Пруссии. Его никогда не допускали к Гитлеру. Аналогичная ситуация сложилась и с военной администрацией в тыловых районах театров военных действий ОКВ; хотя зоны боевых действий и зоны коммуникаций все больше перекрывали друг друга, Цейцлер никогда не позволял штабу оперативного руководства ОКВ влезать в дела военной администрации.

Что касается сухопутных войск, то разделение командной ответственности означало, что штаб оперативного руководства ОКВ мог заниматься лишь сбором ежедневных докладов об обстановке, и не более того. Такая же ситуация сложилась с люфтваффе и флотом, хотя и по другой причине – их командный орган жестко подчинялся своему главнокомандующему, а тот имел прямой доступ к Гитлеру. Такое правило действовало даже в отношении военно-морских и военно-воздушных сил, задействованных или (в основном в случае с флотом) размещенных на театрах войны ОКВ. Боеспособность авиации снижалась с угрожающим постоянством, но мы не могли проникнуть в суть происходящего. В войне на море, где должность главнокомандующего весной 1943 года принял гросс-адмирал Дёниц, замечательный командующий подводными силами, и где до этого момента мы вели наступательные действия, нам светило поражение; и все равно на совещаниях в ставке ОКВ оставалось лишь зрителем. Результаты атак субмарин имели огромное стратегическое значение, но мы не в состоянии были оценить их эффект для обстановки в целом; не могли мы и просчитать цену этим результатам, чтобы учесть их в долгосрочной оценке. Вот так в полнейшей неразберихе, которую он создал вокруг себя, Гитлер и допустил, что его собственный рабочий штаб утратил силу и оказался бесполезным.

Когда мы потеряли право на инициативу, отличительной особенностью нашей службы в верховной ставке стали длительные периоды строго очерченной однообразной работы. Потому дальше, описывая остальную часть этого периода, я в большей степени, чем в предыдущих главах, ограничусь изложением конкретных событий. Во многих случаях выдержки из стенограмм некоторых совещаний дадут лучшее представление о работе и атмосфере в ставке, чем мои собственные слова.

Глава 2

От Сталинграда до Туниса

Тяжелые поражения под Сталинградом и Тунисом как два памятных столба у ворот, за которыми начинался этот период войны. Их первопричина, ход связанных с ними событий и конечный результат – ответственность за все это должна быть возложена в первую очередь на одного человека в Верховном командовании, а именно на самого Гитлера.

Только однажды эти два эпизода общей катастрофы оказались сведенными в единую стратегическую картину. 29 ноября 1942 года, когда резко изменилась ситуация как на юге, так и на востоке, генерал Йодль попросил свой штаб подготовить «на трех страницах» новую «всеобъемлющую оценку обстановки». Ее результаты он тут же предварил собственными тезисами, смысл которых заключался в следующем:

«Северная Африка является гласисом (передним скатом бруствера. – Примеч. пер.) Европы, и потому ее необходимо удержать при любых обстоятельствах. Если мы ее потеряем, то нам следует ждать удара англосаксов на юго-востоке Европы через острова Додеканес, Крит и Пелопоннес; поэтому мы должны восстановить порядок на Балканах и обеспечить там безопасность».

На западе и на севере, продолжал он, противник едва ли в ближайшем будущем предпримет крупные операции. И дальше: «Мы должны установить жесткий фронт на востоке, с тем чтобы следующей весной можно было начать наступление по крайней мере на одном участке»[211].

В отношении Северной Африки инструкции Йодля скорее отражали взгляды Гитлера, чем Генерального штаба, раз он употребил такую фразу, как «должна быть удержана при любых обстоятельствах», а за ней – «если мы ее потеряем»; кроме того, заметим, что это был театр военных действий ОКВ с участием Италии, тем не менее с Римом даже не посоветовались. Новой особенностью, которую, вероятнее всего, можно приписать собственной «интуиции» Гитлера, был тот факт, что Балканы фигурировали теперь в качестве главной цели англосаксонской стратегии; между тем план похода на Италию казался гораздо более реальным, и он был четко изложен в «обзоре», который штаб подготовил в начале ноября. И опять-таки с итальянским главнокомандованием даже не проконсультировались. Это был момент, когда нам надо было резко ограничить вступление в боевые действия, но теперь огромная территория, в общем-то неконтролируемая, которую до того нам пришлось просто оккупировать, поднялась до статуса театра военных действий и, соответственно, начала поглощать наши силы.

Инструкции Йодля показательны во многих отношениях; любой заметит, что Восток появляется лишь в конце без упоминания Сталинграда. Говоря о «жестком фронте», он, видимо, счел, что сказал все, что, на взгляд Цейцлера, ОКВ имеет право говорить о Восточном театре. Несмотря на множество обратных утверждений, звучавших после войны, под «жестким фронтом» Йодль почти наверняка имел в виду, что там следует отвести войска таким образом, чтобы укоротить линию фронта; видимо, ему и в голову не приходило, что фронт может проходить по Волге и потому включать Сталинград. Это ясно показывает, что на удержании Сталинграда настаивало не ОКВ – этим занимались другие!

При диктаторских методах Йодля не было ничего необычного в том, что он так и не обсудил эти «три страницы» ни со своим штабом, ни со мной. Фактически этот документ ни в каком смысле не был правдивой оценкой ситуации. Он состоял в основном из предложений по расстановке сил и мобилизации новых ресурсов. Мы в штабе считали, что этого недостаточно, и делали все, что могли, чтобы получить согласие на переброску войск с запада и севера на восток, хотя это в какой-то степени и противоречило политике Гитлера. Этот факт тоже подтверждает, что нет оснований упрекать ОКВ, как это принято, в том, что оно копило лишние войска на своих театрах военных действий и потому точно так же держало «наготове» бесполезную армию, как держали наш флот во время Первой мировой войны.

В «указаниях» Йодля, приложенных к этой оценке, не содержалось упоминания о Сталинграде, и, насколько я помню, ни он, ни его штаб не имели никакого отношения к последующим событиям в этом районе. Это не означает, что он не поддерживал во множестве случаев требования Гитлера. Его высказывания, однако, базировались исключительно на его собственных взглядах, а они, в свою очередь, на впечатлениях, которые он, должно быть, получал, слушая дискуссии Гитлера с Цейцлером. Он был не в состоянии анализировать каким-то образом обстановку независимо от ОКХ, поскольку Цейцлер отказывался давать ему или его штабу какую бы то ни было информацию. Примечательно, что в военном журнале штаба оперативного руководства ОКВ очень мало записей, касающихся Сталинграда; например, 21 декабря 1942 года все, что говорится о нем, это «на инструктивном совещании имела место длительная дискуссия между фюрером и начальником Генерального штаба сухопутных войск и люфтваффе по поводу ситуации на южном участке Восточного фронта».

Может быть, Йодль в тот раз отсутствовал или держался в тени и не сказал ни слова – и то и другое в высшей степени маловероятные случайности; но в любом случае эта запись кристально ясно показывает, что он, а следовательно, и ОКВ очень мало влияли на те решения Гитлера, от которых зависела судьба Сталинграда. Это видно и из стенограмм совещаний, первые фрагменты которых относятся именно к данному периоду; выдержки из стенограмм за 1 и 12 декабря 1942 года и 1 февраля 1943 года, то есть на следующий день после краха в Сталинграде, приводятся ниже.

В представленных отрывках нет и следа каких-то горячих споров или разногласий между Гитлером и его главным советником по Восточному фронту; правда, такое суждение базируется на записях, сделанных всего лишь за три дня из семидесяти, но оно совпадает с тем, что помню я. Да, конечно, в те дни Цейцлер гораздо чаще, чем обычно, обсуждал свои планы и заботы лично с Гитлером, и записи их бесед не велись. Я также совершенно отчетливо помню, что Цейцлер был, несомненно, очень подавлен из-за постоянного ухудшения обстановки в Сталинграде. Несколько дней подряд он ставил себя и свой штаб на «сокращенные пайки», выдаваемые оборонявшимся в Сталинграде (к середине января, согласно военному дневнику ОКВ, дневной паек составлял 150 граммов хлеба, 200 граммов конины, 15 граммов жиров, 15 граммов сахара и одну сигарету). Цель была в том, чтобы доказать как можно убедительнее, насколько мал этот паек. Но зафиксированное 25 ноября в военном дневнике ОКВ предложение отвести 6-ю армию на запад, то есть эвакуировать ее из Сталинграда и прорваться сквозь кольцо окружения, приписывают исключительно генералу ВВС Фрейеру фон Рихтгофену. Через два дня в записи, касающейся принятия фельдмаршалом фон Манштейном командования группой армий «Дон», в военном дневнике опять говорится о «вполне благоприятных» перспективах – такое впечатление сложилось у меня после соответствующего совещания. 2 декабря там же говорится о глубокой «уверенности» в успехе плана оказания помощи Сталинграду путем контрудара силами танковой группы Гота из района Котельниково, при этом полностью игнорируется тот факт, что не состоялось ни одного из обещанных Герингом вылетов транспортных самолетов.

12 декабря, в день начала этого контрудара, Гитлер потчевал себя и своих слушателей многократным повторением собственного тезиса: «Мы не должны оставить его [Сталинград] ни при каких обстоятельствах. Нам никогда не вернуть его обратно». Затем он вернулся к аргументу насчет потери «тяжелой боевой техники», и Цейцлер с ним согласился, сказав: «У нас там огромное количество армейской артиллерии». Гитлер тут же вновь подтвердил свою решимость, высказавшись еще определеннее: «Мы никогда не сможем возместить то, что там имеем. Если мы его [Сталинград] оставим, мы фактически поставим крест на цели всей кампании».

И еще один момент, касающийся этих стенограмм. Как известно, в инструкциях Йодля от 29 ноября название «Сталинград» не появилось ни разу, – кажется даже, что люди будто стеснялись этого слова; в стенограммах вы заметите, что обстановка под Сталинградом, который был тогда эпицентром всей войны, никогда не рассматривалась в начале заседания, первым в повестке дня всегда стоял другой вопрос, какой-нибудь чрезвычайно тривиальный, и на его обсуждение тратились часы и страницы протоколов.

18 декабря итальянская 8-я армия потерпела крах, и это стало решающим фактором в судьбе Сталинграда; меньше чем через месяц, 15 января, распалась на части венгерская 2-я армия, и в тот же день была прорвана немецкая блокада Ленинграда; все это вызвало величайшее смятение в ставке не только в связи с каждым из этих событий самим по себе, но и в связи с тем эффектом, который они могли произвести на наших союзников. Многие из нас задавались тогда вопросом (а многие, возможно, задаются им и сейчас): разве не было само собой разумеющимся, что ввиду быстро менявшейся обстановки судьба Сталинграда и сотни тысяч солдат, находившихся там, должна была рассматриваться каждый день заново и в первую очередь. 15 января 1943 года, когда наш собственный фронт был уже отброшен далеко назад и мертвая хватка русских сжималась вокруг города, Гитлер дал указание министру авиации фельдмаршалу Мильху «задействовать все ресурсы для снабжения 6-й армии»; это было не более чем пустой жест.

Многие пытались оправдывать эту катастрофу, заявляя, что лишь благодаря тому, что значительные силы русских оказались связанными у Сталинграда, появилась возможность отвести войска с южного фланга Восточного фронта. Возможно, так оно и было – степень неопределенности в войне такова, что никто не может знать наверняка. Но в любом случае это не компенсирует или не перечеркивает серьезные ошибки, допущенные гитлеровским руководством в предшествовавшие месяцы и недели. Никто не может оправдать того, что он, как всегда непреклонный и упрямый, отказал командующим, назначенным им в последний момент, в средствах и полномочиях, которые позволили бы им справиться с этой ситуацией, особенно это касается права командования значительными силами на участке, прилегающем к Северному Кавказу, и непосредственно 6-й армией. Вечером 22 января по настоятельной просьбе Манштейна «генерал Цейцлер поставил вопрос о том, чтобы разрешить 6-й армии капитулировать»; Гитлер отказался и еще раз потребовал, чтобы «армия сражалась до последнего солдата». 28 января, одинаково пренебрегая теми, кто еще жив и воюет, и теми, кто уже пал в бою, он предпринял первые шаги по «реорганизации 6-й армии». И этот человек 31 января, когда наступил конец, разразился гневом и сыпал оскорбления на голову командиров. Пусть сам он уже давно сдался, никто, по его мнению, не имел права поступать так же! Его понимание военных дел было не лучше, чем его понятия о морали; на совещании 1 февраля он потребовал: «Надо, чтобы у командующего в северном котле было что-то [имелась в виду радиограмма], где говорилось бы, что он должен удержать этот котел во что бы то ни стало. В котле надо держаться до последнего солдата». Это не могло остановить приближения конца, который и наступил на следующий день.

Дискуссия, состоявшаяся 1 февраля (см. ниже фрагмент № 47), та, которую я не забуду никогда, представляет интерес во многих отношениях. Это хороший пример позиции Гитлера, повторявшейся впоследствии снова и снова. 1 февраля он настаивал на том, что Донецкий бассейн необходимо «удержать при любых обстоятельствах», и приводил на этот раз экономические доводы. Он дошел до того, что заявил: до тех пор, пока ресурсы этого района не окажутся у него в руках, «он не сможет вести войну»[212]. И это повторялось снова и снова, пока не наступил конец в сердце Берлина.

Фрагмент № 29[213]

Вечернее заседание 1 декабря 1942 г. в «Вольфшанце»

Цейцлер. От группы Манштейна из Котельникова особых сообщений нет.

Сегодня была сильная атака на участке у Чира; она прошла по линии от станции Чир, участок полковника Шуке, через участки Абрахама, Шмидта и Фибига. Атака была отражена по всему участку полковника Шуке, захвачено 100 пленных.

Вчера был небольшой прорыв на соседнем участке. Сегодня должна была быть контратака, но она не принесла особого успеха из-за постоянного натиска противника. Здесь подбит один или два танка. Мы собираемся завтра ввести в бой части 336-й дивизии, чтобы отбросить противника.

Атака на соседнем участке. Три танка подбиты. Все позиции удержаны. Атака на соседнем участке, то есть у генерал-полковника Шмидта; шесть танков подбиты. Все позиции удержаны.

На участке Фибиха есть маленькая деревушка под названием Кирьев; туда проникла вражеская кавалерия, примерно тысяча человек. Здесь один интересный момент. Захвачены пленные из 40-й гвардейской дивизии и из 321-й. Обе эти дивизии до сих пор стояли напротив северо-западного участка 6-й армии. Пленные заявили, что они три ночи подряд шли форсированным маршем. Похоже, противник прореживает свою линию фронта напротив 6-й армии с целью усилить прорыв у Чира. То, что сегодня 6-я армия не подвергалась серьезным атакам, подтверждает это. Примерно сто тонн груза доставлено сегодня самолетами в 6-ю армию[214].

Идем дальше на север; 22-я танковая дивизия и группа Холидта не атаковались противником. В то же время сегодня во второй половине дня коммуникации и штаб группы Холидта подверглись сильной бомбардировке. Так противник обычно готовится к последующим атакам.

Ничего существенного на итальянском участке фронта. Дивизия Пазубио была атакована сильными передовыми отрядами (две или три роты). Захвачено несколько пленных, которые заявили, что противник завтра будет атаковать дивизию Пазубио и ликвидирует весь выступ; говорят, одна или две дивизии и две сотни танков заняли позиции. Я велел группе армий что-то предпринять, на всякий случай. Аналогичные мелкие атаки начались на участке у румын. Группа армий подтянула роту мотопехоты из 298-й дивизии на участок дивизии Пазубио и включила в состав его дивизии саперный батальон из 298-й. Весь полк (на карте – 1/3 298-й) приведен в боевую готовность и подтянут к левому флангу дивизии Пазубио. Люфтваффе предоставило одну зенитную батарею, которая тоже встала в тылу этой дивизии. Это все, что мы можем сделать на данный момент.

Пять дней назад я послал к итальянцам специалиста по противотанковой обороне. Он нашел склад с девятью тысячами кумулятивных зарядов. Передал их итальянцам вместе с немецким учебным отрядом саперов, так что теперь они могут создать несколько штурмовых отрядов, оснащенных нормальными боеприпасами и взрывчаткой.

<…>

Йодль. Военный командующий во Франции сообщает: вчера было относительно спокойно. В отношении населения явных изменений нет. Никаких инцидентов с демобилизованными французскими войсками.

Была ночная кража со взломом в городской ратуше в департаменте Сена и Луара. Французской полиции удалось арестовать шестерых вооруженных преступников, все – члены террористической группы.

Гитлер. Хорошо! Молодцы полицейские. Нам надо использовать полицию и работать только с полицией. Гиммлер своих полицейских знает. Может, он и применяет в какой-то степени спорные методы, но постепенно берет народ под контроль. Вот таким путем мы формируем крепкие узы с полицейскими!

Йодль. Они производят хорошее впечатление.

Гитлер. В этой стране полицейские самые непопулярные люди, и потому они ищут поддержки у более могущественных сил, чем собственное государство; значит, у нас. Полицейские, это я точно знаю, все время уговаривают нас не покидать страну.

Йодль. Численность французских рабочих, занятых на работах в Германии, несколько дней назад перевалила двухсоттысячную отметку.

Гитлер. Значит, растет. У этих людей, во-первых, нет ни гроша, а потом, они говорят себе, что, по крайней мере, будут в безопасности. Они не хотят войны. Зачем она им? Они все понимают: что бы ни случилось, вся эта война была полной бессмыслицей.

Йодль. Можно мне перейти теперь к системе командования в Африке? Это, конечно, организационный вопрос. Позиция итальянцев: «Лучшее – враг хорошего»; но скоро они будут говорить: «Разумеется, на этом театре войны должны командовать мы». До сих пор они ничего там не сделали.

Гитлер. Во-первых, мы единственные, кто там что-то делает в данный момент; во-вторых, как только встанет вопрос о наступлении, будьте уверены, никаких итальянцев там и близко не будет.

Йодль. Вот поэтому они и не вспоминают про то, что на этом театре войны мы незаметно взяли командование в свои руки. Они ни слова об этом не сказали.

Гитлер. Больше того, они и не могут сказать. У нас там четыре моторизованных дивизии, а если еще учесть парашютистов и прочее, то их почти дивизия. Значит, уже пять дивизий. Прибавьте две пехотные дивизии, получится семь. С семью дивизиями мы сами худо-бедно ведем войну. Они не воюют. Что касается боевой техники, то нам приходится действовать там в одиночку. Итальянцы, конечно, осуществляют морские перевозки. Но теперь и мы можем перевозить что-то по морю, поскольку французский флот в нашем распоряжении. Не разбили бы мы французов, не было бы никаких морских перевозок. Раз ситуация там прояснилась…

Кранке. Тогда мы можем отдать им Тунис, а сами можем взять Алжир.

Гитлер. Они могут отвечать за управление всей территорией.

Боденшатц. Хотя мы должны отвечать за противовоздушную оборону.

Кейтель. И снабжение тоже!

Я хотел бы поговорить также о войне с партизанами. Только вчера мы подготовили приказ на этот счет.

Гитлер. Думаю, здесь нужна преамбула. Самое главное в войне с партизанами – и это необходимо довести до сознания каждого – заключается в том, что все средства хороши. Самый важный момент во всем этом: если кто-то делает что-то, не соответствующее инструкциям, но ведущее к успеху, или сталкивается с чрезвычайными обстоятельствами, с которыми может справиться только жестокими методами, то хорош любой метод, приводящий к успеху. Цель должна быть одна – уничтожить партизан и восстановить порядок. Иначе попадем в такое же положение, какое было у нас с этой так называемой программой чрезвычайной обороны. В результате той инструкции мы в конце концов пришли у себя в Германии к тому, что ни полицейский, ни солдат не смели воспользоваться своим оружием. Инструкция была такая резиновая, что человек говорил себе: «Если я, к несчастью, убью этого малого, то я виноват! Если он меня убьет, виноват опять я. Но откуда мне знать, смогу ли я обезвредить его, не причиняя боли, и при этом сам останусь целым?» Это был самый расплывчатый параграф в законе о чрезвычайной обороне, и в результате фактически любой, у кого имелось оружие, был виноват, будь то солдат или полицейский, – странно, не правда ли. Самым возмутительным был случай в Цаберне. Но с полицейскими было очень много инцидентов. С одной стороны, приказ делать это, с другой – если сделаешь, нарушишь чрезвычайные законы об обороне.

Так что я считаю, нам нужен здесь один параграф: «Несмотря на все вышесказанное, уничтожение партизан есть первейший долг. Поэтому любые средства, которые помогают уничтожению партизан, будут считаться справедливыми, и, наоборот, все, что не способствует уничтожению партизан, будет считаться нарушением». Тогда у каждого будет свобода действий. Во всяком случае, что парню зачастую остается делать! Что им делать, когда эти ублюдки ставят впереди себя женщин и детей? Я сам видел это в Кемнице; эти красные ублюдки собирали перед собой детей, а потом плевали в нас. Мы не могли отплатить им тем же. Не дай бог причинить вред детям!

То же самое и в борьбе с партизанами. Если они толкают впереди себя женщин и детей, то офицер или унтер-офицер должны иметь право в случае необходимости безжалостно их расстреливать. Единственное, что важно, – это справиться с делом и уничтожить банду. Мы должны обеспечить полную поддержку солдату, который носит оружие. Общие инструкции – это хорошо; но тогда мы должны обеспечить ему полную поддержку, чтобы несчастному парню не пришлось говорить: «Потом мне придется за это отвечать».

Что вы предлагаете: войдут, скажем, эти ублюдки в дом, забаррикадируются там, а в доме женщины с детьми. Должен этот парень поджечь дом или нет? Если подожжет, то сожжет и невинных людей. Никаких сомнений! Он должен его поджечь. Что проку говорить: «Не должен унтер-офицер этим заниматься, это дело офицера». Нет! Когда бедняга там с шестью-семью рядовыми, что ему делать? Для полиции это была трагедия, что действовать мог только офицер. Вы когда-нибудь слышали, чтобы офицер оказывался на месте в тот момент, когда он нужен полицейским! Несчастный унтер-офицер там все равно что голенький, как в день своего появления на свет. Вот почему французская полиция цепляется за немецкую, потому что впервые в жизни они чувствуют за собой власть. Прежде у французской полиции никогда такого не было! Раньше, когда в Париже случались мятежи, они обычно получали по шее. Их привлекали к суду. Им велели защищать парламент и действовать против демонстрантов. Как, интересно, они могли защищать парламент, когда на них идут демонстранты? Если демонстранты подойдут, а полицейские не защитят парламент, их накажут за бездействие. И они стреляли, и их наказывали за стрельбу.

К таким вещам надо подходить с большой осторожностью, чтобы не ставить унтер-офицера в невыносимое положение. Надо стараться все время представлять себе, что думает унтер-офицер. Хорошо нам тут сидеть за столом и говорить, что здесь вопрос здравого смысла. «Как можно быть настолько глупым? Не соображаешь, парень? Ты об этом не подумал?» Бедняга думать не может; он борется за свою жизнь, за свое существование! Так что несчастный солдат или унтер-офицер кончает болтовню и стреляет и убивает столько-то и столько-то женщин, потому что знает: иначе он живым не уйдет.

Йодль. Дело не в этом. В бою они могут делать что хотят. Могут их просто повесить, повесить вниз головой, пытать, четвертовать – речь не об этом. Здесь единственное ограничение – карательные акции в родных местах партизан, и в этом деле сам рейхсфюрер проявляет большую осторожность. Он говорит: «Мне надо быть осторожным, чтобы своими мерами не расширить действия партизан и не изгнать все мужское население. Слухи летят из одной деревни в другую, и тогда две тысячи мужчин быстро уйдут в партизанские районы». Кроме того, откуда знать, что люди могут или не могут сделать. Это дают только результаты разведки и боевых действий.

Гитлер. Все равно, думаю, нам надо записать, что если парень считает, что для того, чтобы выполнить свой долг, он обязан применять самые жестокие методы, то будет абсолютно прав и найдет поддержку при любых обстоятельствах.

Йодль. Это в большей степени инструкция для командиров. У СС больше опыта в борьбе с партизанами.

Гитлер. Знаю, что у них больше опыта. Но вы знаете, что люди говорят об СС из-за этого их опыта? Люди всегда говорят, что они жестоки.

Йодль. Неправда. Они здорово работают. Они используют метод кнута и пряника, как и все!

Гитлер. Народ простит им пряник, но не кнут.

Кейтель. В зоне действия партизан об этом много не говорят. В тех акциях против партизан, которые начал Бах-Зелевски, он сам командует и полицейскими, и войсками из местных частей.

Гитлер. Бах-Зелевски умный малый. Когда он работал в партии, я всегда использовал его на самой трудной работе. Когда перед нами стояла задача сломить где-нибудь сопротивление коммунистов, я посылал его, и он обводил их вокруг пальца!

Фрагмент № 8

Дневное совещание 12 декабря 1942 г. в «Вольфшанце»

Начало в 12.45

Гитлер. Ничего катастрофического не произошло?

Цейцлер. Нет, мой фюрер. Манштейн достиг реки и захватил мост. Атаки были только на итальянском участке фронта. Там ночью подняли по тревоге один полк, и в десять утра он занял боевые позиции. Это хорошо, потому что итальянцы уже ввели все свои резервы.

Гитлер. У меня больше бессонных ночей из-за ситуации на юге, чем где-то еще. Никто не знает, что происходит.

Буле. На них нельзя положиться.

Цейцлер. Надо как можно скорее сделать что-нибудь такое, как прошлой ночью. Если бы русские воспользовались своей возможностью, там ночью была бы катастрофа. Группа армий попросила прислать полк только рано утром. Но мы фактически поставили его на позиции в десять утра.

В 17-й армии ничего особого не произошло. Поступает все больше агентурных данных о высадке десанта в Крыму; они ждут по-настоящему плохой погоды, снегопада или чего-то в этом роде.

Гитлер. Верится с трудом. Неужели наш флот не может предусмотреть такую погоду!

Йодль. Если так, им не высадиться.

Гитлер. Русские прорвутся, так или иначе. Мы бы не смогли высадиться в снегопад или в другую непогоду. Это я признаю. Но к русским это не относится.

Кранке. Не было бы хуже. Плохо, если приморозит и все покроется льдом. Но даже когда снегопады и где-то около нуля, то это реально.

Гитлер. Они все равно высадятся. Как бы в тумане – они высаживаются в тумане.

Я еще хотел сказать про этот грузинский батальон или роту. Должен признаться, не знаю – грузины не магометане.

Значит, это не тюркский батальон. Грузины не из турецкого рода. Грузины – кавказское племя, не имеющее ничего общего с турками. Я считаю, что надежны только магометане. Не думаю, что прочим можно доверять. Что угодно может произойти, так что с ними надо быть очень осторожными. Думаю, формировать батальоны из этих кавказских народов очень рискованно; а вот в формировании чисто мусульманских частей не вижу опасности. Они всегда готовы воевать.

Цейцлер. Я разослал перечень вопросов, чтобы как-то сдвинуться с места в этом вопросе. Балтиц допрашивал одного русского генерала, спросил насчет грузин, тот оказался весьма разговорчивым. Сказал, мы поймем, что грузины ни хорошие, ни плохие; они тоже так считали.

Гитлер. Ладно. Их всех волнует, как стать независимыми от всех. Насколько я слышал, они ненадежны со всех точек зрения. Так как Сталин сам грузин, отлично могу себе представить, что многие из них заигрывают с коммунизмом. У них была какая-то форма самоуправления. Тюркские народы – магометане. Грузины не относятся к турецкому роду, они являются турецко-кавказским племенем, может быть, с долей северной крови тоже. Тогда я не доверяю и армянам, несмотря на то что про них говорят или Розенберг, или военные. Думаю, армянские части точно так же ненадежны и опасны. Единственный народ, который я считаю надежным, – это настоящие магометане, то есть настоящие тюркские народы. Правда, какова их боеспособность – это другой вопрос; не могу об этом судить.

(Идет доклад вермахта.)

Гитлер. Теперь скажите мне: где те танки, которые вроде бы крысы попортили?

Цейцлер. Они были в составе 22-й танковой дивизии. Так можно отдать приказ о начале приготовлений?

Гитлер. Самое важное – мы должны заполучить эту дорогу.

Цейцлер. Блокирование этой дороги особой роли не играет, потому что там сбоку есть другая. Если мы просто заблокируем главную дорогу, противник сможет использовать боковую. Для полной гарантии нам надо выдвинуться до Шиколы.

Гитлер. Мы должны оставаться на этом участке, чтобы иметь дорогу. Вот в чем несчастье.

Цейцлер. Мы не можем этого сделать. Нам необходимо сохранить наш единственный резерв. Я выяснял, горный полк не сможет добраться туда раньше 20-го.

Гитлер. Интересно, доберутся ли они туда даже к 20-му. Если они там не окопаются, им придется оттуда уходить.

Цейцлер. Считаю, однако, что это действительно очень сильная позиция.

Гитлер. Когда мы отводим войска, я все время боюсь потерь боевой техники. Получается, что люди есть, а техники нет. Ничего не начнешь, не говоря уж о моральном аспекте.

Цейцлер. Если мы будем отводить войска по плану, то все вернем; здесь позиция, и толку в ней мало. 16-я моторизованная дивизия провела очень успешную атаку, захватив 150 пленных и вернувшись вместе с ними.

Гитлер. Они там не ведут маневренную войну; оставляют танки позади и ничего не предпринимают – окопная война.

Цейцлер. Им надо гораздо дальше отвести свои фланги. Сравнительно не намного на этом участке фронта. Я продумал насчет порядка отвода войск; он ослабится слегка. Он хочет получить приказ об отводе войск.

Теперь об обстановке на этом участке: фельдмаршал Манштейн звонил мне рано утром. Он захватил мост в этом месте. Здесь противник начал сейчас немного теснить 23-ю танковую дивизию. Вероятно, это те силы, которые им удалось подтянуть. Сопротивление здесь не очень велико. В течение дня шли очень тяжелые бои. Противник захватил Ричев. Что особенно неприятно из-за моста. Он нужен нам для того, чтобы подтянуть войска. Атака дошла до этого пункта и здесь более-менее затихла. Мы перехватили радиодонесение из 8-го кавалерийского корпуса, в котором говорится, что они занимают оборонительные позиции. Пока не ясно, что противник здесь делает. Возможно, это просто реакция на наши переговоры по радио. До того как мы двинулись, они велись очень активно. Но может быть, он что-то готовит. Основной удар по 6-й армии был нанесен на этом участке. Фельдмаршал Манштейн звонил, чтобы сказать, что наступление продолжается[215]; он изложил свои взгляды на бумаге, вот она.

(Отдает ее.)

Гитлер. Он получил участок фронта в 80 километров по прямой.

Цейцлер. Он изложил свои взгляды письменно. Может быть, вы хотите прочесть. 16-ю дивизию нельзя трогать. Если мы выведем 16-ю дивизию, рухнет весь румынский участок фронта, и нам его никогда не восстановить. Видя здесь брешь, он спрашивает, нельзя ли подтянуть танковые силы. По крайней мере, это единственное, чем я могу объяснить его предложения.

Гитлер. Сначала надо посмотреть, что у него там есть. У него еще две сильные дивизии. В одной 95 танков, а в другой 138.

Цейцлер. Разумеется, всегда есть риск при отводе двух дивизий.

Гитлер. Полностью согласен, но он получил еще и несколько частей люфтваффе, и с ними можно что-то сделать. Когда прибудет соседняя пехотная дивизия?

Цейцлер. Это долго; пройдет дней восемь, пока она сюда доберется. Мы надеялись поставить здесь 11-ю танковую дивизию. Это было бы более-менее правильно. Если не сможем, придется оставить эти две танковые дивизии. 23-ю дивизию будут атаковать с фланга, так что она вынуждена будет там действовать. Остается только 6-я. Так что в случае контратак, если мы должны будем сохранить эту линию коммуникации, ситуация окажется сложной. Если увести отсюда 17-ю дивизию, то тоже есть риск. Но наступление двумя танковыми дивизиями может застопориться, и тогда через два дня нам, видимо, придется отвести 17-ю дивизию, а это значит, что мы потеряем день.

Гитлер. Он хотел поставить 17-ю дивизию сюда?

Цейцлер. Он хотел подтянуть ее сюда, а эту ввести в бой на другой стороне.

Гитлер. В 17-й дивизии мало проку.

Цейцлер. Тогда как насчет 11-й?

Гитлер. У этой только 45 танков.

Цейцлер. До сих пор было 49. Несколько вышли из строя. Она должна оставить один батальон здесь; в качестве чрезвычайной меры мы можем поставить полк 306-й дивизии.

Гитлер. Когда 11-я дивизия потеряла все эти танки? Там в верховье у нее было 70 или 80.

Цейцлер. Насколько я знаю, она прибыла с 49 танками.

Гитлер. И сейчас еще больше не на ходу.

Цейцлер. Разумеется, всегда есть несколько временно вышедших из строя. Их число всегда выше на следующий день после непогоды.

Хойзингер. Одно время у 11-й танковой дивизии их было 57.

Гитлер. До этого у нее было 73 или 75.

Цейцлер. Я проверю еще раз. На память эти цифры не помню. По опыту знаю, всегда надо рассчитывать на то, что из-за плохой погоды 10–12 танков не на ходу.

Гитлер. Сначала хотелось бы услышать об обстановке в целом, а к этому вопросу вернемся в конце.

Далее в том же духе продолжается дискуссия по поводу тактических деталей на русском фронте.

Гитлер. Я получил еще одно донесение о том, что он[216]здесь в Африке отводит войска.

Йодль. Да, отводит. Нет никаких сомнений в том, что противник начал здесь первое крупное наступление и 13-го, вероятно, его продолжит. Воздушная разведка подтверждает, что его авиация готова и что противник выдвинул вперед свои аэродромы. У него здесь основные силы истребителей, 130 одномоторных и 120 двухмоторных самолетов в районе севернее Аджедабии и еще 100 одномоторных и 40 двухмоторных в районе между Саллумом и Мариной. Радиоперехват показывает, что он приготовился для удара, как это было перед нашим наступлением на Эль-Аламейн, и готов атаковать там. Командующий ВВС в Африке считает также, что в ближайшее время нас ждет наступление англичан в направлении Триполи. Наши силы, в отличие от них, слабы до тех пор, пока основные войска остаются на Сицилии и большая их часть находится в тылу исходной позиции.

Гитлер. Кто говорит, что это исходная позиция?

Йодль. Дуче в своем приказе.

Гитлер. Разговор с рейхсмаршалом не был столь определенным.

Йодль. Роммель в своей телеграмме говорит то же самое.

Гитлер. Что он говорит?

Йодль. Он говорит: «Войска, остающиеся в этом районе… выходят на исходную позицию». Там есть слово «исходная». Ввиду ситуации в целом, это то, на что он рассчитывает. Далее. Вчерашние атаки он отбил, включая атаки с юга, но говорит, что они, несомненно, будут продолжены на этом участке сегодня и что он не в состоянии ввести в бой все свои войска в том случае, если противник будет атаковать и с юга, даже если только малыми силами. Из-за нехватки горючего он не может вести наступление или осуществлять подвижные операции, может только отвести войска на эту позицию. Он должен оставаться там до 15-го, пока снова не обретет подвижность. Поэтому не может сам влезать ни во что. Учитывая положение с горючим, его можно понять. Если бы он был на 100 процентов подвижным, то смог бы пойти обходным путем, что он и хочет сделать, и таким образом ускользнуть от любых охватывающих маневров.

Гитлер. Должен сказать, у него в распоряжении громадная армия и, видимо, хватило горючего, чтобы вернуться сюда с позиций у Аламейна. Они ж не по воде шли. У них всегда практически нет горючего. Если бы они запасы пополняли, а не отступали, то могли бы идти вперед. Нисколько не сомневаюсь. Проще было бы парой дивизий прорываться вперед с боями. В конце концов, все, что нужно, – это танки и немного артиллерии. Они вернулись назад на полторы тысячи километров, захватив с собой домашнюю утварь и все, что попалось под руку. Держу пари, что 50 процентов наших людских потерь имели место во время этого отступления. А это значит, что реальные потери на передовой были, видимо, чрезвычайно низкими.

Бесспорно, плохо то, что нас чересчур впечатлил этот затонувший 4000-тонный транспорт, и плохо, что мы не оказали поддержки нашему первоначальному наступлению. Таково впечатление Кессельринга, и Рамке тоже; последний говорит: «Мы не можем понять, почему мы остановились; англичан полностью выгнали; все, что надо было, – это двигаться вперед и атаковать с фланга». На самом же деле, я думаю, нельзя держать так долго одного человека на таком ответственном посту. Он постепенно теряет самообладание. В тылу другое дело. Там, конечно, можно сохранять спокойствие. Эти люди не в состоянии выдержать нервное напряжение. Действительно, должен быть закон не держать человека на театре военных действий столь долго. В этом нет смысла. Лучше его освободить. Тогда придет кто-то новый, желающий заработать себе лавры и с относительно свежими силами. Поэтому я решил: раз первый прорыв завершился, мы освободим ряд генералов, которые сами-то по себе в полном порядке, – даже фельдмаршалов; просто прикажем им взять на столько-то месяцев отпуск, чтобы они смогли вернуться на фронт, полностью восстановив свои силы. Подумайте, на что это похоже. Ему приходится все время находиться там под страхом окружения с несколькими жалкими частями. Так что неудивительно, если после двух лет или около того он постепенно теряет самообладание и, оказавшись в ситуации, когда надо говорить себе «Я продержусь…», те вещи, которые нам в тылу не кажутся такими уж ужасными, его, наверное, пугают. В прошлом году у нас были случаи, когда люди на передовой теряли мужество из-за жутких погодных условий и про себя думали: «Им в тылу легко говорить; им не надо торчать на холоде в такую погоду». Это тоже верно. И мы не должны постоянно подвергать людей одним и тем же испытаниям. Если я буду держать главный штаб под минометным огнем три недели, то не удивлюсь, что они тоже потеряют самообладание.

За редким исключением, когда генерал не может оставить руководство войсками, потому что это вопрос жизни или смерти, его надо возвращать в запас. В конце концов, невозможно долго командовать средь грохота сражения.

Одно ясно: на этом небольшом участке один человек может следить практически за всем полем битвы. Дело не в коммуникациях; здесь вступает интуиция. А когда занимаешься этим в течение двух лет, нервы в конце концов сдают. У Геринга тоже такое впечатление. Он говорит, что Роммель полностью вымотался.

Потом эти ужасные отношения с итальянцами. Вечная неопределенность. Мы тоже это понимаем. Не мог уснуть прошлой ночью – от ощущения неопределенности. Если бы это был полностью германский театр военных действий, мы, может быть, и смогли бы что-то сделать, и были бы уверены, что сможем каким-то образом заткнуть дыры. По крайней мере, такого бы не случилось, что целая армия за день распалась на куски. Русские объявили, что захватили 9400 военнопленных – войск оси; едва ли они захватили каких-то немцев, только румын. Первое донесение воздушной разведки говорит, что огромные серые колонны движутся оттуда – явно военнопленные, – а другие движутся в противоположном направлении, так что трудно сказать, русские это или румыны. Одна часть собиралась сбежать, боевые и организационные узы рвутся, когда нет железной дисциплины.

Гораздо легче прорываться с армией вперед и завоевывать победы, чем приводить войска в норму после отступления или поражения. Пожалуй, величайшим подвигом 1914 года было то, что после того, как сваляли дурака на Марне, удалось вернуть германскую армию в прежнее состояние и заставить ее встать и реорганизоваться на определенном рубеже. Вот в чем, пожалуй, один из величайших подвигов. Такое можно проделать только с высококлассными дисциплинированными войсками.

Йодль. Нам удалось сделать это с немецкими войсками и здесь.

Гитлер. С немцами удалось, но не с итальянцами; с этими нам никогда не справиться. Поэтому, если противник где-то прорвется, будет катастрофа. Находясь постоянно в таком напряжении, солдат постепенно подрывает свое здоровье.

Йодль. У нас итальянская 8-я армия занимает лишь небольшой участок фронта, а у него по всему фронту в основном итальянцы.

Гитлер. Пожалуй, лучше отозвать его прямо сейчас и послать кого-то другого с жестким приказом удержаться.

Йодль. Думаю, вы не станете оспаривать, что он многое сделал. Он похож на человека, который сидел на одном хлебе с молоком, а потом его позвали принять участие в Олимпийских играх. Он неделями ничего не получал. На Востоке крик поднимают, когда к ним приходит на два состава меньше.

Его намерение – отходить постепенно, чтобы выиграть время для оборудования позиции здесь; из-за ситуации с горючим он больше ничего не может. Там еще были части XXI корпуса, которым теперь отдали приказ подойти сюда. Он подождет, пока англичане сами не закрепятся снова. Им придется снова укрепиться и подтянуть свою артиллерию. Это займет несколько дней.

Гитлер. Будем надеяться, что так.

Йодль. Англичане, разумеется, знают, что значительная часть наших сил отходит назад. Может быть, в этом причина, что они атаковали здесь немного раньше.

Гитлер. Сколько народу он может наскрести из громадного интендантского обоза для обороны этой позиции? Он весь движется к Триполи?

Йодль. Нет, увы; шесть или семь дней назад он сообщил, что прочесал все тыловые службы и всех, кого можно было, отправил на передовую.

Гитлер. Ведь на такой позиции, как эта, 10 000—20 000 немцев, втиснутых между итальянцами, смогли бы немного спасти положение. С одними итальянцами этого не сделать.

Йодль. Он докладывает также, что провел всякого рода операции по минированию, особенно вдоль Виа-Бальбо, и будет продолжать этим заниматься.

Гитлер. Минирование – это очень сложно, потому что ты можешь делать это только позади себя, а когда отходишь, времени нет, поэтому противник заметит каждую мину вдоль дорог.

Йодль. Нет, они закладывают их и впереди. Он хочет только, чтобы улучшилось положение с горючим, так как ему не хватает подвижности. Если противнику удастся обойти его с юга, он окажется в очень сложной ситуации, но проход транспортов с базы в Сфаксе осуществляется сейчас быстрее, чем раньше. Об одиночных транспортах больше не сообщают.

Гитлер. До сих пор вообще движения не было.

Йодль. Обычно ходили одиночные суда. Во всяком случае, этим утром Кессельринг испытал большое облегчение; он сказал, что со вчерашнего дня у него камень с души слетел, имея в виду проблему снабжения.

Гитлер. Там две крайности. Роммель превратился в великого пессимиста, а Кессельринг – в настоящего оптимиста. И ни шага вперед.

Фрагмент № 47

Дневное совещание 1 февраля 1943 г.

Совещание начинается с обсуждения тактических деталей на русском фронте. Затем обсуждается сообщение русских о том, что фельдмаршал Паулюс и ряд других генералов, включая фон Зейдлица и Шмидта, захвачены в плен в южном котле Сталинграда.

Гитлер. Они там сдались по всем правилам и окончательно. Иначе они бы сосредоточились, создали круговую оборону и вырывались бы оттуда, оставив последний патрон для себя. Раз считается, что женщина всего-то из-за нескольких оскорбительных замечаний способна из гордости пойти, запереться и немедленно застрелиться, то я не испытываю уважения к солдату, который испугался сделать то же самое, а предпочел сдаться в плен. Единственное, что могу сказать: я могу понять это в случае, подобном тому, что произошел с генералом Жиро, – мы приезжаем, он выходит из своей машины и его хватают. Но…

Цейцлер. Я тоже не могу этого понять. Я все еще задаюсь вопросом, правда ли это. Не лежал ли он там сильно раненный.

Гитлер. Нет, это правда. Их увезли прямо в Москву и сдали в руки ГПУ, и они немедленно отдадут приказы войскам в северном котле тоже сдаться. Этот Шмидт подпишет что угодно. Человек, не имеющий мужества в такой момент избрать путь, который однажды должен избрать любой мужчина, если у него не хватает сил противостоять. Он будет испытывать душевные муки. Мы слишком много внимания уделяем образованию и слишком мало – воспитанию характера.

Цейцлер. Такого сорта мужчин невозможно понять.

Гитлер. Не говорите! Я видел письмо… Низы это поняли. Могу вам показать. Он [один офицер из Сталинграда] написал: «По поводу этих людей я пришел к такому выводу», а потом там написано: «Паулюс:?; Зейдлиц: следует расстрелять; Шмидт: следует расстрелять».

Цейцлер. Я тоже слышал плохие отзывы о Зейдлице.

Гитлер. И среди них есть «Хубе, настоящий мужчина!». Конечно, кто-то может сказать, что было бы лучше оставить там Хубе, а других убрать. Но поскольку ценность людей не может не иметь значения и поскольку солдаты в войну нужны для всяких дел, я твердо считаю, что правильно будет убрать Хубе.

В мирное время в Германии примерно 18 000—20 000 человек в год выбирают самоубийство, хотя ни один из них не был в подобной ситуации, а здесь человек, который видит, как умирают 45 000—60 000 его солдат, храбро защищаясь до самого конца, – как он может сдаваться большевикам? Одному богу…

Цейцлер. Что-то абсолютно непостижимое.

Гитлер. Но у меня и до этого были сомнения. Это в тот момент, когда я слышал, как он спрашивает, что ему делать. Как можно даже спрашивать о таких вещах? Это значит, что в будущем, если крепость окажется в осаде и командира призовут сдаться, он тоже будет спрашивать: «Что мне теперь делать?»

Он так легко пошел на это! [Эти слова, видимо, относятся к Удету, который совершил самоубийство, не справившись с обязанностями ответственного за материальную часть ВВС.] Или Бекер: влип с этим заводом по производству оборудования; он… сделал это, а потом застрелился. Это же так легко! Револьвер все упрощает. Какое малодушие – бояться этого! Ха! Лучше быть похороненным заживо! И в такой ситуации, когда он отлично понимает, что его смерть послужит примером для солдат в соседнем котле. Если он показывает такой пример, то едва ли можно ждать от солдат, что они продолжат борьбу.

Цейцлер. Непростительно; если сдают нервы, надо стреляться первым.

Гитлер. Когда сдают нервы, ничего не остается, кроме как сказать себе: «Я не в состоянии продолжать» – и застрелиться. На самом деле вы могли сказать, что такой человек обязан застрелиться. Как в старые времена, полководцы, которые видели, что все потеряно, обычно бросались на свои мечи. Это само собой разумеется. Даже Варс приказал своему рабу: «Теперь убей меня!»

Цейцлер. Я все думаю, может, они так и поступили, а русские только говорят, что взяли их всех.

Гитлер. Нет!

Энгель. Странная вещь, если можно так выразиться, что они не объявили, был ли Паулюс тяжело ранен, когда его брали в плен. Может, завтра они скажут, что он скончался от ран.

Гитлер. Есть у нас точная информация, что он ранен?

<…>

Трагедия произошла. Может быть, теперь она послужит нам предупреждением.

Энгель. Едва ли им удалось сразу выяснить фамилии всех генералов.

Гитлер. В этой войне больше не будет фельдмаршалов. Они получат повышения только после окончания войны. Не собираюсь считать цыплят, пока они еще не вылупились.

Цейцлер. Мы настолько были уверены, чем она закончится, что считали, даем ему то, к чему он больше всего стремился…

Гитлер. Предполагалось, что конец там будет героический.

Цейцлер. Другое невозможно было и представить.

Гитлер. Как можно повести себя по-другому, когда имеешь дело с солдатами. Должен сказать, любой солдат, который без конца рискует своей жизнью, наверняка дурак. Если рядового солдата такое сломает, это я могу понять.

Цейцлер. Командиру части гораздо легче; на него все смотрят. Ему легче застрелиться. Простому парню трудно.

Гитлер. Если несчастный слабый мальчишка страдает от всего этого, и говорит… и сдается в плен, это мне понятно. Но тогда я должен сказать: как героически они… да не о чем спорить. Конечно, многие воюют как немцы!.. и все равно не можем справиться, хотя у нас командиры такие знающие, и наши солдаты так здорово обучены, и, наконец, наша техника намного превосходит русскую. Все-таки, если не считать Сталинград, мы всегда доказывали свое превосходство.

Я, как только услышал про это вчера, попросил Путкамера выяснить, разошлись ли широко эти новости. Если бы их уже не сообщили по радио, я бы тут же приостановил это.

Что особенно больно, так это то, что один бесхарактерный слабак перечеркнул героизм стольких солдат, – и я скажу вам, как поведет себя теперь этот человек. Подумайте! Он прибывает в Москву, и представьте себе эту западню, в которой он оказывается! Он подпишет все, что угодно. Он сделает признания, составит воззвания. Вот увидите. Теперь они продемонстрируют свою бесхарактерность до конца. Правильно говорится: один дурной поступок влечет за собой другой.

Энгель. Тут такой момент: завтра майор фон Зицевиц собирается говорить с нашей и иностранной прессой по поводу Сталинграда. Отменить?

Гитлер. Нет.

Энгель. Я спросил просто потому, что там конечно же возникнут вопросы; и среди прочих вопрос… Лучше всего изложить все в самых общих чертах.

Гитлер. Наверняка ведь не знаешь, известно ли человеку что-нибудь; напрямую из него это не вытащишь. Но для солдата самое важное – характер, и если мы не сможем сообщить это, если все, что мы можем, – это воспитывать интеллектуальных и умственных акробатов и атлетов, то никогда не получим расу, способную выдержать тяжелые удары судьбы. Вот что бесспорно.

Цейцлер. Да, в Генеральном штабе тоже. Я тут впервые вручил знаки различия Генерального штаба офицеру связи, не прошедшему специального обучения, потому что он блестяще справился со штабной работой по организации выхода из боя своей дивизии. Не важно, прошел он восьмимесячный курс подготовки или нет. Я действовал незамедлительно. Сразу же направил приказ: «С сегодняшнего дня вы офицер Генерального штаба».

Гитлер. Да, надо отбирать смелых, бесстрашных людей, готовых жертвовать своей жизнью, как каждый солдат. Что такое жизнь?.. нация; отдельная личность в любом случае должна умереть. Нация – она переживет отдельную личность.

Но как можно страшиться той секунды, которая делает человека свободным от земных страданий, если один лишь долг держит его в этой юдоли слез! Ладно, хватит!.. Они объявили, что взяли в плен Паулюса. Я хочу, чтобы было установлено различие между пленными и пропавшими без вести. Когда противник совершает прорыв и проникает туда без боя, понятно, что их взяли в плен. Остальные должны числиться без вести пропавшими.

Не знаю, как быть с Паулюсом. Надо дать знать командующему в северном котле, что он должен удержаться там во что бы то ни стало. Этот котел надо держать до последнего солдата…

Цейцлер. Значит, вы согласны, что мне следует направить им послание в таком духе?

Гитлер. Да! Я думаю все о том же: румынский генерал Ласкар был убит вместе со своим солдатом. Я рад, что наградил его Крестом с дубовыми листьями. Как странно все происходит! Я, когда узнал об этом вчера вечером, примерно в 10.30, – я рано лег, – тут же связался с Путкамером, чтобы выяснить, пошло ли уже это радиосообщение в эфир. Потом русские объявили: маршал Паулюс захвачен вместе со своим штабом. Весь штаб сдался. Теперь русские будут…

Цейцлер. Я именно этого и боялся! Думал, затеют они какую-нибудь омерзительную игру с телом Паулюса, а теперь все даже еще хуже.

Гитлер. Он в любую минуту может заговорить по радио – вот увидите. Зейдлиц и Шмидт выступят. Их запрут в этой крысоловке и через два дня доведут до такого состояния, что они сразу заговорят. И эта красивая женщина, действительно очень красивая женщина, которую оскорбили несколько слов. Она сразу говорит – всего лишь пустяк: «Итак, я могу идти; я не нужна». Муж отвечает: «Значит, уходи!» И женщина уходит, пишет прощальное письмо и стреляется…

Сообщение о том, что они ранены, пришло до отъезда Янеке или после?

Цейцлер. Я проверю. Позвоню Янеке. Он должен был знать, если это было до его отъезда.

Гитлер. Мы должны это выяснить. Потом мы должны дать понять, что личный состав сражался до последнего солдата, а в плен их взяли только тогда, когда они были тяжело ранены, оказались перед лицом превосходящих сил противника и были им смяты.

Цейцлер. Наверняка большая часть личного состава именно так и действовала.

Гитлер. Мы должны сказать, что это не была капитуляция, что их подавили.

Цейцлер. Можем вставить это в сводку. Русские представят все иначе. Давайте первыми дадим наше изложение событий в мировой прессе.

Гитлер. Скажите, что они месяцами не получали продовольствия и что русским по силам было одолеть многих из них.

Цейцлер. Думаю, лучше всего держаться такой линии…

Что касается коммюнике русских, то надо проверить, нет ли в нем ошибок. Ибо одна-единственная ошибка – например, упоминание генерала, который не мог там находиться, – доказала бы, что все обнародованные имена они взяли из списка людей, которых могли захватить в плен где угодно.

Гитлер. Они говорят, что взяли Паулюса, а также Шмидта и Зейдлица.

Йодль. Насчет Зейдлица не знаю. Не совсем ясно, не находился ли он в северном котле. Выясним это по радиосвязи. Во всяком случае, кто у нас из генералов в северном котле?

Гитлер. Он точно был с Паулюсом. Одно скажу вам: не могу понять, как такой человек, как Паулюс, не предпочел смерть. Героизм многих десятков тысяч солдат, офицеров и генералов перечеркнут человеком, у которого не хватило характера, когда настал его час, сделать то, на что способно слабое женское существо.

Йодль. Я все-таки пока не уверен, что это действительно так.

Гитлер. Жил один мужчина с женой. Недавно этот мужчина умер мучительной смертью. Потом я получил от его жены письмо; она просила меня позаботиться об их детях. Писала, что, несмотря на детей, жить дальше не может. И застрелилась. Вот на что способна женщина; у нее хватило сил, а у солдат нет! Вот увидите: через неделю и Зейдлиц, и Шмидт, и Паулюс тоже – все выступят по радио.

Йодль. Я в этом не уверен.

Гитлер. Их привезут на Лубянку, и там эти крысы их подкупят. Как можно быть такими трусами? Не понимаю.

Йодль. Все-таки я не уверен.

Гитлер. А я, к сожалению, уверен. Знаете, я уже не верю в эту историю, что Паулюс ранен. Не похоже, что так. Они должны считать, что они… Что нам делать?

Лично меня больше всего убивает то, что я поспешил присвоить ему звание фельдмаршала. Хотелось исполнить его заветное желание. Это последний фельдмаршал, получивший такое звание в эту войну. Нечего считать цыплят, пока они не вылупились.

Я все-таки этого не понимаю. Когда человек видит, как гибнет столько солдат, – я действительно должен сказать: как легко нашим… он не мог не подумать об этом. Глупо так поступать. Стольким солдатам приходится умирать, а потом приходит вот такой человек и в последний момент пятнает позором героизм многих. Он мог покинуть эту юдоль слез и уйти в вечность, и народ обессмертил бы его имя, а он предпочел отправиться в Москву. Как он вообще мог думать о такой альтернативе. Это сумасшествие.

Йодль. Вот почему я пока не уверен.

Гитлер. Это как если бы мне пришлось сказать сегодня, что передаю командование крепостью генералу Ферстеру; тогда наверняка бы знал, что он будет первым, кто спустит флаг. Есть другие, кто этого не сделал бы. Трагедия в том, что опорочено мужество стольких людей.

Ешоннек. Я думаю, может быть, русские специально дали такое сообщение. Они умные, дьяволы.

Гитлер. Через неделю они выступят по радио.

Ешоннек. Русские могут даже организовать так, что говорить будет кто-то другой.

Гитлер. Да нет, они сами будут говорить по радио. Услышите, и достаточно скоро. Они все лично выступят по радио! Сначала они призовут людей, которые в окружении, сдаться, а потом расскажут гадости про немецкую армию.

Надо понять, что их привезут в Москву, поместят на Лубянке и там над ними «поработают». Когда в такой момент у кого-то нет мужества…

Я уже сказал Цейцлеру, что надо радировать Хайцу, что они должны удержаться в северном котле.

Кейтель. Хайц был в южном котле, а в сообщении русских о нем не упоминается.

Йодль. Да, и вот почему нам надо сейчас абсолютно точно выяснить, кто действительно находится в северном котле в данный момент. Если в сообщение русских включены имена тех, кто был в северном, то это список, который они где-то нашли и обнародовали. Одно ясно: они не назвали одного человека, который находился в южном котле и точно был убит – Хартмана.

Кейтель. Он убит четыре дня назад.

Йодль. Да.

Гитлер. Если Хайц был в южном котле и не упомянут… Уверен, что в целом личный состав держался честно и храбро.

Зафиксированная в этих фрагментах дискуссия по поводу Северной Африки не раскрывает того факта, что в этот момент Гитлер носился с идеей эвакуировать оттуда войска полностью. На самом деле указание на это содержалось в инструкциях Йодля своему штабу, о которых говорилось в начале главы; вскоре после этого по указанию Гитлера главнокомандующему войсками на Юге фельдмаршалу Кессельрингу был задан ряд вопросов по поводу ситуации с морским транспортом. И в том документе был вполне явный намек: «В зависимости от вашего ответа Верховное командование, вполне возможно, примет далекоидущие решения»[217]. Тем не менее в Северной Африке не было предпринято никаких мер предосторожности, чтобы избежать надвигающейся катастрофы.

Любые расспросы относительно возможности удержать все-таки Северную Африку после событий, произошедших в начале ноября, сначала полностью отметались наверху; это действительно можно проследить по Роммелю. 29 ноября он неожиданно прибыл в «Вольфшанце» прямо из пустыни Сирта. Цель его приезда состояла в том, чтобы прямо поставить перед главным командованием вопрос о полной эвакуации войск из Северной Африки. В отличие от предыдущего радушного приема на этот раз Гитлер встретил его весьма холодно и просто-таки выбил у него почву из-под ног, процитировав высказывание Геринга, что это была всего лишь «короткая прогулка» до Туниса, и заявив, что снабжение по Средиземному морю теперь гарантировано и сможет удовлетворить все его нужды. (Настоящая правда и неискренность гитлеровских заявлений бросаются в глаза в записи в военном журнале штаба оперативного руководства от 7 декабря 1942 года, где говорится: «Именно в данный момент фюрер считает положительным фактором то, что у Роммеля не хватает горючего на дальнейший отвод войск.) В тот же вечер Йодль записал: «Все равно Северную Африку мы потеряем». Однако через несколько дней, во время совещания с вновь назначенным главнокомандующим в Тунисе генерал-полковником фон Арнимом, Гитлер снова упирал на планы, составленные им сразу же после высадки союзников. На тот момент 5-я танковая армия Арнима состояла всего лишь из спешно собранных частей, эквивалентных по численности одной или двум немецким дивизиям, и имела очень мало транспортных средств и тяжелых орудий. Идея Гитлера, однако, заключалась в том, чтобы, тесня противника от порта к порту до самой Касабланки, выкинуть его из Африки совсем. В противоположность этим амбициозным планам, когда граф Чиано и граф Кавальеро в качестве представителей Муссолини приехали в Восточную Пруссию с настоятельной просьбой усилить войска люфтваффе для защиты транспортных путей в Тунис, Гитлеру пришлось им отказать из-за нехватки средств. Несмотря на это, обе стороны еще раз подтвердили решение «удержать Северную Африку», так что Гитлер не обратил ни малейшего внимания на просьбу итальянцев. На позицию Гитлера огромное влияние оказывали взгляды главнокомандующего войсками на Юге фельдмаршала Кессельринга. Тот с оптимизмом смотрел на перспективы развития событий как в Тунисе, так и в отношении ситуации с доставкой грузов по морю. Такое же мнение Кессельринг высказал во время своего устного доклада в «Вольфшанце» 12 января 1943 года[218].

При такой атмосфере и таких умонастроениях наверху едва ли удивительно, что верховная ставка почти не обратила внимания на тот факт (не говоря уж о том, чтобы им воспользоваться), что в тот момент существовала возможность избежать практически неминуемой катастрофы в Северной Африке путем своевременного вывода войск. Еще один шанс был, когда произошел окончательный коллапс в Сталинграде. Роммель, специально воспользовавшись этим моментом, поспешил с отводом своих войск, вошел в Тунис, не встретив препятствий со стороны противника, и соединился с Арнимом. 5-я танковая армия на тунисском плацдарме еще превосходила силы противника, и ситуация с морским транспортом была такова, что, по всей вероятности, можно было тогда вывезти основную часть войск. Мы потеряли бы Северную Африку, но зато спасли бы большое количество первоклассных соединений.

Но Гитлер мыслил совсем иначе! Для него появление армии Роммеля в Тунисе ознаменовало собой момент для начала осуществления его планов наступательных действий. В захвате Туниса, несомненно, были значительные политические и стратегические преимущества – это самое меньшее, чего мы могли достичь, – и из-за этого он оставался абсолютно слеп к тактическим нуждам, в первую очередь к тому, что потребуется пополнение для сухопутных, воздушных и морских сил, а это невыполнимо. До сих пор не удалось даже внести ясность в систему командования в Тунисе; власть исходила от Гитлера и Муссолини, приказы шли через два высших штаба обороны к Кессельрингу, а затем к командующим немецкой армией, которых теперь было двое, стоявших бок о бок. Несмотря на все свои красивые слова и несмотря на всевозможное давление со стороны ОКВ, Гитлер всегда ставил чувства Муссолини выше военных требований. Когда командная система наконец была создана, главнокомандующий войсками на Юге извлек из этого небольшую выгоду, которая заключалась в том, что отныне оперативный отдел его вновь сформированного штаба, объединявшего все виды вооруженных сил, вошел в состав Верховного командования в Риме. Поэтому выглядело все так, будто после почти трехлетних совместных действий между союзниками наконец установится тесное сотрудничество, по крайней мере на этом уровне; однако вскоре стало ясно, что такому порядку не суждено было долго длиться и что он не привел к взаимному доверию.

Этот хаос послужил для меня поводом спросить у Йодля, нельзя ли мне поехать в Тунис, чтобы на месте получить представление о сложившейся там обстановке, и после многочисленных бесплодных уговоров в конце января – начале февраля я наконец вынудил его согласиться. Добираться надо было через Рим, и это дало возможность впервые встретиться с генерал-полковником Амброзио, который заменил Кавальеро в должности начальника штаба после потери Триполитании. Поездка продолжалась всего десять дней, состоялась она в первой половине февраля и включала посещение не только итальянского главнокомандующего и командующего войсками на Юге, находившихся в Риме, но и обоих немецких командующих в Тунисе и, главное, боевых частей в разных уголках этой страны. Все, что я увидел и услышал, привело меня к выводу, к которому уже пришел фельдмаршал Роммель, а именно: о наступлении не может быть и речи, на повестке дня должен стоять вопрос об эвакуации войск из Северной Африки. На обратном пути я сделал краткую остановку и побеседовал наедине с Кессельрингом в его небольшом кабинете в скромном доме во Фраскати, городке, расположенном высоко над Римом. Я с полной откровенностью сказал ему, что таков мой главный вывод, к которому я пришел в результате поездки. Едва я успел произнести эти слова, как Кессельринг прервал меня предостережением, которое я слышу до сих пор: «У стен есть уши». Нет сомнения, конечно, что Кессельринг имел больше опыта, чем я, чтобы судить обо всем; мои оценки основывались просто на впечатлениях нескольких дней командировки. Если отбросить на время его природный оптимизм, то можно сказать, что он полагался на свой опыт и личные впечатления, накопленные в бесчисленных поездках на линию фронта. Однако ему не удалось убедить меня.

Во время последнего перелета на обратном пути я тщательно все обдумал и решил, что буду докладывать Гитлеру в том же ключе, что и главнокомандующему войсками на Юге. Однако мое намерение внезапно изменилось, когда на следующий день мы собрались на дневном совещании в ставке в Восточной Пруссии и я, к великому своему удивлению, увидел там фельдмаршала Кессельринга. Гитлер встретил его восторженно и тут же предоставил ему слово, чтобы тот обрисовал самые последние события в Тунисе и на Средиземноморье так, как видит их он. Доклад стал еще одним примером природной склонности Кессельринга смотреть на самые серьезные слабости и сложности любой ситуации как на частично преодоленные, замечать малейшие признаки ее улучшения и начинать разговоры о победах, когда все это не более чем планы или намерения. Потом Гитлер неожиданно повернулся ко мне и произнес фразу, с которой всегда обращался к штабным офицерам более низкого ранга: «Ну а вы что?» Однако едва я успел начать, дав понять, что моя точка зрения противоположна точке зрения Кессельринга, как Гитлер сразу же понял, что я имею в виду, и бесцеремонно положил конец обсуждению другой фразой, к которой обычно прибегал в таких случаях: «Еще что-нибудь есть?» Я сразу же покинул картографический кабинет, успев, однако, получить упрек от Геринга в том смысле, что на сей раз я пытался спорить с фельдмаршалом его люфтваффе и «расстроить» Гитлера. К моему удивлению, когда я выходил, за мной последовал Шмундт, который остановил меня словами: «Вы, видимо, хотели сообщить нечто совершенно отличное от того, что сказал Кессельринг; фюрер должен был это услышать. Я специально назначу вам время сегодня; можете положиться». Этот замысел ни к чему не привел – в первую очередь по той причине, что на следующий день Гитлер с ограниченной свитой, включая Йодля и Шмундта, отправился в ставку на Украине, где они оставались примерно в течение месяца. Я использовал эту возможность для того, чтобы еще раз попробовать добиться от Кейтеля нового назначения, которое он мне обещал. Начальник штаба ОКВ свое обещание подтвердил, но заявил, что в данный момент не может рассматривать мой переход, поскольку сейчас нет Йодля, а когда тот вернется, он сам собирается взять длительный отпуск, единственный, между прочим, за всю войну.

Теперь оставался один путь – представить письменный доклад Йодлю. В нем я выразил точку зрения, совершенно противоположную планам наступления, все еще витавшим вокруг, и указал, что две союзнические армии с востока и запада скоро воссоединятся и тем самым полностью отрежут Тунис с суши. К середине марта, продолжал я, нам следует ожидать наступления по сходящимся направлениям превосходящих сил противника, которое наши слабые силы прикрытия, видимо, не смогут сдержать, и вся эта доктрина развалится, как карточный домик. Существенно изменить ситуацию нельзя из-за положения с транспортом; до сих пор мы могли переправлять только самые необходимые транспортные средства; согласно расчетам итальянского Верховного командования в будущем мы сможем удовлетворить лишь 50 процентов потребностей (60 000 тонн в месяц); поэтому не было никакой выгоды ни в том, чтобы оставаться там, где мы есть, ни вести наступление, ни даже отводить войска на очень ограниченный плацдарм в непосредственной близости от Бизерты и Туниса, что между тем предлагал Роммель. Я избегал употреблять слово «эвакуация» в этом первом своем выступлении против общей позиции отрицания истины, и моя заключительная и решающая фраза звучала так: «Только путем предварительного планирования нашего будущего курса мы можем избежать серьезных последствий, которые, возможно, будут иметь политический смысл, и только таким образом можно будет одновременно осуществлять приготовления для обороны Южной Италии»[219].

Этот доклад я отправил в ставку на передовую, где на него никто не обратил внимания. Кейтель и остальной личный состав во главе со мной оставались в тылу в «Вольфшанце»; так что в кои-то веки он был свободен от отупляющего присутствия Гитлера. Все разделяли мои дурные предчувствия, и Кейтель со своим штабом энергично трудился над тем, чтобы попытаться преодолеть проблемы с морским транспортом любыми возможными средствами.

23 февраля наступление на западе Туниса потерпело неудачу в осуществлении своей сверхамбициозной цели «уничтожить» фронт западных союзников и застопорилось; небольшие силы, имевшиеся для наступления, были отведены на исходные позиции и реорганизованы для следующего удара по 8-й британской армии на Юго-Восточном фронте. Это вызвало, как всегда, резкие слова из стана Гитлера: «Отвод двух армий на ограниченный плацдарм станет началом конца». Говорилось, что единственная тактика с перспективой на успех – это «небольшие, но сосредоточенные удары»; «резервная линия» (в районе Габеса) должна быть укреплена «немедленно и как можно сильнее»; люфтваффе должно «выиграть время, расширив наступательные действия»; и, сверх всего, перевозки по морю должны быть «по крайней мере удвоены, а в дальнейшем утроены». То были лишь пустые слова, не учитывающие ни наличия у нас сил, ни времени. 6–7 марта наступление против 8-й британской армии остановилось сразу же, как только началось. Гитлер отозвался на это последним советом, поддержанным теперь и итальянцами: «Тунис был стратегической позицией первого порядка» и «имел решающее значение для исхода войны», и «необходимо использовать все имеющиеся ресурсы, чтобы его удержать»[220].

Такой избыток уверенности вполне мог возникнуть под влиянием того факта, что 13 марта Гитлер вернулся с Украины (из Винницы) в Восточную Пруссию с видом полководца-победителя, явно считая в первую очередь собственной заслугой и заслугой своего руководства благоприятный поворот событий на Востоке, временно приостановивший наше отступление после Сталинграда. В дневнике Геббельса 20 марта 1943 года говорится: «Фюрер очень счастлив, что ему вновь удалось полностью закрыть фронт». Истинным организатором этой «утерянной победы» был фельдмаршал фон Манштейн, но Геббельс упоминает его в своем дневнике лишь для того, чтобы излить раздражение, написав, что Гитлеру следовало бы побывать у Манштейна и что «фюрер, видимо, не знает, как отвратительно ведет себя Манштейн по отношению к нему» (запись 11 марта). Интересны и такие замечательные панегирики из дневника Геббельса того периода: «Зепп Дитрих – один из лучших наших войсковых командиров; он, так сказать, Блюхер национал-социалистического движения». Запись 9 марта: «Фюрер был исключительно доволен тем, как Зепп Дитрих шел впереди со знаменем. Этот человек лично совершал настоящие геройские поступки и показал себя великим стратегом при проведении своих операций. Фюрер наградил его мечами к Рыцарскому кресту». Записи 15 марта и 8 мая: «Части СС на Востоке идут от победы к победе… по мнению фюрера, формирования СС действуют столь великолепно благодаря объединяющей их вере в национал-социалистическую идею. Если бы весь германский вермахт мы воспитывали так, как воспитаны формирования СС, война на Востоке, несомненно, пошла бы по-другому».

Вернемся к Северной Африке. События в Тунисе быстро привели к окончательной катастрофе 10–13 мая. Роммеля, давно уже дошедшего до предела нервного истощения, освободили от командования. Во второй половине марта началось наступление западных союзников одновременно с юга и запада, и нас вынудили отвести войска на узкий плацдарм на севере Туниса; Арним, преемник Роммеля, направил Йодлю письмо с просьбой «проинструктировать, будет ли эта борьба закончена поражением», и ответа не получил; Гитлер и Муссолини встретились в Берхтесгадене, где единственным человеком, смотревшим фактам в лицо, оказался Амброзио – к ярости Гитлера[221]; и последний, но не маловажный факт: Кессельринг продолжал давать оптимистические прогнозы и вносить предложения по переброске подкрепления.

Катастрофа произошла между 10 и 13 мая. Две немецко-итальянские армии сдались в плен; в них было около 300 000 человек – столько же, сколько защитников Сталинграда в последнем сражении за этот город. Несколько запоздалая эвакуация началась в середине апреля, но единственно, в чем она преуспела, так это помогла избавиться от «дармоедов». Авиационным формированиям и нескольким боевым частям тоже удалось в последний момент ускользнуть.

На этот раз Гитлер открыто не высказал упреков командовавшим там генералам. Но когда я, замещая Йодля во время его отпуска, начал докладывать на совещании о последних событиях и понесенных потерях, Кейтель подал мне знак остановиться; Верховного главнокомандующего вермахтом, видимо, надо было пощадить и избавить даже от трезвого военного доклада о результатах его руководства. Предположительно, по той же самой причине не прозвучало ни слова о потере Туниса и в докладе гросс-адмирала Дёница, который он представил Гитлеру 14 мая по возвращении из очередной поездки в Рим. Нелишне привести здесь выдержки из дневника Геббельса, где явно описываются его разговоры с Гитлером в ставке:

«9 мая. Северная Африка… гимн героизму… задержала развитие событий на полгода, тем самым дала нам возможность завершить строительство Атлантического вала и так подготовиться на всей территории Европы, чтобы о вторжении не могло быть и речи.

10 мая. Для него [Гитлера] нет большего счастья, чем сменить серую военную форму на коричневую, снова ходить в театры и кино… и снова быть обычным человеческим существом среди людей. Его просто тошнит от генералов. Он не может представить себе большего счастья, чем не иметь с ними дела. Его мнение обо всех генералах ужасающее… Он говорит: все генералы врут; все генералы вероломны; все генералы против национал-социализма; все генералы реакционеры…

Я рад, что фюрер столь высокого мнения о Роммеле.

11 мая. Мы подробно обсуждали ситуацию в Тунисе. Фюрер видит ее теперь как безнадежную».

Вскоре после этого, в начале июля 1943 года, Гитлер сам выступил перед старшими офицерами на Восточном фронте:

«Естественно, я пытался просчитать, оправданно ли было это предприятие в Тунисе, которое в конечном итоге привело к потере людей и боевой техники. И пришел к следующему выводу: оккупацией Туниса нам удалось на полгода отодвинуть вторжение в Европу. Еще важнее то, что Италия по-прежнему член оси.

Если бы мы этого не сделали, Италия наверняка переметнулась бы от оси на сторону противника. Западные союзники на каком-то этапе смогли бы высадиться в Италии, не встретив сопротивления, и пробиться к Бреннерскому перевалу, а из-за прорыва русских под Сталинградом у Германии не было бы ни единого солдата, чтобы отправить туда. Что неизбежно быстро привело бы к поражению в войне»[222].

Ни одно из его утверждений не соответствовало известным нам на тот момент фактам, и с точки зрения последующих событий и планов союзников, о которых мы знаем теперь, ни одно из них не было правильным. Более того, точно так же, как и в случае со Сталинградом, в них нет ни единого слова о том, что своевременным отводом войск можно было предотвратить катастрофу в Тунисе.

Финал в Тунисе в значительной степени добавил напряженности в отношениях с Италией, которые уже когда-то были омрачены событиями на Балканах. Оба партнера оси плели интриги в борьбе за политическое руководство на юго-востоке Европы, и их разногласия начали теперь сказываться на военном сотрудничестве, в частности на действиях против Михайловича и его партизан, которым итальянцы во многом помогали. Из-за этого Гитлеру пришлось в конце февраля командировать Риббентропа в Рим, чтобы выразить протест Муссолини и итальянскому Верховному командованию, и я получил приказ отправиться туда и помочь ему.

Во время путешествия в специальном поезде Риббентропа я оказался в непривычной «штатской» атмосфере, и это впечатление усилилось благодаря официальному приему на «главном вокзале» Рима – мирная картина с большим количеством молодых людей вокруг в черной дипломатической форме. В течение следующих дней основная моя работа в палаццо Венеция заключалась в том, чтобы обрисовать обстановку и изложить пожелания ОКВ Муссолини. Вскоре стало ясно, что глава Верховного командования гораздо меньше, чем Муссолини, склонен был поддерживать гитлеровские взгляды и требования; более того, последующие переговоры, которые я вел с Амброзио, оставили у меня полное впечатление, что теперь Муссолини не имеет авторитета в военных кругах. Соглашение в итоге было достигнуто, в основном на тех условиях, которых требовали мы, но лишь после того, как пришлось вмешаться Муссолини, и после бурного обсуждения итальянских контрпредложений и проектов приказов, которое продолжалось до вечера следующего дня. Риббентроп был явно более-менее удовлетворен и выехал на следующий день вместе со своей обычной свитой подышать весенним воздухом в Кампании; он очень рассердился на меня за то, что я не пошел на официальную церемонию прощания и обратно отправился самолетом. Однако вскоре стало ясно, что ни итальянские власти в Риме, ни те, кто находился в восставшем районе, не имели намерения твердо держаться этих договоренностей.

8—10 апреля 1943 года Гитлер встречался с Муссолини в Зальцбурге, но то был всего лишь один из ряда «государственных визитов», которые проходили тогда в Берхтесгадене и вблизи него. Насколько я помню, целая вереница высокопоставленных представителей союзных держав появлялась на один-два дня, чтобы получить информацию об обстановке и обсудить дальнейшие перспективы войны. Разговоры с союзниками случались редко, поэтому наш штаб оперативного руководства ОКВ, как любой нормальный штаб, готовил всеобъемлющую сводку по всем военным аспектам, представлявшим взаимный интерес: системе командования, расстановке сил, поставке боевой техники, управлению и экономики. Большинство этих людей уезжали, не повидавшись с Гитлером или, по крайней мере, явно не повлияв на ситуацию. Как правило, даже Кейтель не присутствовал на этих встречах. Гитлер проводил их в своей обычной манере, а это значит, что главной их целью оказывалась пропаганда. Он не давал своему военному штабу ни полномочий, ни возможности обсуждать важные военные вопросы со штабами визитеров.

Эти встречи проходили, как правило, в замке Клессхейм под Зальцбургом, красивом здании, построенном в стиле барокко Фишером фон Эрлахсом. Его использовали в качестве «дома для правительственных гостей», и приезжавшие размещались там в нескольких номерах. Военное совещание, как всегда, проходило в середине дня, но в этих случаях оно превращалось в «шоу» для гостей, все хорошие новости выпячивались, а плохие, по возможности, замалчивались. Потом все шли на ленч, обычно скромный, без церемоний, речей и тостов. Оставшуюся часть дня старших офицеров с обеих сторон обрекали на ожидание в коридорах и гостиных того момента, когда Гитлер завершит свои дебаты.

Здесь мне вспоминается один особый случай, который произошел у меня с последним царем Болгарии Борисом. Гитлер был о нем очень высокого мнения, не устраивал для него «шоу» и принимал, как правило, в Бергхофе. Однажды вечером, примерно в тот же период (на самом деле этот царь потом недолго прожил), Гитлер не мог присутствовать, и Борису навязали «маршальский прием» в Клессхейме, где в качестве хозяина гостей принимал Риббентроп. Мне велено было присутствовать вместо Кейтеля и Йодля, которые тоже не могли туда пойти. Царь поднялся с места сразу же, как только закончилась трапеза, и так же быстро положил конец последовавшей за этим «вечеринке» в большом зале вестибюля. Он знал меня по предыдущим встречам и, прощаясь со всеми, к удивлению и неловкости Риббентропа, взял меня под руку и повел в свою гостиную, расположенную по соседству. Под пронзительным взглядом царя мне неожиданно пришлось ответить на ряд острых вопросов по поводу реальной военной обстановки и перспектив на будущее. Это был трудный момент; я вынужден был балансировать посередине между правдой и теми ограничениями, которые накладывали на меня мои полномочия и мой долг. Довольно странно, что впоследствии меня никто и никогда не расспрашивал об этой беседе. Судьба, однако, оказалась добра к царю и пожалела его: ему не пришлось стать свидетелем краха собственной страны и полного банкротства германского руководства, которому он тогда доверился[223].

В тот же период стало известно, что на конференции в Касабланке страны западной коалиции приняли решение потребовать «безоговорочной капитуляции» от государств оси, но, насколько я помню, на это едва ли обратили внимание в германской верховной ставке. Во всяком случае, штаб оперативного руководства ОКВ не изучал военные последствия такого решения. Ввиду цензуры, которая действовала в отношении всех вплоть до самого приближенного кружка верховной ставки, штаб оперативного руководства ОКВ, скорее всего, в тот момент даже не услышал об этом требовании западных союзников.

Глава 3

От перетягивания каната с востока на юг до краха Италии

Новый базис и новые разногласия

Каким бы ни был пропагандистский курс, германское Верховное командование сразу же осознало значение потери Северной Африки. Теперь, когда не стало тунисского плацдарма, этот театр войны уже не был сравнительно небольшим участком североафриканского побережья, а полностью охватил все Средиземноморье. Крупные силы западных союзников готовы были действовать повсюду. Открытие основных и вспомогательных транспортных путей по Средиземному морю, которые так долго были закрыты, по расчетам, было равносильно выигрышу в пользу противника морских судов грузоподъемностью порядка двух миллионов тонн, которые они могли использовать для переброски войск и их снабжения. Но теперь стало ясно как никогда, что из всех опасностей, угрожавших нам в настоящий момент, эти последние события, вдобавок ко всем предыдущим, и в еще большей степени вероятное развитие событий на Средиземном море в будущем угрожали самой сути альянса оси.

Поэтому сразу же после падения Туниса штаб оперативного руководства ОКВ подготовил «анализ ситуации в случае выхода Италии из войны»; само название говорит о том, что этот документ не мог появиться без указаний Гитлера. Отправной точкой для этого документа послужило широко распространенное в ставке мнение, что Балканы представляют собой наиболее вероятную стратегическую цель западных союзников на Средиземном море; берега там едва защищены, население охвачено восстанием, в этом районе много ценного сырья, и, последнее, но не менее важное, оттуда открывается возможность прорваться в «крепость Европа» с юго-востока со всеми вытекающими отсюда стратегическими и политическими последствиями. Наиболее вероятными первоначальными целями противника были крупные итальянские острова, которые вместе с Южной и, возможно, Центральной Италией послужат мостом и плацдармом для дальнейшего наступления западных союзников через Адриатику. Для стран оси соотношение сил на суше, на море и в воздухе означало только то, что ни о чем, кроме оборонительной стратегии, не могло быть и речи. Но и в этом случае, чтобы удержать войну как можно дальше от сердца Европы и границ Германии, понадобится, по крайней мере, какое-то временное подкрепление для Италии и Балкан, а это неизбежно влекло за собой прореживание на Восточном фронте. Резервные формирования, главным образом из частей, вышедших из Тунисского котла, уже создавались на Сицилии и в меньшем масштабе на Сардинии и Корсике, но в качестве неотложной меры необходимо было также сократить до минимума войска на Западном театре войны, где крупные десантные операции, предположительно, были маловероятны, пока основные силы союзников находились в Средиземноморье. Муссолини, Кессельринг и ОКМ выдвинули предложение облегчить ситуацию на Средиземном море путем наступления через Испанию на Гибралтар, но оно (вполне справедливо) было отвергнуто Гитлером на том основании, что «мы не в состоянии провести подобную операцию».

Гитлер сначала согласился с нашей оценкой и вытекающими из нее предложениями. Однако он не согласился ни со своим штабом, ни с Муссолини, что наиболее вероятное место высадки десанта противника – это Сицилия; он считал, что это будет Сардиния. Он укрепился в своем мнении с помощью хорошо известного трюка, который проделали английские секретные службы: к нему в руки попали документы, видимо, со сбитого над испанским побережьем самолета, в которых среди прочего упоминалось кодовое название «Сардина». Он также решил, что эти документы подтверждают его мнение о том, что наиболее вероятными целями западных союзников на Балканах являются острова Пелопоннес и Додеканес, – это именно то, чего хотели добиться британцы своими бумагами[224]. Приступив к рассмотрению рубежей, которые необходимо удержать даже без участия Италии, он проявил, прежде всего, ненужную предосторожность; 19 мая он сказал, что нападение на Балканах «фактически более опасно, чем проблема Италии, которую, на худой конец, мы всегда сможем в каком-то месте заблокировать (sic!). Когда катастрофа в Тунисе ушла на задний план и потому в нем вновь ожила уверенность, горизонты его, как обычно, расширились, и он потребовал, чтобы, даже в случае выхода Италии из войны, «крепость Европа» оборонялась по всему периметру. Раз он ставил перед собой такую цель, то, казалось бы, он должен быть полностью готов подчинить интересы всех прочих театров войны, включая Восточный, нуждам Средиземноморского театра – в любой момент и на столько времени, на сколько потребуется. Поскольку высшего координационного штаба по-прежнему не было, он сам в начале мая отдал устные приказы ОКХ быть готовыми в любой момент к быстрой переброске шести танковых дивизий с востока на юг. Они должны были включать три безномерные танковые гренадерские дивизии СС, появление которых, как он считал, произведет большое впечатление на фашистские элементы в итальянских вооруженных силах и на население. По тем же причинам он дал указания фельдмаршалу Роммелю, который уже пришел в себя, осуществить совместно с ОКВ все приготовления, чтобы занять пост главнокомандующего войсками в Италии вместо Кессельринга, как только Италия потерпит крах, в какой бы форме это ни произошло. Он лично проинструктировал Роммеля, так же как и главнокомандующего на Балканах генерал-полковника Лора. Кроме того, стараясь держать все это в тайне от наших союзников, он запретил любые письменные инструкции, взяв из проекта приказа ОКВ только кодовые названия: «Аларих» – для защитных мер в Италии и «Константин» – для Балкан.

Более подробное представление об этих событиях и одновременно яркую картину той атмосферы, которая царила тогда в верховной ставке, дают приводимые ниже выдержки из стенограмм некоторых инструктивных совещаний.

Фрагмент № 5

Дискуссия с зондерфюрером[225] фон Нейратом по поводу Италии 20 мая 1943 г.

ПРИСУТСТВУЮТ:

фюрер

фельдмаршал Кейтель

фельдмаршал Роммель

генерал-полковник Лор

генерал-лейтенант Бройер

генерал-лейтенант Варлимонт

посол Гевел

генерал-майор Шмундт

полковник Шерфф

подполковник Лангеман

зондерфюрер фон Нейрат

гауптштурмфюрер Гюнше

Совещание началось в 13.19

Гитлер. Вы были на Сицилии?

Фон Нейрат. Да, мой фюрер. Я был там и разговаривал с Роаттой, которого знаю с тех времен, когда он возглавлял отдел атташе в Риме. Среди прочего он рассказал мне, что у него нет большой уверенности в возможности обороны Сицилии. Он заявил, что слишком слаб и что его войска недостаточно оснащены. Самое главное, у него только одна моторизованная дивизия; остальные войска стационарные. Англичане каждый день занимаются тем, что обстреливают локомотивы на железных дорогах, так что движение и снабжение локомотивов запчастями почти, если не совсем, невозможно. По дороге из Джованни в Мессину у меня сложилось впечатление, что движение на этом коротком участке практически прекратилось. Думаю, там шесть паромов всего, но оказался на месте только один. Этот, как они выражаются, «ватой укутан»; их явно хранят для более важных целей.

Гитлер. Что это за «более важные цели»?

Фон Нейрат. Ну, мой фюрер, итальянцы сразу говорят: «Когда кончится война» – эту фразу повторяют очень часто; иногда они говорят: «Никогда не знаешь, что может произойти». В любом случае этот единственный паром не действует. Может, неисправен. Но немцы, с которыми я беседовал там, в это не верят. Немецкие войска на Сицилии, без сомнения, стали весьма непопулярными. Легко понять почему; сицилийцы считают, что мы принесли войну на их землю и расхватали все, что у них было. А теперь из-за нас придут англичане, которым, однако, – должен подчеркнуть это, – сицилийский крестьянин будет весьма рад; он думает, что это будет означать конец его невзгодам. Простому крестьянину этого абсолютно не понять; он дальше своего носа ничего не видит, и он всегда стремится к тому, что сделает его жизнь наиболее спокойной, и как можно скорее; как только придут англичане, война закончится. Таково общее мнение в Южной Италии – если придут англичане, все закончится быстрее, чем если там останутся немцы, от которых одни неприятности.

Гитлер. Что предпринимают по этому поводу итальянские официальные круги?

Фон Нейрат. Мой фюрер, насколько я знаю, префект и другие чиновники, которые еще остались там, особо этим не занимаются; они все это видят и слышат, но всегда говорят одно и то же. Я указал им на множество самых разных случаев и сказал: «Когда немецкого солдата в открытую проклинают на улице как врага или что-то в этом роде, и такое слышишь довольно часто, особенно на Сицилии, как вы поступаете в таких случаях? Нельзя допускать, чтобы это без конца продолжалось». Они тогда говорят: «А что нам делать? Это общественное мнение! Люди так считают, и вы не завоевали себе популярность. Вы здесь реквизировали и съели всех их кур». Я отвечаю: «Мы здесь не ради развлечения, а потому что идет война!» Но они всегда находят какое-то оправдание; они просто говорят: «Мы ничего не можем с этим поделать; немецкие солдаты тоже ненавидят итальянских солдат». На мой взгляд, надо принимать более жесткие меры, особенно властям; им следует в большей степени, чем они делали это до сих пор, давать урок на примере самых вопиющих случаев.

Гитлер. Ничего они не сделают.

Фон Нейрат. Это очень трудно. На севере принимаются меры. Но сицилийцы совсем другой народ, чем, скажем, северные итальянцы. Если посмотреть в целом, то самое неприятное состоит в том, что они позволили довести ситуацию до такого состояния.

Воздушная угроза или превосходство противника в воздухе над Сицилией – это чрезвычайно серьезно. В этом не приходится сомневаться. Не думаю, что это новость для вас. Палермо совсем сровняли с землей – большие кварталы города, включая прекрасные старинные здания, но это в первую очередь порт. Получается, то, что мне говорили многие, теперь правда, гавань находится в таком состоянии, что англичане сами не смогут ею воспользоваться. Это явно отличается от результатов английских ударов по Кальяри на Сардинии; поразительно, что сам этот город и прилегающие складские постройки были практически стерты с лица земли, а портовые сооружения и молы до сих пор остались более или менее нетронутыми.

Гитлер. Это доклад…

Варлимонт. Это то, что сообщил адмирал Руге.

Фон Нейрат. И потом, мой фюрер, там итальянский кронпринц в качестве главнокомандующего итальянскими войсками. Мне не совсем ясно, он главнокомандующий войсками на Сардинии, или на Сицилии, или на Сицилии и в Южной Италии, или только в Южной Италии.

Показательно, что он возглавляет там кучу инспекций и генерал Роатта много возится с ним; кроме того, по поводу штаба генерала Роатты можно сказать, что в нем много офицеров – итальянских штабных офицеров, – которые известны как настроенные проанглийски. У одних английские жены, у других иные разного рода английские связи.

Гитлер. Что я все время говорил!

Фон Нейрат. Лично я, насколько я его [Роатту] знаю, не доверял бы ему, а если бы мог, выгнал.

Гитлер. Нет!

Фон Нейрат. Я всегда считал его очень хитрым.

Гитлер. Хитрым? Это Фуше фашистского переворота, абсолютно беспринципный провокатор. Действительно провокатор.

Фон Нейрат. Он прирожденный агент, типичный пример. Во всяком случае, лично я убежден, что он что-то затевает. Немцы там подтвердили, что им заметно, как он все больше старается обеспечить себе такое положение, чтобы в случае нападения англичан на Сицилию все у него было в порядке. Не знаю, насколько ему это удастся; я еще этим не занимался, не знаю. Но думаю, могу вас сейчас предупредить, что он определенно затевает какую-то опасную игру.

Гитлер. В точности мое мнение!

Фон Нейрат. Он единовластный правитель Сицилии; в этом нет сомнений; вот чего он достиг. Штаб у него в Энне. Все танцуют под его дудку; это подтверждают отовсюду, и все говорят: «Без ведома и санкции генерала Роатты ничего не происходит».

Гитлер. Вы говорили об этом Кессельрингу?

Фон Нейрат. Я рассказал об этом генералу фон Ринтелену, мой фюрер.

Гитлер. Нам надо быть очень осторожными. Кессельринг – ужасный оптимист, и мы должны позаботиться о том, чтобы он в своем оптимизме не упустил момент, когда оптимизм следует оставить в прошлом и на его место должна прийти строгость.

Фон Нейрат. Люфтваффе в данный момент переживает на Сицилии очень трудные времена. Налеты такие мощные, что, я предполагаю, наши потери на земле должны быть соответственно большими. В некоторых случаях они вообще едва ли могут взлетать.

Варлимонт. Вчера было по-другому. Атаковали 27 самолетов, 7 было подбито, а мы не потеряли ни одного.

Гитлер. В любом случае там не хватает аэродромов.

Кейтель. Они слишком скученны.

Фон Нейрат. Они скученны.

Боевой дух в Риме растет и падает, мой фюрер. Это очень неприятно. Нам известно о плутократии толпы; их мысли, конечно, направлены в сторону англичан. Дуче весьма энергично проталкивает сейчас новые меры, и люди думают, что они приведут к более справедливому распределению военного бремени. Но я считаю, что со всем этим немного опоздали. Черная торговля и бандитизм стали привычкой, которая пустила корни и распространилась повсюду, и ужасно трудно остановить это одним ударом. То, что он делает, явно не прибавляет ему популярности сейчас.

Гитлер. Как можно справиться с этим в стране, где руководство вооруженных сил и государства и т. д. и вся страна в целом есть одна сплошная коррупция? В Северной Италии вы тоже были?

Фон Нейрат. Нет, мой фюрер, только проезжал по ней.

Гитлер. Как долго вы находились в Риме?

Фон Нейрат. В этот раз семь дней.

Гитлер. Семь дней. Как в Риме относятся к немцам?

Фон Нейрат. Так, что немецкие солдаты исчезли с улиц. Немцы в форме только в штабе и на железнодорожном вокзале. Все эти договоренности, подробности которых мне неизвестны, привели к тому, что штаб переезжает за пределы города, чтобы военный вид…

Варлимонт. Это идет еще с тех времен…

Фон Нейрат. Да, ничего нового. Думаю, это Ватикан подстрекает. В остальном Рим выглядит как прежде.

Гитлер. Как в мирное время?

Фон Нейрат. Да, как в мирное время. Можете быть уверены в этом. Люди, прибывавшие из Африки, все время удивлялись, видя на улицах такую картину, будто ничего за эти два года не произошло. Но вам всегда говорят: «Мы бедный народ; нам не во что одеть и обуть наших солдат, так что гораздо лучше разрешить им только бродить по улицам».

Гитлер. Они могли бы, по крайней мере, разрешить нам использовать их в качестве рабочей силы; тогда они бы могли работать.

Роммель. Плутократов это не устраивает. Мы их «избаловали».

Фон Нейрат. Естественно, на взгляд итальянцев, народ полностью «испорчен» нашей прогрессивной социальной системой.

Гитлер. Во всяком случае, сколько у нас рабочих в Германии на данный момент? Вы знаете, Гевел?

Гевел. Было 230 000; с начала июня их постепенно будут демобилизовывать.

Гитлер. С июня?

Гевел. Я не совсем в курсе, могу узнать.

Гитлер. Можете сделать это после.

Кейтель. Позвоните Заукелю; он точно знает.

Гитлер. А как насчет самого Роатты? Мне совершенно ясно: определенные слои в этой стране настойчиво саботировали войну с самого ее начала. С самого начала! Впервые саботировали в 1939-м. Своим саботажем этим людям удалось тогда остановить вступление Италии в войну. Или скорее ей фактически не пришлось вступать в войну; если бы Италия в то время только заявила, что она выступает вместе с Германией, как обязана была поступить согласно договорам, то война бы не началась; ни англичане бы не начали, ни французы. Именно так было с англичанами: через два часа после того, как было принято решение, что Италия не вступит в войну, – об этом немедленно сообщили в Лондон, – англичане поспешили подписать свой договор о помощи с поляками. До этого момента его не подписывали. Через два часа после окончания встречи этот договор был подписан. Мы видели, как то же самое происходило позднее. Каждый меморандум, который я отсылал дуче, немедленно отправляли в Англию. Так что я только вставлял те вещи, которые хотел донести до Англии. Это был самый лучший способ быстро довести что-то до сведения Англии.

Фон Нейрат. Такого рода сообщение с Англией до сих пор действует. Позавчерашней ночью в поезде командиры подводных лодок из Специи рассказали мне, что у них есть неопровержимое доказательство того, что линкор «Вит-торио Ванетто» (?) находится на связи с Мальтой каждое утро с восьми до десяти. Когда немецкий офицер службы безопасности приехал проверить это и все вскрылось, итальянские власти его немедленно арестовали по подозрению в шпионаже, потому что поняли, что он докопался до правды. Это абсолютно достоверная история.

Гитлер. Есть здесь кто-нибудь из ВМФ? Не важно. Сейчас мы должны остерегаться, чтобы подводные лодки в Эгейском…

Кейтель. Я уже взял это на заметку. Мы все это включим. Все время приходят какие-то новые мысли и идеи. [Для приказа относительно дезертирства Италии.]

Гитлер. Корабли и все остальное, но особенно субмарины.

Кейтель. Весь вспомогательный персонал флота тоже взят на заметку.

Варлимонт. На побережье Франции…

Гитлер. Если они на южном берегу Франции, то могут оставаться там, но не в итальянских портах – Специи и Гюнше, измерьте по карте, как далеко это от Англии до Мюнхена, и расстояние по воздуху от Корсики до Мюнхена. Этот Роатта все-таки шпион!

Фон Нейрат. То же самое с дивизией «Геринг». Беспокойство в том, что мы не сможем вывести ее с Сицилии, если эти джентльмены там не будут содействовать.

Гитлер. Как я уже сказал, мы должны подумать, хотим ли мы вывести дивизию «Геринг». На мой взгляд, может быть, не надо.

Кейтель. Я всегда считал, что нам следует держать ее в Южной Италии.

Роммель. Она не сможет вернуться обратно. Я не верю, что фельдмаршал Кессельринг сказал, что она сможет вернуться через пролив под огнем противника. Несколько человек смогли бы, но ни боевая техника, ни основная масса войск. Это все сгинет.

Кейтель. Да, сгинет. Я предлагал спокойно вернуть части дивизии «Геринг» в Южную Италию, чтобы у нас по-прежнему была такая дивизия, как эта, но не более того. Можем мы опять пустить этот паром?

Фон Нейрат. Надо, чтобы это стало возможным немедленно, фельдмаршал.

Гитлер. Вот и отлично!

Фон Нейрат. Мы можем обойтись и без этого парома.

Гитлер. Это так. Паром не есть главный фактор, решимость – вот главный фактор!

Фон Нейрат. Это определенно самое важное!

Гитлер. Если вы полны решимости, вы найдете переправу. В конце концов, когда там было 20 или 30 барж, которые имелись у нас или у итальянцев, наших всегда было 60 процентов на ходу, а итальянских – 10. С ними вечно что-то было не так. И то же самое, видимо, с танками. Меня всегда поражала скорость, с которой таяли итальянские танки всякий раз, когда их задействовали; потом итальянский танк с трудом находился в пригодном состоянии два или три дня; все они стояли на ремонте. Это как раз к вопросу о решимости.

Шмундт. От Англии до Мюнхена 1000 километров. А от Корсики до Мюнхена 750 километров.

Гитлер. Еще один пункт – запишите: доставка боеприпасов зенитной артиллерии, которая у нас там есть, должна действовать так, чтобы можно было прекратить ее в любой момент и чтобы у них не было чересчур больших запасов. Пусть они будут неполными!

Варлимонт. Да, ПВО мы передали итальянцам.

Гитлер. Всю ПВО.

Роммель. А нельзя ли, мой фюрер, чтобы итальянцы послали больше войск на Сицилию и удерживали ее вместо нас?

Гитлер. Все, конечно, возможно, вопрос в том, хотят ли они ее защищать. Если они действительно хотят ее защищать, то что угодно можно сделать. Что меня беспокоит, так это не то, что ее нельзя защитить, ибо, обладая решимостью, ее можно защищать, в этом нет сомнения; мы хоть сейчас можем послать туда войска, а меня беспокоит, что у этих людей нет воли, чтобы защищать ее; вы же видите, у них нет воли. У дуче, возможно, наилучшие намерения, но против него будут вести подрывную работу. Я читал речь Бастьянини. Речь, конечно, отвратительная; в этом не приходится сомневаться. Эта речь – не знаю, читали ли вы ее…

Кейтель. Нет, я не читал; я просто видел утром короткое сообщение, что он выступал.

Гитлер. Была телеграмма. Вот она. Основные мысли этой речи таковы: Италия и Германия сражаются за правое дело и пр., а остальные за неправое, и безусловная капитуляция была бы для итальянцев невыносима, – примерно так, – и Италия сплотится вокруг своего короля и защитит и свою армию, и своего короля. При слове «король» некоторые люди в сенате бурно аплодировали. Вот видите!

В общем, отвратительная речь, просто отвратительная, и она только усилила мое ощущение, что там в любой момент может случиться кризис в том духе, о котором мы говорим. Лор, вам придется подумать насчет ваших задач и проблем с этой точки зрения, и…

Кейтель. Мой фюрер, мы с ним тщательно обсудили те моменты, на которые вы указали ему вчера, а также ваши вчерашние письменные инструкции; он в курсе.

Лор. Да.

Гитлер. А вы?

Бройер. Да.

Гитлер. Надо быть начеку, как пауку в паутине. Слава богу, у меня всегда был отличный нюх на такие вещи, так что я могу учуять их, как правило, еще до того, как они случаются. До сих пор, какой бы трудной ни была ситуация, все складывалось наилучшим образом.

Кейтель. Я не волнуюсь, но мы должны ему помочь, особенно на Крите, Родосе и со снабжением на юге.

Гитлер. Это действительно очень важно, что мы удерживаем Балканы: медь, бокситы, хром и все самое необходимое, чтобы в случае, если в Италии что-то произойдет, у нас не было того, что я назвал бы полным крушением там.

Лор. Обстановка сложная, пока 117-я дивизия не будет боеспособна. Она прибыла, но еще не готова.

Гитлер. Мы тем временем можем отправить туда 1-ю дивизию.

Лор. Если бы только у нас было немного танков.

Гитлер. 1-ю дивизию перебросим, так что…

Кейтель. Боевые войска! Мы пустим ее в ход точно так же, как сделали это на Восточном фронте. И потом генерал-полковника Лора надо предупредить, что помимо подробных инструкций, которые никаких секретов не выдают, в эту тайну должны быть посвящены только те, кому полагается это знать. Больше никому знать не нужно.

Гитлер. Никому не надо знать зачем, и все распоряжения, которые вы отдаете, можете отдавать на свое усмотрение. Никому не надо знать больше, чем нужно для выполнения собственной задачи. Например, если кто-то хочет узнать, потому что это имеет отношение к назначениям, то это его не касается. Каждая мера должна быть выверена с этой точки зрения: всегда надо следовать тому принципу, что мы должны быть осторожны и в случае там краха, который мы всегда должны предусматривать, мы можем вмешаться, чтобы помочь. Вот основная мысль, не так ли?

Лор. Да.

Гитлер. Может, конечно, случиться совсем по-другому, у вас есть еще что-то?

Кейтель. Сегодня утром дуче имел аудиенцию у короля и потом вызвал Ринтелена.

Гитлер. Какое время Ринтелену назначено?

Варлимонт. Он должен был докладывать сразу же, как только ему было назначено. В последний раз я с ним говорил в 11.15.

Гитлер. А сейчас сколько?

Варлимонт. Два часа.

Гитлер. Когда Цейцлер подойдет?

Варлимонт. Он будет в 3.30.

Гевел (передавая документ). Вот как раз несколько моих мыслей.

Гитлер. Ничего нового насчет этих двух миров. Они всегда так. Даже во время его абиссинской войны. Если бы я выступил тогда против Италии, она бы сразу потерпела крах. Я ему тогда говорил, что ему не следовало бы… Я ему в тот момент сказал: «Я это запишу вам в долг»; и это мы тоже запишем ему в долг. Я это ясно почувствовал на приеме в Риме – отлично помню; эти два мира выступают вполне определенно; с одной стороны, явная теплота фашистского приема и так далее, с другой – абсолютно ледяная атмосфера в военных кругах и при дворе. Люди, которые были в той или иной степени ничтожествами или, по-другому, трусами. На мой взгляд, любой, кто имеет больше 10 000 марок в год, как правило, трус, потому что они хотят и дальше жить так, чтобы можно было сидеть на своих 10 000 марках. Они растеряли все свое мужество. Если мужчина имеет 50 000 марок или 100 000, он абсолютно счастлив. Такие люди не совершают революций или чего-то еще. Поэтому они против любой войны; поэтому они не задумываются, когда видят, что их народ страдает от голода. У них шкура как у бегемота. Если в стране такое распределение, если каждый получил, по крайней мере, то, на что имеет право, то даже народ в Англии начал бы интересоваться возможностью расширения империи. Но это не тот путь. У этих людей чертовски хорошая жизнь; они сами ни от чего не отказываются, у них все есть, и только бедняги австралийцы и новозеландцы переживают плохие времена. Я видел в Риме, что с фашизмом там все благополучно. Он ничего не может поделать с придворными кругами. Прием при дворе – для нас это что-то оскорбляющее наши идеи, иначе не скажешь. Но то же самое было даже на приеме, устроенном дуче, и почему? Потому что туда проник весь двор. То же самое с Чиано. Я предполагал пригласить графиню Эдду Чиано на обед. Неожиданно появляется Филип со своей Мафальдой, и вся программа летит вверх дном. Пришлось потом и Мафальду звать на обед. Зачем она мне? Для меня она только жена директора немецкой компании. Все! Ничего более! И потом, я бы не сказал, что ее умственные возможности столь велики, чтобы произвести на кого-то впечатление. Не говорю о том, хороша она собой или нет, я про то, какие сливки общества она пригласила. И те себя показали: насквозь пропитанные идеями и испорченные этой бандой в Квиринальском дворце, хотя все фашисты и лейб-гвардия тоже там были; раскол проявился вполне определенно. Официальные лица при дворе заявили, что они были…

У меня серьезный вопрос насчет состояния здоровья дуче. Это важно для человека, которому приходится принимать столь важные решения. Какие, он считает, у него шансы, если, например, фашистская революция потерпит поражение? Тут две проблемы. Потому что или нация останется фашистской и прогонит короля, – какой, он думает, шанс у народа, – или что, он думает, произойдет, если король захватит власть. Трудно сказать. Кое-что он говорил, когда мы вместе обедали в Клессхейме; он неожиданно заявил: «Не знаю, фюрер, нет у меня преемника в фашистской революции; главе государства всегда можно найти преемника, а в революции преемника нет». Это, конечно, очень трагично. Неприятности у него начались в 1941-м, когда мы находились на второй штаб-квартире там, на железной дороге, – Русская кампания началась.

Кейтель. Да, там в Галиции, где большой туннель.

Гитлер. Вечером мы говорили о русских комиссарах; что не может там быть двух властей и т. д. Он много размышлял, и я сидел там с ним в вагоне. И вдруг он сказал мне: «Да, фюрер, вы правы; в армии не может быть двоевластия; но как вы думаете, фюрер, что делать, когда у тебя есть офицеры, которые против правительства, которые думают о конституции? Они заявляют, что, поскольку они офицеры, то у них могут быть мысленные оговорки; когда кто-то начинает говорить о конституции, они заявляют: «Мы монархисты, мы слуги короля». Вот в чем различие; такая проблема стояла уже в 1941-м.

В 1940-м было даже хуже. 28 октября, когда я вернулся, – да, это было в сороковом, – он неожиданно сказал: «Видите ли, я не уверен в своих солдатах; не уверен я и в своих генералах; я никому из них не могу доверять». Вот что этот человек сказал мне в тот самый день, когда началось нападение на Грецию – или это была Албания.

Вопрос, конечно, вот в чем: если бы дуче был сейчас на пятнадцать лет моложе, никакой проблемы не было бы; но ему шестьдесят, и это все осложняет – вопрос в том, насколько он себя чувствует здоровым. Но на мой взгляд, два этих мира существовали всегда. Они никогда не избавятся от этих двух миров, и там вьется паутина – это видно всем, кто приезжает оттуда. Может быть, сегодня вечером – как его имя?

Кейтель. Дьюришиц.

Гитлер. Возможно, он будет поддерживать короля. Вы, может быть, обнаружите, что этот феодал-разбойник связан с королевской фамилией. О да, среди обычных людей, разумеется, очень трудно найти мужа для дочери, если ее отец занимается кражей овец и его много раз сажали в тюрьму; но в придворных кругах этого не стесняются, это даже честь; все титулованные дворяне соревнуются за принцессу, хотя эта добродетельная Никита просто проститутка, которая приехала из Австрии, без конца занималась вымогательством и натравливала друг на друга ради собственных интересов Италию и Австрию. Это тот малый, который использовал Всемирный почтовый союз для мошенничества и обманным путем выманил у австрийского государства миллион семьсот пятьдесят тысяч крон. Императору пришлось платить за это из собственного кошелька. Невероятный скандал! Но для «воспитанных людей» это не имеет значения.

Кейтель. Мой фюрер, у нас сейчас есть общие направления – пока ничего твердого – для распоряжений относительно возможного использования армии Роммеля, а также для Лора, я их вчера вам показывал. Лора кратко проинструктировали в общих чертах, и он это все знает, но не может взять с собой никакого документа.

Гитлер. Сейчас с документами надо быть чрезвычайно осторожными.

Кейтель. Я понимаю, о чем вы. Каждый день возникают новые моменты, например этот вопрос о субмаринах (передает бумагу). Там есть общая вводная часть, где ничего не упоминается и секретов выдается так мало, насколько это было возможно. Но главное то, что идет дальше, – система командования, войска, обеспечение, все это надо продумать, и каждый день возникает что-то новое. Сегодня, например, вопросы о подводных лодках и зенитной артиллерии и пр. Нам хотелось бы завершить все сейчас. Роммель уже это прочитал. Основные направления ему известны.

Роммель. Да, я все просмотрел.

Кейтель. Он хотел бы добавить некоторые вещи. Пока это все еще теоретические основы. Потом, есть приказы, которые приводят все в действие – транспортировку войск и тому подобное. Но сейчас мы должны прояснить детали. Кому-то надо отправиться к главнокомандующему войсками на Западе и обсудить с ним, как он сможет, если возникнет такая необходимость, переправить войска, чтобы занять ту часть Средиземноморского побережья, которая оккупирована итальянцами. Такие детали приходят в голову постепенно, они появляются, когда ты все это записываешь. Вот почему мы изложили их на бумаге.

Гитлер. Итак, Роммель, вы считаете, что две парашютные дивизии нам лучше попридержать?

Роммель. Да, конечно.

Гитлер. Обе дивизии будут в вашем распоряжении для проведения ваших собственных операций.

Кейтель. Мы могли бы перебросить их в Северную Италию.

Роммель. Я очень беспокоюсь, мой фюрер, что итальянцы могут неожиданно выйти из игры и закрыть границу, главным образом Бреннер. Эти ребята занимались им пять лет. Гамбара, а также Наварини случайно проговорились в том смысле, что они могут переметнуться и действовать против нас. Я этим ребятам не доверяю; мне кажется, что если они перейдут на сторону противника, то вполне могут сделать англичанам подарок, заявив: «Мы закроем границу и не дадим немцам ни войти, ни выйти». Так что я думаю, лучше всего, если эти дивизии сначала останутся за пределами…

Гитлер. Мне надо спокойно над этим подумать.

Кейтель. Да, это еще не настолько устоялось, чтобы не надо было проанализировать еще раз. Но нам хотелось бы очень скоро получить ясное представление об основных направлениях. Их надо изложить письменно, а то что-нибудь забудем. Вводную часть мы всегда можем изменить, если вы захотите, а главные направления…

Гитлер. Я прочитаю это все не торопясь.

Варлимонт. Там приложен раздел по Юго-Востоку.

Кейтель. Он послужил бы основой для действий Роммеля.

Варлимонт. А карты вам тоже нужны?

Гитлер. Нет, эти не нужны.

Варлимонт. Это очень хорошие карты; я мог бы их вам переслать, мой фюрер.

Гитлер. Ладно, если хотите.

Совещание закончилось в 15.30.

Для всех посвященных это было началом планирования обороны на Средиземном море без участия Италии. До тех пор пока наш партнер по оси не рухнул окончательно в сентябре 1943 года, принцип состоял в том, что не надо делать ничего, что могло бы в равной степени послужить делу общей обороны, и что надо избегать всего, что могло бы стать для итальянцев оправданием за отказ от союзничества. Поэтому существовали определенные ограничения на любые действия немцев, касающиеся итальянской территории, не важно, имели ли они или нет своей целью обеспечение нашей собственной безопасности на случай выхода Италии из войны.

Истинные цели Германии омрачали отношения с Италией, что с течением времени привело к еще более серьезным разногласиям. Мы старались, в качестве меры предосторожности, как можно скорее разместить максимальное количество немецких соединений в Италии; хотя это было полностью оправдано сложившейся ситуацией, мы сталкивались с нараставшим недоверием со стороны итальянцев, что, в свою очередь, усиливало подозрения Гитлера. У нас самих предложение перебросить ряд бронетанковых соединений с Восточного театра в Средиземноморье привело к тому, что с новой силой разгорелось постоянно тлеющее соперничество между ОКХ и ОКВ. Обе эти проблемы отчетливо продемонстрировали несовершенство организации Верховного командования и отсутствие высшего координационного штаба.

В начале мая Кессельринг объявил Муссолини, что из довольно значительных остатков германских соединений, которые не были переправлены в Тунис, будут сформированы три новые дивизии. На что получил самый невежливый ответ: три дивизии погоды не сделают, ему нужны танки и авиация. Несколько дней спустя, 12 мая, после острой дискуссии между Амброзио и Кессельрингом по поводу командования немецкими войсками на итальянской территории Муссолини наотрез отказался дать разрешение на ввод двух дополнительных немецких дивизий в Италию. Вместо этого, он в тот же день направил Гитлеру письмо с требованием немедленно поставить им 300 танков, 50 зенитных батарей и 50 эскадрилий истребителей. 21 июня 1943 года глава итальянского Верховного командования увеличил эти цифры, потребовав 200 эскадрилий, 17 танковых батальонов, 33 батальона самоходных артиллерийских установок, 18 батальонов противотанковых или штурмовых орудий и 37 смешанных зенитных батальонов. Эти требования можно было удовлетворить только в той мере, в какой у нас имелись в наличии материальные средства, превышающие наши собственные нужды и которые можно было отправить немедленно; пойти на большее было бы неправильно. Между тем, неизвестно по каким причинам, нескольким итальянским генералам удалось к концу июня ослабить сопротивление Муссолини до такой степени, что в дополнение к трем вновь сформированным дивизиям в Италию были переброшены две танковые и две танковые гренадерские немецкие дивизии с Запада. Всем им, однако, не хватало боевой техники и выучки, что невозможно было восполнить до августа. Немецкие пополнения на Балканах оказались даже еще меньшими – и здесь итальянцы не возражали. В общем, все, что можно было сделать, – это перебросить несколько имевшихся у нас соединений, большей частью неготовых к боевым действиям, поближе к берегам, которые повсюду были заняты итальянскими войсками. Гитлеру удалось разместить одну-единственную танковую дивизию, тоже с запада, на Пелопоннесе, не учитывая того факта, что ее нигде нельзя было использовать в этой горной местности.

Намерения выводить войска с востока не было, кроме как в чрезвычайной ситуации, но для ОКВ было важно, чтобы отобранные для этого дивизии не вводились в бой или даже не использовались иным образом до дальнейших приказов. Как всегда, столкнулись с обычными трудностями, так как Цейцлер отказался предоставлять ОКВ любую подробную информацию относительно дислокации частей или планов их передвижения. Поскольку во многих других отношениях ОКХ по необходимости было вовлечено в наши планы на юге, Цейцлер использовал эту возможность, чтобы сделать еще одну попытку взять командование сухопутными силами на юге под контроль ОКХ. Наши разногласия усугублялись тем, что армейские формирования, поддерживаемые в боевой готовности для операций на Средиземноморском театре, являлись одновременно ядром наступательных сил для единственного крупного наступления 1943 года на востоке. Эта операция планировалась с марта, и ее целью было сгладить клин под Курском. Она известна под названием «Цитадель». Дата ее начала без конца откладывалась, поэтому становилось все вероятнее, что она совпадет с предполагаемым началом наступления западных союзников в Средиземноморье. 18 июня штаб оперативного руководства ОКВ представил Гитлеру оценку обстановки, которая подводила к предложению отменить, до прояснения ситуации, операцию «Цитадель» и сформировать как на востоке, так и в Германии (в последнем случае из новых частей) мощный оперативный резерв, который будет находиться в распоряжении Верховного командования. В тот же день Гитлер решил, что хотя он и оценил по достоинству такую точку зрения, но операцию «Цитадель» надо проводить, и назначил дату наступления сначала на 3, а потом на 5 июля. В результате эта неудачная операция, которая, по словам Гитлера, должна была послужить для мира «сигнальным огнем», стартовала только за пять дней до начала высадки западных союзников на Сицилии; от сил, задействованных в этом наступлении, которые одновременно являлись важнейшим резервом в руках Верховного командования, сохранились лишь остатки.

Йодль вернулся из отпуска к концу июня и тоже категорически возражал против преждевременного ввода в бой главных резервов на востоке; он и устно и письменно доказывал, что локальный успех – это все, чего можно ожидать от операции «Цитадель» для обстановки в целом. Гитлер явно дрогнул, но под влиянием остальных остался тверд в своем решении. Побочным результатом стало то, что он счел, видимо, необходимым отнять несколько дней у себя и своего штаба, чтобы заняться жалобой Цейцлера на Йодля: якобы выступления Йодля есть не что иное, как вмешательство в сферу ответственности сухопутных войск[226]. Было много рассказов в том смысле, что после многократных отсрочек Цейцлер сам уже не хотел проводить операцию «Цитадель». Здесь уместно привести, с небольшой перестановкой слов, одно замечание Гинденбурга; он часто задавал вопрос, кто в действительности будет ставить себе в заслугу победу в Танненберге, он сам или генерал Людендорф; говорят, старик удачно ответил: «Как вы думаете? Кому пришлось бы отвечать, если бы сражение было проиграно?» Операция «Цитадель» оказалась не просто проигранным сражением; она отдала в руки русских инициативу, и мы никогда уже не вернули ее себе до самого конца войны.

Падение Муссолини

Вера Гитлера в Италию с самого начала почти целиком зиждилась лично на Муссолини. Поэтому, когда 14 мая Гитлер спросил у гросс-адмирала Дёница, который только что вернулся из Рима, считает ли он, «что дуче полон решимости пройти с Германией весь путь до конца», все, кто это слышал, поняли, что весь фундамент этого военного союза под вопросом. Доклад главнокомандующего кригсмарине не дал особых оснований для столь беспрецедентного подозрения, но через два дня он повторил это перед более широкой аудиторией. Видимо, в основе этого лежали скорее его собственные наблюдения и заботы, чем неблагоприятное военное положение Италии, и они приводили к печальным выводам. Началось это с озабоченности по поводу неважного состояния здоровья Муссолини, что было слишком заметно на встрече в апреле; его подозрение росло в результате трений относительно Балкан, которые в последнее время привели к обмену необычно резкими письмами; наконец, была негативная реакция Муссолини на отправку дополнительных германских войск в Италию. Он даже не имел желания получать учебные отряды СС, сопровождавшие боевую технику для танковой дивизии, которую Гитлер ему «подарил». Возможно, его позиция объяснялась тем, что как главе итальянского правительства ему хотелось, чтобы его защищали только итальянцы; но такое предположение опровергалось подтвержденными из многих кругов новостями о возобновлении в конце весны 1943 года работ по укреплению альпийской границы с итальянской стороны, что могло быть направлено, главным образом, только против Германии. Довольно странно, однако, что Гитлер старался обходить молчанием и сам этот факт, и его бесспорно чреватый серьезными последствиями смысл. С другой стороны, он был больше всего встревожен, когда Муссолини отказался принять приглашение на следующую встречу во второй половине мая. Все было подготовлено – ставка только что вернулась в Восточную Пруссию и теперь спешно переместилась обратно в Берхтесгаден. Однако встреча не состоялась, якобы потому, что Муссолини готов был встретиться только на итальянской земле, от чего отказался Гитлер по соображениям личной безопасности. Тем временем непомерные и абсолютно невыполнимые требования о военных поставках из Германии продолжали прибывать; они больше выглядели как предлог для выхода из войны, а не как свидетельство решимости начать новое наступление.

В следующие недели западным союзникам не удалось ничего, кроме как захватить, почти без боя, небольшой, хорошо укрепленный итальянский остров Пантеллерия, «итальянский Гибралтар». Гитлер начал постепенно, хотя и не без колебаний, восстанавливать утраченное доверие к Италии как союзнику. Он часто говорил, что если их призовут на защиту родины, то простые итальянские солдаты и молодые офицеры, воспитанные в духе фашизма, возможно, покажут свое воинское мужество и друзьям и врагам. Такая идеалистическая оценка, основанная на беспочвенных иллюзиях, начала вскоре затмевать военные реалии, самой важной из которых был роковой разрыв между уровнем оснащения итальянских войск и войск западных союзников. Даже Кессельринг выступал за трезвую оценку, основанную на фактах; но ничего поделать не удалось.

Пелена из пустых мечтаний и самообмана рассеялась, когда 10 июля 1943 года противник высадился на Сицилии. На третий день наступления главнокомандующий войсками на Юге вынужден был признать не только то, что итальянская береговая оборона, включая даже недавно укрепленную базу у Аугусты, потерпела полнейший крах, но и что «германским войскам одним этот остров не удержать»[227].

Такая оценка была для Кессельринга способом показать свое разочарование не только в итальянцах, которых он яростно бранил, но и в Гитлере – за то, что тот отказался высвободить для обороны Сицилии дополнительные немецкие формирования, собранные тем временем в Южной Италии. Тревога по поводу возможного краха Италии оказалась достаточной причиной для гитлеровских колебаний, но в Риме этого не осознавали, еще меньше осознавали, когда успех десанта привел к внезапному скоропалительному решению отправить эти дивизии туда. Помимо этих двух дивизий и многочисленных частей ПВО, которые уже воевали на острове, теперь на Сицилию спешно отправляли по воздуху или перебрасывали каким-то иным способом еще две немецкие дивизии и другие части. Главное требование Муссолини о поддержке с воздуха и больших подкреплениях для люфтваффе удовлетворялось теперь за счет запада, юго-востока и севера. В порыве запоздалой активности оба диктатора быстро вернулись к нереальным идеям; Гитлер считал, что противника можно сбросить обратно в море, и Муссолини телеграфировал, что «и моральный, и материальный эффект от поражения противника при первой же его попытке проникнуть в Европу будет неизмеримым»[228].

Эти заманчивые перспективы вскоре рассеялись как дым, и 13 июля Гитлер издал приказ о том, что принимает на себя командование на Сицилии. Кессельринг все еще хотел продолжать борьбу, но Гитлер постановил, что наша цель должна быть «остановить противника впереди Этны. На долю генерала Хубе, командовавшего 14-м танковым корпусом, выпало приложить максимум усилий для выполнения этого распоряжения, и к нему направили одного офицера ОКВ с устным приказом «ненавязчиво взять на себя все командование на сицилийском плацдарме, полностью оттеснив итальянскую ставку»[229]. Кроме того, был назначен «немецкий комендант Мессинского пролива, и он получил полномочия укомплектовать в случае необходимости своими людьми сохранившиеся итальянские береговые батареи. Таким образом германское Верховное командование – действовавшее из Восточной Пруссии! – непосредственно запустило руку в дела, за которые отвечал штаб, подчиненный итальянскому командованию. Муссолини и его Верховное командование всего лишь направили протест, и ничего более. Гитлер, должно быть, почувствовал, что его действия оправдают, когда узнал через Кессельринга, что Муссолини направил срочное обращение, где указывалось, какие «серьезные последствия для морального состояния как итальянского, так и немецкого народа» могла повлечь за собой потеря Сицилии[230].

Так небольшой плацдарм у Этны стал жизненно важным пунктом, где решались судьба Средиземноморского театра войны, будущее оси и, возможно, нечто гораздо большее. В этой ситуации Йодль 15 июля лично выдал одну из редких своих письменных оценок. Его цель явно состояла в том, чтобы снова выдвинуть на передний план главную стратегическую картину происходившего; он пошел даже дальше, чем Кессельринг, и категорически заявил, что «насколько можно предвидеть, Сицилию нам не удержать»; мы не знали, продолжал он, станет ли следующей целью противника Сицилия или Корсика, континентальная часть Италии или Греция, но в любом случае наша главная стратегическая задача была прикрывать Южную Италию как рубеж обороны Балканского полуострова. Затем он вернулся к выводу, к которому его штаб пришел, по чисто военным соображениям, 19 июня, на следующий день после печального решения относительно операции «Цитадель»[231], и заявил, что до тех пор, пока полностью не прояснится политическая ситуация, «было бы безответственным» держать немецкие войска южнее Апеннин, то есть к югу от горного хребта, тянущегося с востока на запад севернее Арно. Первое предварительное условие заключалось в том, чтобы «произвести чистку итальянского военного командования и принимать самые энергичные меры против любого проявления раскола в итальянских вооруженных силах». Вторя многочисленным заявлениям Гитлера того периода, он обвинил «широкие круги внутри итальянского офицерского корпуса в тайном предательстве» и приписал итальянскому Верховному командованию намерение использовать немецкие формирования на итальянской земле «таким образом, чтобы гарантировать их уничтожение». Следуя гитлеровскому примеру, Йодль любил использовать пышные фразы, и в своей эффектной концовке он призвал к «генеральной чистке в Италии в качестве второго этапа фашистской революции», который должен закончиться «устранением нынешнего Верховного командования и арестом всех враждебных нам лиц». Немецкие генералы возьмут в свои руки командование на всех важных участках в Средиземноморье, и их начальником должен стать фельдмаршал Роммель «как единственный командующий, под началом которого охотно служат многие солдаты и офицеры в Италии». Затем шли детальные предложения относительно «единства командования», которое в Италии должно номинально остаться в руках Муссолини, а на Балканах передано немцам. Наконец, было там «требование к Италии», чтобы пополнение итальянских войск на участках, подвергаемых ударам противника, например в Южной Италии, должно обеспечиваться в тех же масштабах и такими же темпами, как и немецких. Это требование оставалось на повестке дня до самого развала оси; оно никогда не выполнялось.

В своих военно-политических разделах этот трактат всего лишь повторял взгляды, которые довольно часто звучали недавно в узком кругу, но он дал еще наиболее развернутую картину разногласий, которые, как показывает история, являются неизбежными предвестниками краха любого военного союза. Гитлер испытал ужас перед такими выводами Йодля главным образом из-за уважения к авторитету Муссолини. Вместо этого, он попытался первым делом получить более утешительную картину состояния дел в Италии и затребовал в ставку некоторых военачальников и политиков, которым он доверял. Но в ходе последовавших обсуждений и гросс-адмирал Дёниц, и фельдмаршал Роммель высказали взгляды аналогичные взглядам Йодля; Роммель даже зашел столь далеко, что сказал, что в итальянской армии нет ни одного генерала, на которого он мог бы положиться и который стал бы полностью сотрудничать с Германией. Гитлер мог увидеть, что рушатся все основы его союзнической политики, и показал, что не хочет заниматься самокритикой, заявив просто, что «тем не менее должны быть в Италии стоящие люди, не могли вдруг все стать плохими». Однако ему, казалось, хватило впечатлений, чтобы прийти к выводу, что отныне Германия на Средиземном море одна и единственное, что в ее силах, – это защищать Северную Италию. Он, как прежде, считал, что наилучшим решением будет удержать нашего союзника в рамках оси, при условии, что мы будем всегда уверены в его лояльности. За этим последовали дискуссии с германским послом, которого вызвали из Рима, и принцем Филипом Гессенским, секретным офицером связи с итальянским королевским домом. Отсюда возникло решение добиться ясности путем встречи с Муссолини, которая была отложена после Туниса. Спешно договорились о встрече в Северной Италии. В тот же день, 18 июля, мы отправились в Берхтесгаден. Гитлер теперь отставил в сторону даже тревогу о своей личной безопасности. Однако перед отъездом его убедили отложить объявление о том, что Роммеля выбрали в качестве командующего обороной Апеннинского полуострова, – по просьбе Геринга и германского посла в Риме, которые считали, что знают Муссолини и итальянскую публику лучше, чем Гитлер и Йодль[232].

Встреча в Северной Италии известна как совещание в Фельтре, по названию города, где находился дом, в котором оно происходило; оно было первым из трех, предшествовавших развалу оси. Оно оказалось также последним в длинной серии встреч, когда Гитлер и Муссолини оба держали прежнюю власть в своих руках. Но этот день в Фельтре разворачивался под знаком дурных предзнаменований. Он начался с решения Гитлера прекратить операцию «Цитадель» на Востоке как не имеющую перспектив на успех – решение, в котором обстановка в Средиземноморье и нужды других театров войны никакой роли не играли; закончился он обострением разногласий между двумя союзниками. Задним умом понятно, что Муссолини и в еще большей степени его советники приехали в Фельтре с решимостью вывести Италию из войны с согласия Германии или без него. Гитлер, со своей стороны, имел целью оказать сильную моральную поддержку своему другу и союзнику и гарантировать ее в будущем.

Ночь мы провели в Берхтесгадене и ранним утром (из-за угрозы вражеской авиации) приземлились на аэродроме близ Тревизо. Нас принял Муссолини, одетый, как обычно, в темно-серую форму ополчения; затем последовала по крайней мере двухчасовая поездка на машинах, на поезде, а потом опять на машинах, предоставившая нам небольшую возможность для предварительных контактов. По приезде в загородный дом мы собрались неофициально в летнем домике, но только для того, чтобы прослушать бесконечную речь Гитлера. Он коснулся в основном положения с сырьем, сравнительным уровнем вооружения, живой силы и потерь с обеих сторон как прошлых, так и будущих – все это выдавалось в пропагандистском и нравоучительном тоне. Накануне вечером я представил Гитлеру меморандум, основанный на записке Йодля, но без его скрытых политических намеков, в котором под заголовком «Единство командования» перечислялись самые неотложные военные задачи. В речи об этом не было сказано ни слова. Он разъяснил свою позицию в отношении Сицилии и, к большому удивлению своего штаба, заявил, среди прочего, что на остров будут направлены дополнительные немецкие формирования, что «позволит нам наконец предпринять наступление». В этом пункте выступления он, однако, высказал официальное требование обеспечить снабжение войск на Сицилии и повысить боеспособность итальянских вооруженных сил. Если произойдет самое худшее, сказал он в заключение, мы должны продолжить борьбу на континентальной части Италии и на Балканах, где необходимо полностью умиротворить внутренние районы, чтобы высвободить имеющиеся там войска для обороны побережья.

Говорил только один Гитлер. Появился итальянский дежурный офицер с сообщением, поступившим от Муссолини, о том, что в это самое утро западные союзники совершили первый воздушный налет на Рим; Гитлер не обратил на эти новости никакого внимания, и после секундной паузы его словесный поток продолжился.

Весьма смущенные таким ходом «дискуссии», мы отправились затем на ленч, Гитлер и Муссолини завтракали отдельно. Сразу же после этого мы отправились в обратный путь. Мне так хотелось прояснить вопрос насчет организации командования, что при пересадке с машин на поезд я уговорил Кейтеля пройти через железнодорожные пути к Гитлеру, чтобы напомнить ему об этом. Кейтель вернулся с единственным ответом: «Условий для выполнения наших требований нет». Во время нашей поездки на поезде между высокопоставленными представителями немецкого и итальянского Верховного командования имела место некая дискуссия, но волей-неволей им пришлось ограничиться дополнительным обсуждением ряда вопросов, которые уже были подняты Гитлером.

Из последующих сообщений стало ясно, что сразу же после прибытия из Фельтре Муссолини согласился с мнением своих советников и уже 20 июля проинформировал короля, что к середине сентября 1943 года он надеется расторгнуть союз с Германией. Гитлер же вернулся с этой встречи абсолютно уверенный в том, что опять поставил своего друга и союзника на правильные рельсы. Итальянское Верховное командование настоятельно требовало отправки дополнительных немецких войск в Италию, и Гитлер все больше склонялся к тому, чтобы удовлетворить их требования, но при условии получения от Рима в течение следующих нескольких дней гарантий того, что Сицилия будет удерживаться «всеми имеющимися ресурсами» и «до последнего солдата». Затем Италия заявила, что она согласна с новой организацией командования для Балкан, чего так долго добивалось ОКВ. Фельдмаршал Роммель был назван как единственный немецкий командующий, который сможет справиться с ситуацией, если дела в Италии пойдут не по тому пути, но на Йодля так сильно повлияла эта вновь обретенная уверенность в лояльности и решимости нашего союзника, что он предложил Гитлеру назначить Роммеля командующим в Греции, несмотря на то что тот уже давно готовился выполнять свою задачу в Италии. Йодль дал также указания своему штабу отменить приказы насчет планов «Аларих» и «Константин».

Всего лишь два дня спустя из донесений от германского военного представителя в Риме начала вырисовываться совершенно иная картина. Народ там в высшей степени разочарован, говорилось в докладе генерала фон Ринтелена, скромным масштабом германской помощи, о которой было недавно объявлено; это гораздо меньше того, что ожидалось. Перспективы успешной обороны Сицилии оцениваются как «очень небольшие». Кроме того, «все влиятельные военные и политические круги» выразили серьезные сомнения в способности Германии оказать эффективную помощь в «защите от вторжения». Показательно также, что в это же время итальянские военные власти начали с большей настойчивостью требовать передачи всех немецких формирований под их командование. Ситуация показалась еще более странной, когда пришел ряд донесений о том, что в итальянские укрепленные пункты на альпийской границе завозятся боеприпасы, а пограничные гарнизоны находятся в состоянии боевой готовности, тогда как немецкий железнодорожный транспорт останавливают у перевала Бреннер по непонятным причинам[233].

Наконец, 25 июля особое внимание Гитлера привлекла важная политическая новость о созыве фашистского Большого совета в Риме. За этим последовало сообщение, что «поговаривают, будто дуче убеждают сложить с себя командование тремя видами вооруженных сил»[234]. Все это привело к неизбежной напряженности в германской верховной ставке, и очередное совещание на следующий день явилось в той или иной степени намеренной «демонстрацией решимости». Сначала обсуждалась обстановка на плацдарме у Этны, и было высказано мнение, что его можно удерживать бесконечно, затем говорили об успешных приготовлениях к обороне Сардинии. В этом пункте выступления Йодль представил предложение по общей дислокации сил до осени. В этом документе ОКВ еще раз попыталось заменить скоропалительные решения Гитлера долгосрочными стратегическими планами, в большей степени согласовать политику с оборонительными задачами Германии и усилить, сконцентрировать «оперативные группы», сформированные в Италии и на Балканах, в виде резервов. Это был всесторонний документ, и потому он неизбежно касался Восточного фронта, главным образом ввиду того, что он истощал наши ресурсы, и того, что после поражения под Курском самое лучшее, на что там можно было надеяться, это на стабилизацию обстановки. На Гитлера всегда производила впечатление статистика, представленная в виде графиков, и он сразу же согласился с нашей оценкой ситуации. По поводу Восточного театра он сказал: «Он должен уступить войска. Это совершенно ясно. Здесь [имелось в виду Средиземное море] будут происходить решающие события. Если случится самое худшее, придется доить Восток даже еще больше. Вот так должно быть». Чтобы показать ход своих мыслей относительно Италии, он добавил: «Нам следует непременно быть готовыми быстро сформировать десять – двена-дцать или тринадцать дивизий из обломков итальянской армии»[235].

Грандиозному плану ОКВ не суждено было сбыться. Восточный фронт продолжал втягивать все больше сил, предложение сформировать резерв на Балканах оказалось ненужным, а события в Италии быстро опередили наш план. Беспокойство Гитлера было столь велико, что в ходе того же совещания он прервал выступление Йодля и резко повернулся к представителю министерства иностранных дел, чтобы спросить, как обстоят дела в Риме. Аргументы и контраргументы, запечатленные в стенограмме, отрывки из которой я привожу ниже, дают яркую картину последних часов, предшествовавших падению Муссолини.

Фрагмент № 13 Дневное совещание 25 июля 1943 г.

Гитлер. Есть какие-то новости, Гевел?

Гевел. Ничего определенного. Макензен только прислал телеграмму, говорит, что мы могли бы сказать, что поездка рейхсмаршала[236] сейчас под сомнением из-за последних событий. Подробности мы получим. Пока он узнал, что Фариначи уговорил наконец дуче созвать заседание Большого совета фашистов. Оно было назначено на вчера. Отложили до десяти вечера из-за того, что не смогли договориться о повестке дня. Он слышал от разных людей, что это было чрезвычайно бурное собрание. Поскольку его участники дали клятву о неразглашении, у него нет пока достоверных сведений – только слухи. Один из самых устойчивых состоит в том, что они пытаются заставить дуче официально ввести должность главы правительства, премьер-министра, которым фактически станет политик, Орландо, ему восемьдесят три года, и он сыграл определенную роль во время Первой мировой войны. Дуче будет президентом Великой фашистской империи. Это все только слухи; нам надо подождать.

Говорят также, что сегодня в десять утра дуче с несколькими генералами отправились к королю, и они все еще находятся там. Король принял целый ряд лиц. Среди прочих там находится Буффарини.

Гитлер. Кто это?

Гевел. Буффарини – фашист. Еще у меня есть сообщение о том, что этот кризис в партии становится кризисом государственным. Там сказано, что дуче все еще находится под сильным впечатлением от встречи в Северной Италии и решительно настроен продолжать борьбу. Это все, что пришло пока.

Гитлер. Этому Фариначи повезло, что он был в Италии, а не здесь, когда осуществил свой трюк. Если бы он был здесь, я бы сделал так, чтобы Гиммлер сразу его убрал. Вот что у нас бывает в таких случаях. Так что из этого следует?

Гевел. Но я же сказал, что Макензен подчеркивает, что это только слухи. Ясно, что там действительно кризис, и Макензен считает, что нам не надо ничего делать и вести себя в этом кризисе очень осторожно; дуче все время повторял ему, что не хочет, чтобы вспоминали про его день рождения. Макензен собирается узнать, что люди думают об этом. Позволить рейхсмаршалу появиться там именно сейчас было бы, конечно… Но я разузнаю поподробнее.

Гитлер. Дело вот в чем. Геринг пережил со мной много критических моментов, и в такой момент он сохраняет ледяное спокойствие. Нет лучшего советника в критический момент, чем Геринг. В критический момент он энергичен и абсолютно спокоен. Я всегда замечал, что в случае какого-то раскола или крутого поворота он безжалостен и тверд как железо. Лучше человека не может быть; лучше человека не найти. Он прошел со мной через все кризисы, самые страшные кризисы, и именно тогда сохранял ледяное спокойствие. Каждый раз, когда дела действительно плохи, он обретает ледяное спокойствие. Ладно, увидим.

В течение того вечера, ночи и утра следующего дня из Рима беспорядочным потоком поступали новости об «отставке» Муссолини и формировании нового правительства во главе с маршалом Бадольо. В германской верховной ставке это восприняли как знак того, что Италия готовится сложить оружие. Во время трех инструктивных совещаний, прошедших за эти дни, те, кто там присутствовал, видели шокирующие и сумасшедшие проявления замешательства и потери равновесия у Гитлера. Конечно, надо было принимать трудные решения, особенно когда Роммеля только что отправили в Салоники, а планы «Аларих» и «Константин», которые вопреки приказам Йодля еще не отменили, нельзя было вводить в действие из-за постоянных уверений Рима, что он будет продолжать войну на стороне Германии. Как вел себя тогда Гитлер, можно узнать во всех деталях из стенограмм трех прошедших друг за другом совещаний, которые по исторической случайности все сохранились[237]; в основном он просто вопил, требуя отмщения и страшного суда. Лишь с величайшими сложностями Йодлю удалось добиться нормального военного анализа ситуации и заставить Гитлера задуматься о неотложных нуждах, которые вместе с ней возникли.

Фрагмент № 14 Совещание 25 июля 1943 г., 21.30

Гитлер. Вы знаете о событиях в Италии?

Кейтель. Я слышал только несколько последних слов.

Гитлер. Дуче ушел в отставку. Это еще не подтверждено. Бадольо возглавил правительство. Дуче ушел в отставку.

Кейтель. По собственной инициативе, мой фюрер?

Гитлер. Видимо, по просьбе короля под давлением двора. Я вам вчера говорил, как вел себя король.

Йодль. Бадольо возглавил правительство.

Гитлер. Бадольо возглавил правительство, и он наш злейший враг. Нам надо немедленно выяснить, сможем ли мы найти способ возвращения наших людей на материк [из Сицилии].

Йодль. Главное, собираются итальянцы воевать или нет?

Гитлер. Они говорят, что будут, но это предательство! Нам должно быть совершенно ясно: это чистое предательство! Я просто все еще жду, когда сообщат, что говорит дуче. Этот – как его? – пытается сейчас поговорить с дуче. Надеюсь, он повлияет на него. Я хочу, чтобы дуче доставили сюда немедленно, если удастся повлиять на него так, что мы могли сразу же вернуть его в Германию.

Йодль. Если есть какие-то сомнения, остается только одно.

Гитлер. Я думал насчет того, чтобы отдать приказ 3-й танковой гренадерской дивизии немедленно захватить Рим и арестовать все правительство.

Йодль. Эти войска здесь могут остаться, пока те не вывезем.

Гитлер. Единственное, что мы можем, – это постараться вывезти этих людей на немецких кораблях, оставив технику; техника здесь, техника там – не имеет значения. С минуты на минуту пойдут новости от Макензена, тогда посмотрим, какой следующий шаг. Но в любом случае войска отсюда [из Сицилии] должны уйти немедленно!

Йодль. Да.

Гитлер. Сейчас самое важное – обезопасить альпийские перевалы; мы должны быть готовы выйти на контакт с итальянской 4-й армией, и мы должны немедленно установить контроль над французскими перевалами. Это самое главное. Для того чтобы это сделать, нам надо немедленно доставить сюда войска, при необходимости 24-ю танковую дивизию.

Кейтель. Самое ужасное, что может произойти, – это если мы не получим перевалы.

Гитлер. Роммель уже уехал?

Йодль. Да, Роммель уехал.

Гитлер. Где он сейчас? Он еще в Винер-Нойштадте?

Кейтель. Мы можем проверить.

Гитлер. Проверьте немедленно, где Роммель. Мы должны гарантировать, что сейчас мы… Во всяком случае, одна танковая дивизия готова, 24-я. Самое главное – перебросить 24-ю танковую дивизию в этот район немедленно, чтобы затем можно было пропихнуть ее здесь по одной из железных дорог и сосредоточить в этом месте. Потом дивизия «Фельдхернхалле» – она где-то здесь – должна, по крайней мере, взять под контроль эти перевалы. У нас остается только одна дивизия под Римом. 3-я танковая гренадерская дивизия целиком здесь, в районе Рима?

Йодль. Она там, но не полностью подвижна, только частично.

Гитлер. Какая у нее техника и штурмовые орудия?

Буле. В 3-й танковой гренадерской дивизии 42 штурмовых орудия.

Гитлер. Потом, у нас здесь, слава богу, есть еще парашютная дивизия. При любых обстоятельствах мы должны спасти отсюда [с Сицилии] людей; они там бесполезны. Им надо переправляться, особенно парашютистам и дивизии «Геринг». Черт с ней, с техникой, им надо ее взорвать или сломать. Но людей мы должны вернуть. Там сейчас 70 000 солдат. Если перебрасывать их по воздуху, они быстро вернутся. Здесь им надо устроить дымовую завесу, а потом всех выводить. Только личное оружие, все остальное оставить, больше им ничего не требуется. Мы управимся с итальянцами и со стрелковым оружием. Нет смысла здесь держаться. Если хотите что-то удержать, то все, что вы можете сделать, – это держаться здесь, а не здесь. Здесь нам не улизнуть. Впоследствии нам придется отвести войска куда-то сюда, это очевидно. Самое главное, быстро переправить части и забрать лейб-штандарт, и вперед.

Цейцлер. Да, я отдам приказ немедленно.

Кейтель. Место назначения как прежде.

Цейцлер. Мы должны сначала приготовиться. Надо сперва подготовить подвижной состав. Я бы мог отправить тридцать шесть эшелонов за день, тридцать шесть эшелонов – это значит, что понадобится два-три дня, чтобы достать подвижной состав. Займусь этим прямо сейчас (уходит).

Йодль. На самом деле нам лучше подождать более точных сообщений о том, что происходит.

Гитлер. Конечно, но нам, с нашей стороны, надо начинать думать. Одно несомненно: будучи предателями, они, разумеется, заявят, что останутся нам верны, это ясно. Но это вероломство, и верны они нам не будут.

Кейтель. Кто-нибудь до сих пор разговаривал с этим Бадольо?

Гитлер. Мы тут получили следующее сообщение: дуче появился вчера на Большом совете. На Большом совете присутствовали Гранди, которого я всегда считал свиньей, Боттаи и, главное, этот тип Чиано. Все они выступили на Большом совете против Германии, заявив, что нет смысла продолжать войну и надо постараться каким-то образом вытащить Италию из нее. Мало кто возражал. Фариначи и прочие высказывались открыто, но не столь впечатляюще, как их противники. Потом вечером дуче сказал Макензену, что он при любых обстоятельствах собирается продолжить борьбу и не сдаваться. Потом я неожиданно узнал, что Бадольо хотел поговорить с Макензеном. Макензен заявил, что ему не о чем с ним говорить. Тогда Бадольо стал более настойчивым и в конце концов послал человека…

Гевел. На самом деле Макензен послал одного из своих людей к Бадольо.

Гитлер. Он сказал ему, что король только что поручил ему сформировать правительство, раз дуче сложил свои полномочия. Что он имеет в виду под этим «сложил полномочия»? Возможно, этот бездельник… Я сказал, что то заявление Филипа… мы уже сделали вывод.

Кейтель. В точности позиция королевского дома! На данный момент дуче не с кем действовать – не с кем, нет войск.

Гитлер. Не с кем! Я всегда ему это говорил; у него ничего нет! Это правда, у него нет ничего. Эти люди позаботились о том, чтобы ему не с кем было действовать.

Министр дал сейчас указание Макензену заглянуть в министерство иностранных дел. Может, он получит там официальное заявление. Полагаю, так и будет. Потом министр спросил, согласен ли я, чтобы Макензен сразу же пошел и встретился с дуче. Я сказал, что ему надо пойти и встретиться и, по возможности, попытаться убедить его немедленно приехать в Германию. Хочется думать, что он хочет поговорить со мной. Если дуче приедет, это будет хорошо – если приедет, не знаю. Если дуче приедет в Германию и поговорит со мной, это хорошо. Если не приедет, или не сможет, или откажется, потому что сочтет это нецелесообразным, – что меня не удивит при таком множестве предателей, – то кто его знает. Во всяком случае, этот – как его? – прямо сказал, что война будет продолжена, но это ничего не значит. Они вынуждены так говорить, потому что это предательство. Но мы можем вести такую же игру; мы все подготовим для того, чтобы взять в свои руки все это бурление, всю команду. Завтра я пошлю человека к командиру 3-й танковой гренадерской дивизии с приказом ворваться со специальным подразделением в Рим и арестовать все правительство, короля – все эти отбросы, но в первую очередь кронпринца, – схватить этот сброд, главным образом Бадольо и всю банду. А потом наблюдать, как они будут ползать и пресмыкаться, и через два-три дня там будет другой переворот.

Кейтель. Единственная часть, которая по плану «Аларих» еще на марше, – это 715-я дивизия.

Гитлер. Есть у нее, во всяком случае, штурмовые орудия, все 42?

Буле. У нее должно быть 42 штурмовых орудия. Они все прибыли.

Йодль. Вот план (подает документ).

Гитлер. Как далеко они от Рима?

Йодль. Примерно в ста километрах.

Гитлер. Сто? Шестьдесят километров! Больше шестидесяти не может быть. Если он движется с моторизованными частями, то может войти и арестовать весь этот сброд.

Кейтель. Два часа.

Йодль. Пятьдесят – шестьдесят километров.

Гитлер. Это не расстояние.

Вайзенеггер. Сорок два штурмовых орудия в этой дивизии.

Гитлер. Они находятся в самой дивизии?

Вайзенеггер. Да.

Гитлер. Йодль, проработайте это немедленно.

Йодль. Шесть батальонов.

Кейтель. В полной боевой готовности, пять – только частично.

Гитлер. Йодль, подготовьте немедленно приказ, который мы сможем послать 3-й танковой гренадерской дивизии, приказ о том, что они, никому не говоря, должны двинуться со своими штурмовыми орудиями в Рим и арестовать правительство, короля и всю команду. Самое важное для меня захватить кронпринца.

Кейтель. Он поважнее, чем старик.

Боденшатц. Нам надо организовать все так, чтобы посадить их в самолет и сразу улететь.

Гитлер. В самолет – и сразу взлетать, сразу взлетать!

Боденшатц. Если только не потеряем бамбино на летном поле.

Гитлер. Через неделю там будет новая команда, увидите… Тогда мне надо поговорить с Герингом.

Боденшатц. Я ему сейчас же скажу.

Гитлер. Решающий момент, конечно, придет, когда у нас будет достаточно сил, чтобы войти туда и разоружить всю эту банду. Прозвучать это должно так, что мятеж против фашизма был осуществлен под предводительством продажных генералов и Чиано – он в любом случае не пользуется популярностью. (Телефонный разговор Гитлера с Герингом – стенографистка не могла слышать вопросы и ответы Геринга.) Алло, Геринг. Не знаю. Вы получили какие-нибудь новости – ну, прямого подтверждения пока нет, но почти нет сомнений в том, что дуче ушел в отставку и его место занял Бадольо. Речь не о прогнозах в Риме, а о свершившемся факте. <…> Это правда, Геринг, никаких сомнений. <…> Что? <…> Не знаю; мы пытаемся выяснить. <…> Конечно, это чушь; он продолжит движение, не спрашивайте меня как. Теперь они увидят, как мы идем. Это все, что я хотел вам сказать. При таких обстоятельствах, я думаю, хорошо бы вам немедленно приехать сюда. Что? <…> Не знаю. Я потом вам расскажу об этом. Но вам лучше исходить из того, что это правда. (Конец телефонного разговора.)

Однажды у нас уже была такая неприятность: это когда здесь пало правительство[238].

(10.00 в главной комнате для совещаний.)

Гитлер. Там было несколько иначе. Я уверен, что они не арестовали дуче. Но если они это сделали, то нам еще важнее войти туда.

Йодль. Это, конечно, было бы другое дело. Тогда нам пришлось бы войти. Самое главное – переправить эшелоны, которые сейчас застряли здесь. Вчера был отдан приказ всем выдвинуться, по возможности, в Северную Италию, даже если они не смогут продвинуться дальше этого места, с тем чтобы мы могли переправить часть войск в Северную Италию здесь. Тогда в том случае…

Буле. Эти люди здесь тоже полезны.

Гитлер. Немедленно используйте их. Немедленно – если, конечно, необходимо.

Кейтель. Вот почему мы отзываем их сюда.

Гитлер. Мы можем сделать это немедленно, ясно.

Кейтель. Рядом пехотная дивизия.

Гитлер. Отлично! Дайте им сигнал. Если они не задействованы здесь, то, может быть, они… измена, конечно, все меняет… Мы должны были отдавать себе ясный отчет, этот ублюдок Бадольо все время работал против нас, здесь, в Северной Африке и здесь, везде. Роммель уехал?

Даргес. Сейчас проверим, мой фюрер.

Гитлер. Если уехал, надо его немедленно вернуть.

Кейтель. Возможно, он еще будет в Винер-Нейштад-те. Он поехал забрать свой багаж.

Гитлер. Тогда пусть он завтра утром подойдет сначала сюда в Кондор, и я отдам ему приказы. Раз дело приняло такой оборот, то, разумеется, всем будет командовать фельдмаршал Роммель, и приказы все будут получать только от него. Гиммлер здесь?

Даргес. Нет, он едет, завтра вернется.

Гитлер. Выясните это.

Даргес. Есть. Мы должны сейчас же составить список. В него безусловно войдет Чиано, потом Бадольо и многие другие, в основном, конечно, вся банда, но Бадольо безусловно, живой или мертвый.

Гевел. Есть. Первые меры, которые надо предпринять: 1) немедленно двинуть войска по направлению к границе, чтобы перейти ее, где сможем, чтобы эти формирования могли…

Йодль. Этим частям, которые здесь, надо немедленно сообщить, какова их задача, но при любых обстоятельствах они должны взять под контроль все перевалы.

Кейтель. Это было в секретных инструкциях, направленных тому батальону, который в Инсбруке.

Гитлер. Он еще там?

Кейтель. Он там, но военная школа горных стрелков распущена. Инструкции получили 715-я, а также 3-я танковая гренадерская дивизия и то ли штаб, то ли один полк из дивизии «Фельдхернхалле». У 3-й танковой гренадерской дивизии свои инструкции. Они получили секретное распоряжение от командующего на Западе по плану «Аларих». Им запрещено давать какую-либо информацию или любые выдержки из нее, чтобы не привлекать внимания к этим делам. 3-я танковая гренадерская сможет это сделать. Мы надеемся, они смогут сотрудничать с…

Гитлер. Их там нет?

Кейтель. Нет, они не там.

Фон Путткамер. Надо предупредить флот о том, что произошло. Они разбросаны по всем гаваням среди итальянцев.

Гитлер. Разумеется, но, по возможности, надо переправить людей сюда.

Гюнше. Фельдмаршал Роммель выехал утром в Салоники и сейчас прибыл туда.

Гитлер. Тогда он может вылететь обратно завтра утром. Полагаю, у него пока есть собственный самолет.

Кристиан. Старая развалюха «Хейнкель-111».

Гитлер. Сколько он будет добираться из Салоников?

Кристиан. Может быть здесь к трем или четырем дня. Ему придется сделать одну посадку, чтобы заправиться.

Гитлер. Значит, через шесть-семь часов.

Буле. Шесть часов.

Йодль. Однажды мы добрались сюда из Салоников за два с половиной часа на «хейнкеле».

Шпеер. По крайней мере, у него не моя «подбитая утка». Здесь другое дело.

Гитлер. Вы с вашей «подбитой уткой»! Если бы старина Макензен не воспользовался ею недавно, то не смог бы приземлиться. Я слышал, что наш любезный Гевел позвонил фрау Макензен и сказал, что самолет Макензена задерживается. Это очень дипломатично; вот почему вас сделали послом.

Все остальное будет в порядке – итак, Йодль, я повторю.

Первое, приказ 3-й танковой гренадерской дивизии и, если нужно, частям, которые расположены здесь, поддержать наши действия в Риме; аналогичные приказы люфтваффе, дислоцированному вокруг Рима, и, если они еще там, частям ПВО и прочим, чтобы они знали, что происходит. Это одно. Дальше, немедленно продвинуть остальные соединения. И то и другое надо, разумеется, делать одновременно. Третье, быть готовыми эвакуировать все германские войска со всей этой территории. Этих надо вернуть назад, естественно обеспечив перед ними заслон. Все тыловые службы должны сразу же отойти назад, переправляясь здесь. Не имеет значения. Взять с собой стрелковое оружие и пулеметы, больше ничего; все остальное бросить. Здесь у нас 70 000 человек, и среди них, может быть, самые лучшие солдаты. Надо организовать все так, чтобы последней уходила моторизованная пехота и сразу же грузилась на корабли. У нас здесь достаточно немецких кораблей; там полно немецких судов.

Йодль. Они почти все немецкие.

Гитлер. Зенитчики должны оставаться там и постоянно вести огонь. Части ПВО уйдут оттуда последними. Они должны все взорвать и переправиться последними.

Кристиан. Итальянцы не будут переправляться с немецкими войсками?

Гитлер. Нам надо сделать это так быстро, чтобы, если можно, завершить все за одну ночь. Если мы переправляем людей без техники – ничего не брать, – то все будет сделано за два дня, один день.

Буле. Сегодня или завтра, мой фюрер, надо отдать приказ Генеральному штабу, что в отношении сухопутных средств передвижения этот район является приоритетным, это касается всего, что находится на сборочной линии или движется на Восток. Иначе эти соединения никогда туда не доберутся.

Гитлер. Это можно оставить до завтра. Мне надо немного обдумать кое-что еще; мы должны быть осторожны в отношениях с Венгрией.

Йодль. Значит, главнокомандующему на Юге нужна охрана.

Гитлер. Да.

Йодль. 3-я танковая гренадерская дивизия должна обеспечить надежную защиту всей штаб-квартиры.

Гитлер. Да.

Йодль. Иначе они захватят штаб.

Гитлер. Да, но мы можем проделать то же самое, я захвачу их штаб, они не поймут, что с ними произошло.

Йодль. Нам нужно полчаса на то, чтобы спокойно все обдумать.

Боденшатц. Как насчет итальянских рабочих?

Гитлер. Их там больше не будет.

Шпеер. Нам нужна рабочая сила.

Йодль. Не давайте больше итальянцам пересекать границу, кроме тех, кто уже там, – тех, кто в Германии.

Шпеер. Они хорошо работают; мы могли бы использовать их в Организации Тодта.

Гитлер. В такой момент, когда все рушится, мне не надо больше волноваться о короле Бельгии. Я могу немедленно его убрать и упрятать в тюрьму все семейство.

Йодль. Агенты сообщили о тайной встрече 20 июня в штаб-квартире в Каире английского короля и генерала Вильсона, командующего 12-й армией, который был назначен в Грецию.

Гитлер. Они поддерживают контакт с этими людьми здесь, с предателями.

Йодль. Кроме того, есть сообщение, которое может быть связано с этим. Оно исходит от одного неоднозначного лица в Швейцарии, часто предоставлявшего чрезвычайно полезную информацию: «Как только западные союзники стабилизируют обстановку на Сицилии, они планируют нанести удар в направлении Рима, используя свежие части из Северной Африки. Оккупация Рима рассматривается как важнейший психологический фактор. В Риме сразу же будет сформировано временное правительство. Фашистская партия будет распущена, и Италия с Албанией освободятся от фашистской диктатуры. Из Америки и Канады в Африку прибыло значительное количество войск и боевой техники».

Гитлер. Все это, конечно, понятно. Не надо ли нам немедленно привести в боевую готовность 2-ю парашютную дивизию?

Йодль. Возможно, это необходимо для усиления Рима.

Гитлер. Да, так, чтобы мы могли незамедлительно бросить ее в Рим.

Йодль. Это все, что мы можем сказать ему [Кессельрингу] на данный момент.

Гитлер. Больше ничего. Он должен иметь наготове мощную охрану. Ему нельзя никуда уезжать, ни на какие встречи, он должен принимать людей только в своей штаб-квартире. Лучше всего объявить, что он болен, или мы можем сказать, что вызвали его сюда для доклада.

Йодль. Ему надо оставаться здесь.

Кейтель. Я разрешил ему остаться здесь. Он может командовать, а мы можем отдавать ему приказы. У него есть для этого аппарат. Он не должен покидать свою штаб-квартиру – ни в коем случае, и любого, кто к нему приходит, должны сопровождать военные; не надо ему никого принимать и конечно же покидать штаб-квартиру или ехать на какую-то встречу. Именно такой порядок мы и установим.

Гитлер. Ну, тогда, Йодль, вы все это подготовите.

Йодль. Эти приказы, да.

Гитлер. Нам, разумеется, надо с этого момента делать вид, будто мы считали, что все шло успешно.

Йодль. Да, мы должны вести себя так.

(Совещание закончилось в 22.13.)

Фрагмент № 15

Инструктивное совещание, полночь, 25–26 июля 1943 г.

Йодль. Есть еще ряд вопросов, мой фюрер. Главнокомандующий войсками на Юго-Востоке получил указание немедленно доложить, может ли он осуществить план «Константин» теми силами, которые у него есть на данный момент; то же самое и с главнокомандующим на западе по поводу плана «Аларих». Теперь все изменилось. Но все равно они должны сами дать предложения насчет того, как будут выполнять свою задачу при этих новых обстоятельствах – они оба лишились нескольких дивизий. Их доклады придут сегодня ночью по телетайпу. Они в курсе новостей. Больше мы ничего не сказали. Как обстоят дела с составами с углем для Италии? До сих пор мы позволяли им проходить.

Гитлер. Мы должны делать все, чтобы это выглядело как…

Йодль. Тогда еще вопрос: следует ли прекратить все пассажирское сообщение с Италией?

Гитлер. Я бы пока этого не делал.

Кейтель. Нет, пока нет.

Гитлер. Все важные лица должны отменить свои визиты, и в дальнейшем разрешения не выдавать.

Йодль. Я поговорил с Кессельрингом. Он слышал официальное заявление, у нас сейчас нет с ним связи. Там теперь новый главнокомандующий и новый глава правительства. Кессельринг хочет сейчас связаться с королем и с Бадольо, он действительно должен это сделать.

Гитлер. Должен? Да, я полагаю, должен.

Йодль. Он завтра утром в первую очередь займется этим, чтобы прояснить ситуацию.

Гитлер. А дорогой Хубе говорит: «Здесь все в порядке!»

Кейтель. Хубе ничего не знает, он просто повторил то, что…

Гитлер. Видите, как опасно иметь «аполитичных» генералов в подобной политической ситуации.

Йодль. Мы издали приказ немедленно привести в боевую готовность 2-ю парашютную дивизию и держать наготове всю имеющуюся транспортную авиацию.

Кристиан. У меня вскоре будет доклад о том, чем мы располагаем. Но есть еще один вопрос, мой фюрер: фельдмаршал фон Рихтгофен во 2-м воздушном флоте использовал до сих пор 100 транспортных самолетов «JU-52» для снабжения 1-й парашютной дивизии на Сицилии; сегодня десять сбито. Он хотел их вывести. Главнокомандующий войсками на Юге хотел забрать эти самолеты и ввиду последних событий использовать их для переброски войск из Северной Италии в Южную. 2-й воздушный флот запросил указания от главнокомандующего ВВС. Я сказал главнокомандующему ВВС, что больше не должно быть телефонных разговоров на эту тему и теперь все должно идти через главнокомандующего войсками на Юге.

Гитлер. Главнокомандующий на Юге должен руководить всем этим и все сосредоточить в своих руках. Я уже сказал Герингу, чтобы больше не было никаких телефонных переговоров.

Кристиан. Позвонили снизу, мой фюрер; главнокомандующий люфтваффе этот разговор не начинал; позвонили из 2-го воздушного флота. Теперь такой вопрос: нужны ли 2-й парашютной дивизии эти самолеты?

Гитлер. 2-я парашютная дивизия пользуется преимуществом; это самое главное; это абсолютно ясно.

Кейтель. В приказе говорится: «…при необходимости оставляя тяжелую боевую технику, которую, в случае неизбежности, следует уничтожать; в дальнейшем никаких приказов по телефону, даже в закамуфлированной форме».

Гитлер. Нет, я бы написал «всю тяжелую технику».

Кейтель. Тогда так: «…при необходимости оставляя всю тяжелую технику, которую, в случае неизбежности, следует уничтожать». Затем «в дальнейшем никаких приказов по телефону, даже в закамуфлированной форме; инструкции только через офицера связи».

Гитлер. Через офицера связи, чьи инструкции тоже должны быть зашифрованы.

Гевел. Мой фюрер, встает вопрос, надо ли нам прервать телефонную связь через почтовые отделения. Почтовая служба задала такой вопрос. Журналистские сообщения пока идут. Видимо, они это имеют в виду; не следует ли прервать все линии связи, кроме военных?

Гитлер. Мы могли бы объяснить это тем, что все линии потребовались для военных целей и официальных сообщений.

Гевел. В первую очередь, конечно, журналисты сейчас очень…

Гитлер. Только для официальных сообщений.

Гевел. Только для министерств?

Гитлер. Только для правительственных и военных сообщений.

Кейтель. «…письменные инструкции которого должны быть зашифрованы». Чтобы из них ничего нельзя было узнать.

Кристиан. Как насчет телетайпа и радио?

Гитлер. Телетайп закодировать и радиосообщения шифровать. А не расшифруют?

Кейтель. Нет, это способ, который использует флот.

Гитлер. Телетайп закодировать, радиосообщения шифровать.

Кейтель. «…или посредством закодированных радиосообщений».

Гитлер. Хорошо.

Йодль. Кроме того, разведка сегодня днем установила, что происходит движение вдоль северного побережья Сицилии к востоку от Палермо. Примерно пятьдесят кораблей, из них восемь больших; остальные малые, видимо десантные суда; куда движутся, не совсем понятно, но, вероятно, на восток. Так что, похоже, они попытаются высадить десант в тылу нашего правого фланга.

Гитлер. Люфтваффе к этому готово?

Йодль. Авиация предупреждена.

Кристиан. Да, мы знаем об этом от главнокомандующего на Юге.

Гитлер. Все равно, я думаю, надо немедленно послать туда офицера.

Йодль. Самолет готов, придется только подождать рассвета.

Гитлер. Мы должны послать офицера, чтобы он сказал Хубе, как ему действовать. Сначала оттянуть и переправить тыловые службы, пока держится фронт, а потом отойти самим за одну ночь. Они должны выбраться за одну ночь – только люди. Арьергард должен продолжать огонь и держаться.

Йодль. Еще одна вещь, которую надо передать на словах, это план относительно Рима.

Гитлер. Это надо сделать при любых обстоятельствах; абсолютно ясно. Здесь нечего обсуждать; надо нанести ответный удар и обеспечить захват правительства. Парашютная дивизия должна иметь план десантирования в районе Рима. Рим надо оккупировать. Никто из Рима не уйдет, а потом в Рим войдет 3-я гренадерская танковая дивизия.

Йодль. А как быть с частями, которые в пути, – с теми из 26-й дивизии?

Гитлер. В приказе это не совсем ясно написано – «которые выгрузились», следует сказать, что они должны выгрузиться там.

Кейтель. Значит, «части, которые выгрузятся», то есть в дополнение к тем, что уже выгрузились. Я дважды просмотрел это. Думаю также, что, может быть, лучше записать «подразделения 26-й танковой дивизии, которые выгрузятся».

Йодль. Они частично выгрузились, потому что они не могут дальше двигаться вперед и вынуждены идти по дороге.

Гитлер. Тогда вы должны добавить «части, которые выгрузились и которые еще должны выгрузиться». Здесь: «в дополнение к уже выгрузившимся частям остальные части 26-й танковой дивизии должны быть выгружены и переданы в распоряжение 3-й танковой гренадерской дивизии».

Гевел. Не надо отдать им приказ занять входы в Ватикан?

Гитлер. Это не имеет значения. Я войду в Ватикан в любой момент! Думаете, меня волнует Ватикан? Мы можем захватить его сразу же. Там будет весь дипломатический корпус. Мне плевать, но, если там окажется вся эта шайка, мы вышвырнем оттуда это стадо свиней. Вот так… а после принесем свои извинения; это легко сделать. Идет война.

Боденшатц. Там будет большинство… вы считаете, это допустимо.

Гевел. Мы захватим там множество документов.

Гитлер. Там? Да, мы заполучим там кое-какие документы. Мы найдем доказательство измены! Сколько времени понадобится министру иностранных дел, чтобы передать инструкции Макензену? Жаль, что его нет здесь.

Гевел. Видимо, он уже уехал.

Гитлер. Ну ладно.

Гевел. Я сейчас же выясню.

Гитлер. Это что, газетная статья на двенадцать страниц? Вечно меня пугаете, господа; две-три строчки – это все, что требовалось.

Я вот еще о чем думаю, Йодль, если они атакуют завтра или послезавтра – не знаю, сосредоточены ли уже эти соединения, – я снова пошлю их в наступление на Востоке. Тогда «Лейбштандарте» снова может принять участие; потому что пока не прибудет техника…

Кейтель. Подвижной состав.

Йодль. Конечно можно; разумеется, будет лучше, если нам удастся укрепить там позицию, прежде чем уходить.

Гитлер. Хорошо бы. Потом мы как раз можем перебросить эту одну дивизию, «Лейбштандарте». Она должна двинуться первой и может оставить всю свою технику там. Она может бросить там много техники; ей нет нужды брать с собой свои танки. Может оставить их там, а получит их отсюда. Здесь она может их получить. Итак, танки остаются там. А дивизия получает танки здесь; там их уйма в запасе. Это просто. Как только дивизия прибудет, танки для нее будут.

Гевел. Я хотел спросить насчет принца Гессенского; он все время крутится тут. Сказать ему, что он нам не нужен?

Гитлер. Я с ним встречусь и переговорю.

Гевел. Он, естественно, всем задает вопросы; хочет все знать.

Гитлер. Наоборот, это хороший способ маскировки; как тюремная стена. Это действительно хорошо. Когда мы что-то планировали, вокруг всегда толкались люди, которые ничего не знали, а потом каждый думал: «Раз они там, все в порядке». Меня немного беспокоит, что Геринг не выполняет свою задачу.

Боденшатц. Я уже вполне ясно ему объяснил.

Гитлер. Вы должны быть предельно вежливы. Я передам ему все официальные заявления, что у нас есть, – более или менее публичные. Филип может на досуге все прочитать; это не страшно. Но будьте осторожны, не давайте ему лишних сведений. Не знаю, где они. Просмотрите и убедитесь, что не даете ему ничего такого, что ему не следует знать! Теперь насчет переброски войск. Когда она может начаться? Лучше всего провести это одним махом!

Йодль. Мы вскоре это выясним. Готова 305-я дивизия.

Гитлер. А как насчет 44-й?

Йодль. Та готова; все зависит от подвижного состава. 44-я дивизию до завтра не высвободить. Но думаю, она сможет начать движение в течение завтрашнего дня.

Гитлер. 44-я дивизия подвижна? (Йодль. Нет.) В ней три полка?

Кейтель. Это полностью боеспособная дивизия из трех полков. Мы хотели отвести ее сюда месяц назад; Роммель очень хотел ее заполучить, потому что она была готова к боевым действиям. Но тогда вы ему отказали. Поэтому мы перебросили на юг дивизию «Бранденбург» как менее заметную.

Гитлер. Бранденбургской там тоже нет.

Кейтель. Она тоже ушла. Она была в Инсбруке, но все слегка изменилось.

Гитлер. Этим двум дивизиям, возможно, придется иметь дело с долговременным военным укреплением или двумя; не дать ли им что-нибудь, либо «тигра», либо что-то в этом роде, на случай, если возникнут трудности; «тигр» вмиг бы разнес пару укреплений, ударив по этим щелям. (Кейтель. Конечно.) Может, узнаете сразу же у Буле, какие «тигры» есть в училищах и т. д.

Йодль. Все, что найдем, надо направить в Инсбрук.

Гитлер. Нужен всего один или два, только для того, чтобы разрушить пару укреплений и двинуться потом к Крейну. Если подойдет пара «тигров» и обстреляет их, им быстро придет конец. Они пройдут сквозь их бетон. Если нужно, мы могли бы использовать «пантеры». Наверное, можно было бы посмотреть, нельзя ли взять одну-две из училищ – тоже ведь штурмовые танки.

Кейтель. Я поговорю с Буле.

Гитлер. Я хочу повидаться и с Гудерианом.

Совещание закончилось в 00.45.

Фрагмент № 16

Дневное совещание, 26 июля 1943 г.

Гитлер. Есть какие-нибудь свежие новости, Йодль?

Йодль. Нет. Встреча с Бадольо назначена на шесть вечера; до сих пор он был очень занят, не мог найти время… Одни вопят: «Мир, мир!», другие охотятся на фашистов.

Гитлер. Ладно.

Йодль. Пока только детские игры, вроде Дня покаяния.

Гитлер. Однако это может быть такой День покаяния, какой мы уже имели однажды.

Йодль. Мы поговорили со ставкой, и они заверили нас, что на случай опасности у них есть один аэродром, который полностью под контролем немцев.

Гитлер. Еще вопрос: есть у вас информация, когда эта парашютная дивизия будет готова прыгать?

Йодль. Она приведена в готовность, но пока неизвестно, когда она получит дополнительные роты.

Гитлер. Должно быть, Ешоннек знает.

Йодль. Видимо, они сейчас прибывают.

Гитлер. Если здесь [на Сицилии] начнется переброска, можно будет, по крайней мере, танки переправить?

Йодль. Конечно, пока нет возможности переправлять людей, надо попытаться переправить самую ценную технику.

Гитлер. В первую очередь танки! Согласно вчерашнему докладу, там 160 танков. А здесь [на Сардинии] что мы можем сделать? Как их отсюда вывести, главным образом людей?

Йодль. Я бы предложил переправить их на Корсику, если это возможно, и там сосредоточить.

Геринг. И я так считаю – укрепить Корсику как можно лучше.

Гитлер. Если они уйдут на Корсику, им придется оставить всю свою технику. Надо сегодня обсудить, как их переправить на Корсику. Где 10-я дивизия СС? Здесь?

Гиммлер. Здесь; недавно прибыла.

Йодль. Она пока еще не совсем, но почти готова.

Гитлер. Я получил весьма приятное сообщение насчет дивизии «Геринг» – именно то, что ожидалось; типичное олицетворение наших молодых солдат.

Йодль. Я читал.

Гитлер. Эти молодые солдаты воюют как одержимые, потому что пришли из гитлерюгенда. Молодые немецкие парни, в основном шестнадцатилетние. У этих ребят из гитлерюгенда, как правило, больше фанатизма, чем у людей постарше. Так что, если эти две дивизии воюют так же здорово, как дивизии СС…

Гиммлер. Сейчас это хорошие дивизии, мой фюрер.

Гитлер….если они воюют, как дивизия Гитлерюгенда, на самом деле, как вся наша молодежь. Их правильно воспитали. Остальные удивятся. Всего лишь молодые люди, но их хорошо и долго готовили.

Гиммлер. Обе дивизии прошли подготовку с 15 февраля по 15 августа. Они сейчас в хорошей форме. Их инспектировали Дольман, Бласковитц, Рундштедт и другие, и все сказали, что полностью удовлетворены.

Гитлер. Какой в среднем численный состав каждой дивизии и какой средний возраст?

Гиммлер. В них в среднем по 400 офицеров и по 3–4 тысячи унтер-офицеров. Они постарше – примерно от двадцати до тридцати лет. Средний возраст в этих двух дивизиях восемнадцать с половиной лет, если брать в расчет всех – от командира дивизии до рядовых.

Гитлер. Так вы говорите, где-то около восемнадцати?

Гиммлер. Да, восемнадцати.

Геринг. Не так давно говорили, что лучше всех воюют люди от двадцати шести до тридцати.

Гиммлер. В среднем да, но это только с точки зрения физической силы.

Гитлер. Если их так долго готовили… До этого они учили молодых людей бог знает чему… Они все юнцы, поступившие на военную службу в семнадцать, некоторые даже раньше, чтобы попасть… они чудесно сражались – беспримерная храбрость… других готовили хуже – два месяца обучения… кого до апреля, кого после апреля, а в иные месяцы у нас было около четырнадцати дней… то были какие-то тренировки, тренировки на учебном полигоне «Обервизенфельд»… эти определенно лучше.

Гиммлер. Они действительно хорошо подготовлены.

Гитлер. Итак, эти первые пять дивизий здесь; 24-я танковая дивизия уже добралась туда?

Йодль. 24-я танковая дивизия там.

Гитлер. Ее надо поставить здесь, это очевидно. Мы должны сделать так, чтобы можно было быстро доставить сюда для поддержки дивизию с Востока.

Йодль. Далее, мой фюрер, сегодня фельдмаршал фон Рундштедт прибывает в итальянскую 4-ю армию [на восточный участок Средиземноморского побережья Франции].

Геринг. С визитом.

Йодль. Один из текущих визитов. До сих пор отношения были нормальными. Я считаю, это очень хорошо…

Геринг. Отлично!

Гитлер. Но он не должен там задерживаться надолго; ему надо отправляться как можно быстрее. Он должен быстро с этим разделаться. Нам необходимо получить гарантии как можно быстрее… он должен получить подробное представление о сегодняшней ситуации… Геринг…

Геринг. А какие там в Риме итальянские войска?

Гиммлер. Мой фюрер, мы могли бы попытаться забрать у дуче эту дивизию. Мы дали ей 12 штурмовых орудий, 12 танков «Т-IV», 12 марки «Т-III»; всего 36.

Гитлер. Он должен гарантировать, что мы получим дивизию целиком – что она перейдет к нам.

Геринг. Во всяком случае, орудия.

Гиммлер. Там еще есть учебные отряды.

Йодль. Когда я могу отдать такой приказ?

Геринг. Мы действительно пересылаем приказ?

Гитлер. Они идут по телетайпу в закодированном виде.

Йодль. Это абсолютно безопасно.

Гитлер. Телетайп с автоматическим шифровальным устройством, что вам еще нужно? Иначе мы вообще не сможем отдать ему никаких приказов. Иначе он и не узнает, чего мы хотим.

Геринг. Думаю, может быть, в данном случае приказ следует передать через специального офицера связи.

Гитлер. Офицеры связи – это еще опаснее, если при них будут документы. Их надо шифровать.

Геринг. Почему не держать их в голове?

Гитлер. В голове много не удержишь.

Гиммлер. Я все еще могу связываться по радио со своей дивизией в Риме.

Гитлер. Шифром?

Гиммлер. Да, шифром.

Гитлер. И это вполне безопасно?

Гиммлер. Вполне безопасно. Мы только что разработали новый код. Вчера закончили. Я могу приказать им…

Геринг. Он должен быть надежным.

Йодль. Этот приказ должен дойти до Кессельринга, иначе он не будет знать, каковы наши дальнейшие намерения. Та информация, которую он потом получит… снова совсем другая ситуация…

Гитлер. Так что двигайте их сюда, на юг, Йодль, чтобы они могли вступить в бой здесь или поочередно переправиться через перевал Бреннер.

Йодль. Перебраться через Бреннер несложно; поезда ходят.

Гитлер. Да, но если они вдруг займут его?

Йодль. Тогда есть другой участок…

Гиммлер. И южный Тироль восстает!

Гитлер. Там нет южных тирольцев. Их всех вывезли.

Гиммлер. Один-два еще есть. Итальянцы есть… Если захватим его, они заберутся в свои долговременные огневые сооружения, я в этом уверен.

Гитлер….Инсбрукский гарнизон… и предоставить ему «тигров»… вы говорили с Томале про эти дела? (Йодль. Да.) Насчет этого?

Шерфф. Томале как раз здесь сейчас.

Йодль. Я уже говорил с ним. По крайней мере, у нас кое-что есть там, на востоке, рядом с Тарвизио, это соседний полк…

Гиммлер. Я как раз собирался сказать по поводу этого полка… Я могу в любом случае отправить его сюда… этот горный полк. Мы можем сделать это прямо сейчас?

Гитлер. Что за полицейский полк здесь?

Гиммлер. Это полицейский полк в Марселе. Мой фюрер, мы могли бы, имея полк в Лайбахе и Триесте… Мне очень хочется сохранить этот полк в Лайбахе.

Гитлер. Но мы могли бы отправить этот.

Гиммлер. Я могу сделать это немедленно.

Гитлер. Стоит ли немедленно?

Йодль. Полагаю, они действуют так потому, что получили приказ принять повышенные меры предосторожности – сегодня мы об этом услышим.

Гитлер. Во всяком случае, когда прибудут танки, весь этот сброд побежит первым.

Гиммлер. Наши танковые подразделения доберутся сюда?

Гитлер. Южнее, но надо посмотреть. Дивизия «Лейб-штандарте» оставляет свои танки в тылу и здесь выдвигает другие.

Геринг. Я не волнуюсь. Нет смысла попусту останавливать нас на Бреннере.

Гитлер. Если придут наши танки…

Геринг. Думаю, отличная идея – сбросить наших парашютистов. Люди Гиммлера справятся с этим лучше, чем мои. Сделайте это немедленно!.. Можно мне еще раз справиться насчет парашютной дивизии, мой фюрер? Куда, вы думаете, она должна высадиться?

Йодль. Задача парашютной дивизии – не дать никому выйти из Рима.

Гитлер. Надо занять все – все дороги из Рима. Вам понадобятся лишь совсем небольшие отряды; они могут окопаться, и тогда никому мимо не пройти.

Геринг. Тогда не все в одно и то же время… те, что мы сосредоточиваем сейчас на аэродромах…

Гитлер. Всех остальных, кто нам понадобится в городе, можно высадить на любом летном поле. Но мы должны быть уверены, что сможем быстро уйти оттуда, потому что следует исходить из того, что западные союзники немедленно нас атакуют. Надо убраться с аэродрома в мгновение ока.

Геринг. И взорвать все, что сможем.

Ешоннек. Могли бы мы не посылать офицера связи в Южную Францию сегодня или завтра рано утром к генералу Штуденту или во 2-ю парашютную дивизию и сообщать, куда им двигаться?

Геринг. Точное место, где сбросить десант.

Ешоннек. Мы не можем точно сказать, какова будет обстановка сегодня вечером или завтра утром.

Гитлер. Обстановка будет точно такая же. Рим по-прежнему останется Римом. Все дороги из него надо захватить. Это в любом случае можно сделать.

Геринг. Кому лучше всего оцепить Ватикан, чтобы изолировать его от столицы?

Гитлер. Это задача тех частей, которые туда войдут, в первую очередь 3-й танковой гренадерской дивизии. Части парашютистов придут после нее. Сейчас здесь три так называемые действующие итальянские дивизии. Хотя не думаю, что они на многое будут способны, если мы подчеркнуто продемонстрируем им свою силу.

Йодль. 12-я дивизия находится в Риме; остальные подальше…

Кейтель. Я не верю, что у них там были какие-то военные части и что они хотели быстро чем-то овладеть.

Гевел. Они явно все хорошо подготовили; газеты… извещения были подготовлены, что глава «Стефани» застрелился и пр.

Гитлер. Кто?

Гевел. Глава агентства новостей «Стефани» покончил с собой. По крайней мере, так говорят.

Гиммлер. Мой фюрер, и арестованные есть – немцы, которые не имели отношения к посольству и которых подозревали в том, что они поставляли информацию или что-то в этом роде, – и женщины тоже.

Гитлер. Министерство иностранных дел должно это выяснить – немедленно скажите послу: все немцы должны быть освобождены незамедлительно, или мы предпримем самые энергичные меры. Конечно, нам надо действовать быстро – это самое главное. В данном случае самое главное – скорость.

Теперь Роммель, здесь проблема вот в чем: сначала вернуть наши войска, потому что удерживать далее Сицилию мы не можем, это не обсуждается; вызывает сомнение другое: сможем ли мы удержать итальянский «каблук», но дело не в этом. Самое главное – оставить войска сосредоточенными, чтобы вы, по крайней мере, могли вести боевые действия.

Йодль. Можно сказать об организации командования; фельдмаршал Роммель будет командовать здесь… или надо разделить зону ответственности – фельдмаршал Роммель действует здесь… а фельдмаршал Кессельринг получает дополнительные силы с юга здесь. По прибытии они поступают в распоряжение фельдмаршала Роммеля; иначе не получится; из Мюнхена это…

Гитлер. Со всем этим я согласен, но все-таки считаю, что командование целиком должно перейти к Роммелю. У фельдмаршала Кессельринга нет той репутации. Мы официально объявим, что, как только вводим войска, – фельдмаршал Роммель! Во-вторых, все фашистские дивизии присоединятся к нам… нам надо немедленно заполучить обратно всех фашистов, мы должны поставить перед собой такую задачу… У Гиммлера была очень хорошая идея: кто хочет, может отправляться домой; мы заставим Фариначи объявить – сегодня же, – что любой итальянский солдат может идти домой, мы не станем ловить тех, кто уходит; от таких в любом случае никакой пользы.

Гиммлер. Потом можно было бы вывезти их в Германию в качестве рабочей силы.

Гитлер. Конечно, только пользы от них мало; дальше – постараться убрать этих солдат отсюда. Это здесь главная задача, не считая мер предосторожности. Третья задача – захват Рима, для этого сбрасываются парашютные войска и входит 3-я танковая гренадерская дивизия.

Геринг. Но приказы надо отдавать на месте. Невозможно командовать ими из Мюнхена.

Гитлер. Приказы будут отданы, и командиры будут отвечать за их выполнение, и германские дивизии войдут одновременно… если покажется, что какая-то часть собирается оказать сопротивление, надо безжалостно открывать по ней огонь; это единственный путь. Такое приводило к успеху… значит, вместе с дивизией «Геринг» у нас шесть дивизий – и из них две хорошие.

Геринг. Оппозиция, конечно, обратится за помощью к западным союзникам и попросит защиты. Где тогда высадится противник?

Гитлер. Но пройдет какое-то время, прежде чем он будет в состоянии осуществить десантную операцию.

Геринг. Он, конечно, всегда может сбросить парашютные войска, как и мы.

Гитлер. Разумеется, может, но…

Геринг. Я только спросил.

Гитлер. Начнем с того, что, как всегда бывает в таких случаях, они окажутся застигнутыми врасплох.

Геринг. Если Рим капитулирует, не будет и обращения к союзникам за помощью.

Гитлер. Они уже это сделали. Некоторые навострили лыжи, потому что итальянцы… Италия разделилась, они охотятся на фашистов, – кто застрелился, глава «Стефани»?

Гевел. Да, глава «Стефани» застрелил сам себя.

Гитлер. Нам надо убедиться, что все действия скоординированы, что люди ждут сигнала, а потом, что все начинается. Мы должны… например, «фашистскую освободительную армию»… надо сразу же создать временное фашистское правительство, которое сможет там утвердиться и отдавать распоряжения… все солдаты и офицеры, поддерживающие фашистов… мы должны сделать так, чтобы эти фашистские солдаты и офицеры вступали в национал-социалистические формирования. Этот семидесятитрехлетний старик…

Гиммлер. Я могу немедленно отдать приказ своему командиру там?.. Чтобы срочно прибыли обученные люди.

Гитлер. Он не сможет этого сделать.

Гиммлер. Это другая дивизия. Это фактически просто милиция.

Гитлер. Но между ними столько всяких других!

Геринг. Используйте, по крайней мере, танки и штурмовые орудия; у них личный состав укомплектован немцами.

Гитлер. Наши люди – единственные, кто будет что-то делать. Наступает момент. Они отдадут приказ. Если это должно произойти, они отдадут приказ. Они услышат воззвания, надежда на то, что они не заткнут свои уши. В секретности больше нет нужды… это прозвучит по радио. Если радио «Стефани»…

Геринг. Где находится штаб парашютной дивизии?

Йодль. Мы можем использовать его для выполнения этой задачи; это единственный штаб там.

Гитлер. Кто там?

Йодль. Штудент.

Гитлер. Замечательно! Он как раз тот, кто нам нужен для такого дела. Именно так… (Гевел передает запись разговора Макензена с Бадольо.) Сплошная ложь! Только послушайте! (Читает.) «Продолжение сотрудничества»! Какая наглость!

Гевел. Вовсю старается.

Гитлер. Если бы я только мог добраться до этого мерзавца!

Геринг. Что за наглость с этим письмом!

Гитлер. Он наш старый закоренелый враг. Именно он был в первую очередь виноват в том, что Италия приостановила вступление в войну 25 августа 1939 года, и главным образом именно это привело к вступлению в войну Англии и Франции и подписанию Польского договора.

Геринг. Но написать такое письмо! Спектакль разыгрывает! Кукольное представление!..

<… >

Дёниц. Это слишком. Я не могу ничего сделать, чтобы что-то остановить… чтобы в Специи и Тулоне были подводные лодки и чтобы пять-шесть стояли недалеко от Специи. Если мы не можем добиться этого пропагандой, то лучше всего было бы как можно быстрее захватить эти корабли.

Гитлер. Они будут в Тулоне…

Дёниц. Да, возможно, мы смогли бы захватить их заранее. У меня есть только экипажи подводных лодок в Специи, и у них нет ничего, кроме винтовок и револьверов. Они ничем больше не вооружены. Так что, если мы хотим захватить эти корабли, нам надо соответствующим образом вооружить войска. Но в любом случае, я думаю, итальянцы сами сдадутся.

Гитлер. У вас есть какие-нибудь соображения…

Геринг. У нас там есть люди.

Дёниц. Но они не подвижны, и их всего 300 человек. У нас там две подводные лодки. Какая пропаганда с тремя сотнями человек. И они, конечно, не обучены, они просто матросы. Я считаю, мой фюрер, что нам надо попытаться остановить вывод войск.

Гитлер. Я уже сказал, что для этих целей должно быть подготовлено специальное армейское соединение.

Дёниц. Лучше немного подождать; мы не понимаем.

Геринг. Но разве у вас нет подводных лодок поблизости?

Дёниц. У меня есть подводные лодки поблизости на случай, если они будут спасаться бегством. Возможно также, что в их флоте произойдет раскол и молодые офицеры арестуют тех, кто постарше.

Йодль. На мой взгляд, самое неотложное дело – передать штаб Штудента Кессельрингу. Потом послать к Кес-сельрингу офицера связи, который может обсудить Римскую операцию с Кессельрингом и Штудентом. Он ничего о ней не знает, и потом, он может заранее сообщить нам, какие силы он сможет сосредоточить и сколько времени ему надо, чтобы мы могли более-менее определиться с датой.

Гитлер. Дату должны установить мы, иначе этому не будет конца, бесконечные отсрочки и ничего хорошего. Дату всегда устанавливали мы. Даже во время операции в Сербии мы выбрали и установили дату. Нельзя оставлять это на нижестоящие штабы.

Йодль. Но в данный момент есть только нижестоящий штаб, который может сказать мне, что у нас есть, не считая 3-й танковой гренадерской дивизии.

Гитлер. Остальное – наше дело. Мы можем сообщить парашютистам…

Геринг. Там девять батальонов.

Ешоннек. Нам надо, чтобы девять пехотных батальонов двигались быстро. Их придется доставлять самолетами в три эшелона. Я хотел бы предложить, чтобы мы, по возможности, согласовали детали второго эшелона с фельдмаршалом Кессельрингом – он должен решить, куда садиться… Кроме того, можно подтянуть 1-й парашютный полк… Неаполь.

Гитлер. Вы не можете высадить первый эшелон без… бесполезно. Первое, что надо сделать, это моментально заблокировать выездные дороги. Надо выделить специальные подразделения.

Ешоннек….первый эшелон, без уведомления итальянцев… как только станет ясно, что мы собираемся отрезать Рим.

Йодль. Это надо сделать обязательно. Мы могли бы сбросить их только в море, если бы смогли переправить всю дивизию одним эшелоном и разрешить ей приземлиться где придется.

Гитлер. Но кто даст гарантию, что он сразу же не почует неладное? Все аэродромы кишат итальянцами, и когда приземлятся парашютисты в большом количестве – что тогда?

Йодль. Думаю, нам удастся это сделать, если мы объявим, что парашютисты летят на Сицилию. Если во время приземления парашютистам покажется, что итальянцы настроены враждебно…

Гитлер. Они не сделают этого.

Йодль. Не думаю. Но в тот момент, когда они прыгают, – это другое дело.

Гитлер. Тогда кто-то из них сбежит, и все пройдет не так. Мы должны быть уверены.

Геринг. На Сицилии одна парашютная дивизия.

Йодль. Да, там везде парашютные части.

Геринг. Возможно, мы смогли бы договориться и обратиться к итальянцам напрямую насчет транспортных самолетов… сказать, что мы просто летим к Риму и там садимся… в первую очередь, чтобы получить воздушное пространство… нам необходимо, чтобы они оказали поддержку первому эшелону.

Гитлер. Как я скажу, что парашютные части…

Геринг. Нет, первому!

Ешоннек. 1-я парашютная дивизия.

Геринг. Сохраняем поставки для них. Мы можем официально заявить, что не отказываемся… но нам требуются поезда, чтобы доставить их в Италию. Это и будет первый эшелон. Потом они прилетают обратно, и мы заявляем официально, что можем добраться только до Рима; впереди аэродромы разрушены; мы не можем летать дальше из-за вчерашних потерь. Они все это проглотят. Мы понесли тяжелые потери, летая на Сицилию. На мой взгляд, мы рискуем слишком многими экипажами, летая туда, поэтому дальше Рима нам нельзя. Мы официально сообщим их Верховному главнокомандующему, что нам нужны составы до Реджо для парашютных частей, чтобы они могли переправиться к своим дивизиям. И тогда прибывает второй эшелон.

Ешоннек. Другое дело, если они все будут прыгать, не все самолеты годятся.

Йодль. Может быть, нам усилить этот участок и вон тот. Со снабжением Сицилии все в порядке на ближайшую перспективу. (Передает доклад вермахта.) Можно перейти к решению. На мой взгляд, вот что следует сделать: офицер связи должен лететь в Рим, чтобы устно рассказать Кессельрингу о Римской операции, и Штудент должен одновременно попасть туда, чтобы его тоже можно было ввести в курс дела.

Гитлер. Не нужны нам оба. Штудент должен сначала прибыть сюда и забрать с собой офицера связи.

Геринг. Немедленно доставить сюда Штудента.

Ешоннек. Это будет, так сказать, не очень скоро. Генерал Штудент находится в Южной Франции.

Гитлер. Все равно, не завтра же с утра пораньше все это должно произойти. Сколько времени ему понадобится, чтобы добраться сюда из Южной Франции?

Ешоннек. Генерал Штудент может прибыть сюда сегодня. А завтра рано утром уехать.

Гитлер. Я думаю, это правильно – вызвать сюда Штудента, тогда он сможет взять все это дело на себя.

Кейтель. Он может также обратиться к правительству.

Гитлер. До этого пока дело не дошло. После того, как первый эшелон полностью…

Йодль. Это не имеет отношения к Римской операции. Прибывают парашютные части, прибывают другие войска, поезда уходят один за другим. А вот если их сбрасывают с самолетов, в Риме поднимут тревогу.

Гитлер. Они сразу поймут.

Геринг. Кессельринг просто заявляет, что ввиду угрозы парашютные части…

Гитлер. Ввиду потерь здесь?

Геринг. Нет, ввиду существующей здесь угрозы они должны высадиться в районе Рима и двигаться к Реджо по железной дороге. Мы можем сказать, что они должны дождаться второго эшелона, чтобы двигаться дальше вместе.

Гитлер. Да.

Варлимонт. С юго-востока и востока Средиземного моря никаких важных сообщений нет. Передвижение наших войск шло по плану. Сегодня утром генерал-полковник Лор нанес командующему 11-й итальянской армией визит, который был запланирован фельдмаршалом Роммелем. Дело в том, что эта армия не получила никакого приказа из Рима. Он сказал, что считает договоренности приемлемыми, но не может следовать им, пока не поступит приказ. Вчера с Римом договорились о передаче командования. Теперь остается навести справки в Риме и настоять на том, чтобы такой приказ был. Кроме того, мой фюрер, главнокомандующий войсками на Юго-Востоке доложил о новой расстановке сил, которая, по его мнению, необходима в нынешней ситуации. (Передает документ.) Обстановка на Родосе и Крите без изменений.

Гитлер. Что там происходит?

Варлимонт….усиленный 92-й полк, потому что он считает, что необходимо безотлагательно ввести какие-то германские части в район между Черногорией и северной границей Греции, где в настоящее время никого нет.

Гитлер. Этот полк примерно здесь. Нет нужды волноваться, что…

Кейтель. Первоначальные переброски всегда самые длительные. Последующие обычно идут быстрее…

Варлимонт. Он выделил для этого района 100-ю егерскую дивизию. Сначала она предназначалась для Пелопоннеса, но дело шло медленно из-за затора на железной дороге. Эту тоже собирались при необходимости перебросить на север для обороны албанского побережья.

Гитлер. Я не могу этого сделать.

Варлимонт. Важными пунктами, мой фюрер, являются две эти базы, Влёра и Дуррес. Весь план «Константин» основан на предположении, что никаких дополнительных войск с Востока не будет. Следует подчеркнуть, что обе эти базы мы должны занять, чтобы, по крайней мере, главные порты были в наших руках.

Гитлер. Но они не защищены.

Варлимонт. Это не сильно укрепленные базы.

Гитлер. Когда Вейхс будет здесь?

Кейтель. Должен быть завтра. Он сегодня выехал из Нюрнберга и должен быть здесь завтра рано утром.

Роммель. Что, Вейхс приедет сюда?

Гитлер. Вас это беспокоит?

Роммель. Нет.

Гитлер. Не знаю, как у него со здоровьем; он очень спокойный малый.

Кейтель. Я с ним разговаривал, и он готов ко всему.

Гитлер. Должно быть, действительно замечательный офицер.

Кейтель. Вейхс с самого начала был с горными частями.

Варлимонт. Другие предложения главнокомандующего на Юго-Востоке касаются… того, чтобы подтянуть имеющиеся дивизии ближе к берегу с условием, что 1-я танковая дивизия будет находиться в резерве у Коринфского перешейка, с тем чтобы ее можно было задействовать и в северном направлении тоже. Помимо 1-й танковой дивизии, там только одна-единственная дивизия, и она должна удерживать фронт. И четыре крепостных батальона.

Гитлер. Кроме этой дивизии, там только одна?

Варлимонт. Он хочет сдвинуть на север 117-ю дивизию, поближе к западному и южному побережью. Такие же приказы имеют 104-я дивизия и 1-я горная. Затем сюда может подойти еще один батальон из состава дивизии «Бранденбург», который в данный момент задействован в операции против партизан. Одна дивизия уже здесь, западнее Белграда, и вскоре последует другая.

Гитлер. Когда прибывает полицейский полк?

Варлимонт. Из Финляндии? Он должен отправиться из Данцига 1 августа. Ему понадобится по меньшей мере две недели, чтобы добраться сюда.

Гиммлер. Он мог бы добраться этим путем.

Варлимонт. 18-й полицейский полк должен быть в этом районе.

Гитлер. А «Принц Евгений»?

Варлимонт. Предположительно, он будет двигаться сюда, но он должен оставаться здесь, пока не получит пополнение, потому что, возможно, ему придется занимать береговые укрепления. То же самое относится к 114-й егерской дивизии. Она оставляет 297-ю дивизию в районе Белграда. Та еще не готова.

Гитлер. Мы должны быстро…

Варлимонт. Тогда, если вы согласны, мой фюрер, 100-я егерская дивизия не будет переброшена сюда к Криту, чтобы мы смогли занять по крайней мере эти две важные базы.

Гитлер. Как вы думаете, Роммель?

Роммель. Ну, эти две дивизии не в особенно хорошем положении. Вчера южная дивизия оказалась отрезанной из-за заблокированной дороги, и ее снабжение осуществляли по воде; вода и справа, и слева от нее. Она не может добраться до берега; она должна только защищать дорогу. Баварская дивизия тоже в плохом положении. У нее вода слева и справа, и она еще не подошла к берегу. Нечего связываться с итальянцами.

Гитлер. Мы можем не брать их в расчет.

Геринг. Как я уже говорил, мой фюрер, может быть, надо отдать им распоряжения, чтобы они попробовали разоружить там итальянские дивизии, потому что иначе они распродадут свое оружие.

Гиммлер. Я довел это до сведения итальянцев вчера.

Варлимонт. Главнокомандующий на Юго-Востоке дал общие указания об изъятии всего оружия у итальянских войск, как только проявятся признаки волнения.

Гитлер. Они его распродадут!

Геринг. За английские фунты они продадут пуговицы от собственных штанов.

Варлимонт. Затем он просит об усилении болгарскими частями; у нас были бы дополнительные дивизии на случай удара противника. Он обсудил это с царем, но вопрос в том, сдержит ли тот слово при нынешней ситуации.

Гитлер. Это нам предстоит выяснить.

Варлимонт. Наконец, он спрашивает, перейдет ли район Фьюме – Триест под его командование в случае краха Италии.

Гитлер. Лор? Что за идея? Этот район будет под командованием Роммеля, это часть Италии.

Варлимонт. Да, часть Италии.

Гитлер. Ему там с теми силами, которые у него есть, не справиться.

Варлимонт. Мы можем сейчас продолжить работу над распоряжением относительно 92-го полка?

Гитлер. Он может получить другое параллельно первому. Думаю, нам нужны здесь мощные танковые силы, которые могут подойти с севера или сюда, или туда.

Варлимонт. Его надо держать в Салониках готовым к переброске.

Гитлер. Во всяком случае, мы уже использовали здесь танковые дивизии.

Геринг. Да, но результат был…

Кейтель. Мы прошли только до Пелопоннеса.

Геринг….это мешает пехотным дивизиям…

Кейтель. Зепп Дитрих с грохотом пронесся как раз сквозь них со своей дивизией.

Геринг. Как только будет твердое решение. Одну надо забрать, это неизбежно. Нам нужна здесь прочная заградительная линия, чтобы эти не могли наступать, а этих обезопасить с тыла.

Варлимонт. Что касается внутренних районов, то там 23 июля состоялся разговор с руководящими представителями Михайловича. Важнейшие итоги таковы: немедленно ввести в действие все планы по саботажу… прекращение военных действий против Тито и сотрудничество с ним, как было приказано королем Югославии… Рузвельт и Черчилль, предположительно, гарантировали восстановление государства. Сталин, говорят, не проявил интереса. Подготовка к высадке двадцатитысячного парашютного десанта – это, конечно, ухудшение обстановки на Балканах. Мы должны пробиться через сербское ополчение, сербских пограничников и сербский добровольческий корпус. В данный момент против этих сил не предпринимается никаких действий. Есть еще дополнительные инструкции.

Эти протоколы показывают, что, преодолев замешательство на первых порах, германское высшее командование, поставило, по сути, следующие задачи: в Италии ввести в действие, насколько это возможно, план «Аларих», включая обеспечение безопасности альпийских перевалов, но в итоге не дать Риму никакого предлога для отказа от союза с Германией, поэтому фельдмаршала Роммеля попридержали пока в Мюнхене; подготовиться к эвакуации всех германских войск с самых крупных островов; ограничить оборону Италии северными Апеннинами и поэтому не отправлять вновь прибывшие немецкие формирования южнее этой преграды; на французском побережье Средиземного моря и на Балканах взять под контроль все участки, удерживаемые итальянскими войсками в соответствии с планом «Константин».

Таковы были задачи ОКВ, и вследствие таких задач этот период оказался одним из самых напряженных за время его существования. Тем временем Гитлер следовал своим планам по осуществлению переворота в Риме, восстановлению фашистского режима и освобождению Муссолини. ОКВ не принимало участия в этих особых планах, и в любом случае трудно было понять, какое отношение эти безрассудные идеи имеют к вероятным перспективам германско-итальянской стратегии. В течение этого периода, как только закончились военные приготовления, картографический кабинет очистили практически от всех, кроме очень ограниченного круга людей. Остались лишь посвященные. К ним относился Йодль, который, однако, не делал секрета из своего негативного отношения к налету на правительство в Риме. То же самое можно сказать и про фельдмаршала Кессельринга, хотя первоначально оба они с этим согласились. К 5 августа Гитлер понял, что осуществить эту часть его плана в том виде, в котором предполагалось, невозможно, если переброску дополнительных немецких формирований осуществлять мирным путем. Поначалу никто не знал, где находится Муссолини, но активное планирование его освобождения продолжалось, что приводило к странного рода действиям, удачно охарактеризованным одним членом ставки как «игра в полицейского и вора».

Разрушение оси

В течение нескольких недель, с конца июля до окончательного коллапса Италии, случившегося 8 сентября 1943 года, опасные заблуждения, вызванные шизофреническим состоянием ставки, стали особенно очевидными. Две войны велись, так сказать, бок о бок, одна на востоке, другая на юге. Каждая держала высшие штабы вермахта в таком напряжении, что ни там, ни там не представляли, какому давлению подвергается другая сторона. Йодль, например, в своем докладе о расстановке сил той осенью недооценил ситуацию на востоке, хотя главным событием там стал удар превосходящих сил русских по нашему выступу у города Орла. Точно так же, несмотря на чрезвычайно серьезную обстановку на юге, Цейцлер отказался предоставить больше одной танковой гренадерской дивизии, «СС-Лейбштандарте». В обоих случаях никаких предварительных обсуждений между двумя нашими штабами не велось, все решал один Гитлер.

На Средиземном море боевые действия свелись за несколько недель к небольшому плацдарму у Этны. ОКВ гораздо больше занималось тем, что навязывало волю Гитлера нашему союзнику и противодействовало шагам, предпринимаемым Римом. (После войны бывший глава итальянского Верховного командования заявил, что в его приказах конца июля 1943 года приоритет отдавался мерам предосторожности против действий Германии, а не мерам защиты от вероятной высадки англо-американских войск.) Поэтому мы находились под двойным прессом – как изнутри, так и снаружи, и наши заботы по поводу будущего сплетались в сложную паутину. Особенно усилилась напряженность, когда внутри ставки возникли расхождения во взглядах относительно конечных целей итальянцев. Только Гитлер с Герингом не поколебались в своей вере, что происходит «предательство». Несмотря на это, даже Гитлер понимал, что лучше попытаться удержать Италию на нашей стороне в надежде на новый поворот событий в результате освобождения Муссолини. Гросс-адмирал Дёниц, который проводил много времени в ставке, стал теперь одним из самых близких его советников, помимо Йодля; по чисто военным соображениям оба они склонялись к тому, чтобы сохранить альянс даже с нефашистской Италией. Их поддерживали в Риме Кессельринг и Ринтелен, которые, со своей стороны, не слышали о сомнениях по поводу искренности нового режима. Хотя и не столь твердо, но фельдмаршалы Роммель и фон Рундштедт придерживались такого же мнения. Все, однако, настаивали на том, чтобы положить конец этому смутному периоду и как можно скорее установить ясные отношения. В этом они расходились с Гитлером, который, например, продолжал откладывать эвакуацию наших войск с Сицилии, с тем чтобы она не послужила для итальянцев предлогом для отказа от союза с Германией, и в этом с ним соглашался Дёниц, исходя из стратегии морской войны.

Первым заданием для ОКВ в той ситуации было адаптировать планы «Аларих» и «Константин» к новым условиям. К концу июля эти планы модернизировали, объединив таким образом, чтобы применительно к Италии, Балканам и Западу действовал один план, и выпустили его в письменном виде под кодовым названием «Ось». В первый раз фельдмаршал Роммель получил в свое распоряжение полностью штаб армейской группы; ему дали несколько резервных формирований в районе Инсбрука для обеспечения безопасности альпийских перевалов, в частности Бреннерского, но, как и прежде, не разрешили появляться лично.

Теперь мы пытались сделать так, чтобы в Северную Италию просочилось как можно больше дополнительных частей. С конца июля наши шаги в этом направлении, наряду с распоряжениями Роммеля, приводили к бесконечным конфликтам с властями в Риме, а в ряде случаев и с местными итальянскими штабами. Все происходило практически без вариантов по одному сценарию. Гитлер разражался дикими угрозами и проклятиями. Затем ОКВ старалось с помощью генерала фон Ринтелена, чтобы Рим принял необходимые с военной точки зрения предложения, то есть Ринтелен выполнял самую трудную и неловкую задачу. В результате итальянцы, как правило, выигрывали, по крайней мере, немного времени, что имело для них в их сложном положении, безусловно, большое значение. Таким образом, мы в итоге успешно завершили заблаговременную переброску войск на север Апеннин, что составляло самый важный аспект подготовительных мер для осуществления плана «Ось». С другой стороны, мы не имели четкого плана дальнейших операций, которые предстояло проводить в случае выхода Италии из войны. Гитлер по-прежнему старался отсрочить тот черный день, когда придется принимать долгосрочные решения, и в данном случае мог прикрываться тем, что такие приказы невозможно будет держать в секрете от итальянцев. Гросс-адмирал Дёниц записал фразу, в действительности прозвучавшую в связи с продолжавшейся обороной Сицилии, но подходящую для бесчисленного множества подобных ситуаций: «Фюрер считает, что многое говорит в пользу обеих точек зрения, и потому не пришел к окончательному решению».

Кульминационными моментами периода, последовавшего за свержением Муссолини, стали две германско-итальянские встречи в Тарвизио и Болонье. Я присутствовал на первой, которая проходила 6 августа, спустя чуть больше двух недель после совещания в Фельтре; на вторую, и последнюю, 15 августа поехали только Йодль и Роммель. Более-менее достоверно, что на встрече в Тарвизио итальянцы для себя уже решили, что надо найти способ, чтобы каким-то образом избавиться и от союза с Германией, и от войны – хотя в то время они, возможно, еще надеялись добиться этого, договорившись со своим партнером по оси. Гитлер по-прежнему отказывался рассматривать любой другой выход, кроме победы. Встреча в Болонье происходила через пять дней после того, как итальянцы направили (тайно) западным союзникам просьбу о перемирии. При таких обстоятельствах вероятность какого-то результата от обеих встреч была мала.

В Тарвизио происходила встреча двух министров иностранных дел и глав Верховного командования Италии и Германии, Амброзио и Кейтеля. Гитлер в резкой форме отказался от предложения Бадольо встретиться лично на том основании, что он был главой государства. Целью немцев на этой встрече было прояснить отношения с Италией; поэтому ОКВ подготовило военную часть программы для дискуссий, практически идентичную той, что была в Фельтре. Она включала предотвращение высадки противника на материковой части Италии или на Балканах; равное количество германских и итальянских формирований, которые должны быть задействованы в Южной Италии, при более мощных немецких резервах в Центральной и Северной Италии; согласованную стратегию на уровне всех высших штабов. Гитлер дал указания, чтобы это был не более чем обычный военно-политический tour d horizon. Достаточно, сказал он, послушать и «разыграть сцену преданности»; не должно было быть никаких упоминаний об эвакуации с Сицилии. Даже его инструкции насчет безопасности были куда более подробными: появляться только всем вместе; никаких личных переговоров, и ни при каких обстоятельствах не есть и не пить ничего, что до нас не попробовали наши хозяева. Как только немецкий спецсостав прибыл на вокзал в Тарвизио, где нас уже ждал поезд итальянцев, между каждой парой окон по коридорам двух вагонов встали эсэсовцы с автоматами наперевес!

На утреннее совещание отправились только главы политических и военных делегаций. Амброзио избегал всех вопросов, касавшихся его оценки ситуации и будущих намерений итальянцев. С другой стороны, он выразил протест против порядка и скорости недавней переброски немецких войск в Италию, заявив под конец, что у них в Риме создалось впечатление, будто они уже не «хозяева в собственном доме» и ОКВ рассматривает итальянскую территорию только как «передний скат бруствера для обороны Германии». Кейтель отверг эти обвинения, но, будучи связанным гитлеровскими инструкциями, не смог изложить подробно свои взгляды. Затем обе делегации отправились на ленч в вагон-ресторан итальянского поезда, где предостережения Гитлера полностью игнорировались. После этого состоялось обсуждение военных вопросов, в ходе которого каждая сторона проявила абсолютное согласие с пожеланиями другой стороны в отношении расстановки сил, но об организации командования опять не было сказано ни слова. Встреча закончилась пленарным заседанием, на котором Риббентроп заявил, что Германия будет продолжать войну вместе с Италией до победного конца, а Амброзио выразил твердую уверенность в том, что по мере своих возможностей Италия продолжит борьбу на стороне своего союзника. Планы совместной обороны Апеннин будут рассмотрены позднее в назначенный по общей договоренности срок.

Несмотря на столь значительную отсрочку, германская сторона склонна была согласиться, что заверения Амброзио и его согласие с требованиями Германии продемонстрировали некий прогресс в позиции итальянцев. Риббентроп со своей свитой поехал обратно в Вортер-Зее, чтобы провести день-два в отеле «Шлосс», который, говорят, очистили от всех гостей. Кейтель со своим штабом провел ночь в поезде, а на следующее утро вылетел из Клагенфурта в «Вольфшанце».

Не успели мы вернуться в ставку, как свежие новости в тот же день поставили под сомнение доклад Кейтеля. Две итальянские альпийские дивизии прибыли в район Бреннера, и, вопреки недавним договоренностям о совместной защите дорог через перевалы, итальянцы потребовали теперь убрать немецкие посты. Это привело к новым серьезным разногласиям. С другой стороны, небольшие итальянские военно-морские силы энергично действовали в это время чуть ли не у Гибралтара. Из Южной Франции и даже с Балкан приходили донесения о хороших контактах между союзниками.

Ввиду столь противоречивых донесений мы в ставке снова настоятельно убеждали, что следует прояснить ситуацию, и в ответ слышали невнятное бормотание Йодля, что, мол, надо было совсем иначе вести переговоры и что он без труда добьется успеха в том, в чем мы потерпели неудачу в Тарвизио. Если вернуться к предложению, сделанному в Тарвизио, то там предлагалось на следующей встрече заставить итальянцев раскрыть свои карты, если мы представим собственную оценку ситуации и план расстановки немецких сил, основанный на данных, полученных от Роммеля и Кессельринга. Поэтому был составлен новый меморандум, в котором наибольшего внимания заслуживало то, что в нем впервые говорилось о возможности десантной операции западных союзников в заливе Салерно, а северные Апеннины рассматривались как главный и последний рубеж обороны. Кессельринг пошел дальше и повторил свои предложения насчет подкрепления для германских войск на Сардинии и в Южной Италии, но Гитлер это категорически отверг. Он по-прежнему отказывался продолжать дальше эвакуацию войск с Сицилии, хотя она тихо велась уже довольно длительное время.

Новая встреча, которой мы искали, была фактически вызвана действиями самих итальянцев. 11 августа они вынесли известное решение вывести в Италию свою 4-ю армию из Южной Франции и несколько дивизий с Балкан. В ответ ОКВ потребовало обсуждения этих вопросов, подчеркнув одновременно, что оно рассчитывает «в таком случае внести полную ясность в стратегию Италии в целом и организацию командования для обороны Италии и южного бастиона «крепости Европа». Рим согласился на встречу и назначил своим представителем начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Роатту. Гитлер питал много надежд на появление по этому случаю с германской стороны не только Йодля, но и фельдмаршала Роммеля в качестве главнокомандующего немецкими войсками в Италии.

Результаты этих переговоров оказались не лучше, чем можно было ожидать в такой ситуации. Оглядываясь назад, понимаешь, что мало что можно было сделать, какими бы методами мы ни действовали, поскольку итальянцы, втайне от бывшего союзника, уже несколько дней находились в контакте с западной коалицией. С германской стороны встреча началась с появления полностью моторизованного батальона СС, сопровождавшего немецких генералов от аэродрома до места встречи. По прибытии этот батальон выставил кордон, в том числе и вокруг итальянской охраны. За открытыми дверями конференц-зала эсэсовцы маршировали строевым шагом туда-сюда мимо итальянских гвардейцев, превосходя последних ростом и шириной плеч. Когда германские представители заняли наконец свои места за столом, все они были вооружены. Йодль взял слово и, отбросив все претензии на вежливость, связал согласие Германии на вывод итальянских войск из Южной Франции с вопросом, «будут ли они задействованы против англичан в Южной Италии или против немцев на Бреннере». Роатта, сохраняя абсолютное спокойствие, высказал ряд обоснованных возражений против германской концепции, которая явно базировалась на плане «Ось», и настолько разнес позицию немцев, что в итоге вынудил Йодля к предложению оставить окончательное решение по рассматриваемому вопросу двум верховным ставкам. Таким образом, его большие надежды свелись к нулю, и сразу после обеда он телеграфировал начальнику штаба ОКВ, что «намерения итальянцев не более понятны, чем были до сих пор», добавив, что «наши подозрения небезосновательны как никогда».

Такой неопределенности суждено было продлиться еще несколько недель, и оба союзника тем временем делали все возможное, чтобы подготовиться к очевидным грядущим переменам. У нас все больше усиливалось впечатление, что итальянцы – или, во всяком случае, те из них, кто занимал высокие посты, – стараются парализовать любые передвижения вермахта, которые могли бы повлиять на заключение соглашений с западными державами. Все зашло так далеко, что Гитлеру пришло в голову, что они стараются запереть немецкие войска в Южной и Северной Италии, насчитывающие теперь около 100 000 человек, в определенных районах, где в назначенный час они смогли бы передать их западным союзникам в виде именинного подарка. Между тем германская верховная ставка спешила с приготовлениями к обороне Италии без участия итальянцев или даже вопреки их противодействию. Эти подготовительные меры охватывали все более обширные районы и все больше двигались в сторону использования силы.

Первым шагом стало разрешение фельдмаршалу Роммелю и его штабу пересечь 16 августа границу. Его зона ответственности ограничивалась на тот момент Северной Италией, в результате мы имели теперь в Италии два высших штаба, один позади другого, тогда как бок о бок и в тесной связи с ними находилась вся командная система Италии. В то же время, ввиду вечной нерешительности Гитлера, Йодль с Кессельрингом взяли ответственность на себя и отдали приказ последним войскам на Сицилии 17 августа вырваться оттуда с боями и переправиться на материковую часть. Предварительной договоренности между ОКВ и итальянским Верховным командованием, перед тем как принять это окончательное решение, не было. Довольно странно, что даже Гитлер принял это стратегически важное событие молча и, вопреки предыдущему опыту, смирился с неизбежным. Кессельринг все еще держал под контролем Апулию и расположенные там базы ВВС, так что ОКВ пришлось снова директивой от 18 августа обратить его внимание на угрозу, нависшую над прибрежным участком Неаполь – Салерно и прямо отдать приказ перебросить основную часть его танковых формирований к этому району. Одного из старших и самых опытных армейских командиров, генерал-полковника фон Фитингофа, в последнюю минуту назначили ими командовать, и тут же на месте был сформирован штаб 10-й армии[239].

ОКВ не имело пока достоверной информации о том, что происходит между Италией и западными союзниками; поэтому мы продолжали торговаться с итальянским Верховным командующим и генералом Роаттой, сохраняя тем самым возможность для итальянцев остаться на стороне Германии. Таким образом, государства оси жили как несчастливые сожители в союзе, который потерял свою форму и смысл. Одна сторона зависела от западных союзников, которые медленно приближались; другая сохраняла решимость не стать государством, сделавшим первый шаг, ведущий к окончательному разгрому. Даже 4 сентября, на следующий день после высадки британцев на итальянском побережье в Реджоди-Калабрия, мы получили новые заверения от высших военных властей в Риме, а за день до этого, как выяснилось впоследствии, уже был подписан договор о капитуляции. В тот же день вдобавок к неразберихе и угрозе на Средиземном море поступил настойчивый призыв – еще один – прислать дополнительные силы, но теперь он прозвучал с востока, где после длительных и тяжелых оборонительных боев обстановка накалялась. Это заставило германскую верховную ставку пересмотреть свою прежнюю политику. Йодль сам подготовил 6 сентября оценку обстановки и пришел к выводу, что мы неоправданно держим неопределенно долго неиспользуемые резервы на юге. Он предложил «взять инициативу на себя и разрубить веревки, опутавшие нас в Италии», и на следующий день Гитлер дал свое согласие. С этой целью был подготовлен ультиматум, но прежде, чем мы закончили работу над ним, было объявлено о полной капитуляции Италии. Это случилось 8 сентября, и, таким образом, ось Рим – Берлин окончательно распалась[240].

Заслуживают упоминания некоторые впечатления в большей степени личного плана. 31 августа генерал фон Ринтелен, который отлично нес свою службу, был уволен так, как это стало в то время уже обычным: его преемник появился в дверях без доклада с письмом от Кейтеля в руках. Ринтелен всеми силами старался получить назначение на фронт, но его отправили в отставку до окончания войны, следуя особым указаниям Гитлера.

Мне пришлось покинуть ставку 5 сентября для хирургической операции. Я полагал, что буду отсутствовать три месяца, и потому настоятельно просил найти за это время кого-то на мое место, что мне неоднократно обещали. На этот раз мне действительно казалось, что мне найдут замену, но, пока я находился в госпитале, Гитлер издал приказ, о котором я уже упоминал. В нем говорилось, что около двадцати перечисленных офицеров высших штабов должны оставаться на своих постах до тех пор, пока идет война; в список вошли Йодль, Цейцлер, Хойзингер и я.

Принца Филипа Гессенского держали поблизости в зоне 1 верховной ставки. На следующий день после падения Италии он вышел из барака и увидел, что его ждут гестаповцы, и был арестован. 10 сентября Геббельс записал в своем дневнике: «Фюрер вынес правильные решения относительно королевской семьи; принца передали в штаб-квартиру гестапо в Кёнигсберге».

Глава 4

Война на два и более фронтов до конца 1943 г

После всех предыдущих потрясений третий глубокий кризис 1943 года, капитуляция Италии, был воспринят в германской верховной ставке спокойно. Тем не менее он ознаменовал собой крах гитлеровской европейской политики. Вечером 8 сентября ОКВ разослало кодовое слово «ось», введя в действие приказы, которые готовились в течение нескольких месяцев и были обновлены ввиду сложившейся ситуации 29 августа. Они касались всего Средиземноморья – от Лионского залива до Крита и Родоса, и согласно им всю ответственность за оборонительные меры в этом регионе Германия полностью брала на себя. На следующий день стало ясно, что великая передача наследства Италии проходит гладко благодаря не только работе штаба оперативного руководства ОКВ, но и разумным и умелым действиям немецких командиров на местах, а также – не в последнюю очередь – благодаря западным союзникам, которые нарушили план правительства Бадольо тем, что раньше времени объявили о капитуляции, не сумели осуществить план по высадке американского парашютного десанта в районе Рима и ограничились десантной операцией в южной части материковой Италии. Единственной серьезной неудачей плана «Ось» стало то, что наши флот и авиация не смогли помешать итальянскому флоту перейти на сторону противника: он пошел на Мальту и там сдался. Надежда Гитлера на то, что большое число молодежи, воспламененной, как он полагал, духом фашизма, отправится добровольцами в вермахт, тоже оказалась ошибкой. Большая пропаганда велась в связи с освобождением Муссолини, но и оно обернулось разочарованием. Когда вскоре после своего освобождения Муссолини прибыл в ставку, это был явно сломленный человек, который был уже не в состоянии оказывать действенное влияние на итальянский народ. Даже Гитлер смотрел на него теперь как на поверженного титана, надежно охранял и разрешал появляться на людях только тогда, когда считал это полезным. Муссолини предлагал, например, сформировать новую армию численностью порядка пятисот тысяч человек, но Гитлер урезал его запросы до четырех дивизий и какого-то небольшого количества частей ВМФ и ВВС.

Вначале в германской верховной ставке не было твердого мнения относительно того, каким может стать следующий шаг западных союзников. Вечером 8 сентября, когда несколькими часами ранее были обнаружены громадные конвои, двигавшиеся к западному побережью Италии, мы считали, что «высадка противника вблизи Рима более вероятна, чем высадка в Неаполе». Наши собственные намерения, однако, оставались прежними, и их четко выразил Йодль, который записал: «Самая неотложная задача – вытащить 10-ю армию и люфтваффе из Южной Италии»[241]. Это замечание важно по двум причинам: во-первых, оно показывает лживость многочисленных обвинений ОКВ в том, что оно бросило в беде главнокомандующего на Юге вместе с его войсками или даже готово было пожертвовать ими; во-вторых, доказывает, что по-прежнему было намерение вести оборону Италии на рубеже, проходившем гораздо севернее. ОКВ обвиняют также в том, что оно отказало главнокомандующему на Юге в его просьбе немедленно перебросить из Северной Италии на юг две танковые дивизии для нанесения контрудара противнику, высадившемуся ранним утром 9 сентября в заливе Салерно. Если так сделали, это было абсолютно правильно. Расстояние было громадное (около семисот километров), а кроме этого, были и другие серьезные факторы, которые делали подобную переброску невозможной. Более того, весь опыт Второй мировой войны, как в Европе, так и на Дальнем Востоке, показывает, что, скорее всего, даже с таким подкреплением мы не смогли бы остановить прочно закрепившегося там противника. Во всяком случае, когда главнокомандующий на Юге заявил 12 сентября, что он собирается «сбросить противника в море», едва ли могло показаться, что он испытывает нехватку сил. Хотя это и выходило за рамки полученных им указаний, но, несомненно, было бы самым лучшим решением. Оно давало знак, какой должна быть в будущем наша тактика в Италии. Гитлер немедленно провозгласил, что «главнокомандующий на Юге разгромит противника, высадившегося в Салерно», но ОКВ, придерживаясь принятого плана, сумело добавить: «Даже если эта цель будет полностью или частично достигнута, основная часть войск должна затем сосредоточиться в районе Рима» (прежде чем продолжить отход). В дневнике Геббельса 10 сентября говорится: «Естественно, нам не удержать Южную Италию. Мы должны отвести войска на север за Рим. Теперь мы займем оборонительный рубеж, который всегда намечался фюрером, а именно – Апеннинские горы… Целью наших военных операций должно быть высвобождение нескольких дивизий для Балкан. Без сомнения, авангард англо-американских сил вторжения будет замечен на этом направлении в самом ближайшем будущем».

Этот приказ опровергает также другое широко распространенное заблуждение – что временные успехи, достигнутые Кессельрингом в Салерно и сразу после этого, привели к отмене ранее утвержденных планов относительно будущей стратегии в Италии. На самом деле 9, 13 и 17 сентября ОКВ разослало целую серию инструкций той или иной степени важности, но четко показывающих, что главной целью было удерживать «максимально короткий фронт на Апеннинах». Например, все части, выделенные для Южной Италии, были остановлены севернее Апеннин, и группа армий «Б» (Роммель) сразу же получила указания произвести разведку и построить «максимально устойчивую линию обороны на Апеннинах». В этих приказах еще сохранялось намерение расформировать, как только начнется сосредоточение войск в северных Апеннинах, штаб главнокомандующего на Юге и передать Роммелю командование всеми немецкими войсками в Италии, что означало небольшое изменение по сравнению с предыдущим предложением. 25 сентября ОКВ, получив одобрение Гитлера и внеся незначительные дополнения, согласилось на предложения Роммеля относительно расположения позиции на северных Апеннинах и пообещало ему для ее обороны двадцать одну немецкую дивизию, к которым позднее должны были присоединиться четыре вновь сформированные итальянские дивизии.

Однако наши планы поменялись из-за обстановки на Балканах. Несмотря на все наши опасения, предусмотренные планом «Ось» предупредительные меры были в общем успешно осуществлены. Но вскоре и главнокомандующему войсками на Юго-Востоке, и итальянскому Верховному командованию стало еще очевиднее, что имеющихся в их распоряжении сил не хватит для обороны обоих побережий и глубинных районов такой огромной территории. Ситуация обострялась тем, что там предполагался главный удар западных держав, а Гитлер не только оставался тверд в своей решимости защищать побережье по внешнему периметру, но хотел теперь включить в линию обороны и цепочку передовых островов: Китира, Крит, Родос. Он постоянно возвращался к мысли о румынских нефтяных промыслах и приводил теперь множество дополнительных аргументов политического и военного характера, таких, например, как не дать западным союзникам установить линию коммуникации с Россией через Эгейское море и Дарданеллы и учитывать давление, которое оказывает противник на Турцию, и ее возможное вступление в войну. Он, по своему обыкновению, обращался к этой теме практически ежедневно, заявляя, что «боевые действия русских и беспокойство, которое создают англичане на Балканах, следует рассматривать как часть одного целого». Однако он не имел в виду, что у противника есть какая-то скоординированная стратегия или что Красная армия может дойти до самых Балкан. Наоборот, он старался исходить из того, что между британцами и русскими должен возникнуть конфликт интересов в Юго-Восточной Европе, и это, по его убеждению, будет иметь решающие последствия для всего хода войны. Ход его мыслей привел к выводу, что именно по этой причине «не может быть и речи о выводе войск, поскольку тогда мы могли бы выглядеть как tertius gaudens[242], не говоря о том, что Балканы необходимы из-за их нефти, бокситов, меди и других металлов»[243].

Столкнувшись с таким витиеватым аргументом вперемешку со «сборной солянкой» из политических, экономических и военных соображений, ОКВ опять оказалось в затруднительном положении, когда по договоренности с главнокомандующим на Юго-Востоке пыталось настаивать на том, что оборона береговой линии Албании, Черногории и Далмации должна служить основой для всех наших планов в этом районе. Наш аргумент заключался в том, что для противника «перспективы продвижения в центр Европы были так же благоприятны» со стороны этого прибрежного района, как и с берегов Ла-Манша. Опасность все больше возрастала еще и потому, что партизанские отряды существенно пополнялись итальянскими дезертирами. Поступил также ряд тревожных сообщений о том, что Венгрия и Румыния могут «вскоре последовать примеру Италии»[244].

Чтобы быть уверенным, что на Балканах исходя из таких рассуждений взят правильный курс, ОКВ вновь вернулось к процедуре, которую уже не раз использовало, то есть пригласило ответственного за этот район главнокомандующего, чтобы обсудить все в ходе личной встречи в ставке. Фельдмаршал Фрейер фон Вейхс прибыл 24 сентября и серьезнейшим образом предупредил, что ввиду нехватки любых ресурсов масштаб его задачи по обороне Балкан и окружающих их островов должен быть значительно сокращен. Обсуждая ситуацию подробнее, он заявил, что, разумеется, важно удерживать внешнее кольцо как можно дольше. Однако, если произойдет предполагаемая высадка противника, большую часть греческой земли и ее морского пространства «следует рассматривать всего лишь как аванпост». Единственной оборонительной позицией была линия на запад и восток через Салоники, которая могла бы обеспечить необходимую защиту с флангов основного фронта на севере Адриатики. Только путем такого ограничения задачи можно будет успешно помешать продвижению западных союзников в центр Европы. Мощным союзником главнокомандующего на Юго-Востоке и ОКВ в борьбе за принятие здравого стратегического курса оказался главнокомандующий ВМФ, который прямо заявил Гитлеру, что наиболее удаленные острова на востоке Средиземного моря не представляют в нынешней ситуации никакой ценности. Ввиду явного превосходства противника на суше, на море и в воздухе, он может обойти их и заставить сдаться, только отрезав их от каналов снабжения. Войска и боевая техника, которые нечем восполнить, опять окажутся потерянными «без компенсации в виде стратегического преимущества».

Временами Гитлер соглашался, что эти доводы обоснованы с военной точки зрения, но оставался непоколебим и твердо стоял на том, что с политической точки зрения оборонять надо все Балканы, включая острова. Когда дошло дело до поиска путей и средств осуществления этой задачи, то новое и неожиданное решение принесли идеи гросс-адмирала Дёница. Вывод войск с Сицилии, против которого он возражал, открыл теперь противнику путь в Южную Италию, но ему можно еще помешать использовать его в качестве трамплина для удара через Адриатику, если мы удержим Апулию и, в частности, большой аэродром в Фодже. Для Гитлера этого оказалось достаточно! Он проигнорировал тот факт, что Дёниц, Вейхс и ОКВ возражали против обороны внешнего балканского кольца. Спустя несколько дней, когда Фоджа уже пала, он точно так же проигнорировал меморандум ОКВ, озаглавленный «Перспективы будущей стратегии в Италии и Юго-Восточном регионе», и решительно настроился на то, чтобы не только удержать «весь Юго-Восточный регион», но и продолжать сопротивление противнику в Южной Италии. Следующее обсуждение в ставке состоялось 30 сентября. Кессельринг только что выбрал «стратегию маневренной войны для экономии сил», но Гитлер теперь почти уговорил его поменять свои планы, тогда как Роммель, который не знал в деталях, какова обстановка в Южной Италии, промолчал. Оба, разумеется, понимали, что такое коренное изменение стратегического курса в Италии не может не привести к изменению системы командования, которая все еще не была введена в действие.

Будущее Средиземноморья решилось в итоге серией приказов, в первом из которых, вышедшем 1 октября, говорилось, что оборона Италии будет вестись теперь гораздо южнее, по линии Гаэта – Ортона, а не в северных Апеннинах, как это было запланировано и к чему мы готовились несколько месяцев. Апогея эти приказы достигли в конце октября, когда, вопреки всем предыдущим планам, фельдмаршала Кессельринга назначили командующим всеми войсками в Италии, а Роммеля отозвали для выполнения других задач. В своих приказах по юго-востоку Гитлер отметал попытки Йодля получить согласие, по крайней мере, на подготовительные меры по сооружению позиций, прикрывающих тыловые районы, и не только настаивал на удержании всех Балкан, но и требовал теперь оккупировать большое количество островов, которые прежде обороняли итальянцы. Вдобавок к Южным Спорадам теперь следовало защищать «как минимум» еще и следующие острова: в Ионическом море – Корфу, Кефалинию и Закинф; в Эгейском – Скарпанто, Милос, Кос, Лерос, Самос, Хиос, Митилини и Лемнос. На совещаниях он отвергал любые ссылки на нехватку средств примерно такими словами: «Мы должны быть сильными на севере (то есть на севере Балкан), но не слишком слабыми в Греции». Точно так же он отказался дать разрешение на строительство позиций в тылу по причине «возможного неблагоприятного психологического эффекта»[245].

Итогом этих указаний стали кровавые сражения в Эгейском море с целью вырвать у англичан отдельные острова. На остальной части Балкан ухудшение обстановки выражалось в постоянном усилении внутренних беспорядков, тогда как значительные силы и средства, задействованные для обороны побережья, ни разу не входили в контакт с противником[246]. В Италии новые гитлеровские приказы положили начало почти шестимесячной позиционной войне в районе южнее Рима, более известном по названию монастыря Кассино, который стал эпицентром боевых действий. Сражение там запомнилось главным образом благодаря храбрости войск, проявленной с обеих сторон, но с точки зрения стратегии этот военный эпизод, самое позднее к середине ноября, когда предполагаемая угроза на Балканах перестала быть столь неминуемой, потерял всякий смысл. Борьба в Северной Италии была изнурительной, и она, несомненно, надолго задержала противника, но для Германии на пятом году войны она была абсолютно неоправданной в первую очередь потому, что протяженная и незащищенная береговая полоса Италии позволяла союзникам высадить десант, а это в любую минуту могло привести нас к новой катастрофе. Кроме того, и Восточный, и Западный театры войны лишились тех войск, которые могли бы появиться у них в значительных количествах, если бы мы вовремя отвели войска к Северным Апеннинам.

Из-за обстановки на юге и юго-востоке нагрузка на ОКВ возросла как никогда, особенно с тех пор, как Гитлер с Йодлем стали все больше настаивать на том, чтобы любые детали утверждались «наверху». Передвижение каждой дивизии, по номерам, наносилось на карту в «Вольфшанце»; любое переформирование, что происходило довольно часто, когда дела на Итальянском театре шли плохо, должен был утверждать Гитлер. На Балканах Верховное командование руководило использованием войск в борьбе против повстанцев и отправкой транспорта на Эгейское море; в Абруцци оно утверждало чертеж каждой позиции и высоту каждого заграждения. С 15 декабря главнокомандующий на Юго-Западе должен был ежедневно докладывать о продвижении строительства линии Кассино[247]. Отдел «Q» ОКВ отвечал теперь за управление тыловыми районами. Согласно указаниям Гитлера Муссолини получил власть только над долиной реки По, но даже там его «республиканско-фашистскому правительству» пришлось смириться со значительными ограничениями своего суверенитета. На «верховных комиссаров» в образе германских гаулейтеров была возложена ответственность за управление приграничными районами в Северной Италии от Истрии до Тироля, так как Гитлер предложил включить их в Великий германский рейх, потому что прежде они были австрийской территорией. Особенно жесткие ограничения налагались в отношении бывших итальянских солдат, большинство которых отправили в Германию в качестве «интернированных лиц».

Стратегия Гитлера на Средиземном море создала гораздо большую нагрузку на военный потенциал Германии, чем того требовала военная обстановка, и никакой компенсации за счет экономии ресурсов на других театрах войны не получилось. Всем управлял один элементарный принцип, но за ним не стояла какая-то высшая идея, и не было речи о том, чтобы сосредоточиться на чем-то наиболее существенном. Вместо этого Верховное командование имело лишь одну цель – оборонять захваченные территории повсюду по внешнему периметру, а на остальных фронтах как можно быстрее затыкать дыры по мере их появления. По такому принципу мы действовали в Скандинавии, где даже в Дании возникло теперь движение Сопротивления, что требовало увеличения сил безопасности. Действовал он и на Западном театре, откуда в первую очередь приходилось поставлять подкрепление для наших войск в Италии. Наше положение там настолько ослабло, что в конце лета 1943 года главнокомандующему на Западе пришлось серьезно рассматривать возможность того, что западные союзники с минуты на минуту создадут плацдарм на другом берегу Ла-Манша для подготовки будущего вторжения.

Дихотомия Верховного командования подразумевала, что обычно ОКВ мало занималось Восточным театром войны, но теперь чрезвычайно серьезная обстановка там заставила ОКВ обратить внимание и на него вдобавок к своим заботам по поводу «собственных» театров войны. Широкомасштабные запросы Гитлера на Средиземном море привели к тому, что все дальнейшие возможности подкрепления были исчерпаны, а планы создания «Восточного вала», которые Цейцлеру удалось наконец с большими усилиями утвердить, отставали от все более стремительного наступления Красной армии. В этой ситуации представитель Генерального штаба сухопутных войск в штабе оперативного руководства ОКВ генерал-майор Фрейер фон Буттлар в мое отсутствие поставил на первый план задачу убедить Йодля, а через него, по возможности, и Гитлера в необходимости строительства прочной оборонительной позиции на огромной речной преграде – Днепре. Буттлар зашел так далеко, что предложил предпринять чрезвычайные меры в этом направлении, которые позднее были заимствованы на Западе. Идея его заключалась в том, чтобы из контингента учебных подразделений и других подлежащих мобилизации частей армии пополнения вместе с избыточным личным составом авиации и флота из числа молодежи сформировать импровизированные соединения и поставить их на этой речной преграде, чтобы, по крайней мере, дать возможность передохнуть и провести реорганизацию измотанным дивизиям, выводимым с востока. Однако Йодль все это отверг. Он не готов был придавать какое-то особое значение этой преграде в виде Днепра и, основываясь на ежедневных докладах Цейцлера об обстановке, не готов был признать, что армия на востоке не способна защищать эту преграду своими собственными силами. Во всяком случае, сказал, не дело ОКВ, поскольку оно не знает досконально обстановку на востоке, предупреждать запросы тамошних штабов. Последний аргумент Буттлара, состоявший в том, что стабилизация обстановки на востоке должна существенно повлиять на защиту от надвигающегося вторжения противника на западе, не подтолкнул Йодля к действию[248].

В начале осени русские дошли до Днепра и форсировали его, но звучавшая по этому поводу со всех сторон критика позиции ОКВ не обескуражила генерала фон Буттлара и его штаб. В основном благодаря их неутомимым поискам любого рода хитростей, в дополнение к предыдущим сокращениям войск на театрах войны ОКВ, прошедшим с октября по декабрь 1943 года, четыре пехотные дивизии, семь с половиной танковых и гренадерских моторизованных дивизий и одна парашютная дивизия были направлены на восток с запада, юга и юго-востока. Приказ, который Гитлер отдал сухопутным войскам 28 октября 1943 года, начинается словами: «Я передал на восток дивизии с юга и запада для того, чтобы посредством контрудара разгромить войска противника, форсировавшие Днепр. В результате этого наступления в обстановке на всем южном фланге фронта наступит решительный перелом». Однако подкрепление поступало не в массовом порядке, а по каплям, как правило, слишком поздно и не в таком количестве, чтобы как-то повлиять на усилившийся тем временем кризис. Виноват в этом был главным образом Гитлер, отказавшись принять решение вовремя. К этому моменту даже Бормана «весьма обеспокоила военная обстановка», и он признался своему «товарищу по партии» Геббельсу: «Как трудно заставить фюрера принять любое решение»1. Далее Геббельс так комментирует в своем дневнике ситуацию на востоке:

«10 сентября 1943. Угнетает то, что мы не имеем ни малейшего понятия, какие у Сталина резервы.

8 ноября 1943. Гиммлер особенно выступает против Манштейна, которого он считает первостатейным пораженцем. Кризис на южном участке Восточного фронта не стал бы столь серьезным, если бы на месте Манштейна находился человек подходящего калибра… Фюрер принял Манштейна в ставке. Вопреки ожиданиям, встреча, говорят, прошла успешно, и все полагают, что Манштейн возвращается на свой пост. Я [Геббельс] рассматриваю это как великое бедствие.

(16 декабря 1943 г. Йодль пишет в своем дневнике: «Фюрер весьма убедительно высказался Шпееру и мне насчет пораженческой позиции в штабе Манштейна, о которой ему сообщил гаулейтер Кох.)

15 ноября 1943. Ситуация на востоке вызывает у нас большое беспокойство. К чему это приведет? Советы имеют в своем распоряжении резервы, о которых мы не имеем ни малейшего понятия».

Приводимые ниже отрывки из стенограмм совещаний, которые состоялись 27 и 28 декабря, дают потрясающе яркое впечатление отсутствия у Гитлера решимости в столь сложной ситуации.

Фрагмент № 7

Разговор с генерал-полковником Цейцлером, 27 декабря 1943 г.

Цейцлер. Мой фюрер, я уверен, это зимнее наступление.

Гитлер. Совершенно верно, но все равно, какие полностью новые армии есть у противника? У него все те же старые войска.

Цейцлер. У него девять полностью отдохнувших танковых корпусов. Они неделями ничего не делали.

Гитлер. Все так, но все равно это те же старые силы. Никаких новых у него нет. Я одного не понимаю. В этих танковых корпусах от одних танков пользы мало. Они всегда твердят, что теряют в танках уйму людей: кто сгорает, кого убивают.

Цейцлер. Он в таком же положении, как и мы. Мы не волнуемся по поводу укомплектования танков личным составом. У нас всегда есть экипажи для замены.

Гитлер. Вечером я все это еще раз обдумаю.

Цейцлер. Хорошо, но мне нужно решение. Дорог каждый день.

Гитлер. Ладно, решено.

Цейцлер. Я могу отдать приказ? По крайней мере, это помогло бы.

Гитлер. Да, можете отдать. В его распоряжении одна дивизия. Но уступить это[249] – хорошо, Цейцлер, рассуждать в печальном тоне и говорить, что он потерян. Но когда мы дойдем до такого состояния, что действительно его потеряем, тогда наш друг Манштейн никакой ответственности за это на себя не возьмет.

Цейцлер. Это очевидно.

Гитлер. Нас ждут трудные времена; вот-вот начнется серьезный кризис здесь[250], и он немедленно скажется на Турции. Они хотят силой втянуть Турцию в войну к 15 февраля. Если случится кризис в Крыму, тогда они используют его в пропагандистских целях. Тогда приятель Манштейн снимет с себя ответственность и скажет, что это дело политики.

Цейцлер. Да, и это будет очень серьезно, потому что многого нам не удержать.

Гитлер. Мы ничего не сможем удержать. Последствия будут катастрофические. Они будут катастрофическими в Румынии. Это главный рубеж здесь. Пока мы остаемся здесь и здесь и пока у нас есть плацдармы, строить аэродромы здесь будет делом рискованным.

Цейцлер. Да, это случится только в том случае, если мы здесь ничего не предпримем и не вмешаемся в ход событий, и значит, в целом будущее решается на участке 1-й армии.

Гитлер. Учтите одно. У нас уже был один или два подобных случая, когда все твердили, что все потеряно. Позднее неожиданно получалось так, что нам удавалось стабилизировать положение.

Цейцлер. Тем более, что это такой жизненно важный район для нас; он находится так близко.

Гитлер. Полностью согласен. Недаром я не отпускал 4-ю горную дивизию. Но нет никаких признаков того, что у противника там полностью новая армия; это просто те войска, что отдохнули. Вы говорите, что это начало зимнего сражения, – это просто продолжение предыдущего; в них нет различия.

Цейцлер. Поэтому я еще и не назвал это зимним наступлением.

Гитлер. Противник хочет сделать так, чтобы у нас не было времени восстановить свои силы, и потому продолжает драться. Вот и все. Но вы уже убедились, что кое-где его ресурсы иссякают. Здесь он вымотал себя до конца. Постепенно все это сошло на нет.

Цейцлер. Вопрос только в том, не сделал ли он это намеренно, чтобы сейчас снова начать наступление там.

Гитлер. Не думаю.

Цейцлер. Все равно не похоже, чтобы он испытывал какие-то трудности. Он просто не спешит здесь.

Гитлер. Потому что не может сделать большего. Не надо думать, что он, подобно древнему великану, становится крепче, собираясь с силами.

Цейцлер. Но он держится столько месяцев подряд.

Гитлер. В один прекрасный день он задохнется. Я прочел этот доклад. На мой взгляд, главное то, что моральный дух в войсках не на должной высоте. Вот что главное.

Цейцлер. Поэтому я всегда и пересылаю эти доклады. Мне надо учитывать такие вещи.

Гитлер. В конечном счете именно я всегда обращаю на это внимание. Я говорил здесь об этом с людьми из танковых корпусов. Они рассказывают, что как раз пехота не воюет. Но не всегда дело в этом. Некоторые дивизии хорошо воюют, и на их участке фронта не бывает неприятностей. Когда мне кто-то говорит, что нет смысла работать над моральным состоянием пехоты, я скажу вам одно, Цейцлер, я человек, который лично создал и возглавил, может быть, величайшую организацию на земле, и я до сих пор руковожу ею. У меня были случаи, когда из некоторых областей сообщали: здесь мы никогда не победим социал-демократов или здесь нам никогда не одолеть коммунизм, это просто невозможно, мы никогда не возьмем над ним верх… если какой-нибудь офицер говорит мне, что нет смысла говорить с простым солдатом, единственное, что я могу сказать: это доказывает, что у него нет авторитета. Рядом служит другой человек, и он имеет власть над своими людьми. Не пользуешься авторитетом, значит, должен уйти.

Цейцлер. Да, войска – отражение своего командира.

Гитлер. Да, всегда.

Цейцлер. И мне абсолютно ясно: если войска плохо воюют, значит, либо командир убит, либо он плохой командир.

Гитлер….Если он здесь выдыхается и мы можем обойтись теми силами, которые у нас есть, то потом будем рвать на себе волосы. Это будет не конец, но если мы можем выкрутиться здесь – Манштейн просто отказывается брать ответственность за эти войска. Ему достаточно хорошо известно, что они будут атаковать здесь. Говорит, что они не пойдут в наступление по всему фронту, потому что вымотались. Он не собирается продолжать; отказывается нести ответственность для собственного спокойствия. К сожалению, я не могу так поступать; я вижу, что близится момент, когда эта афера приведет к кризису. Я могу представить все последствия, которые она может иметь. Отсюда решение. Народ продолжает говорить: мы будем сражаться до победы, – для меня эта борьба до победы означает на сегодня только одно: каким-то образом стабилизировать положение.

Цейцлер. Это вполне понятно. Если удастся стабилизировать положение, то для нас это победа. Но мы не можем разгромить его.

Гитлер. Мы не можем рассчитывать на что-то большее в данный момент. Но не надо забывать, что прошлой зимой мы были в ужасном положении. Тем не менее к маю мы настолько восстановили свои силы, что подумывали сами пойти в наступление, и в июле действительно атаковали противника.

Цейцлер. Просто дело в том, что наши войска очень растянуты. Только все подготовишь, как случается еще что-то, и мы опять в трудном положении.

Гитлер. Благоприятный момент наступит тогда, когда они окопаются и построят оборонительную позицию. Надо как можно скорее сменить командиров в действительно слабых дивизиях. Вот что нам надо. Я изучил этот доклад, и могу сказать только то, что есть здесь никуда не годные дивизии. Но когда командир заявляет, что нет смысла стараться влиять на солдат, я говорю: в твоем влиянии нет смысла. Нет силы в твоем характере, чтобы повлиять на кого-то. То, что он говорит, чистая правда. Только вот смотрит он на это со своей колокольни. Он полностью потерял авторитет. Это мне известно. Во время Первой мировой войны я знавал полковых командиров, чей авторитет был крайне низким, потому что они никого не принимали всерьез. Но были у нас и другие полковые командиры, которые моментально могли навести порядок даже в самых худших ситуациях, и их части были тверды как скала. Просто все зависит от человека. В тех дивизиях, к которым я имел какое-то отношение[251], я точно знаю, хороший там командир или нет. О нем можно судить, взглянув на его часть, как в зеркало.

Я опять возвращаюсь мыслями к своим местным организациям. На каждых выборах у меня были районы, где уже вечером в день выборов я был уверен, что мы победим. Почему? Не скажу, что это могли быть Франкония, или Кёльн – Кёльн был краснее красного, – или Восточная Пруссия. Что говорить про Восточную Пруссию! Она была сплошь реакционная и настроена против нас. Или Мекленбург, или Тюрингия. Тюрингия была ярко-красной, но в одном городке у меня был Кох, в другом – Заукель, в третьем – Лей. Это были свои люди. В других, к несчастью, не было по-настоящему надежного человека, и там приходилось трудно. Я точно знаю! Благополучными были те районы, где был хороший лидер.

То же самое сегодня. Не так давно плохо шли дела в Касселе. Ничего плохого в том, чтобы говорить об этом. Человека, конечно, уволили. Не дорос он до такой работы. Какая польза говорить: «Да, в Берлине и Гамбурге было легко». Наоборот, в Гамбурге было гораздо труднее. Там у нас был человек крепкий как сталь, которого ничем не сломить, а человек в Касселе просто сломался. Он был не того уровня. Фактически командир является отражением состояния своих войск, а состояние войск есть отражение характера командира.

Такое часто может быть губительным. Например, прибывает хороший командир, гибнет, появляется другой, тоже гибнет. Естественно, каждый случай такого рода сказывается на войсках. Если командир особенно любим в войсках, если уходит хороший командир, последствия всегда хуже, чем если убит плохой. Все это мы проходили. И такое возможно. Но одно можно сказать определенно: если моральный дух в войсках низкий, это всегда связано с командиром.

Легко говорить. Мы через это прошли, Цейцлер. Мы отошли на более короткий рубеж и поняли, что нам его тоже не удержать. Или могли бы удержать, будь мы более мобильны и наши части больше настроены на самопожертвование. Тогда многое удалось бы спасти.

У нас уже был классический случай. Вся невельская катастрофа стала следствием мелочного эгоизма командующих двух групп армий, которые вели себя как мелкие эгоисты и никогда не помогали друг другу. Теперь мы должны удержаться на более протяженном рубеже; все в порядке; все должно быть в порядке. Я могу представить последствия здесь; они заходят очень далеко.

Цейцлер. И для войск, и для самой позиции.

Гитлер. Для войск это катастрофа. Нам просто придется защищать второй Сталинград[252], если это вообще реально. Не просто не можем хладнокровно повернуться спиной, потому что это не имеет отношения к армии фельдмаршала фон Манштейна. Мы не можем этого сделать; мы должны помнить, что здесь мы потеряем солдат.

Следующий пункт: вы можете сказать – более важные цели. Но может быть, нам удастся достигнуть этих более важных целей и так. Может быть, еще что-то произойдет. Может случиться, что Турция вступит в войну. В Румынии все зависит от главы государства. Если он теряет здесь свою армию – надо вам почитать письма, которые он мне пишет.

Цейцлер. Нет. Я думаю единственно о том, как бы не случилось еще большей катастрофы. Вот мой единственный довод.

Гитлер. Да, надо подумать. Я спрашивал, могли бы мы рискнуть и поставить туда 16-ю дивизию.

Цейцлер. Я вчера все время размышлял над этим. Прошлой ночью твердил себе: надо подумать, переводить ли на юг 16-ю дивизию.

Гитлер. Цейцлер, я должен сказать одно: это решение не такое трудное, как решение насчет Крыма. Если мы отведем войска здесь, Крым потерян. Нам надо очень хорошо подумать, забирать ли при таких обстоятельствах 16-ю дивизию. Надо бы подтянуть с юга 44-ю дивизию, и одну дивизию сюда, и 16-ю. Вот три соединения, на худой конец, пока остальные не обретут подвижность.

Цейцлер. Мы можем пока обойтись без них. Но в будущем нам там придется туго. Только в дальнейшем мы можем навести порядок, если отведем войска с этого выступа. На мой взгляд, он стал таким же неприятным, как и у Петербурга.

Гитлер. Не таким. Если отвести войска там… заберите пару дивизий. Это не так страшно, как здесь. Здесь хуже всего, потому что последствия будут наихудшие. Может быть, придется здесь немного отступить, чтобы сохранить какую-то дивизию.

Цейцлер. Нет. Это не так страшно, если иметь в виду главный результат.

Гитлер. Конечно, это было бы досадно из-за финнов, но не так страшно, как здесь, на Юге. Я считаю, потеря Крыма – самое худшее, что может случиться. Это наихудшим образом подействует на Турцию. Финны не сдадутся; в конечном счете им приходится защищать себя.

Фрагмент № 11

Совещание с генерал-полковником Цейцлером, 28 декабря 1943 г.

Гитлер. Теперь взглянем сюда. Я все обдумал. Размышлял прошлой ночью и так и так. Не можем мы улучшить здесь ситуацию без серьезного подкрепления. Самое худшее, что может произойти на севере, – это затруднения с финнами. Возможно, нас это вполне бы устроило. Они в любом случае вынуждены продолжать боевые действия. Теперь здесь, на юге, если произойдет худшее, мы можем потерять Крым, железорудный район Кривого Рога и Никополя. Вот что получится, если не удастся исправить ситуацию! Так что с экономической точки зрения и с точки зрения снабжения войск потеря этих территорий на юге гораздо серьезнее для нас, чем потеря тех на севере, поэтому я решил подтянуть необходимые подкрепления.

Я могу забрать что угодно и в любом количестве с запада. Необходимые войска мы можем получить только забрав их оттуда. Вот к чему я пришел. На худой конец, мы должны использовать соединение, которое находится здесь, в Ораниенбауме, как бишь его? Этого должно быть более-менее достаточно, чтобы подстраховаться у Нарвы. Надо удержаться здесь как можно дольше, чтобы он не смог здесь прорваться. Значит, здесь у нас силы более или менее есть. С тем, что здесь, мы можем более или менее закончить и занять этот рубеж. Думаю, даже сейчас мы могли бы забрать двенадцать дивизий из группы армий «Север».

Цейцлер. Да. В таком случае хорошо, что завтра сюда приезжает Кюхлер. Я сегодня все это продумаю и завтра вам представлю. Железные дороги работают отлично. Потом у нас есть две группы, 16-я танковая и 1-я танковая; они сохранили некоторый наступательный потенциал, и надо их сосредоточить. Южнее мы можем выдвинуть 4-ю горную дивизию и 17-ю танковую, а в качестве второго эшелона доставляем по железной дороге 101-ю дивизию и 16-ю танковую гренадерскую. Они могут начать выдвигаться прямо сейчас с двумя остальными, 6—8-го числа или, может быть, 12-го. Тогда мы имеем еще один эшелон. Я могу действовать в этом направлении?

Гитлер. Да.

Цейцлер. Теперь вот какой вопрос: Манштейн жалуется, что у 4-й танковой армии слишком протяженная линия фронта. Он прав. Поэтому у меня есть предложение забрать на юг 6-ю армию (в 6-й армии только один корпус) и подчинить этот корпус непосредственно группе армий, и тогда я поддержал бы этот план, – могу еще раз поговорить с Манштейном, – надо передислоцировать на север 6-ю армию вместо Холлидта и поставить там Хубе. Я больше уверен в Хубе, чем в Холлидте. Там подвижные части, а у Холлидта нет опыта с подвижными частями.

Гитлер. Здесь мы остаемся в обороне.

Цейцлер. Да. Холлидт мог бы сделать там больше, и Шорнер тоже там. Там все не так плохо. Если вы согласны, я займусь этим.

Гитлер. Да.

Цейцлер. Теперь о танках. С 7 декабря поступило для 1-танковой армии – 294, для 4-й танковой армии – 94, для 8-й танковой армии – 154, всего 542. Большая часть пока на путях и еще не дошла до частей.

Гитлер. Но скажите мне одну вещь: сколько танков мы отдали группе армий «Юг», включая танки тех пяти дивизий, которые мы сюда подтянули? Насколько я умею считать, у них гораздо больше тысячи штурмовых орудий и танков.

Цейцлер. Все, что поступило. В прошлом месяце я дал им 100 и в этом еще 80.

Гитлер. Он скандалит, как будто с ним обходятся как с Золушкой. На самом деле он единственный, у кого есть все.

Цейцлер. Он перехватывает чуть ли не все. Мы впервые начали поставлять кое-что группе армий «Центр» две-три недели назад. Несмотря на то что группе армий «Центр» здорово досталось.

Так я могу действовать немедленно, мой фюрер? Первая дивизия может начать движение сегодня вечером.

(Совещание закончилось.)

Много поучительного всплывает из этих нудных диалогов – нудных, не сомневаюсь в этом, и для читателя тоже. Самый длительный и самый важный из них тот, что происходил между одиннадцатью часами вечера и часом ночи (фрагмент № 10), ибо он продемонстрировал еще раз ужасные последствия шизофрении Верховного командования. Гитлер только что издал инструкцию о том, что все вопросы, касающиеся Восточного и всех остальных театров войны, должны ставиться перед ним только в присутствии обоих начальников штабов – Йодля и Цейцлера, но была одна важная деталь. Совет, который ему давали, мог исходить, естественно, только с одной стороны, и он оставлял за собой прерогативу взвешивать все за и против и соответственно отдавать приказы. Велись бесконечные споры по поводу расстановки сил, но были и другие серьезные конфликты интересов, примером которых является следующий инцидент.

От ОКХ в течение какого-то времени требовали отвести группу армий «Север» за озеро Пейпси и Нарву. Как всегда, Гитлер был против оставления любой территории. Более того, на севере он, не спуская глаз с финнов, даже еще меньше был настроен на то, чтобы согласиться с отводом войск, хотя это значительно сократило бы линию фронта, и он сам часто настаивал на таком сокращении, о чем свидетельствуют протоколы совещаний. Чтобы избежать необходимости отвечать на болезненные тактические запросы армии, он обратился к Йодлю и заставил его перечислить по пунктам наши стратегические потери, в том случае если мы уйдем из северной части Финского залива. У ОКВ не было детальной информации об обстановке на Восточном фронте, поэтому оно не в состоянии было взвесить противоположные точки зрения. Таким способом Гитлер натравливал свои военные «действующие штабы» друг на друга, а значит, даже в столь серьезном случае мог принимать любое решение, какое ему заблагорассудится, ссылаясь при этом на ту точку зрения, которая ему больше подходит.

После капитуляции Италии западные державы усилили давление на Финляндию, и ОКВ заблаговременно предприняло первые шаги к тому, чтобы нам не оказаться застигнутыми врасплох, если финны тоже выйдут из войны. 28 сентября появилась директива ОКВ № 50, в основу которой были заложены обстоятельные предложения генерал-полковника Дитля, командующего 20-й горной армией, и называлась она «Приготовления к отводу войск в Северную Финляндию». Достаточно странно, что, хотя эти предложения были полной противоположностью политике, проводимой в Италии и на Балканах, Гитлер согласился без дальнейших споров. Он понимал, что невозможно оставаться в этой стране без взаимодействия с финнами, это еще хуже, чем если бы они были настроены к нам враждебно. Единственный район, который предлагалось оставить за собой, – это месторождение никеля Петсамо на дальнем севере, с которым можно было поддерживать связь через Норвегию. В результате подготовительные мероприятия мы провели заранее и осенью и зимой 1944 года успешно полностью вывели оттуда немецкие войска. Это был пример настоящего «перспективного планирования». В октябре 1943 года Йодль съездил к Маннергейму и вернулся от него с впечатлениями полными оптимизма. Иногда гитлеровская оценка политической ситуации заставляла его говорить, что «военные соображения уже не столь актуальны»; но ОКВ все время приводило наши планы в соответствие с изменениями обстановки.

В течение осени 1943 года ряд сообщений из Венгрии и Румынии заставил верховную ставку разработать защитные меры на случай выхода из войны и этих союзников тоже. Нам казалось более чем вероятным, что это произойдет в ближайшем будущем. Они понесли жестокие потери на Востоке, и теперь все сухопутные коммуникации с многочисленными румынскими дивизиями в Крыму были отрезаны. Обе эти страны, однако, так расположены географически, что не могло быть и речи о какой-то договоренности, которая не отвечала бы требованиям немецкой стратегии. Более того, в отличие от Италии и Финляндии, Гитлер рассчитывал в еще большей степени использовать их военный потенциал, действуя через новые правительства, которые он предлагал сформировать. Но когда в конце сентября 1943 года ОКВ детально изучило планы военной оккупации обеих этих стран, мы быстро пришли к выводу, что в ближайшем будущем сил вермахта не хватит даже для одной Венгрии, разве что уговорить румын принять участие в акции против их соседа и союзника! Из чего следовало, что одновременная военная акция против обеих этих стран явно невозможна, и потому наша рекомендация заключалась в том, что «политические власти должны сделать так, чтобы либо такая ситуация не возникла вообще, либо внутренняя обстановка в обеих странах не допустила бы организованного военного сопротивления». План оккупации Венгрии претерпел множество изменений, по мере того как менялась обстановка, и в конце концов был оглашен и вступил в действие в марте 1944 года. Что касается Румынии, то взгляды Гитлера менялись после многократных разговоров с маршалом Антонеску, поэтому в подготовительных мероприятиях уже не было нужды и они были отложены в долгий ящик.

Обязательства Болгарии по отношению к Германии носили лишь политический характер, и даже после смерти царя там не возникло признаков того, что ее лояльность как-то пошатнулась. Германии же стало как никогда трудно выполнять взятые ею обязательства, когда немецкие войска впервые появились на болгарской территории. Они предназначались для быстрого совместного удара по Турции, если та вступит в войну, – эта операция шла под названием «Гертруда». Когда в начале декабря 1943 года турки и западные державы потянулись друг к другу, ОКВ подготовило то, что явно было не более чем чрезвычайными мерами. Эти предварительные планы выглядели и неадекватными, и невыполнимыми. В частности, быстрый совместный удар по Турции в Европе едва ли казался теперь возможным. Я побывал в Софии в середине января по просьбе болгарского начальника штаба, чтобы подробно проинформировать его о германских взглядах на военную обстановку, и был принят «регентским советом». С начала 1944 года болгарский «теневой фронт» против Турции полностью перешел в оборону.

Испанцы попросили вернуть Голубую дивизию, на что ОКВ пришлось согласиться. С японцами у нас, как и прежде, были лишь случайные контакты через связующие органы обеих сторон. На Тихом океане обстановка была такова, что не могло быть и речи о какой-то незамедлительной или эффективной помощи германскому Восточному фронту с той стороны.

Все эти планы и все эти события были внешним и видимым признаком решимости руководства не признавать наступление заката и скрывать любые разногласия, которые могли стать свидетельством слабости. Тем не менее 3 ноября 1943 года в первой директиве о подготовке к обороне на случай вторжения противника на западе германское Верховное командование вновь вышло на уровень настоящей стратегии. В первых строках этого документа говорилось:

«Тяжелая и дорогостоящая борьба против большевизма в течение двух с половиной лет, в которую была вовлечена основная часть наших вооруженных сил на востоке, потребовала чрезвычайных усилий. Это потребовали величина угрозы и обстановка в целом. Но с тех пор обстановка изменилась. Угроза на востоке сохранилась, но еще большая угроза возникает на западе: высадка англосаксов! На востоке огромная протяженность территории позволяет нам идти на территориальные потери, даже значительные, не нанося смертельного удара по нервной системе Германии.

Совсем иначе обстоят дела на западе! Стоит противнику пробить там брешь в нашей обороне на широком участке фронта, и ближайшие последствия будут непредсказуемы. Все указывает на то, что противник начнет наступление на Западном фронте в Европе самое позднее весной, возможно, даже раньше».

Следующие за этим приказы предельно ясно показывали, что укрепление обороноспособности на западе начнется без промедления, с тем чтобы предотвратить любой прорыв береговых укреплений. Далее в этой директиве говорилось:

«Если противнику… удастся высадиться… перед нами встанет задача путем быстрого сосредоточения необходимых сил и средств и интенсивной подготовки сформировать из имеющихся в наличии соединений наступательный резерв высокой степени боеспособности, наступательной мощи и подвижности, который, чтобы не дать противнику развить успех, нанесет по нему контрудар и сбросит его в море»[253].

Эта директива (№ 51) стала исходной точкой и основой для подготовки германского вермахта к выполнению сложной задачи – отражению предстоящего удара в Западной Европе (включая Данию). В оперативном смысле в ней были заложены принципы ведения боевых действий с начала вторжения. Несколькими днями раньше главнокомандующему войсками вермахта на Западе был направлен приказ с указанием произвести, в качестве предупредительной меры, «разведку оборонительной позиции по линии Сомма – Марна – канал Марна – Сона – швейцарская граница, другими словами, по запасному рубежу, проходящему через Центральную Францию. Хотя в середине декабря он сделал доклад по этому вопросу, но дело так и не было доведено до конца.

В своей книге «Сражение за Европу» Честер Вильмот, в основном чрезвычайно хорошо информированный в том, что касается германской стороны, пишет, что Гитлера намеренно вводили в заблуждение насчет количества имевшихся у Англии дивизий, но в действительности не это заставило его отдать осенью 1943 года приказ о принятии превентивных мер против вторжения, которые перечислены в директиве № 51. На более поздних этапах войны он склонен был ставить под вопрос, по крайней мере «диалектически», даже самые очевидные угрозы, и такая тенденция начала проявляться именно в этот период. Чем убедительнее поступала информация относительно приготовлений противника, тем чаще он выражал сомнение по поводу серьезности намерений западных союзников. Очень важно, что первые слова в дневниковой записи Йодля 1 января 1944 года такие: «Цели противника на 1944 год – Атлантический вал или Балканы». Написано наверняка под влиянием какого-то высказывания в этом духе Гитлера, прозвучавшего накануне, но это подтверждает и его собственную давнишнюю навязчивую идею насчет предполагаемой привлекательности Балкан. Поэтому время от времени взгляды менялись и рассматривались другие возможные районы высадки, например Южная Франция, Португалия или Норвегия, но это не особенно отвлекало ОКВ от выполнения своей задачи по укреплению сил на западе. Фактически в декабре была составлена своего рода таблица «сил, которые должны быть предоставлены в случае крупномасштабной десантной операции противника» со всех театров военных действий ОКВ. Однако взгляды постоянно менялись, и вскоре стало ясно, что это бесполезно, и даже сам Гитлер в итоге пришел к выводу, что стоит рассматривать только Атлантическое побережье от Голландии до Нормандии. На совещании 20 декабря 1943 года он заявил: «Нет сомнений, что удар на западе будет нанесен этой весной, никаких сомнений», и еще раз: «Они, безусловно, сделали свой выбор. Удар на западе может случиться в любой момент с середины февраля или начала марта».

Несмотря на все это, вопреки собственным убеждениям и собственным приказам, Гитлер продолжал, буквально до самого последнего дня перед вторжением, предвзято относиться к приготовлениям к обороне на западе и действовать в пользу Восточного фронта и даже Италии. На том же совещании 20 декабря, например, генерал Буле возразил ему:

«Если к январю мы действительно сможем получить танковые батальоны для запада… то никаких неприятностей там не произойдет; но (он продолжил после того, как его перебил Гитлер) если мы все заберем с запада, надеяться не на что! Не успею что-то собрать (имеется в виду на местных базах), как все исчезает».

«Кому вы это говорите? – кричал в ответ Гитлер. – Я не собираюсь вечно выслушивать ваши упреки за то, что у вас забирают войска. Обращайтесь к Цейцлеру (!)».

Но потом из его слов вырисовывалось истинное положение вещей: «А мне очень трудно. Я ежедневно слежу за обстановкой на востоке, она ужасна. Дополнительные пять или шесть дивизий (!) могли бы сыграть решающую роль и привести нас к великой победе»[254].

Между тем переброска личного состава и боевой техники с запада спокойно продолжалась до тех пор, пока 28 декабря по настоянию ОКВ Гитлер не отдал недвусмысленное распоряжение о том, что без его санкций вывода войск с запада больше не будет[255]. Но все равно приведенные выше отрывки из протоколов совещаний того периода свидетельствуют, что у него не хватало твердости придерживаться своих собственных принципов как в отношении Западного фронта, так и Восточного. Он не экономил на одном и не укреплял другой.

Подробный анализ фактов покажет, что намерения, изложенные в директиве № 51, осуществлялись больше на бумаге, чем на деле. Это особенно хорошо видно, если сравнить довольно схематичные указания этой директивы с выводами «полного анализа» обстановки, проведенного главнокомандующим войсками вермахта на Западе в конце октября. Он заканчивался словами: «Если Верховное командование считает, что главный удар неминуем, то… должны быть обеспечены резервы. В центре тыла должна быть сосредоточена полностью подвижная резервная армия»[256].

Вместо этого единственное, что предложило германское Верховное командование, а на самом деле единственное, что оно могло предложить, – это в лучшем случае ряд хитростей. Время шло, и все очевиднее становилось, что защиту от вторжения придется осуществлять в основном теми силами, которые уже находились на западе. Так же очевидно было и то, что ни численность, ни боеспособность этих войск не позволят им выдержать широкомасштабную войну на истощение[257]. Кроме того, даже на более низких уровнях командования не было единства – свидетельством тому служит тот факт, что в конце директивы № 51 было перечислено не менее семи самостоятельных штабов, при этом главнокомандующий войсками на Западе стоял лишь пятым среди тех, кто получил приказ докладывать о своих планах и диспозиции лично Гитлеру – не ОКВ.

20 декабря 1943 года Гитлер впервые заявил: «Если они нанесут удар на западе, этот удар решит исход войны», а имел в виду: если этот удар не удастся отразить, война проиграна! Конечно же под этим подразумевалось, что альтернатива есть: если отразим вторжение, возможен более благоприятный исход войны. Если бы все выглядело именно так и у вермахта был настоящий Верховный главнокомандующий, то он, видимо, понял бы, что вынужден указать своим политическим хозяевам на несбыточность успешной обороны, каков бы ни был конфликт между его желаниями и вытекающей из этого ответственностью. Но в Германии не было Верховного главнокомандующего с 1938 года. Такой шаг выходил за пределы и возможностей, и прав начальника штаба оперативного руководства ОКВ, который в любом случае способен был отслеживать лишь часть нашей общей стратегии.

Поэтому к концу 1943 года и политика, и стратегия Гитлера зашли в тупик. Единственную лазейку обещали немецкие ракеты дальнего действия, так называемое фау-оружие, которое, как предполагалось, вскоре появится на вооружении. По приказу Гитлера оно должно быть нацелено исключительно на Лондон, и он предвкушал, что в результате такой «дистанционной войны» вторжение удастся если не предотвратить, то, по крайней мере, надолго задержать и серьезно повлиять на его ход. ОКВ посвятили в тайну фау-оружия только осенью 1943-го, а затем возложили на него ответственность за организационные и тактические вопросы, связанные с подготовкой его применения в боевых условиях. Скоро мы пришли к выводу, что «количество взрывчатых веществ, которое может поставляться ежедневно, меньше того количества, которое можно сбросить при мощной воздушной атаке». У штаба, однако, не было шанса довести это дело до конца, потому что в феврале 1944 года стало известно, что фау-оружие и, в частности, большие ракеты «А-4» («Фау-2») вопреки ожиданиям не поступят до какого-то более позднего срока.

Директива № 51 оказалась последней из серии последовательно нумеруемых директив, посредством которых начиная с 31 августа 1939 года верховная ставка ставила в известность о своих стратегических и тактических решениях. Это не означает, что в последующем ставка уменьшила свою активность по части издания приказов. Но по мере того как система командования распадалась на отколовшиеся группы, а содержание указаний все больше и больше становилось выражением сиюминутных эмоций и диктата – другими словами, по мере того как ухудшалось руководство, точно так же менялась и форма выходивших приказов. Исчезновение этих директив, которые служили неплохим инструментом для координации действий, было едва замечено теми, кого они непосредственно касались. Разумеется, никаких возражений никто из них не высказал.

Я вернулся в ставку в конце ноября. Насколько можно было предположить из краткого описания событий, произошедших в мое отсутствие, я полагал, что меня ждет целый ряд новых, может быть, даже совершенно неожиданных задач. Но прежде чем я успел заняться ими вплотную, мне дали специальное задание – рассказать о военной обстановке на совещании редакторов ведущих немецких изданий, которое созывал глава информационной службы рейха в Веймаре. В качестве основы для выступления Йодль дал мне записи, которые он использовал несколько недель назад при разговоре с рейхслейтером и гаулейтером[258]. Отбросив все высокопарные политические и партийные лозунги Йодля, я свел свою речь к честной и трезвой оценке военной ситуации, окрашенной последними впечатлениями, полученными по дороге от Берлина до Тюрингии через лежавшие в руинах и кое-где еще дымящиеся сельские поселения Германии.

До августа 1943 года германская верховная ставка рассматривала воздушные налеты как более-менее рутинное дело, но после бомбардировки Гамбурга в начале этого месяца им стали уделять большее внимание. Когда поступили первые сообщения об этой бомбардировке, Гитлер неожиданно появился ночью в бараке Йодля и, явно потрясенный больше, чем во времена Норвежской кампании, дал выход злым упрекам. Однако Йодля вместе с его штабом всегда намеренно не допускали к обсуждению стратегии войны в воздухе, и ему даже не было известно о том, что состояние люфтваффе постоянно ухудшается. Поэтому Йодль и его штаб едва ли были подходящей мишенью для нападок Гитлера. Впоследствии воздушные налеты противника стали гораздо более опустошительными, и Гитлер – не без оснований – стал направлять свою критику на Геринга. Наш штаб оставался лишь зрителем, но иногда атмосфера в картографическом кабинете настолько накалялась, что мы считали за лучшее тихо удалиться. Теперь Гитлер начал постепенно брать в свои руки тактическое, техническое и организационное руководство люфтваффе, особенно в том, что касалось нового вооружения – «реактивных истребителей». Серьезные заблуждения и ошибки, аналогичные тем, с которыми в течение нескольких лет приходилось сталкиваться сухопутным войскам, не заставили себя ждать.

Первые месяцы 1944 г

До начала 1944-го, года вторжения, постоянное расхождение между тем, что германская верховная ставка намеревалась делать, и тем, что делала в действительности, привело к тому, что наши силы на западе по числу боеспособных армейских дивизий оказались еще меньше, чем прошлой осенью. Если сравнивать карты обстановки на 7 октября 1943 года и 11 января 1944-го, то они отражают утрату четырех дивизий в обмен на пополнение из семи неподготовленных «боевых групп» численностью не больше полка. Докладывая обстановку где-то в начале года, Йодль сообщал Гитлеру: «Усиление группировки на западе идет полным ходом, как и подготовка новых частей. Всего на западе 1,3 миллиона солдат»[259]. С точки зрения боеспособности эти цифры мало о чем говорили, и ни Гитлер, ни Йодль не питали никаких иллюзий относительно того, что в действительности означали подобные расчеты. Слово «усиление» использовали скорее для поддержания ложных надежд. На самом деле единственное, что сделали, – это прислали несколько полковых групп, мобилизованных недавно армией пополнения, передвинули дивизии внутри Западного театра войны и обеспечили боевой техникой вновь сформированные части, в основном танковые, которые до этих пор вообще не были готовы к боевым действиям. В этом замечательном «подкреплении» не оказалось ни одного соединения, численный состав которого соответствовал бы дивизии.

ОКВ удалось, в конце концов, сколотить дивизии из отдельных боевых групп, кадрового состава и новобранцев, но только благодаря тому, что противник дал нам на это дополнительное время. Большинство формирований сухопутных войск на западе состояло из так называемых стационарных дивизий. Лишь немногие из них, и те частично, можно было сделать подвижными, используя гужевой транспорт и другие местные средства, и каким-то образом оснастить их как «подвижные резервы», для чего они и предназначались. Кроме случайных и бессвязных реплик Гитлера, не было никаких мыслей о переброске пополнения из основной части армии на востоке. Раз ситуация в Италии успокоилась, ОКВ надеялось заполучить оттуда две моторизованные дивизии и одну пехотную из Скандинавии. Пополнение для флота и авиации было таким же скудным; авиационные и зенитные части нельзя было забирать из Германии, и их прислали только после начала вторжения.

Количеством предпринимаемых мер стремились скрыть их неэффективность, но гораздо больше, чем все эти приготовления, Гитлера всегда занимал Атлантический вал. Пропаганда на эту тему велась так долго, что теперь он сам, казалось, попал под ее влияние. Он никогда даже не видел этого вала, и его представление о нем зиждилось в основном на тоннах бетона и количестве занятых рабочих, а также на сравнениях с фортификациями линий Зигфрида и Мажино. Он уделял гораздо больше внимания снимкам, которые привозили невоенные фотографы, специально командированные для этой цели, чем трезвым докладам соответствующих штабов вермахта или членов своего собственного военного штаба. В 1944 году строительство вала продолжалось, но нужды и предложения армии ставились в зависимость от сооружения колоссальных береговых и даже полевых артиллерийских позиций, укрытий для подводных лодок и, на более поздних этапах, огневых позиций для фау-оружия – все до последней мелочи по личным указаниям Гитлера.

Начало нового года принесло верховной ставке некоторое утешение. После быстрой проверки оборонительных сооружений в Дании фельдмаршал Роммель принял командование северным сектором побережья на западе до самой Бретани. Благодаря его неутомимой деятельности, оригинальному мышлению, как в тактическом, так и в техническом плане, а также благодаря вдохновляющему влиянию его вездесущей личности он сделал все, что было в человеческих силах, чтобы компенсировать слабость нашей обороны. Но когда я приехал к нему на его первую штаб-квартиру в Фонтенбло, он признался мне, что у него нет настоящей уверенности в успехе.

В первой половине января Йодль отправился в одну из своих редких поездок, чтобы побывать в районе между устьями Шельды и Сены. В основном этот участок рассматривался как наиболее вероятный для высадки противника, и Йодль пожелал увидеть собственными глазами состояние оборонительных сооружений. Записи в его дневнике за период с 6 по 13 января 1944 года дают абсолютно полное представление об этой поездке. Он, кажется, еще глубже, чем в собственном кабинете, начал тонуть в массе деталей и так и не понял, каково реальное положение вещей. Лишь иногда в его записях всплывают серьезные пробелы во всей оборонительной системе. Например, когда он пишет:

«9 января. Осуществлена широкомасштабная переброска на восток. 319-я дивизия на островах Ла-Манша имеет лишь 30 процентов первоначального личного состава.

7 января. Всех лучших людей сменили. Хорошие офицеры и хорошие солдаты, но они не умеют действовать. Перевооружение создает хаос. В корпусе двадцать один тип различных орудий.

11 января. Перевод офицеров на восток надо прекратить. Полковые командиры новые, и несколько батальонных тоже.

В 711-й дивизии всего шесть батальонов, включая один кавказский…[260] нет современного противотанкового оружия.

12 января. 10-я танковая дивизия СС (вновь сформированная) просит, чтобы ее освободили от строительных работ. В ней не проводилось никаких крупных учений. Ее танковая группа на ходу лишь наполовину.

13 января. В Шербуре царит неразбериха между тремя видами вооруженных сил… обстановка в Бресте тяжелая.

9 января. Как будет осуществляться защита от вторжения с воздуха? Серьезные действия против авиации противника невозможны. Истребители могут наносить лишь незначительные удары по судам и другим целям на море. Нам нельзя вступать в бой с авиацией противника».

Его поездка не привела поэтому ни к новой концепции, ни к лучшему пониманию ограниченных возможностей нашей обороны. Был, правда, один полезный результат. Вскоре после возвращения Йодля наиболее важные порты на Ла-Манше и побережье Атлантики были объявлены крепостями на линиях «укрепленных пунктов» и на береговой полосе там появились бетонные укрепления. Это была идея Гитлера, и значение, которое он этому придавал, проявилось позже, когда он собрал комендантов «крепостей» в ставке и лично проинструктировал о возложенных на них обязанностях. Даже под угрозой вторжения он не был готов наделить главнокомандующего войсками на западе всеми полномочиями настоящего главнокомандующего тремя видами вооруженных сил – ни в зоне его собственной ответственности, ни во внутренних районах страны с их кучей гражданских властей. Поэтому, несмотря на все заявления ОКВ, он не мог заставить себя наделить и комендантов крепостей всеми полномочиями командования даже на их небольших участках. Несмотря на вечный хаос (если употребить слово Йодля) в системе командования и то, что не всех удалось собрать, эти «крепости» позднее, как известно, стали своего рода колючкой на теле системы снабжения противника в течение нескольких месяцев после вторжения и оказали большое влияние на оперативную обстановку.

В заметках Йодля о той поездке появились первые намеки на разногласия между Рундштедтом и Роммелем по тактическим вопросам обороны. Им суждено было отнимать время у ставки еще долгое время после начала вторжения. Вкратце они состояли в следующем: Роммель под впечатлением ужасающего превосходства противника в воздухе, имея опыт в Африке, хотел сосредоточить всю оборону, а потому и войска, включая танковые дивизии, в районе, примыкающем к береговой линии. Рундштедт, действуя в более классическом направлении, хотел оставить как можно большую часть своих скудных резервов глубоко в тылу театра боевых действий, чтобы начать массированную контратаку на противника, как только он высадится и как только станут ясными масштаб и цель его десантной операции. Верховная ставка пыталась сначала держаться золотой середины между этими двумя взглядами – по-видимому, это все, что ей оставалось делать ввиду возраставшей неопределенности относительно вероятного района высадки. Поскольку резервы в любом случае были слишком малы, перспективы на успешную оборону от этого не сильно улучшались.

Долгое время верховная ставка, штаб Рундштедта в Сен-Жермен и штаб Роммеля в Фонтенбло были убеждены, что наиболее вероятным районом высадки десанта является Дуврский пролив. Гитлер, конечно, постоянно ходил вокруг да около этой темы и просчитывал другие возможности, в результате чего появлялись дополнительные инструкции ОКВ. Однако штаб оперативного руководства ОКВ вскоре начал понимать, что необходимо строго придерживаться выбранного заранее направления, потому что на совещании 6 апреля 1944 года Гитлер зашел так далеко, что выразил сомнение, не является ли «все это» – то есть англо-американские приготовления к вторжению – «наглым притворством», «не блеф ли это от начала до конца». Наконец, несмотря на бесконечные колебания, Гитлер сам решил, что оборонительные усилия следует сосредоточить между Шельдой и Сеной, подкрепив это решение сосредоточением наземных сил, количеством фортификационных сооружений, количеством и типом береговых батарей и подвижных резервов и всеми прочими критериями, по которым оценивается обороноспособность. Его вывод, как и вывод многих других, основывался на том, что на этом участке противник мог использовать флот и авиацию с максимальной эффективностью ввиду короткого расстояния, протяженных и подходящих для высадки десанта отрезков побережья, наличия нескольких удобных портов, а также ввиду того, что это самый короткий путь к Руру, сердцу германской военной промышленности, и того, что на этом участке расположено большинство стартовых площадок фау-оружия, представлявшего немалую угрозу.

В апреле 1944-го Гитлер неожиданно и без явной причины включил в свой список вероятных мест высадки десанта Нормандию, поставив ее по степени вероятности почти на один уровень с Ла-Маншем; но это никак не повлияло на основные направления плана обороны. Как известно, Нормандский полуостров, как и Бретань, числился одним из первых в списке потенциально опасных районов в ряде предыдущих приказов ОКВ. Аналогичные рекомендации были изложены в исследовании, проведенном штабом оперативного руководства, и в инструкциях ОКВ фельдмаршалу Рундштедту в ноябре 1943 года по «изучению возможности нанесения контрудара в случае успешной высадки противника», а также прозвучали в некоторых высказываниях Гитлера в феврале и марте 1944-го. Однако на этот раз все было иначе, потому что теперь Гитлер потребовал укрепить северный берег Нормандии как можно быстрее. Но поскольку он поставил условие не допускать ослабления на участке у Ла-Манша, то ресурсов для этого было чрезвычайно мало. Тем не менее одна из вновь сформированных дивизий, которая в это время была переброшена в Нормандию, так и оставалась незамеченной разведкой противника до тех пор, пока они не столкнулись в бою на побережье.

Гитлер никогда не объяснял причину изменения своей точки зрения ничем другим, кроме как тем, что новые подробные данные о диспозиции войск в Южной Англии свидетельствуют в пользу высадки противника в Нормандии, где есть крупный порт Шербур и где легко может быть отрезан полуостров Котантен. Кроме того, эта территория находится в пределах досягаемости вражеских истребителей, хотя мы в Германии до сих пор не подозревали, что у них настолько увеличилась дальность полета. Однако это все-таки не совсем исчерпывающее объяснение причины, которая заставила Гитлера отнестись с повышенным вниманием к Нормандии. Возможно, сработала его «интуиция», о которой столь часто говорили. Скорее всего, у него были на этот счет точные данные разведки, о которых знал он один, так как с начала 1944 года службу разведки (абвер) забрали из рук Канариса и передали так называемому центральному отделу безопасности рейха в СС. Удивительно и то, что Гитлер не погладил сам себя по головке, когда всего два месяца спустя его мнение подтвердилось, впрочем, это можно объяснить тем, что какое-то время он продолжал заодно со всеми другими высокопоставленными командирами и советниками предсказывать, что главная десантная операция противника произойдет в Ла-Манше.

Параллельно с нараставшей неопределенностью относительно места высадки существовала еще большая неопределенность относительно ее сроков. В начале 1944 года верховная ставка была убеждена, что операция начнется в ближайшее время, но время шло и основания для такой убежденности улетучивались. Напряженность же, порождаемая этой неопределенностью, еще больше усилилась, и не только по причине самой неопределенности как таковой, но и потому, что другие дальние фронты, ведущие яростные бои, нуждались в тех войсках, которые были сосредоточены для защиты от вторжения или зарезервированы для этой цели.

Гитлеру с его советниками не хватало сил противостоять такому давлению, хотя все понимали, что успешное вторжение решит исход всей войны. Германская верховная ставка не могла заставить себя планомерно экономить силы на других театрах войны и с января по июнь 1944-го не менее четырех раз ломала весь план обороны на Западе, выводя оттуда те или иные войска. Перспективы успешной обороны и так были невелики изначально, но впоследствии они еще больше уменьшились из-за тех номеров, которые выкидывало Верховное командование.

Высадка западных союзников в районе Анцио – Неттуно 22 января стала первым случаем, когда произвели переброску сил. Хотя в ней было задействовано почти двести пятьдесят кораблей, для главнокомандующего нашими войсками на Юго-Западе все оказалось полной неожиданностью и противника заметили, только когда он был уже на берегу. До этого в своих докладах и беседах с Йодлем, когда тот 4–5 января 1944 года посетил штаб-квартиру на горе Соракте, севернее Рима, Кессельринг заявлял, что в ближайшем будущем высадка противника в тылу его фронта невозможна. 6 января штаб оперативного руководства ОКВ вызвал представителей разведки на специальное совещание, чтобы поговорить об активизации разведки и наблюдений на Южном театре войны. Единственным результатом было то, что разведотдел ОКВ 20 января сообщил в своем докладе: «Никаких признаков того, что в районе Средиземного моря готовится крупная операция, нет»[261].

Оборонительная позиция южнее Рима теперь уже не имела стратегического значения, и в свете общего положения Германии следовало полагать, что такой удар глубоко в тыл должен был привести к одному-единственному выводу: прежде чем разразится новая катастрофа, быстро отвести войска к северным Апеннинам. Но вместо этого Йодль прямо заявил, что здесь имела место первая попытка западных союзников ослабить и рассредоточить немецкие резервы путем нанесения мелких ударов по периферии оккупированной Европы, чтобы подготовиться к главному удару через Ла-Манш. Наш единственный ответ, заявил он, должен быть таким: подавить эту инициативу противника на начальном этапе и преподать ему такой урок, который смог бы даже остановить крупное вторжение на Западе. Он лил воду на мельницу Гитлера! И Гитлер пошел еще дальше, сказав: «Если мы успешно справимся со своей задачей здесь, на юге, то никаких десантных операций уже не будет нигде». После этого при поддержке Йодля он продолжал, вынося скоропалительные решения, делать именно то, чего, видимо, и хотел от него противник. Две моторизованные дивизии, о переброске которых уже были отданы приказы, оставили теперь в Италии. Из Германии в спешном порядке отправили штаб одного корпуса вместе с кадровым составом и частями пополнения, составлявшими больше чем дивизию, со щедро выделенными танками. Наконец, отозвали с запада одну пехотную дивизию и один танковый батальон. Все это для того, чтобы «отбросить противника в море». Я сделал все, что мог, чтобы не дать ход следующему предложению – забрать с запада еще две дивизии.

Вокруг этого плацдарма велись бесплодные бои, в ходе которых имели место некоторые показательные эпизоды. Гитлер сам планировал тактику контрудара и твердо этой тактики придерживался, хотя осуществлять контрудар должны были войска, не имевшие боевого опыта, а ответственный за эту операцию командующий, генерал-полковник Макензен, выражал протесты. 28 января Гитлер отдал приказ о Битве за Рим, звучавший как призыв фанатика-революционера. При своем эксцентричном способе выражать свои мысли он использовал каждый оборот речи, чтобы представить эту боевую операцию как превосходящую по своей значимости все, что только могло произойти на таком «второстепенном театре войны», как Италия. Впервые его язык столь явно продемонстрировал, насколько он не доверяет командирам собственной армии, что не могло не потрясти всю нашу военную систему до самого основания. «Это должна быть суровая и безжалостная битва, – заявил он и продолжил с неистовством: – Не только с противником, но и со всеми офицерами и частями, которые проявят слабость в этот решающий час». К началу марта первый, а затем и второй контрудары увязли в крови и грязи. Абсолютно невыполнимые планы «обвалить» основной фронт западных союзников сошли на нет. После этого Гитлер устроил совершенно немыслимую процедуру: он вызвал с места боев в районе Анцио – Неттуно в ставку, находившуюся тогда в Берхтесгадене, пятнадцать офицеров сравнительно невысокого ранга и целых два дня в присутствии Кейтеля и Йодля сам допрашивал их о ходе боев. Глубокий выступ Анцио– Неттуно на фланге нашей армии в Италии угрожал как самому фронту, так и его тыловым коммуникациям. Он продолжал сковывать наши резервы, предназначенные для запада. Тем не менее никто не задумывался, не требует ли сложившаяся обстановка какого-то менее рискованного и дорогостоящего решения на Итальянском театре военных действий. Вместо этого деятельность штаба оперативного руководства ОКВ сводилась к изданию нескончаемого потока приказов и к требованиям отчетов о строительстве оборонительных позиций вперемешку с изучением уроков окопной войны времен Первой мировой. Один из офицеров связи ОКВ, майор фон Харбоу, был убит в одном из таких «окопов».

Упорная оборона немцев в какой-то степени повлияла на планы западных союзников. От плана Черчилля захватить Родос и проникнуть в Эгейское море пришлось отказаться, а десантную операцию на юге Франции отложить. Но для Германии все это было не столь существенно. Фактически мы ничего не добились, кроме того, что в момент опасности на западе оказалось на три-четыре дивизии меньше, чем было до этого.

Второй раз Западному фронту пустили кровь для того, чтобы оккупировать Венгрию. Там несколько месяцев царил покой. Только 28 февраля 1944 года неожиданно, а для зоны 2 верховной ставки и без видимой на то причины, эти планы достали из-под сукна и начали превращать в приказы. Штабу оперативного руководства ОКВ пришлось спешно организовывать массовую переброску войск на север к венгерской границе. Силы, которые первоначально предназначались для этой цели, большей частью поглотил Восточный фронт, а Гитлер испытывал такую ярость и жажду мести по отношению к венгерскому регенту адмиралу Хорти, что опять совершил ошибку и устроил набег на наши войска на западе, хотя поставленная задача носила второстепенный характер, да и время ушло. Штаб корпуса, некоторые сухопутные войска и вновь сформированную «танковую учебную дивизию», особо ценное соединение, были выхвачены из тех сил, которые готовились для защиты от вторжения, и 19 марта переброшены в Венгрию. Часть другой танковой дивизии с запада (21-й) уже погрузилась в составы, когда Гитлера убедили отменить ее переброску, поскольку оккупация проходила гладко. Что касается Анцио, то армию пополнения заставили предоставить для него, как и для Венгрии, ряд боевых групп, численностью до полка, которые только что были подготовлены для запада, хотя там они оказались бы особенно полезными, поскольку были моторизованными. Так же как и в Италии, эти войска оставались в Венгрии, а потом вместе с другими соединениями, предоставленными Юго-Восточным театром, были затянуты в ненасытную утробу Восточного театра войны. Только с большими трудностями и всего лишь за несколько недель до вторжения ОКВ удалось вернуть дивизии, выведенные с запада, включая танково-гренадерскую дивизию Лера, на надлежащие позиции.

Другие случаи, связанные с оккупацией Венгрии, были во многих отношениях больше похожи на игру в «полицейские и воры»; вермахт, во всяком случае, играл лишь второстепенную роль. Однако неприятно было, когда ты вынужден простаивать без дела в приемных замка Клессхейм и стараться развлечь венгерских коллег, пока в соседней комнате Гитлер убеждает Хорти вернуться на прямую и узкую дорожку верности своему союзническому долгу и оказать своему союзнику помощь с оружием в руках. Путем различных махинаций отъезд регента довольно надолго задержали, чтобы немецкая гвардия успела подготовиться для отдания ему полагающихся почестей, когда он прибудет в Будапешт. Оккупацией руководил главнокомандующий войсками вермахта на Юго-Востоке фельдмаршал Фрейер фон Вейхс, и, между прочим, можно поставить ему в заслугу, что при энергичной поддержке ОКВ он ухитрился остановить разоружение венгерских вооруженных сил, что было одним из главных пунктов гитлеровского плана. Огромное большинство венгров после оккупации продолжали относиться к немцам как к союзникам. Так на самом деле они вели себя и вскоре после этого, когда им пришлось защищать собственные границы от Красной армии, добравшейся до самых Карпат.

В течение этих месяцев самый мощный и самый продолжительный отток сил, готовящихся к защите от вторжения, шел на Восточный фронт. Меньше чем через месяц после того, как в конце 1943 года этот кран был перекрыт, силы и средства, предназначенные для запада, двинулись в обратном направлении. 21 января Йодль записывает в своем дневнике решение, принятое Гитлером, далеко не единственное в своем роде: «Имеющуюся на базовых складах боевую технику для танковых батальонов на западе отправить на восток».

В следующий месяц то же самое произошло с последними тремя подвижными полковыми группами армии резерва еще даже до того, как из них сформировали дивизию, а к концу февраля за ними последовала одна пехотная дивизия (214-я) из Норвегии. В марте Гитлер был настолько потрясен катастрофическим развитием событий на южном участке Восточного фронта, в котором виноват был он сам, поскольку придерживался курса, давно уже доказавшего свою несостоятельность, что отбросил все заложенные им самим принципы насчет относительной значимости востока и запада. Ушли три вновь сформированные дивизии из Польши, одна из Дании и две с юго-востока, все они являлись ближайшими или потенциальными кандидатами для отправки на запад. В ночь на 24 марта он начал грабить ресурсы запада всерьез. Йодль пишет в своем дневнике: «Батальоны штурмовых орудий 326, 346, 348 и 19-й авиаполевых отправляются на восток», и дальше: «Главнокомандующий на Западе отдает 349-ю пехотную дивизию», а на следующий день последний и самый серьезный удар: «Срочно перебрасывается 2-й корпус СС». Поскольку танковая дивизия Лера перебрасывалась в Венгрию, запад оказался теперь без единой полностью боеспособной танковой дивизии, и это в тот момент, когда со дня на день могло произойти вторжение.

Правда, Гитлер пришел к такому решению после долгих размышлений. Правда и то, что без такой помощи 1-й танковой армии на востоке, оказавшейся в тот момент в котле у северного подножия Карпат, не удалось бы избежать окружения[262]. Но это не меняет дела, поскольку ввиду угрозы, нависшей над западом, германское Верховное командование ни в коем случае не должно было доводить все до такого критического состояния. Нарушив свои правила, Гитлер пошел в данном случае на риск, который можно было расценить только как авантюру. Если бы за все театры военных действий отвечал начальник Генерального штаба сухопутных сил, то такого никогда бы не случилось. Долю ответственности за это следует возложить на Йодля. Признаться, он давно уже отказался от любых претензий на то, чтобы в деталях заниматься обстановкой на востоке, то есть от одной из существенных составляющих своей работы. Тем не менее он сумел представить убедительные доводы для прекращения развала оборонительной системы на западе, которая так усердно создавалась и пока что не отвечала необходимым требованиям.

Даже в этом случае Йодлю так и не пришло в голову ни проконсультироваться со своим штабом, ни предоставить ему время или возможность высказать другую точку зрения. Он просто сразу после полуночи передал приказ Гитлера генералу фон Буттлару, представителю сухопутных сил в штабе оперативного руководства. Мнения главнокомандующего войсками на Западе вообще не спросили.

Ему, как и штабу оперативного руководства, только сообщили телеграфным текстом, какое пополнение он может ожидать на западе. 24 марта Йодль записывает: «Главнокомандующий на Западе получит 331-ю пехотную дивизию [ «Ван»] в полном составе к 15 апреля», а 25 марта: «Возвращаются (с Восточного фронта) дивизия СС «Адольф Гитлер» и, по возможности, 3-я горная дивизия. Оружие, транспорт и танки перебрасываются на запад». Это были всего лишь туманные указания, которые никто не собирался выполнять, поскольку ОКХ во главе с Цейцлером, что очень хорошо было известно Йодлю, обязательно найдет пути и средства обойти приказы о выводе измотанных дивизий с Восточного фронта.

Поэтому с самого начала было маловероятно, что, выполнив свою задачу, 2-й корпус СС с двумя полностью оснащенными танковыми дивизиями вернется на запад. Вполне вероятно даже, что Йодль сыграл определенную роль в принятии Гитлером решения задержать две эти дивизии на какое-то время, чтобы использовать их в качестве ядра для контрудара на южном участке Восточного фронта. Только 12 июня, почти неделю спустя после начала вторжения, Гитлер согласился, весьма неохотно, отказаться от нанесения этого контрудара и отдать приказ о возвращении этого корпуса на запад. Таковы факты. Тем не менее 31 августа 1944 года он заявил двум генералам: «Если бы у меня на западе были 9-я и 10-я танковые дивизии СС, такого [успешного вторжения], возможно, никогда бы не произошло. Не было у меня их из-за преступной, я должен повторить, именно преступной попытки осуществить здесь государственный переворот». (Он имел в виду 20 июля.)

Первая часть этого заявления, скажем, наименее спорная; все остальное – либо плод абсолютного беспамятства, либо великая и преднамеренная фальсификация истины. Кейтель, единственный из присутствовавших, кто знал, как все было на самом деле, промолчал.

Вскоре нам пришлось оставить, понеся тяжелые потери, Крым. 12 мая в четвертый, и в последний, раз германское Верховное командование нарушило все свои принципы и устроило облаву на те скудные силы, которые мы имели для защиты от вторжения. В этот день союзники возобновили наступление в Южной Италии. До тех пор по периметру «крепости Европа» не было больше наступательных операций, которые пророчил нам Йодль в своих стратегических теориях после высадки противника в Анцио, что, однако, не помешало нам промотать свои скудные резервы. Теперь уже, кажется, не приходилось сомневаться, что за этим наступлением противника стояла стратегическая задача помешать любой переброске немецких частей из Италии на запад. Гитлер по-прежнему был решительно настроен сражаться за «каждый метр территории», а его беспокойство по поводу утери престижа в результате неминуемого падения Рима означало, что его действия совпадали с планами противника в еще большей степени, чем можно было предполагать. Все планы вывода войск из Италии давно были забыты. Наоборот, в ту самую неделю, когда началось наступление, он бросил на юг войска из Венгрии и Дании в составе трех дивизий, а когда 25 мая противник успешно соединил южнее Рима основную линию фронта с плацдармом в районе Анцио, он преследовал его силами четвертой, неподготовленной, дивизии с юго-востока. Эти пляски под дудку противника достигли своего апогея 2 июня в приказе Гитлера перебросить в Италию 19-ю авиаполевую дивизию, которая долгое время контролировала самые опасные участки Западного фронта. Одновременно он забрал несколько батальонов тяжелых танков[263].

Такие шаги верховной ставки ни в коей степени не удовлетворяли Кессельринга. Полностью игнорируя военную обстановку в целом, он потребовал, помимо полного возмещения потерь, не менее пяти боеспособных дивизий и подкрепления для авиации. Йодль тоже сыграл некоторую роль в этих решениях. Он считал, что подкрепление необходимо, чтобы «как-то уменьшить риск и не оставить Лигурийское побережье вообще без прикрытия». Он, казалось, не понимал, что давно просроченный отвод сухопутных войск в Италии к северным Апеннинам помог достичь бы той же цели меньшими силами. Все, чего смог добиться его штаб, – это издать 1 июня приказ об «ускоренном укреплении позиций на Апеннинах».

Привлечение дополнительных сил не смогло предотвратить потери Рима, это произошло 4 июня. Они не способны были перенацелить свои усилия, и их просто затянуло в водоворот сокрушительного поражения, а огромные, как никогда, потери явились результатом неоднократных приказов Гитлера «как можно меньше территориальных уступок» и «как можно южнее восстановить линию фронта на севере от Рима». На Западе вот-вот должно было начаться вторжение, а наши войска там лишились еще одной дивизии, нескольких танковых частей и какой бы то ни было перспективы получить подкрепление с других театров ОКВ.

Тем временем на Балканах и в Эгейском море оборона побережий и островов снова переживала состояние всеобщего бездействия. Однако весной, и лишь с громадными трудностями, Гитлера отговорили от захвата острова Лисса (ныне Вис) на далматинском побережье, который служил западным союзникам базой для связи с Тито. Меня считали «экспертом» по Балканам, и потому я, против обыкновения, принимал активное участие в бесконечных обсуждениях этого вопроса на ежедневных совещаниях в ставке. Я указывал на то, что даже при успехе нашей операции противник без труда сможет обосноваться на любом другом из множества тамошних островов, на что получил раздражительный и неубедительный ответ: «С таким же успехом вы могли бы сказать: зачем есть сегодня, если завтра опять проголодаешься». Между тем во внутренних районах Балкан борьба не прекращалась, а германская верховная ставка то ли не смогла, то ли не захотела осознать смертельную угрозу, которую для тысяч километров обороняемой береговой линии на юго-востоке Европы представляло возможное соединение сил Тито с Красной армией в долине Дуная. Тлеющая партизанская война, яркими штрихами которой была операция «Розельспрунг» в мае 1944 года, когда Тито лишь чудом увернулся от эсэсовских парашютистов, и высокая цена, назначенная за его голову.

С самого начала этого года стало ясно, что на западе Средиземного моря противник готовит десантную операцию, и, соответственно, велось укрепление побережья от Лионского залива до Генуэзского. Однако единственное, чем могла здесь помочь верховная ставка, – это предоставить одно или два соединения из армии резерва и обеспечить перегруппировку и отдых отдельных дивизий. Была организована командная структура, готовая для приема дальнейшего пополнения. В конце апреля 1944 года на юго-западе Франции сформировали штаб сухопутных сил, подчинявшийся непосредственно главнокомандующему немецкими войсками на западе; позднее он стал группой армий «Г» под командованием генерал-полковника Бласковитца, командовавшего 1-й армией на побережье Бискайского залива и 19-й армией на Средиземноморском побережье Франции. Последняя соприкасалась на востоке с Лигурийской армией под командованием итальянского маршала Грациани, она была сформирована поздней весной 1944 года, но подчинялась главнокомандующему немецкими войсками на Юго-Западе.

Данию рассматривали на первых порах как возможный район высадки противника почти наравне с западом; теперь про нее почти не вспоминали. С другой стороны, Норвегия даже в этот период оставалась одной из главных забот Гитлера, и при любой возможности там размещались дополнительные силы и средства. На севере перед штабом оперативного руководства возникла новая чрезвычайно сложная задача, когда Гитлер задумал захватить Аландские острова на тот случай, если Финляндия выйдет из войны. Он хотел использовать их, а также остров Суусари в Финском заливе в качестве баз для блокирования Балтийского моря от русских. Гитлер склонялся теперь к тому, чтобы оказывать на финнов всяческое давление, включая прекращение поставок немецкого оружия и зерна. Этому противились Йодль с Дитлем, которые считали, что, что бы ни случилось, с военной точки зрения для Германии весьма нежелательно без нужды наносить вред нашему «товариществу по оружию». 25 июня Дитль погиб в авиакатастрофе. Гитлер продолжал колебаться.

С выполнением всех этих задач были непосредственно связаны также интересы и силы флота, но это не привело к более тесному контакту или взаимодействию ОКВ с ОКМ. Все военно-морские дела, включая даже второстепенные, обсуждались, как правило, лично и с глазу на глаз Гитлером и главнокомандующим кригсмарине гросс-адмиралом Дёницем, который проводил в ставке немало времени. В результате неимоверных усилий перспективы для боевых действий подводных лодок вновь складывались благоприятно, и во многих случаях в соответствии с требованиями разведки или береговой обороны желательно было осуществлять единое руководство – не через Гитлера. И все равно во всех этих делах ОКВ по-прежнему ограничивалось рутинной работой по сбору донесений.

К середине мая приготовления к «долговременным боевым действиям» против Англии достигли той стадии, когда на середину июня можно было назначить начало запуска ракет «Фау-1» с земли и с воздуха. Их должны были поддержать своими ударами авиация и дальнобойная артиллерия. Мишенью оставался Лондон. Главнокомандующему на Западе были отправлены составленные лично Гитлером подробные инструкции относительно темпа наступления. На деле запуск смогли начать только 15 июня, то есть через десять дней после начала вторжения, а более крупные, более скоростные и гораздо более эффективные ракеты «Фау-2» появились на вооружении только в начале сентября 1944 года, когда фактически все было кончено.

Постоянное ухудшение стратегической обстановки не могло не сказаться на взаимоотношениях внутри ставки. На это указывал целый ряд признаков. Например, в разгар всех свалившихся на нас в тот период забот, 30 января 1944 года, в «день восхода национал-социализма», Йодля и Цейцлера повысили в звании до генерал-полковника и наградили золотым партийным значком. Йодль явно почувствовал себя еще более обязанным лично Гитлеру, что проявилось в его странном отношении ко мне во время одного инцидента, о котором я расскажу позже. С другой стороны, цейцлеровское «ученичество» подавало все больше признаков угасания, что было результатом продолжавшегося бестолкового гитлеровского «руководства» на востоке и вытекающих отсюда бесконечных поражений. Жертвой ужасной случайности стал фельдмаршал фон Клюге. 30 марта 1944 года были уволены генерал-полковник Гот и фельдмаршал фон Кюхлер. Потом Гитлер уволил последних из старых командующих на Восточном фронте Манштейна и Клейста, заявив в связи с этим, что «время крупных операций» прошло, а новый курс на «жесткую позиционную оборону» требует новых людей. Все это привело к острым разногласиям с Цейцлером, после которых он не долго продержался на своем посту. Вместо него временно был назначен генерал Хойзингер. Интересно, что увольнение фельдмаршала фон Клейста Йодль прокомментировал мне так: «Не представляю, как такой человек вообще мог быть фельдмаршалом! Он не способен даже ясно выразить свою мысль». Хороший пример склада ума и стиля речи, которые стали характерными для гитлеровского окружения.

Инцидент, о котором я упомянул выше, состоял в следующем. Примерно в это время я получил от одного родственника, крупного промышленника и потому связанного с военно-промышленной организацией Геринга, предупреждение, изложенное в самых осторожных выражениях (и спрятанное среди других бумаг в трех письмах), о том, что в частной беседе Геринг заявил, будто мы с Манштейном являемся лидерами «католического франкмасонского» движения против национал-социализма. (Заметим, между прочим, что фельдмаршал фон Манштейн не был католиком.) С какого-то момента Геринг перестал отвечать на мое «доброе утро». Поэтому я пошел к Йодлю, рассказал ему всю эту историю и попросил внести ясность. Вот единственное, что ответил мне Йодль: «Если это правда [имея в виду франкмасонство], то ваше место в концлагере, а не в ставке фюрера». С мерзким ощущением я направился к двери, бросив лишь, что никак не мог ожидать подобного ответа от человека, с которым я столько прослужил. Йодль после этого несколько смягчился, но лишь настолько, чтобы сказать: «Вам лучше поговорить об этом с Боденшатцем» (офицером связи Геринга). Последний сразу же приступил к делу и попытался все прояснить, но я, воспользовавшись возможностью, для собственного успокоения попросил об этом же Кейтеля. Кейтель, однако, отказался, сославшись на приказ Гитлера.

Отныне у нас была новая кадровая политика, которую с энтузиазмом поддерживал и все энергичнее внедрял Йодль. Из-за кулис на эту политику заметно влияла Организация национал-социалистического руководства войсками (NSFO), основанная Гитлером в конце 1943 года. В нее вошли избранные офицеры из «национал-социалистического руководства», и цель Гитлера состояла в том, чтобы они несли в вермахт «идеологию» национал-социализма и тем самым поднимали на новую высоту его готовность к сопротивлению. Участие самого Гитлера заключалось в том, что он, как правило, выступал с заключительным обращением на регулярных «курсах обучения национал-социализму».

В конце января 1944 года один из таких заключительных эпизодов происходил в «Вольфшанце» в присутствии нескольких офицеров ставки. Гитлер заявил, что ожидает от большинства офицеров вермахта, что они будут тем теснее сплачивать свои ряды вокруг него самого и его руководства, чем сложнее будет складываться обстановка. Манштейн вставил: «Они так и сделают», и Гитлер вполне справедливо усмотрел в этом протест по поводу скрыто прозвучавшего в его словах недоверия к старшим офицерам вермахта, несмотря на то что, на пользу ли, во вред ли, они повиновались ему уже больше четырех лет. После того как Манштейн прервал его, Гитлер потерял нить своего выступления и со стороны Верховного главнокомандующего и ряда генералов из «ближнего круга» началось возмутительное выискивание инакомыслия у фельдмаршала. Этот случай отчетливо показал, насколько основательный раскол произошел между старшими армейскими офицерами.

Мы в зоне 2 верховной ставки ухитрялись не поддаваться надзирателям в военной форме, которые, что весьма показательно, действовали не по «обычным каналам». Когда штаб NSFO попросил нас принять своего офицера, наш штабной адъютант, полковник и инвалид войны, ответил: «Нет у нас здесь времени для такой чепухи». Услышав его слова, я повторил то же самое в более приемлемой форме, но смысл сказанного сохранил.

Начинали проявляться признаки разложения, и ОКВ получило ряд дополнительных заданий. Так, нам пришлось взять под свой контроль дивизию «Бранденбург», особое соединение, которое прежде находилось в подчинении адмирала Канариса и в какой-то степени напоминало британские части морской пехоты. Теперь именно ОКВ приходилось распределять его полки или батальоны между высшими штабами, в зависимости от обстановки и их нужд. Пришлось нам забрать из ведомства адмирала Канариса и отдел войсковой разведки, который включили теперь в состав штаба оперативного руководства и отдали под руководство ОКВ. Нам приходилось организовывать участие полевой службы безопасности и готовить приказы о ее использовании в целях поддержания дисциплины в тылу тех участков фронта, которые находились в опасности или уже развалились. Мы возобновили наши усилия по сосредоточению под началом ОКВ в виде единой службы таких военных структур, как госпитали и механический транспорт, услугами которых одинаково пользовались все виды вооруженных сил. Мы стали все больше заниматься вопросами снабжения и управления на театрах войны ОКВ.

Глава 5

Вторжение

Попытки оборонительно-наступательных действий до конца июня

5 июня 1944 года, за день до вторжения, германская верховная ставка не имела ни малейшего понятия, что близится решающее для нее событие в этой войне. В течение двадцати четырех часов более пяти тысяч кораблей шли через Ла-Манш к берегам Нормандии, но там не было разведки, чтобы засечь их. Ни Роммель, ни фон Рундштедт, ни ОКВ тоже не представили никакой оценки, которая указывала бы на то, что по погодным условиям и состоянию прилива-отлива высадка в ближайшем будущем как раз возможна. На самом деле, как известно, из-за плохой погоды Верховный главнокомандующий союзников генерал Эйзенхауэр отменил свой первоначальный приказ на выход армады ранним утром 4 июня, когда часть конвоя уже была в море, но в тот же вечер отдал окончательный приказ двигаться вперед. Хотя плохая погода все еще беспокоила его, решающим фактором стало то, что дальнейшая отсрочка привела бы к тому, что условия прилива-отлива не позволили бы начать десантную операцию раньше 19 июня, а может быть, даже первых чисел июля.

Германское командование на всех его уровнях действовало фактически вслепую из-за полной несостоятельности люфтваффе. Труднее понять, почему, насколько я понимаю, остались незамеченными предупреждающие сигналы внешней разведки. Мы в зоне 2 ставки, например, даже не знали, что уже в течение нескольких дней в зоне сосредоточения войск в Южной Англии царило радиомолчание, что, как правило, является признаком предстоящего наступления, хотя, конечно, зачастую его используют для того, чтобы ввести противника в заблуждение. Точно так же мы не знали, что еще в январе 1944 года адмирал Канарис обнаружил текст радиосообщения, которое должно было быть передано из Англии перед началом вторжения как сигнал о приведении в боевую готовность отрядов французского Сопротивления. Сообщение состояло из двух вполне невинно звучащих строк из стихотворения Верлена «Песнь осени»; первая, «Эти долгие рыдания осенних скрипок», представляла собой предварительный приказ, который должен был поступить 1-го или 15-го числа месяца вторжения; вторая, «ранят мое сердце какой-то монотонной длиной», была уже непосредственным приказом, который должен был быть отдан за сорок восемь часов до начала вторжения. 5 июня после полудня служба внешней разведки проинформировала Йодля, что в течение ночи 4 июня вторую из этих двух строк засек отделом контрразведки 15-й армии. Но никаких мер не было принято.

Реальный ход событий со всеми вытекающими из него последствиями стал известен штабу только в результате расследования, проведенного, должно быть, по приказу Гитлера. Насколько мне помнится, оно установило, что, как только поступило сообщение, 15-я армия передала его по телетайпу в группу армий «Б» (Роммелю), главнокомандующему нашими войсками на Западе и начальнику штаба оперативного руководства ОКВ. Командующий 15-й армией генерал-полковник фон Зальмут оказался единственным, кто начал действовать, отдав приказы о приведении войск в боевую готовность вечером 5 июня. Но даже он сделал это только после многочисленных докладов о масштабных морских и воздушных передвижениях противника, полученных незадолго до полуночи от службы радиоперехвата. Расследование причин такого бездействия всех – от самых низших штабов до самого Йодля – пришлось прекратить под давлением обстоятельств. Поэтому следует предположить, что никто из ответственных лиц, включая Йодля, не придал особого значения полученной информации. Могло быть так, что, в отличие от генерала Канариса, который к тому времени впал в немилость и был уволен, они не поняли ее смысла. Или ждали какого-то более конкретного подтверждения.

Все штабы, имевшие к этому отношение, полностью осознавали, что этот этап войны решающий, и они были неутомимы в своих усилиях обеспечить максимально возможную эффективность обороны, несмотря на громадную брешь в наших вооруженных силах, образовавшуюся за пять лет войны. Но бесконечные гитлеровские набеги на войска Западного фронта с целью переброски их на другие театры войны нарушили баланс сил. Первая и самая главная задача обороны по-прежнему состояла в том, чтобы «сосредоточенным огнем всех орудий остановить высадку противника с моря или с воздуха и уничтожать его на море, на берегу или в воздушном пространстве зоны высадки десанта»[264]. Но все, что мы имели для выполнения такой задачи, – это «стационарные» дивизии, ни разу не испытанные в бою, собранные большей частью из солдат старших возрастов и должным образом не оснащенные. Моторизованные и танковые дивизии держали в качестве «подвижных резервов»; они предназначались для того, чтобы в случае прорыва обороны в приливной полосе и на побережье нанести контрудар по любому противнику, который сумел высадиться, и разбить его. Но даже большинство этих дивизий не имели боевого опыта. Всего таких дивизий было десять, и 5 июня четыре из них еще не могли действовать, потому что ОКХ, как всегда, оттягивало отправку на запад их жалких остатков с Восточного фронта.

Обстановка в воздухе была еще хуже. По-прежнему оставался в силе план, согласно которому имевшиеся скудные резервы должны были появиться только после начала вторжения. Соответственно противник до 5 июня отлично воспользовался своим абсолютным превосходством в воздухе и позаботился о том, чтобы разрушить все мосты в низовьях Сены и Луары, а значит, отрезать все пути подхода подкрепления в зону боевых действий. Ни один самолет-разведчик в течение длительного периода не проникал в районы сосредоточения войск противника, в результате ни на эти районы, ни на порты, ни на пункты сбора судов у Британских островов и вокруг них не было сброшено ни одной бомбы.

Так что, даже если бы приближавшуюся армаду удалось засечь, маловероятно, что ей пришлось бы испытать на себе нечто большее, чем «булавочные уколы» люфтваффе или небольших сил флота. Верховная ставка и высшие штабы на Западе были по-прежнему убеждены, что, несмотря ни на что, им удастся успешно отразить удар. Когда оглядываешься назад, кажется, что единственным основанием для такого оптимизма должна была быть безграничная вера в превосходство отдельно взятого немецкого солдата.

Первые события не обещали ничего хорошего. Верховная ставка находилась в Берхтесгадене на своих обычных разбросанных в разных местах квартирах. Первые новости пришли примерно в три часа ночи 6 июня, когда главнокомандующий немецкими войсками на Западе сообщил о крупной высадке воздушного десанта в Нормандии. Все кабинеты штаба оперативного руководства немедленно заполнились людьми. Штабные офицеры «западной группы» передавали по телефону наиболее важную информацию помощникам Йодля в «малую канцелярию», находившуюся на другом конце города. Примерно в шесть утра генерал Блюментрит, начальник штаба главнокомандующего на Западе, впервые намекнул мне, что, по всей вероятности, это вторжение и место вторжения – Нормандия. Он настаивал от имени своего главнокомандующего фельдмаршала фон Рундштедта, чтобы так называемые резервы ОКВ, состоявшие из четырех моторизованных или танковых дивизий, двинулись из районов сосредоточения на позиции ближе к линии фронта.

То было первое и самое важное решение, которое предстояло принять верховной ставке, поэтому я немедленно связался по телефону с Йодлем. Вскоре стало ясно, что Йодль полностью в курсе событий, но в свете последних сообщений еще не был полностью уверен, что именно здесь и сейчас началось настоящее вторжение. Поэтому он не считал, что настал момент отправлять туда наши последние резервы, и полагал, что сначала главнокомандующий на Западе должен прояснить обстановку силами группы армий «Б». Это дало бы нам время, считал он, установить более точную картину – не является ли операция противника в Нормандии отвлекающим ударом перед главной операцией в Дуврском проливе.

Генерал Йодль принял такое решение на свою ответственность, другими словами – не спросив Гитлера. Отныне и навсегда это стало причиной самых яростных обвинений против ОКВ. Поражение Германии в Нормандии со всеми его фатальными последствиями, говорили люди, произошло из-за отказа направить резервы ОКВ.

На мой взгляд, эти обвинения несправедливы и в какой-то степени не на тех направлены. Если допустить, что четыре дивизии, о которых шла речь, состояли в резерве верховной ставки – в полном смысле этого слова, – то никто не мог рассматривать вопрос о введении их в действие в тот момент, когда даже штабы на передовой еще не имели полной картины происходящего, и до того, как первое десантное судно коснулось пляжа[265]. Только в 10.30 утра, например, штаб группы армий «Б» счел, что ситуация достаточно ясна, чтобы проинформировать о ней своего главнокомандующего фельдмаршала Роммеля, который с 4 июня находился в Южной Германии. Начальник штаба группы армий «Б» в своей вышедшей позднее книге прямо заявляет, что об этом «не было и речи», и добавляет, что «надо было иметь мужество ждать». Так что едва ли следовало ожидать от ОКВ боевых приказов в первые несколько часов.

На самом деле ошибки Верховного командования лежали гораздо глубже. Эти четыре дивизии являлись в действительности не более чем резервом главнокомандующего немецкими войсками на Западе, потому что 6 июня других сил взять было неоткуда. То, что на эти дивизии навесили ярлык резервов ОКВ, всего лишь еще один пример вмешательства в руководство боевыми действиями Гитлера, исходившего, как обычно, из предположения, что только он, и никто другой, способен найти единственно правильное решение. Главнокомандующий на Западе согласился с таким ограничением своих полномочий и потому едва ли мог надеяться, что его просьба в самые первые часы вторжения будет удовлетворена. С учетом всем известной нерешительности Гитлера для Рундштедта, должно быть, стало приятным сюрпризом, когда в тот же день в 2.30, после одного-двух предварительных «частичных» решений, он получил в полное свое распоряжение по крайней мере две из этих дивизий; более того, две самые лучшие.

Надо учесть еще один очень важный момент, чтобы сформировать мнение по этому вопросу. Даже в первый день было ясно, что бесспорное превосходство противника в воздухе делало невозможным любое передвижение моторизованных дивизий в дневное время, даже в глубоком тылу зоны боевых действий. Поэтому было бы гораздо лучше, если бы главные резервы подошли поближе к опасному участку побережья накануне ночью, но понятно, что такой приказ можно было бы отдать только в том случае, если бы наша воздушная разведка работала лучше и если бы все ответственные за это лица внимательнее отнеслись к донесениям контрразведки. Так что происходившее в первой половине дня 6 июня особого значения не имело. Истина состояла в том, что, как только вторжение началось, главная причина неблагоприятного развития событий в тот день и во все последующие оказалась более чем понятна – неполноценность наших вооруженных сил такова, что ее невозможно компенсировать ни умением командиров, ни храбростью солдат.

Второе обвинение, часто выдвигаемое против ОКВ, заключается в том, что подкрепление для люфтваффе не имело ничего общего с тем, которое предполагалось. Здесь тоже необходимо пояснение. Штабу оперативного руководства ОКВ не дозволялось много знать о ведении войны в воздухе. Поэтому мы были неприятно удивлены, когда по прибытии этих самых подкреплений 6–7 июня обнаружили, что «группы» (авиационные соединения), которые мы называли в приказах, а ОКЛ – в своих докладах о поддержке с воздуха, имеют всего лишь треть запланированного численного состава, другими словами, состоит из десяти, вместо тридцати, пригодных к эксплуатации самолетов. Кроме того, во время переброски на запад эти части из-за атак противника и плохих метеорологических условий рассредоточились, что привело к дальнейшим многочисленным потерям. Несколько первых «реактивных истребителей», «чудо-оружие», как и те ракеты, на которые рассчитывал Гитлер, ничего не меняли[266]. Превосходство противника в воздухе оказалось еще больше, чем предполагалось, и с первого же дня вторжения люфтваффе продемонстрировало полнейшую несостоятельность, которая и послужила основным фактором, делавшим невозможными любые шаги командования или передвижение войск.

В Берхтесгадене различные подразделения верховной ставки, каждое из которых, выполняя свою работу, зависело от другого, общались все это утро только по телефону. Йодль со своими помощниками находился в малой рейхсканцелярии, его штаб – в бараках Штруба, а Гитлер – в Бергхофе. Пока продолжали поступать новости, говорившие о том, что все это не похоже на отвлекающий удар, продолжались и споры по поводу ввода резервов, в основном непосредственно между Йодлем и начальником штаба главнокомандующего на Западе. Примерно в середине дня на инструктивное совещание собралась обычная компания, но именно на этот день пришелся венгерский государственный визит, в честь которого совещание проходило в замке Клессхейм, по меньшей мере в часе езды от места работы тех, кто в нем участвовал. Как всегда, после представления гостей было устроено «образцовое шоу», но в связи с событиями на западе прошло предварительное совещание в помещении, расположенном рядом с приемной. Все мы нервничали из-за зловещих событий, происходивших в данный момент, и, стоя без дела перед картами и схемами, ждали с некоторым волнением появления Гитлера и решений, которые он примет. Но нашим большим ожиданиям не суждено было сбыться. Как это часто бывало, Гитлер решил устроить спектакль. Подойдя к картам, он беззаботно хмыкнул и повел себя так, будто давным-давно ждал такой возможности свести счеты с противником. На необычно грубом австрийском он просто сказал: «Итак, мы просчитались». После коротких докладов о последних передвижениях, наших собственных и противника, мы поднялись на второй этаж, где было устроено то самое «образцовое шоу» для венгров, делегацию которых возглавлял их новый премьер-министр генерал Стояи, работавший до этого в течение нескольких лет военным атташе в Берлине. Привычные переоценки германских вооруженных сил и уверенность в «конечной победе» вызывали отвращение больше чем обычно. Бессмысленность этого дня, не принесшего никакого удовлетворения относительно того, что заботило ставку, отражена в дневнике Йодля. Вот все, что он записал 6 июня 1944 года: «Оперативный штаб [то есть его собственный штаб]. Почему не изданы приказы о вводе 189-й резервной дивизии и переброске на север 2-й танковой дивизии СС? 277-ю дивизию с 12 июня сменяет 34-я пехотная дивизия» – всего лишь обычные детали, разрушающие общую картину.

В тот же день в Нормандию был откомандирован младший офицер из штаба оперативного руководства. Между тем накануне я попросил разрешения поехать в Италию, чтобы составить собственное представление о ходе строительства оборонительной позиции на Апеннинах и получить более точные исходные данные для будущих приказов, касающихся нашей будущей стратегии на этом театре военных действий. Ввиду сложившейся ситуации встал вопрос, надо ли мне туда ехать. Йодль был склонен считать, что, вопреки первоначальным указаниям Гитлера, после сдачи Рима войска надо отводить как раз к рубежу на Апеннинах и что только по прибытии туда мы можем вернуться к обороне. Поэтому, справившись у Гитлера, он подтвердил, что я могу ехать. Так что, несмотря на тяжелую обстановку на Западе, ранним утром 7 июня я отправился в поездку и вернулся в Берхтесгаден только 12-го.

Полистав страницы дневника Йодля за тот период, вы не найдете там ни одного упоминания о каких-то размышлениях или решениях, связанных с ситуацией на западе. Есть страницы, на которых воспроизведен доклад коменданта острова Крит и изложены замечания Гитлера, есть критический анализ количества и размещения отдельных противотанковых орудий и береговых батарей, а также степени подготовки отдельных пехотных рот на этом далеком острове. Есть и другие пассажи, не имеющие никакого отношения к состоянию дел на западе. Есть резюме доклада генерала Штудента о ходе формирования «парашютной армии», а 12 июня – всякие мелочи, включая неприятные слухи насчет одного штабного офицера, который, как выяснилось, был зятем Гальдера. Там даже нет ни слова о решении вернуть с Восточного фронта 2-й танковый корпус СС, состоявший из 9—10 танковых дивизий. Ни из записей Йодля, ни из записей военного журнала штаба оперативного руководства не узнаешь, что самое позднее к 9 июня завершился, по мнению верховной ставки, первый этап боев против вторжения и что намерение разгромить противника на пляжной полосе и на берегу, пока ему не удалось использовать свое численное превосходство, не осуществилось. Более того, не проясняют они и того факта, что теперь проблема заключалась не в том, чтобы подтянуть дополнительные силы, а в том, что настал момент пересмотреть все фундаментальные принципы будущей стратегии. Вопросы стратегии и подкрепления, разумеется, взаимосвязаны. И на то и на другое явно влиял тот факт, что верховная ставка, как, безусловно, и главнокомандующий на Западе с фельдмаршалом Роммелем, была убеждена – и сохраняла эту убежденность долгое время, – что, хотя высадку противника в Нормандии нельзя уже рассматривать как всего лишь отвлекающий маневр, вскоре через пролив последует новый удар. Самого Гитлера беспокоили Бретань, считавшаяся, по общему мнению, подходящим районом для нового вторжения, а также Средиземноморское побережье Франции.

Роммель и штаб оперативного руководства ОКВ, что важно – без участия Йодля, независимо друг от друга пришли к выводу, что следует идти на любой риск и сосредоточить все имеющиеся в наличии силы для быстрого нанесения контрудара по только что высадившемуся противнику, что на самом деле и было заложено в директиве № 51. Больше к такому выводу не пришел никто. Самое главное было перебросить с берегов пролива в Нормандию основную часть 15-й армии, а затем собрать все войска, которые можно было быстро доставить из других частей Франции, и таким образом подготовиться к началу решительного контрнаступления.

Это было слишком смелое решение для Гитлера. Он не допускал никакого ослабления 15-й армии. Однако любые другие подкрепления не смогли бы добраться за несколько дней или даже недель. В результате, несмотря на то что Верховное командование придерживалось своего решения восстановить береговую линию фронта по всей длине, единственными, кто мог это сделать, были войска, находившиеся там, а их было явно недостаточно. Как и в Анцио, здесь мало было толку от приказов расчленить в ходе локальных массированных контратак вражеский плацдарм (который тем временем постоянно расширялся) и затем «полностью его уничтожить». С этой целью отдавались приказы высвободить танковые дивизии, которые тем временем, наряду со всеми прочими имеющимися силами, вступили в оборонительные бои, и использовать их в качестве ударной силы. Гитлер решил, что основным районом этих оборонительно-наступательных действий должен стать восточный фланг плацдарма у Кана. Однако Рундштедт и Роммель уже начали волноваться по поводу западного фланга и обороны Шербура.

Эти операции готовились с показной уверенностью, но мы в своих бараках испытывали все, что угодно, только не уверенность. Йодль, как всегда, отказался обсуждать детали. Хотя я и был тогда его непосредственным подчиненным, но только спустя много времени после войны, к великому своему изумлению, узнал из других источников, что в этот период Йодль и даже Кейтель говорили на совсем другие темы. Гросс-адмирал Дёниц так записал одну беседу с ними, которая состоялась 12 июня 1944 года:

«Кейтель с Йодлем считают положение очень серьезным, хотя по-прежнему думают, что у нас есть шанс, если повезет, не допустить расширения плацдарма. Больше всего надежд возлагают на то, что попытка противника высадиться в другом месте потерпит неудачу. Сомнительно, что противник сделает такую попытку. Самым подходящим местом для этого должен быть участок между Дьепом и Булонью или между Кале и Шельдой. Предполагается, что массированные бомбардировки Лондона, с одной стороны, отвлекут вражескую авиацию, а с другой – склонят противника к попытке повторить десантную операцию в Северной Франции. Если противнику удастся прорваться с нынешнего плацдарма и он получит свободу действий для мобильной войны во Франции, тогда вся Франция для нас потеряна. Следующим рубежом обороны для нас станет линия Мажино или старая линия Зигфрида. Фельдмаршал Кейтель верит, что даже тогда остается шанс защитить Германию. Генерал Йодль не связывает себя обязательствами в этом отношении, поскольку все зависит от того, как будет развиваться ситуация и много ли войск удастся сохранить».

В течение всего времени боев на западе Йодль никогда не вел с Гитлером разговоров в таком духе, тем более со своим собственным штабом.

Когда я вернулся из Италии, прием, оказанный мне моими начальниками, имел долговременные последствия и оказался характерным для взаимоотношений, сложившихся в ставке. Еще до отъезда я был убежден, что при нынешней обстановке как никогда важно превратить природный апеннинский рубеж в главную линию обороны на Итальянском театре военных действий и что только окончательный отвод войск на эту подготовленную позицию позволит высвободить в Италии силы, необходимые нам на Западе. Настоятельные просьбы начальника штаба группы армий Кессельринга, а также трехдневная поездка по северу Апеннин укрепили меня в моем мнении на этот счет. Но когда вечером 10 июня, разговаривая с Йодлем из Северной Италии, я предварительно высказал свои впечатления, из его ответа стало ясно, что в ставке опять приняли преждевременные решения, полностью повинуясь воле Гитлера. И это несмотря на то, что меня специально командировали туда, чтобы я смог доложить обстановку, и даже не выслушав моих оценок. «Я только настойчиво советую вам, – сказал Йодль по телефону, – будьте чрезвычайно осторожны, когда вернетесь сюда и представите свой доклад».

Дату моего доклада затем несколько раз отодвигали. Гитлеру явно не хотелось даже слушать меня, и на одном из ежедневных совещаний Кейтель шепотом посоветовал мне «оставить попытки» и не докладывать вообще. Я с возмущением отказался, не только потому что знал тамошнюю обстановку лучше любого другого, но и потому что чувствовал, что обязан защищать интересы наших войск в Италии, которые по-прежнему ведут тяжелые арьергардные бои. Когда позднее в тот же день пришел час моего доклада, я едва успел произнести несколько слов. Я принес с собой ряд документов с цифрами и техническими данными, подтверждающими мою точку зрения, но, поскольку все это противоречило заранее сложившемуся мнению Гитлера, он отмел их, излив поток возражений и опасений, и, когда я отказался идти на попятную, дал знак своему помощнику убрать карты и таблицы, даже не взглянув на них.

Никто меня не поддержал. Подводя итог, Гитлер заявил, что наверняка пройдет еще месяцев семь, прежде чем позиция на Апеннинах будет готова. Приказ Кессельринга об отводе войск на эту позицию отменили, и теперь Гитлер потребовал «стабилизировать линию фронта по крайней мере на широте Тразименского озера». В то же время линию Гота, как ее до сих пор называли, понизили в ранге до «зеленой линии». Фельдмаршал Кессельринг несколько недель был в немилости. Прибыв в начале июля в Бергхоф для устного доклада, он добился не больше, чем я. Вердикт Гитлера был таков: «Единственный район, который обеспечивает защиту от превосходящих сил противника и ограничивает свободу его передвижений, – это узкое брюхо Италии». Йодль старательно все записал, добавив следующую загадочную сентенцию: «Красочное описание обстановки фюрером и настойчивое утверждение необходимости (sic) бороться за каждый квадратный километр земли и за каждую неделю». В защиту столь эмоционально выраженного стратегического курса, а также с целью оправдать свою антипатию к «зеленой линии», Гитлер в сотый раз привел цифры людских и материальных затрат, ушедших на создание линии Зигфрида. Йодль записывает: «Ее длина 700 километров, временами на ней трудилось 700 000 человек. Ежедневно прибывало 350 железнодорожных составов и столько же по внутренним водным путям. На нее ушло 18 месяцев труда одних лишь немецких рабочих. Там было 4000 бетономешалок».

Конечный результат этих решений, в которых доминирующими факторами выступали политика и престиж, можно было бы подытожить таким образом: два месяца спустя, в конце августа, наши войска, оставленные на милость вражеской авиации, все равно вынуждены были отойти к рубежу на Апеннинах. К этому времени они оказались полностью истощены, и потому противник сразу же захватил эту позицию на самом слабом ее участке – со стороны Адриатики. Только когда это было уже слишком поздно, первые части из Италии были отпущены в качестве подкрепления на Запад.

В германской верховной ставке вся стратегия защиты от вторжения все больше увязала в трясине нерешительности в главных вопросах и бесконечных обсуждений деталей. Однако через десять дней после начала вторжения Гитлер неожиданно решил обсудить ситуацию лично с фельдмаршалами Рундштедтом и Роммелем в Марживале близ Суасона, где была оборудована штаб-квартира W2, подготовленная «Организацией Тодта» в 1943 году для верховной ставки на случай вторжения. Главнокомандующий нашими войсками на Западе просил, чтобы либо Йодля, либо меня командировали на Западный фронт, чтобы «обсудить будущую стратегию», что и стало причиной этой поездки. Ввиду обстановки, сложившейся в середине июня, Гитлер не собирался надолго задерживаться в Марживале. То была его последняя поездка во Францию; и то был единственный случай, когда эта огромная штаб-квартира использовалась по назначению, хотя впоследствии при отступлении немецкие войска временно использовали ее как укрепленный пункт.

Книги о войне дают множество драматических описаний этой встречи, начиная с рассказа о демонстративно враждебном, по причине падения сбившейся с курса ракеты «Фау-2», отношении Роммеля к безрассудному перелету. Ничего этого нет в записях Йодля. Он был единственным членом штаба оперативного руководства ОКВ, принимавшим участие в этой встрече, а вся поездка продолжалась лишь один день.

Единственным интересным фактом в записях Йодля является то, что «жалоба на превосходство противника в воздухе» фигурирует под номером один. После этого ни на ежедневных совещаниях, ни в разговорах со мной, как всегда редких и немногочисленных, не прозвучало ни малейшего намека на то, что именно там происходило. Официальные отчеты об этой встрече так же неинформативны, как и многие другие документы верховной ставки за тот период.

Оба командующих на Западе, естественно, прибыли в Марживаль в надежде что-то узнать насчет будущих намерений верховной ставки. Они наверняка твердо решили сказать Гитлеру, что тех ресурсов, которые были до сих пор предоставлены или обещаны, недостаточно для защиты от вторжения. Весь мой опыт, однако, заставляет меня предположить, что Гитлер прервал обоих фельдмаршалов, как только почувствовал в этом необходимость. Если бы он захотел что-то срочно предпринять, то обстановка давала ему такую возможность, поскольку именно в этот момент главный вопрос был, как предотвратить угрозу, нависшую над полуостровом Котантен и, следовательно, Шербуром, которые могли оказаться отрезанными от остальной Нормандии. Гитлеру надо было как можно скорее смириться с тем, что это произойдет и что вместе с этим улетучатся все его иллюзии насчет «уничтожения по частям» плацдарма именно на этом чрезвычайно важном участке. Штаб 7-й армии, в зоне ответственности которой он находился, хотел отвести как можно больше сил на юг, но Гитлер всего лишь снова настоятельно потребовал бросить как можно больше сил на оборону крепости Шербура. Единственным результатом стало то, что когда американцы через десять дней захватили Шербур, то дополнительно они захватили в плен и несколько тысяч немецких солдат, потеря которых столь ощутимо сказалась на передовой. Между тем Гитлер дал указание ОКВ провести тщательное расследование, чтобы проверить, выполнен ли его приказ всеми до последнего человека.

О том, что еще обсуждалось в Марживале, можно узнать из записи в дневнике Йодля за 17 июня. Там говорится: «Фюрер одобрил небольшую корректировку участка фронта 1-го корпуса СС в соответствии с боевой обстановкой»! Ни намека на то, что обсуждался главный план, хотя в тот же день после полудня вышел следующий приказ ОКВ: «Сосредоточить четыре танковые дивизии СС в районе западнее линии Кан – Фалез, решение об их использовании для контрудара останется за фюрером в соответствии с обстановкой». Эти четыре дивизии СС (1, 2, 9 и 10-я) то ли еще стояли в резерве, то ли находились на марше, и до самого конца июня верховная ставка постоянно размышляла, как Гитлер собирается их использовать, и издавала по этому поводу приказы. Первый этап защиты от вторжения, то есть предотвращение высадки противника, провалился. Второй, «локальные контрудары», едва ли возможно было где-то осуществить. Теперь мы вступили в третий этап – нанесение массированного контрудара. Направлением этого удара служила небольшая деревня Бальруа, расположенная приблизительно в центре плацдарма. Непосредственная цель заключалась в том, чтобы вклиниться между британским и американским секторами фронта.

Однако в последующие дни нараставшее превосходство противника в воздухе вкупе со слабым гитлеровским руководством привело к тому, что эти планы начали сходить на нет еще до того, как их удалось окончательно сформулировать. 24–25 июня штаб оперативного руководства направил Йодлю памятную записку по поводу первоочередных целей главнокомандующего немецкими войсками на Западе. В ней мы убеждали, что на любой риск можно пойти на других участках побережья, что силы для этого удара надо значительно увеличить и что начало массированного контрудара следует назначить на 5 июля. Но Гитлер в тот же день отдал приказ дивизиям, которые уже прибыли, не дожидаясь сосредоточения всех сил, быть готовыми в любой момент прорвать путем наступательных действий фронт противника. Это положило конец последней нашей надежде перехватить инициативу и последней для нас возможности как-то действовать, а не плясать под дудку противника. Затем нерешительность верхов ярко проявилась в тот момент, когда Гитлер стал носиться с мыслью направить вновь прибывшие дивизии на помощь Шербуру, а для этого двинуть их в сторону западного берега полуострова Котантен. Главнокомандующий немецкими войсками на Западе, атакуемый с одной стороны противником, а с другой – собственной верховной ставкой, считал, что передвижение войск под прямым углом к направлению главного удара противника, да еще в условиях полного его превосходства в воздухе, невозможно. Но чем больше он спорил, тем упорнее Гитлер цеплялся за свой план, даже когда 26 июня пал Шербур.

Почти до самого конца июня Верховное командование носило из стороны в сторону, как пучок соломы на ветру, в отношении планов уничтожения плацдарма посредством контрудара. Но к концу месяца оно так ничего и не добилось, поскольку последние из вновь прибывших дивизий пришлось использовать для решения чисто оборонительных задач – как часть кольца, протянувшегося теперь почти до самого участка прорыва, который по-прежнему удерживался противником в Нормандии. Больше уже не было разговоров о наступлении или «уничтожении». Вторжение прошло успешно. Второй фронт – или, скорее, третий – был открыт. Гитлер мог бы теперь припомнить свои слова о том, что успех противника на западе решит исход войны, и сделать соответствующие выводы. Но вместо этого его видели стоящим перед собравшимися на совещание людьми, с линейкой и компасом в руках, и высчитывающим, как мала площадь занятой противником Нормандии по сравнению со всей огромной территорией Франции, которая по-прежнему находится в руках Германии. Мы возвращались мыслями к первым дням войны в Польше. Неужели это действительно все, на что он способен как военный руководитель? Или он собирался таким примитивным способом воздействовать на своих слушателей? Эту сцену мне трудно забыть.

Пассивная оборона – до конца июля

Следующий этап сражения в Нормандии растянулся на весь июль; это был этап исключительно пассивной обороны.

Его начало было отмечено вторым совещанием Гитлера с двумя главнокомандующими на Западе, которых, невзирая на критическое положение на фронте, 29 июня вызвали в Бергхоф. После их отъезда вечером состоялось совещание в расширенном кругу. В своих записях о нем Йодль, как всегда, ограничился деталями, и только рассказ Дёница наиболее отчетливо показывает, что там впервые было признано, что мы должны отказаться от всех планов крупных наступательных операций в Нормандии. Фоном для этой дискуссии служила зловещая картина катастрофических событий на Восточном фронте. 22 июня, в третью годовщину начала Русской кампании, вся центральная часть Восточного фронта была прорвана на широком участке и группа армий «Север» оказалась под угрозой окружения. В Италии приказ Гитлера вынуждал армию Кессельринга понапрасну растрачивать свои силы в бесполезном противостоянии превосходящим силам противника, поэтому она постоянно находилась под мощным давлением. В Финляндии русские пробились через Карельский перешеек, и у финнов наблюдались все признаки ослабления союзнических уз; то же самое наблюдалось даже у болгар. За пределами Берхтесгадена становились очевидными последствия непрерывных воздушных налетов на Мюнхен, «столицу национал-социализма». Все чаще и чаще вражеские самолеты появлялись даже над Бергхофом. Несколько дней назад погиб генерал-полковник Дитль, и шли приготовления к государственным похоронам. Они состоялись через два дня и были организованы с мрачной пышностью. Для многих, кто там присутствовал, это выглядело как похороны Третьего рейха.

Штаб оперативного руководства ОКВ не имел отношения к подготовке этих совещаний, если не считать обычного сбора ежедневных докладов, к которым в те дни мы часто прилагали замечания и предложения, адресованные Йодлю. Кажется, штабу в его бараки даже не сообщили, что такие совещания состоятся, и никто из штаба на них не присутствовал. Поэтому у нас не было возможности дать оценку ситуации в Нормандии, откуда теперь уже явно просматривалась угроза оккупированным нами районам запада, не говоря уж об общей обстановке на фронтах. Штаб имел перед собой полную картину. У него были готовы надежные документально обоснованные прогнозы; у него были детальные сведения о потенциальных возможностях обеих сторон – и все это имелось у Гитлера в качестве основы для принятия решений. Но он предпочел представить собравшимся главнокомандующим, как всегда в виде длиннющей речи, результаты собственных беспомощных размышлений. Йодль присутствовал на этих переговорах, но в записях, которые он сделал впоследствии в своем дневнике, нет ни намека на то, что он вообще высказывал там свое мнение. Эти записи в виде диалога оставляют впечатление, что его роль там напоминала скорее роль секретаря.

Отчеты главнокомандующих были в большей степени по существу. Из них можно установить, что выводы обоих совещаний относительно ситуации на западе сводились к следующему: перспективы крупных наступательных действий ограничены в результате превосходства противника в воздухе, а в прибрежных районах – подавляющей огневой мощью его флота; никакую дату наступления невозможно установить из-за сложной обстановки в воздухе, никакого надежного прогноза относительно сроков прибытия или сосредоточения резервных дивизий или боеприпасов сделать нельзя; мы должны при любых обстоятельствах предотвратить развитие маневренной войны, ибо тогда противнику удастся проявить свое сокрушительное превосходство как в воздухе, так и в транспортных средствах; поэтому жизненно важно создать прочный фронт, не дать противнику вырваться с его плацдарма, изматывать его войной на истощение, а затем сбросить обратно в море.

Это было нечто большее, чем распоряжение заниматься самообманом и дальше. Как показали прозвучавшие на совещании протесты, в этих решениях требования к флоту и авиации превышали их возможности, но они вышли на следующий день с многочисленными дополнениями в виде приказа, подготовленного штабом оперативного руководства ОКВ, а в дополнение к нему 7 июля вышел второй приказ.

В этих приказах пространно говорилось о том, что теперь уже нет возможности осуществить ни удар в направлении Шербура, ни крупное наступление танковых сил с целью отрезать друг от друга британские и американские войска. Гитлера особенно беспокоил фланг зоны ответственности британцев восточнее реки Орн, потому что он угрожал Парижу. Поэтому сначала он настаивал на том, чтобы ликвидировать этот выступ сразу же, как только прибудет подкрепление. Но вскоре этот план тихо угас. Гитлер по-прежнему отказывался отправить в Нормандию войска 15-й и 19-й армий, хотя в составе последней были три танковые дивизии, которые тем временем полностью подготовились к боевым действиям. ОКВ множество раз настойчиво высказывало по этому поводу протест, но даже в середине июля ему не удалось преодолеть колебания Гитлера, главным образом, потому, что доклады главнокомандующего нашими войсками на Западе по-прежнему заставляли его тревожиться насчет дальнейших десантных операций противника в Ла-Манше и на Средиземном море. Поэтому в приказах ОКВ «сокращение численного состава» в других береговых районах рассматривалось лишь как «возможное», хотя силы и средства для Нормандии взять было больше неоткуда. Наши многократные требования вывести с линии фронта танковые дивизии для восстановления резерва тоже не возымели действия.

Пока мы в ставке проводили в жизнь решения только что закончившейся встречи, главнокомандующий войсками на Западе, видимо под влиянием неблагоприятного развития событий, решил воскресить свой первоначальный замысел подвижной обороны. Едва успев вернуться во Францию, он, на основании оценки, сделанной генералом Фрейером Гейром фон Швеппенбургом, командующим танковой группой «Запад», предложил именно такую тактику, которую Гитлер только что назвал недопустимой «ни при каких обстоятельствах». Оригинальную оценку Гейра прислал Рундштедт; в ней говорилось, что только с помощью «гибкой тактики» мы можем, «по крайней мере временно, захватить инициативу», а если продолжим курс на «затыкание дыр, что неизбежно при позиционной обороне», то навсегда оставим инициативу в руках противника. Такая оценка была явным ударом по принципам Гитлера, и ее поддержал Роммель.

В ставке это предложение вызвало большую тревогу и привело всех в состояние полного смятения, хотя и по очень разным причинам. В соответствии с «обычными каналами» связи первым это телетайпное сообщение получил наш штаб в бараках Штруба. Мы решили, что у нас, видимо, появился наконец шанс перевести внимание «тех, кто наверху», с тактических споров на более общий взгляд на происходящее. В гитлеровском штабе свои мысли следовало высказывать очень осторожно, если хочешь, чтобы твои слова были прочитаны или выслушаны. Поэтому, передавая это сообщение Йодлю, мы приписали, что если рассматривать предложение главнокомандующего на Западе отказаться от плана «решающего сражения в Нормандии до победного конца» беспристрастно, то оно подразумевает вывод войск из Франции и отход на кратчайшую и наиболее укрепленную оборонительную позицию – на линию Зигфрида.

Бесспорно, было бы лучше, если оба этих командующих войсками на Западе воспользовались своим визитом в Берхтесгаден и изложили эти предложения устно, но даже если бы они так сделали, Гитлер почти наверняка отверг бы их так же окончательно и бесповоротно, как сделал это теперь. Должно быть, он воспринял это как оскорбление своему руководству, но в основе его отказа могли лежать и другие реалии: подвижные операции на западе еще больше подставили бы наши войска под удар превосходящих сил авиации противника; основная часть пехотных дивизий действительно не могла осуществлять крупные передвижения пешим порядком; чем дальше нас отгоняли от побережья, тем меньше у нас оставалось шансов эффективно применить ракеты наземного базирования против Англии.

О жесткости, с которой было отвергнуто это предложение, говорит тот факт, что его автора, генерала фон Гейра освободили от командования. Даже фельдмаршалу фон Рундштедту, когда он появился в Берхтесгадене, пришлось услышать от Кейтеля, что создается впечатление, будто он очень нуждается в отдыхе, и потому будет лучше, если он возьмет длительный отпуск. 7 июля фельдмаршал фон Клюге, оправившийся после серьезной автомобильной катастрофы, принял командование на себя. В течение какого-то времени он регулярно присутствовал на ежедневных совещаниях в ставке и потому был хорошо осведомлен о последних планах. Когда его назначили новым главнокомандующим, никто не мог предположить, что всего шесть недель спустя ему придется пойти на самоубийство, чтобы не быть казненным Гитлером.

Надо полагать, Йодль даже не упомянул Гитлеру о комментариях своего штаба по поводу предложения главнокомандующего на Западе, хотя они полностью совпадали с теми взглядами, которые он сам выразил несколько недель назад в разговоре с Дёницем. Точно так же не было принято во внимание и альтернативное решение, к которому штаб вернулся еще раз. Оно состояло в том, что необходимо сделать последнюю попытку сохранить Нормандию, «используя все имеющиеся силы и смирившись с неизбежными рискованными последствиями». Мы попали в ситуацию, в которой с военной точки зрения явно не было никаких шансов на успех, и мы продолжали, используя полумеры и неадекватные средства, нести тяжелые потери и непрерывно отступать, чтобы поддерживать видимость обороны, которая фактически дошла до точки развала.

Проведя несколько месяцев в Берхтесгадене, 9 июля ставка возвратилась в «Вольфшанце» раньше чем предполагалось. Сотни рабочих трудились посменно, превращая неосновательные прежде долговременные огневые сооружения в зоне 1 в гигантские бетонные форты. Царившие там шум и суета положили конец порядку и спокойствию, которые мы столь ревностно охраняли. Но Гитлер настоял на переезде именно в этот момент, так как из-за краха группы армий «Центр» со всеми вытекающими отсюда последствиями для соседних фронтов он почувствовал, что должен быть ближе, чтобы иметь возможность постоянно оказывать личное влияние на командующих на Востоке. Все это было тем более удивительно, что за те месяцы, что мы находились в Берхтесгадене, он только и делал, что постоянно заставлял командующих группами армий проделывать долгие путешествия туда и время от времени встречаться с отдельными старшими офицерами ОКХ, бывшего его штабом на Восточном театре войны. Генеральный штаб сухопутных войск в целом оставался, как всегда, в Ангенбурге. Вдобавок начальник Генштаба, генерал-полковник Цейцлер, был какое-то время болен и уже не выполнял свои обязанности[267].

Возвращение на полевые квартиры в Восточную Пруссию означало, что мы в кои-то веки – как и в такой же период 1941-го – оказались непривычно близко к фронту. Однако три года назад, когда армия стремительно двигалась на восток, это ощущение быстро исчезло. Теперь задача состояла в том, чтобы собрать на границах Восточной Пруссии и привести в порядок остатки разгромленных дивизий и бесконечные колонны беженцев, двигавшихся сплошным потоком в обратную сторону. Работа штаба оперативного руководства ОКВ начала теперь вращаться в основном вокруг защиты границ рейха, чего никогда не случалось прежде в ходе этой войны. Самой неотложной задачей было издать основополагающие приказы о строительстве «восточнопрусского оборонительного рубежа». Вообще говоря, ресурсы для этого имелись в наличии только в Восточной Пруссии, включая мужчин не годных к военной службе. Надо было договариваться о разделении ответственности с партийными и государственными властями на тот момент, когда боевые действия перекинутся на территорию рейха. Армия резерва сухопутных сил вместе с аналогичными структурами флота, авиации и СС должны были подготовиться к срочной ревизии всех подразделений, учебных заведений и других учреждений, из которых можно было сформировать хоть какие-то строевые части. Все эти инструкции рождались вследствие угрозы Восточной Пруссии, но их принципы вскоре пошли в ход и в отношении других приграничных районов и даже соседних областей, таких, как южный Тироль и Фриули, которые Гитлер по-прежнему намеревался включить в состав Великого германского рейха. Для строительства оборонительных позиций гаулейтеров повсюду назначили «прорабами», так как в соответствии с партийной доктриной они отвечали за «руководство людьми» и потому за набор рекрутов из всех слоев населения. Местные штабы вермахта не выполняли никакой иной функции, кроме как функцию специалистов-консультантов. Звучало множество протестов против оскорбительных распоряжений Гитлера, которые шли вразрез всем военным требованиям, но они оставались незамеченными. Настал период, когда партия со своими гаулейтерами, давно выступавшими в качестве «имперских комиссаров по обороне», начала присваивать себе все большую ответственность по защите рейха.

17 июля до ставки дошли вести о том, что в Нормандии, спасаясь от огня вражеского штурмовика, получил тяжелое ранение фельдмаршал Роммель. Он ушел со сцены Западного театра войны, а преемник назначен не был. Фельдмаршал фон Клюге в дополнение к своим обязанностям главнокомандующего войсками вермахта на западе взял на себя и командование группой армий «Б». Покинув штаб главнокомандующего в Сен-Жермен, он перебрался на бывшую штаб-квартиру Роммеля в замок Ла-Рош-Гийон в низовьях Сены. В результате генерал-лейтенант Шпейдель, начальник штаба группы армий «Б», стал у него начальником оперативного штаба в Нормандии.

20 июля во время совещания у фюрера взорвалась бомба. Для меня произошедшее показалось просто карой за все те провалы и ужасы, которые пережили солдаты и командиры вермахта с момента начала вторжения. Через мгновение картографический кабинет являл собой картину разрушения и панического бегства. Только что перед глазами был круг людей и вещей, который являлся фокусом мировых событий. В следующий момент не было ничего, кроме стонов раненых, едкого запаха гари и обуглившихся обрывков карт и документов, развевавшихся на ветру. Пошатываясь, я добрался до окна и выпрыгнул в него. Когда в голове прояснилось, сразу подумал о коллегах. Больше всего в помощи нуждался полковник Брандт, штабной офицер, которого все очень ценили и который в свое время был знаменитым наездником. У него была раздроблена нога, и он тщетно пытался дотянуться до окна, чтобы выбраться из ада. Большинство из нас собрались снаружи перед бараком, мы стояли бледные и потрясенные. Те, у кого не было видимых ран, оказывали помощь своим товарищам, пока не приехали санитарные машины. Однако задолго до этого тот человек, который на самом деле и являлся мишенью для этого удара, уже дошел до своего барака, поддерживаемый Кейтелем и явно невредимый, если не считать разорванных сверху донизу темных брюк под серым полевым кителем[268].

Чтобы попробовать спасти ценные документы, я вернулся в картографический кабинет, на этот раз под подозрительным взглядом охранников СС, которые предупредили меня вслед, что может произойти еще один взрыв. Когда я добрался до кабинета, голова моя поплыла, в ушах появился громкий шум и я потерял сознание. Мои шофер и денщик, которые даже в этой ставке не потеряли преданность, характерную для немецкого солдата, были уже там и вытащили меня с «места происшествия», пройдя сквозь дорожные заграждения, двойную охрану, КПП и подозрительные допросы.

Из-за восстановительных работ в ставке меня временно поместили по соседству с гостиницей в Гёрлице. В тиши своей комнаты в полусне я пытался проанализировать, что же произошло. Первый вопрос был «почему?». Как часто, ежедневно глядя на источник мучений, которые принесло вермахту, народу и государству «руководство» Гитлера, моя ненависть доходила до того, что вводила меня самого в искушение. Но то были не более чем «тусклые мысли». Но кто это сделал, откуда он появился? Возможно, генерал Фельгебель был прав, когда громко крикнул мне, когда мы выходили из зоны 1: «Вот что случается, когда размещаешь ставку так близко от линии фронта». Может быть, вражескому агенту удалось проскользнуть в толпе рабочих? Мне никогда не приходило в голову, что преступником мог оказаться один из нас, даже тогда, когда, вспоминая все, я подумал, что полковника Штауфенберга не было среди тех, кого я увидел после взрыва. Мысленно я вернулся к той сцене, которую мне не забыть и сейчас. Как раз перед началом совещания прибыл Штауфенберг, страшно изувеченный, настоящий образец воина, вызывающий одновременно ужас и уважение. Кейтель представил его, и Гитлер поприветствовал его молча, как всегда, одним лишь испытывающим взглядом. Должно быть, Штауфенберг покинул кабинет перед взрывом, не замеченный среди входящих и выходящих, – вот и все, о чем я тогда подумал.

Когда примерно в шесть вечера я вернулся в свой отдел, до меня дошли слухи о подоплеке и серьезных последствиях произошедшего. Я подумал, что, чтобы что-то разузнать, надо пойти в зону 1. Первым, кого я нашел, оказался фельдмаршал Кейтель, который был сильно взволнован и рассказал мне все, что было известно на этот час. Он велел мне немедленно проинформировать по телефону всех главнокомандующих на всех театрах военных действий ОКВ о том, что в действительности произошло. ОКХ должно было проинформировать командующих на Восточном фронте. Пока я выполнял его приказ и разговаривал с генерал-майором Штифом, начальником организационного отдела сухопутных войск, по линии телефонной связи из барака Йодля, неожиданно появился он сам, с перебинтованной головой, и зло крикнул: «Кто вы такой, чтобы говорить с ними?» Единственное, что мне удалось, – это не дать ему выхватить трубку из рук. Йодль, конечно, заподозрил, что его собственный заместитель вовлечен в заговор против Гитлера. Вскоре стало ясно, что последовавшие объяснения в бурном тоне явно не рассеяли его подозрений.

В тот же вечер Йодль пришел в зону 2 и произнес перед офицерами штаба речь, которая свелась к новым торжественным клятвам в преданности вермахта Верховному главнокомандующему. Как принято у людей военных, мы выслушали его молча. Насколько можно было судить в тот момент, близкий к произошедшим событиям, среди присутствовавших офицеров мало кто считал правильным все, что он говорил, но, видимо, еще меньше было тех, кто с ходу все отвергал. Большинство, однако, надеялись в душе, что теперь руководство вермахта наконец сменится и войну удастся закончить до того, как Германия погрузится в хаос. Эта мысль невольно приводила к другой: не приблизит ли это окончательную катастрофу, если исчезнет последний фактор нашей мощи – единство армии и народа, живым воплощением которого, казалось, был Гитлер, и не окажется ли из-за этого враг главным победителем? Ни слова не прозвучало тогда ни об этих, ни о других переполнявших нас мыслях. Все хранили молчание как перед старшими по званию, так и перед подчиненными, разве что когда оказывались вместе те немногие, чьи взгляды совпадали. Поэтому для нас стало полной неожиданностью, когда вскоре мы услышали, что одним из заговорщиков был полковник Мейхснер, начальник организационного отдела штаба оперативного руководства ОКВ и замечательный штабной офицер. Не оказалось никого, кто смог спасти его от казни через повешение.

Было еще одно мрачное продолжение этой истории другого рода. На дневном совещании, созванном на следующий день или через день в унылом бараке Гитлера, Геринг, как «старший офицер», вместе с Кейтелем высказали «пожелание и настойчивую просьбу всех видов вооруженных сил» сделать гитлеровское «хайль» обязательным для всех военнослужащих. Геринг охарактеризовал это как «особый знак преданности фюреру и тесных уз товарищества между вермахтом и партией». Гитлер принял просьбу без комментариев. Среди остальных участников слышно было, как муха пролетит.

Другим итогом стало то, что теперь я оказался одним из тех офицеров, чьи портфели эсэсовские охранники обыскивали перед входом в картографический кабинет. На другой день я появился со своими картами и бумагами, держа их в руках, но все равно до прибытия Гитлера каждое мое движение отслеживалось.

Несмотря на все события и волнения 20 июля, война, фронт и воюющие солдаты вскоре потребовали от штаба полной отдачи сил. Сведения о невоенных причинах переворота, осознание политического значения мятежа против тирана и его преступлений, отвращение к утонченной мести, которой добивался диктатор, – все это пришло позже.

В дни, последовавшие за 20 июля, стала еще очевиднее угроза, исходящая из Нормандии, для положения Германии на Западе в целом. Гнетущее состояние Гитлера в связи с последними событиями, а также давление, оказываемое на него главнокомандующим на Западе и ОКВ, которые были теперь едины во мнении, что «чем дальше на юг продвигается противник в Нормандии, тем меньше вероятность повторения десантной операции», вынудили его направить в Нормандию часть резервов, все еще стоявших спустя шесть недель после высадки противника в бездействии в тылу на других участках побережья. Две танковые и четыре пехотные дивизии выдвинулись соответственно с побережья Па-де-Кале и Бискайского залива. Гитлер, однако, не пошел на дальнейшее ослабление сил 19-й армии на Средиземном море.

Между тем Йодля теперь все больше занимали сухопутные войска в целом, включая Восточный фронт, а также вновь сформированные соединения, о которых доложил главнокомандующий армией резерва генерал-полковник Фромм во время своего недавнего визита в ставку. (Фромм был несговорчивой фигурой, и 20 июля его заменили Гиммлером.) К 23 июля обстановка настолько обострилась, что реально стало даже с Гитлером обсуждать подготовку запасной позиции на Западе. Однако она должна была рассматриваться всего лишь как мера предосторожности и представлять собой совершенно новый оборонительный рубеж в Центральной Франции, использующий Сомму, Марну и Вогезы по тем контурам, где главнокомандующий нашими войсками на Западе проводил рекогносцировку осенью 1943 года. Поэтому все, к чему привело предложение, которое штаб ОКВ представил Йодлю в начале июля, – заблаговременно осуществить широкомасштабный отвод войск в хорошо укрепленную зону на линии Зигфрида, – это к приказу о новом строительстве. Стратегия в Нормандии должна была оставаться неизменной. В качестве своего специального представителя на строительство новой позиции Гитлер назначил генерала авиации Кицингера, к которому испытывал особое доверие. Одновременно он был назначен военным губернатором Франции вместо несчастного генерала Генриха фон Штюльпнагеля.

Однако мы в штабе Йодля продолжали оказывать давление. Мы были убеждены, что любые решения, которых можно ожидать от Гитлера, окажутся в конечном итоге, как это часто бывало не раз, «очень несущественными» и «очень запоздалыми».

Поэтому, когда 28 июля американцы атаковали правый фланг нормандского плацдарма, мы усмотрели в этом еще один шанс протолкнуть ту точку зрения, которую выдвигали в начале месяца. Однако пробить брешь в гитлеровском упрямстве было делом неимоверно трудным, о чем свидетельствует осторожное название нового меморандума: «Соображения по поводу стратегии в случае прорыва». Фактически мы выступали в тесном единстве с главнокомандующим на Западе фельдмаршалом фон Клюге, у которого тогда вошло в привычку – может быть, потому, что мы много общались с ним в мирное время, – звонить мне каждое утро и подробно описывать обстановку. Таким путем он мог заручиться хотя бы поддержкой своих взглядов и предложений, а добиться каких-то немедленных решений было сложно, поскольку даже в этот напряженный период встретиться с Гитлером и Йодлем раньше одиннадцати утра было невозможно, все решения подолгу обсуждались на дневных совещаниях и потому едва ли могли быть приняты до обеда. Что еще раз демонстрирует неповоротливость Верховного командования, настаивавшего на том, что оно должно само утверждать каждый шаг на каждом театре военных действий[269].

30 июля примерно в девять вечера ставка узнала о том, что идут бои за Авранш, последнее препятствие для прорыва американцев на открытое пространство Франции. Йодль выбрал этот момент, для того чтобы передать Гитлеру проект приказа «о возможном отводе войск из прибрежной зоны» (осторожная формулировка, означавшая нашу эвакуацию из Франции), родившийся в результате «размышлений» штаба. Как всегда бывало с делами такой важности, Гитлер принял документ, фактически не прочитав его. Только на следующий день, 31 июля, после дневного совещания Йодль смог записать в своем дневнике:

«Фюрер не возражает против приказа о возможном отводе войск во Франции. Он говорит, однако, что не считает такой приказ необходимым в данный момент.

16.15. Вызвал Блюментрита [начальника штаба главнокомандующего войсками на Западе] и в осторожных выражениях рассказал ему, что такого приказа можно ожидать и что его штабу следует сейчас начать приготовления и провести соответствующие исследования»[270].

Таким образом, с того момента, как проект приказа был передан нашим штабом Йодлю, до выхода этого «предварительного распоряжения» прошло сорок восемь часов. Американцы тем временем прорвались в Авранш. Из сообщений, приходивших в ставку, не было до конца ясно, что путь окончательно открыт. Но на следующий день я собирался ехать на фронт в Нормандию и потому понимал, что необходимо лично получить инструкции по поводу планов Верховного командующего. До этих пор ОКВ время от времени посылало на фронт только офицеров связи. Я неоднократно просил у Йодля разрешения самому поехать на Запад и познакомиться с обстановкой, но он все время отказывал под тем предлогом, что, во-первых, Гитлер дважды встречался с двумя предыдущими главнокомандующими, а во-вторых, что фельдмаршал фон Клюге полностью в курсе намерений Верховного главнокомандующего. Эти аргументы быстро отошли на задний план в связи с постоянным ухудшением обстановки, а потом события 20 июля привели к тому, что мне опять пришлось отказаться от своих планов. Врачи не разрешали мне лететь из-за контузии, полученной во время взрыва. Наконец и это препятствие было преодолено, однако с условием, что мне не придется ходить пешком больше километра.

Поздним вечером 31 июля я уходил от Йодля, не получив ни одного четкого ответа на свои вопросы. Но эта поездка, больше чем любая другая, напоминала мне о роковой миссии Ганча (немецкий химик-органик) в битве на Марне в 1914 году, и потому я настаивал, что как представитель ОКВ должен обсудить все с главнокомандующим на Западе и ответить на все его вопросы. В результате в течение ночи с 31 июля на 1 августа меня устно инструктировал Гитлер, чего не случалось ни разу за все пять лет войны. Гитлер, как всегда, взял слово и начал с общей оценки обстановки на всех фронтах. В ней не было ничего нового для меня, и она была полезна лишь как общий фон для моих встреч на Западе. Когда Гитлер дошел до Нормандии, выяснилось, что, ненапуганный тем, что ситуация на грани взрыва, он по-прежнему держится за те инструкции, которые уже месяц как доказывают свою непригодность. Они сводились к следующему: «Цель остается прежней: удержать противника на плацдарме и там наносить ему серьезные потери, измотать его силы и окончательно уничтожить». За предупредительные меры в тылу зоны боевых действий на западе отвечает только ОКВ.

Дальнейшие вопросы задавать было бессмысленно. Даже те скудные инструкции, которые Йодль дал генералу Блюментриту днем, теперь явно устарели. В ходе разговора той ночью выяснилось, что будет сформирован «малый оперативный штаб» – не под началом главнокомандующего на Западе, а внутри ОКВ, другими словами, еще один штаб в штабе. Далее выяснилось, что он будет заниматься тем же, что и штаб главнокомандующего на Западе, но к тому же и приведением в порядок линии Зигфрида и увеличением ее протяженности до самой Голландии, включая Рур. Мимоходом, в качестве любопытного исторического факта, надо отметить, что, когда этот приказ вышел, он привел к всеобщим поискам ключей от фортов линии Зигфрида. Никто не знал, где они. Не помню, где и как их в конце концов нашли.

Сообщение, поступившее от главнокомандующего на Западе на следующее утро, 1 августа, для беспристрастного читателя не могло означать ничего другого, кроме как то, что противник успешно прорывается на открытое пространство Франции. Я присутствовал на дневном совещании, но, несмотря на столь критический момент, когда Йодль спросил Гитлера, не будет ли каких-то дополнительных инструкций для меня, мне было только со злостью сказано: «Скажите фельдмаршалу фон Клюге, чтобы следил за своим фронтом, не спускал глаз с противника и не оглядывался через плечо». Фельдмаршал фон Клюге сообщил, что его единственная цель – остановить прорыв, «безжалостно оголяя другие участки фронта». Несомненно, это стало главной причиной отсутствия дальнейших указаний, но, к сожалению, это было и слишком хорошо рассчитано на то, чтобы подкрепить уверенность верховной ставки и Гитлера в том, что бои в Нормандии можно продолжать неопределенно долго и в том же направлении, что и раньше.

Вскоре после полудня я вылетел из Восточной Пруссии в сопровождении только моего адъютанта капитана Генриха фон Перпоншера, офицера, который по личным и военным своим качествам отлично подходил для своей работы. Через несколько часов Йодль записал в своем дневнике:

«17.00. Фюрер разрешил мне прочитать доклад Кальтенбруннера о показаниях подполковника Хофакера относительно разговоров с К[люге] и Р[оммелем] (то есть об их участии в заговоре 20 июля).

Фюрер ищет нового главнокомандующего войсками на Западе. Собирается допросить Р[оммеля], как только тот будет здоров, а потом уволит его без долгих разговоров.

Фюрер спросил, что я думаю о В[арлимонте].

Фюрер в нерешительности, надо ли посылать Варл[имонта] на Запад. Я предлагал направить меня. Фюрер этого не хочет. Я указал на то, что отзывать В[арлимонта] было бы слишком грубым шагом, тогда он согласился не отменять его командировку. Я разговаривал с ним вечером, когда он садился на дозаправку в Тегензее»[271].

Ничего этого я не знал и потому сильно удивился, когда сразу же после посадки на аэродроме близ Мюнхена меня позвали к телефону переговорить с Йодлем. Указание, которое он дал мне, состояло в том, что во время встреч с офицерами на западе я должен «держать ухо востро насчет 20 июля». Что показалось мне невразумительным и не соответствующим ни моему положению, ни моей задаче. Только в мае 1945 года, когда мы оба находились в тюрьме, Йодль рассказал мне, посмеиваясь, но с нотой угрозы в голосе, что в тот вечер Гитлер потребовал отдать приказ о моем немедленном возвращении, указав такую причину: «Он выехал на запад, чтобы договориться с Клюге о новом покушении на мою жизнь». Тогда он (Йодль), оказывается, заявил, что, хотя я раньше и контактировал тесно с Генеральным штабом сухопутных войск (который считали одним из главных источников «заговора»), он не видит причины для подозрений. Однако он обещал не спускать с меня глаз во время моей поездки, насколько это возможно. Так что спустя девять месяцев я получил наконец объяснение, почему во время моего пребывания на западе, вопреки всем правилам, Йодль постоянно звонил мне по телефону, – и все закончилось тем, что я получил приказ немедленно вернуться.

От прорыва в Авранше до поражения в Нормандии

Так случилось, что моя командировка в Нормандию происходила именно в момент величайшего кризиса. Было еще одно совпадение личного характера. Рано утром 2 августа я прибыл в Страсбург и согласно действовавшим инструкциям пересел там с самолета на автомобиль. В этот момент до меня дошло, что ровно тридцать лет назад в этот же день именно отсюда я уходил на Первую мировую войну девятнадцатилетним младшим офицером-артиллеристом.

Во второй половине дня я встретился в Сен-Жермен с начальником штаба главнокомандующего на Западе, а вечером в Ла-Рош-Гийон – с Клюге и его штабом. Ни обстановка, ни наши цели там не изменились. Однако 3 августа примерно в семь утра фельдмаршал попросил меня встретиться с ним, и состоявшаяся беседа имела далеко идущие последствия. Из верховной ставки только что поступил приказ предпринять из района восточнее Авранша мощную контратаку с целью вернуть позиции на побережье и таким образом замкнуть кольцо на юге Нормандии.

Что до меня, то я новых инструкций не получал. Поэтому мог лишь сказать, что перед моим отъездом не было даже намека на подобные планы и что штаб не загружали текущими делами и он работал в основном над будущей стратегией на Западном театре войны. Насколько фельдмаршалу было известно после его поездки в Берхтесгаден, к концу июня было признано, что у нас больше нет возможностей вести наступательную оборону. Вполне возможно, что Гитлер, в который раз, принял скоропалительное решение без какого бы то ни было предварительного анализа или другого рода подготовительной работы, проведенной штабом. Такое впечатление, что его приняли прошлой ночью. Мне не было нужды объяснять это. Стало ясно, что в «Вольфшанце» никто не готов попробовать остановить этот приказ, так что мне предстояло выяснить, каковы перспективы такого контрудара, можно ли с его помощью закрыть прорыв и за счет этого осуществить отвод войск более или менее организованно. Клюге заявил, что такой план действий настолько очевиден, что он, разумеется, его уже рассматривал. Но если, отдав такой приказ, Гитлер готов взять на себя ответственность за вывод значительной части бронетехники и артиллерии с другого фланга в районе Кана, находившегося под таким же сильным давлением противника, то это, конечно, меняет дело. Он опасался, что даже этих-то сил не хватит, но в любом случае – и в этом мы были полностью согласны – действовать надо очень быстро, чтобы у этой операции не была выбита почва из-под ног успешным развитием прорыва. Пока я находился в кабинете главнокомандующего, он уже начал делать первые телефонные звонки подчиненным ему штабам и просил дать более точную информацию, на основании которой можно готовить приказы.

Весь день я провел на линии фронта и вернулся в Ла-Рош-Гийон вечером, когда исходные приказы группе армий «Б» уже ушли. Люди, казалось, были в большей степени уверены в том, что контрнаступление пройдет успешно. Я не слышал ни серьезных возражений, ни сомнений.

На следующий день я опять поехал на фронт, и у меня была масса возможностей убедиться, что все задействованные штабы делали все, что было в их силах, чтобы обеспечить успех контрнаступления. Затем я побывал в Париже на переговорах Клюге с командующими флотом и авиацией с целью получить гарантии, что они направят все имеющиеся в их распоряжении силы для поддержки операции. Потом я посетил 3-й воздушный флот и военного губернатора Франции, а закончил день визитом к Роммелю в госпиталь под Парижем. 6 августа во второй половине дня Йодль отозвал меня из командировки. Контрнаступление, от которого так много ждали, началось утром 7 августа в районе Мортена.

Вернувшись в ставку, я обнаружил, что там уже известно о том, что после некоторого на первых порах успеха наступление было остановлено массированным ударом противника с воздуха. Только тогда я узнал, что вечером накануне наступления имели место серьезные разногласия между Гитлером и главнокомандующим на Западе по поводу назначения даты операции и что Клюге остался верен своей точке зрения и своему намерению.

Вот на этом фоне я и оказался 8 августа перед Гитлером в его бункере, чтобы в присутствии одного только Йодля представить ему мой доклад. Гитлер не проронил ни слова, когда я вошел, и точно так же ни слова, когда я рассказывал о неимоверных трудностях боев и передвижений войск в Нормандии, о подавляющем превосходстве противника и о всесторонних усилиях обеспечить успех контрнаступления. Он даже не прервал меня, когда, выполняя полученные мною особые инструкции – хотя и в несколько ином, чем он предполагал, ключе, – я кратко изложил все услышанное мною по поводу 20 июля. Я сказал, что многих старших офицеров возмутили речь рейхслейтера Лея и прозвучавшие в ней обвинения в том, что офицеры, особенно имевшие аристократическое происхождение, «коллективно виновны» в попытке покушения на его жизнь. В конце я отметил, что контрнаступление провалилось определенно не из-за отсутствия подготовки, что вызвало единственный комментарий Гитлера; с металлом в голосе он произнес: «Наступление провалилось, потому что фельдмаршал фон Клюге желал, чтобы оно провалилось». После этого меня отпустили. Йодль не сказал ничего, только записал в своем дневнике: «16.30. Доклад Варлимонта. Большое количество служебных командировок».

Только вернувшись, я узнал, что вечером 6 августа меня перехитрили и направили к Клюге другого представителя ставки в лице генерала Буле, начальника штаба сухопутных войск, прикомандированного к ОКВ, его работа не имела ничего общего с боевыми действиями. Перед ним поставили задачу настаивать даже в этот последний час на отсрочке наступления. Потом я слышал, что в полдень 7 августа, явно под впечатлением первого успеха, Гитлер отдал еще один приказ, в котором говорилось (ни много ни мало), что, когда мы дойдем до побережья в районе Авранша, это положит начало свертыванию с фланга боевых порядков противника в Нормандии!

Подобная задача была абсолютно невыполнимой, но Верховный главнокомандующий цеплялся за нее, отдавая множество бестолковых приказаний, которые следовали друг за другом с нараставшей скоростью, но события на фронте опережали их, потому что там все происходило еще быстрее. Конец такому методу командования наступил, когда 19 августа окружение нашей армии в Нормандии в Фалезском котле привело к еще одному катастрофическому поражению. Военный журнал штаба оперативного руководства, разумеется, фиксирует, что «добрая половина» окруженных частей вырвалась оттуда, и характеризует все это как «один из величайших военных подвигов этой кампании». Что не оправдывает действия Верховного командования. Твердо следуя невыполнимым планам, оно в который раз послало армию на смерть, не имея ясной стратегической цели, которая оправдывала бы такие жертвы. Незадолго до этого Гитлер принял еще два решения: с одной стороны – слишком поздно! – он дополнительно ввел в Нормандию шесть с половиной дивизий с берегов пролива, с другой – слишком рано! – приказал немедленно задействовать на западе четыре авиагруппы реактивных истребителей, которые постепенно начали поступать во все большем количестве. Люфтваффе хотело подождать еще неделю, когда их число утроится и их можно будет использовать для внезапной широкомасштабной операции. Однако ни одно из этих решений не могло теперь изменить результата.

17 августа фельдмаршал Клюге был уволен. Гитлер подозревал его не только в участии в заговоре 20 июля, но и в попытке установить контакты с противником с целью сдаться. 15 августа, когда в течение какого-то времени не было возможности связаться с Клюге из ставки, Гитлер неожиданно дал выход своим подозрениям перед всей аудиторией на ежедневном совещании. Вскоре после этого он лично проинформировал в «Вольфшанце» двух молодых генералов о назначении их на новые командные посты на западе. При этом присутствовал только Кейтель. Затем Гитлер высказал свое мнение о Клюге и в том же духе о Роммеле и последствиях заговора 20 июля.

Фрагмент № 46

Разговор фюрера с генерал-лейтенантом Вестфалем и генерал-лейтенантом Бребсом 31 августа 1944 г. в «Вольфшанце»

Гитлер. Вам известно, что фельдмаршал Клюге покончил с собой. В любом случае он был под серьезным подозрением, и, если бы он не совершил самоубийство, его бы немедленно арестовали. Он послал своего офицера штаба, но это не прошло. Английские и американские патрули вышли навстречу, но, видимо, не вошли в контакт. Собственного сына он отправил в котел. Англичане объявили, что поддерживают контакты с каким-то немецким генералом и что арестован офицер, который, возможно, был связным. Он находился в плену у англичан, и, говорят, они его отпустили. Во всяком случае, такова его версия. Но были и другие причины для его ареста. Этот человек, предположительно, являлся посредником, задача которого по замыслу всех этих людей состояла в том, чтобы изменить ход событий таким образом, чтобы мы сдались англичанам, а затем вместе с англичанами пошли против русских – идиотская затея. И потом, что это за преступный план – уступить все немецкие территории на востоке. Кажется, они готовы были отдать все земли за Вислой… может быть, за Одером… можно сказать, и за Эльбой. 15 августа – худший день в моей жизни. Только по счастливой случайности их план не удался. Это единственное, чем можно объяснить все, что делала эта группа армий; иначе это просто непостижимо.

Штаб 7-й армии [имеется в виду группа армий «Б»], должен вам сказать, не в лучшей форме. Вы поступите мудро, генерал Кребс, если возьмете людей отсюда, тех, кому вы доверяете, в ком вы уверены и кому вы поручите провести полную чистку этого штаба. К сожалению, это факт, что в период успехов фельдмаршал Роммель хороший и энергичный командир, но при малейших трудностях он превращается в полнейшего пессимиста.

Он [Роммель] совершил самое худшее, что может совершить солдат в подобных случаях; он искал не военный выход, а иной. В Италии он пророчил нам неминуемый крах. До сих пор этого не случилось. События показали, что он был абсолютно не прав, и мое решение оставить там Кессельринга оправдало себя. Я считаю, что в политическом смысле он был невероятным идеалистом, но как военный – оптимистом, и я не верю, что можно быть военным командиром, не будучи оптимистом. В определенных пределах, я думаю, Роммель чрезвычайно храбрый и способный командующий. Я не считаю его стайером, и так думают все.

Кейтель. Да, скорее всего, это выглядит именно так.

Гитлер. Я ведь сказал: время для политического решения не пришло. Думаю, за свою жизнь я не раз доказал, что умею завоевывать политические победы. Нет нужды объяснять кому-то, что я никогда не упускал такой возможности. Но разумеется, наивно надеяться, что в период тяжелых военных поражений наступит благоприятный политический момент, когда можно что-нибудь сделать. Подобные моменты наступают, когда ты одержал победу. Я доказал, что делал все, чтобы договориться с Англией. В 1940 году, после Французской кампании, я предлагал оливковую ветвь и был готов уступить. Мне от них ничего не надо было. 1 сентября 1939-го я предложил Англии или, скорее, повторил предложение, которое Риббентроп сделал им в 1936 году. Я предложил союз, в котором Германия даст гарантию Британской империи. Это, главным образом, Черчилль и антигермански настроенная группа людей вокруг Ванзиттарта выступили против; они хотели войны, и сегодня они не могут отказаться от нее. Они катятся к своей погибели. Наступит момент, когда разногласия между союзниками будут столь велики, что произойдет раскол. Коалиции распадались на протяжении всей истории; надо только выждать этот момент, как бы трудно это ни было. С 1941 года моя главная задача – никогда не терять самообладания и всегда, когда что-то рушится, находить пути и средства, чтобы каким-то образом залатать дыры. Должен сказать: невозможно представить себе кризис тяжелее того, что мы пережили в этом году на востоке. Когда прибыл фельдмаршал Модель, на месте группы армий «Центр» была зияющая брешь. Брешь была больше, чем фронт, а в итоге фронт стал больше, чем брешь… и после этого прийти и сказать, что дивизии на западе полностью парализованы, что у них нет немецкой боевой техники, что у них бог знает что вместо винтовок, что мы отправили все боеспособные дивизии на восток, что на западе только учебные дивизии, что мы используем танковые дивизии на западе только в качестве подкрепления и отправляем их на восток, как только они наберутся опыта. Если бы у меня на западе было 9 или 10 танковых дивизий СС, всего этого никогда бы не произошло. Никто не сказал мне об этом, а потом люди пытаются устроить здесь переворот и думают, что смогут выступить на стороне англичан против русских, или – другая затея, придуманная Шуленбургом – с русскими против англичан, или третья и чертовски глупейшая – натравить одних на других. Слишком наивно все это!

…Сражаться до тех пор, пока есть надежда на мир, – вот что разумно, мир, приемлемый для Германии, который обеспечит существование нынешнего и будущего поколений. Тогда я оставлю его. Думаю, вполне очевидно, что эта война для меня не забава. Я уже пять лет отрезан от мира. Я не ходил в театр, на концерты или в кино. У меня единственная задача в жизни – продолжать борьбу, потому что знаю, не будь за ней железной руки, битву не выиграть. Я обвиняю Генеральный штаб в том, что он не в состоянии произвести впечатление железной решимости, и это оказывает плохое воздействие на офицеров, приезжающих сюда с фронта, и я осуждаю офицеров Генерального штаба за распространение пессимизма, когда они едут на фронт.

Печально видеть молодых офицеров, стоящих перед военным трибуналом и свидетельствующих…

…Один отдел Генерального штаба, начальник которого абсолютно надежный, это Герке, и до сих пор мы не нашли ни одного человека, который имел к этой истории какое-то отношение. Но есть там и другие отделы, квартирмейстерский, организационный, отдел иностранных армий и т. д., которых втянули в эту печальную историю их начальники.

Мишенью взрыва был я. Успех заговора стал бы катастрофой для Германии. Он не удался, так что теперь у нас есть шанс вскрыть, в конце концов, этот нарыв. Но мы не можем сбросить со счетов нанесенный нам с точки зрения внешнего мира урон. Что подумают румыны, болгары, турки, финны и прочие нейтралы? Какой урон нанесло это германскому народу – конечно, сейчас… ведется следствие, и всплывают такие вещи, от которых волосы встают дыбом. До сих пор народ молчал, но теперь все говорят… на востоке всплывают жуткие вещи; только теперь все выясняется. Позор, что там есть немецкие офицеры, которые делают попытки к примирению, что там есть немецкие офицеры и генералы, которые сдаются. Но это все то же самое, что только что произошло на западе. Это самое шокирующее из всего, что происходило до сих пор. Я думаю, вы, Вестфаль, едете в штаб (главнокомандующего войсками на Западе), который едва ли в целом заражен этим. Во-первых, фельдмаршал Рундштедт абсолютно надежен и вне подозрений. С Блюментритом тоже все в порядке, и лично он тоже вне подозрений. Я только думаю, что у него нет достаточного опыта, чтобы руководить таким штабом, и он сильно перегружен. Против него вообще ничего нет.

Кейтель. Там в штабе был только один офицер квартирмейстерской службы, полковник Финк, которого назначили за несколько недель до этого. Он один из ставленников Вагнера.

Гитлер. Я сам дважды повышал его [фельдмаршала Клюге]. Я давал ему высшие награды. Я дал ему большое денежное пособие, чтобы он ни о чем не волновался, и большую надбавку к окладу как фельдмаршалу. Поэтому для меня это самое сильное разочарование, какое только могло быть. Вполне возможно, что он влез во все это по трагической случайности. Возможно, его просто втянули, – не знаю, – и у него не было выхода. Он видел, что арестован целый ряд офицеров, и боялся того, что они скажут. Больше всех замешан его племянник, и он признался суду, после чего председатель, Фрайслер, сразу же завершил заседание, – и правильно сделал, – чтобы проверить показания и допросить фельдмаршала. Тот был уже мертв. Естественно, Фрайслер сказал себе: это надо остановить, иначе все потеряют доверие к командующим вермахта.

Просто какой-то западный фильм ужасов.

Смотришь на всех этих людей – Штифа и компанию – они здорово трясутся. Еще до этого я уволил человека, подобного генерал-полковнику Хофнеру, не просто потому что он не подчинился приказу, а потому что превратился в мелкое ничтожество. Клюге сам был уверен, что должен уйти. И это доказало мою правоту. На суде всем присутствовавшим стало ясно, что это за ничтожные людишки. Публика говорила: как вообще эти люди стали офицерами?! Да, как они смогли? Мне приходилось брать то, что было, и я старался поднять их до высшей ступени.

Штаб, который вы примете, Кребс, несомненно, разложившийся. И вы должны это ясно понимать. Могу сказать лишь одно: как можно скорее удостоверьтесь, что вычистили эту лавочку…

Мы будем сражаться на Рейне, если придется. Это абсолютно нормально. Что бы ни случилось, мы будем продолжать эту битву до тех пор, пока, как говорил Фридрих Великий, один из наших чертовых противников не слишком устанет, чтобы сражаться дальше. И тогда мы получим мир, который обезопасит жизнь германской нации на следующие пятьдесят или сто лет и, кроме того, не запятнает нашу честь во второй раз, как в 1918-м. На этот раз я не собираюсь молчать. Тогда никто ничего не сказал.

По-разному может все обернуться… какая-то доля секунды, и ты избавлен от всего. Можешь успокоиться и обрести вечный покой. Но я благодарен судьбе за то, что остался жив. Потому что я думаю…

Я не хочу говорить об этом по радио. Не хочу подвергать позору германский вермахт, чтобы продолжались разговоры. Если станет известно, что фельдмаршал Клюге планировал повести целую армию в окружение и сам хотел сдаться врагу, то, может быть, это и не подорвет дух немецкого народа, но это, самое меньшее, заставит его презирать свою армию. Так что сейчас мне лучше промолчать об этом. Мы просто сообщим генералам, что он совершил самоубийство. Он действительно совершил самоубийство. Информация, обнародованная ранее, оказалась ошибочной. Говорили, что у него уже… и случился удар. На самом деле он ждал английский патруль, который… они не заметили друг друга. Он потерял… когда налетел штурмовик. Он оставался на месте, не мог ехать дальше и поехал назад…

Насколько я знаю, до сих пор точно не известно, есть ли доля правды в туманных обвинениях фельдмаршала Клюге в том, что он пытался подготовить капитуляцию наших войск на западе[272]. Но если он и занимался этим, то, в конце концов, он мог просто сделать логический вывод из оценки Гитлера, который заявлял, что, если вторжение пройдет успешно, мы проиграем войну. Незадолго до самоубийства он отправил Гитлеру письмо, в котором умолял его положить конец войне. Для любого, кто знал Клюге так же близко, как я, это было не более чем доказательство его четкого понимания ситуации и прямоты его характера.

Преемником Клюге на посту главнокомандующего нашими войсками на Западе и одновременно командующим группой армий «Б» стал фельдмаршал Модель. Его спешно проинструктировали в ставке и отправили на запад, чтобы в который раз сделать невозможное возможным. Фактически эта замена означала, что в момент величайшей опасности Западный театр войны оказался без руководителя. Однако Гитлер был гораздо больше заинтересован в том, чтобы как можно скорее схватить людей Клюге и излить на них свою месть.

15 августа западные союзники высадились на Средиземноморском побережье, и Южная Франция оказалась в огне. Это был шаг, который явно угрожал полностью разрушить германские позиции на западе, и, чувствуя приближение этой угрозы, генерал Фрейер фон Буттлар, еще в мое отсутствие в начале августа, настойчиво требовал четкого стратегического решения: что делать, если побережье Центральной и Южной Франции придется оставить так же, как и Нормандию. Однако Йодль не пошел дальше того, чтобы согласиться издать письменные инструкции насчет укрепления тыловой позиции, что уже было запланировано. Тем не менее 7 августа штаб подготовил проект приказа в развитие своих предыдущих предложений, подтвержденных на этот раз выводами первых исследований, которые провел только что сформированный по указанию Гитлера штаб под началом подполковника Клейзера. В проекте предлагалось немедленно начать вывод войск из Бретани в приморские Альпы, но Йодль отклонил его под разными предлогами, распорядившись отложить его в долгий ящик и дать ему ход только в случае чрезвычайной ситуации. Второй проект был подготовлен штабом 9 августа, когда поступила точная информация о месте и времени десантной операции в Средиземноморье, с тем чтобы можно было убедить Йодля захватить эту информацию с собой и ускорить принятие решения. Однако, как и предполагал Йодль, даже теперь Гитлер отверг проект и отказался отдавать «боевые приказы для Западного театра, включая 19-ю армию, сверх тех, что необходимы для выполнения самых неотложных задач». Главнокомандующий войсками на Западе, который как-то нерешительно оказывал давление в том же направлении, что и ОКВ, вынужден был поэтому стараться изо всех сил, выполняя задачу по уничтожению противника в районе Алансона (Нормандия) и «защищая всеми имеющимися средствами» южный берег Франции от нового, теперь уже неминуемого вторжения.

Как только 15 августа начали поступать новости, стало ясно, что в какой-то степени рыхло организованная немецкая оборона на Средиземноморском побережье безнадежна. В этом районе, например, в течение очень долгого времени не было никакой авиации. Даже после этого Гитлер выдал только ряд бессвязных замечаний насчет того, как должна действовать 19-я армия, если дела пойдут плохо. Только в середине следующего дня удалось получить от него согласие на вывод «бездействующих штабов и частей на западе от линии Орлеан – Клермон-Ферран – Монпелье». Однако спустя всего лишь несколько часов вечером того же дня его убедили распространить этот приказ и на группу армий «Г», которой было дано указание «оторваться от противника, кроме частей, остающихся в Тулоне и Марселе», и занять позицию в районе Дижона на южном фланге линии обороны.

Насколько я помню, Гитлер был чрезвычайно подавлен тем, что спустя четыре года после блистательной победы в 1940-м он вынужден уйти из Франции. Хотя вторжение противника прошло успешно и дальнейшее сопротивление во Франции практически не имело никаких перспектив, он уже не вспоминал, что несколько месяцев назад считал этот момент решающим для исхода войны. Не вспоминал он и о том, что это означало конец туманно сформулированному стратегическому плану на 1944 год – вновь захватить инициативу на востоке, как только отразим вторжение на западе. Никто из тех, кто мог это сделать, не напомнил Гитлеру об этом. Даже 19 августа, в день поражения у Фалеза, позиция Гитлера была такой же, как после Сталинграда. В других обстоятельствах она могла бы сделать честь проигравшему командующему и государственному деятелю, но в данном случае такая позиция человека, который растерял все качества руководителя, свидетельствовала об ошибочности его оценок и все дальше затягивала его народ и его страну в пропасть. Какова была его позиция, говорит дневник Йодля:

«19 августа. Фюрер обсуждал положение с боевой техникой и людскими ресурсами на западе с начальником штаба ОКВ, начальником Генерального штаба сухопутных войск [генералом Буле] и Шпеером. Подготовка к наступлению в ноябре, когда не сможет действовать авиация противника. Главный момент: около 25 дивизий необходимо перебросить на запад в ближайшие один-два месяца»[273].

Рождался план «наступления в Арденнах».

Часть шестая

Гибель Трои

Лето 1944 г. – май 1945 г

Глава 1

До конца 1944 г

Ставка после 20 июля

Описание последнего этапа войны лишь в очень небольшой степени опирается на мой личный опыт службы в верховной ставке. Сразу же после возвращения из Нормандии у меня начались сильные головокружения. Наблюдались и другие симптомы, свидетельствовавшие о том, что у меня что-то не в порядке с нервной системой, трудно стало передвигаться и выполнять свою работу. Штабной врач и доктор Морель, личный врач Гитлера, оба докладывали о моей болезни, но, видимо, начальству этого было недостаточно. Только когда невропатолог, прикомандированный к соседнему штабу армии, дал заключение, которое заканчивалось настоятельными рекомендациями, мое начальство убедилось, что я на самом деле страдаю от шока, полученного в результате взрыва бомбы 20 июля. Даже после этого Йодль продержал меня в ставке еще неделю, поскольку в конце августа – начале сентября сам уезжал на несколько дней в Берлин. Наконец в начале сентября мне дали отпуск по болезни, и с тех пор я уже не был пригоден к военной службе. Когда я уезжал от Гитлера, то единственное, что он сказал мне, несмотря на то что я пять лет прослужил в его штабе: «Поезжайте и отлежитесь». Это были вообще последние слова, которые мне пришлось от него услышать. Впоследствии я получил специальный знак, которым награждали тех, кто был ранен 20 июля. Сначала мою работу взял на себя генерал Фрейер фон Буттлар. С 8 ноября 1944 года генерал Август Винтер занял мое место заместителя начальника штаба оперативного руководства ОКВ.

Видимо, не только шок от бомбы сказался на моем здоровье. Депрессия последних нескольких недель тоже сделала свое дело. Не только в самой ставке, но и на фронте, и в стане наших союзников – все, что до сих пор удерживала и толкала вперед германская военная машина, казалось, пошло кувырком.

Совершенно очевидно, что сам Гитлер был уже явно больным человеком. Травмы, полученные им 20 июля, в действительности были незначительными, но этот шок, казалось, выплеснул наружу все его пороки, и физические и психические. Он входил в картографический кабинет сгорбившись, шаркающей походкой. Остекленевшими глазами изображал что-то вроде приветствия только тем, кто стоял ближе всех. Ему выдвигали кресло, и он тяжело опускался в него, согнувшись почти пополам, голова уходила в плечи. Когда он показывал что-то на карте, рука его дрожала. По малейшему пустяку резко требовал найти «виновного».

Не проходило и дня без новых вспышек гнева против преступников и соучастников заговора. Без конца возникали новые имена. В основном то были имена тех, кто всю свою жизнь посвятил военной профессии или проявил себя как молодой энергичный офицер при штабе. За упоминанием каждого имени стояла угроза виселицы. На ежедневных совещаниях мы выслушивали ужасающие отчеты о том, каким образом были преданы смерти и позору те первые жертвы, но я не собираюсь терзать этим ни себя, ни читателя. Гитлер, казалось, чувствовал, что даже среди тех, кто его окружает, есть кто-то, кого, возможно, еще не разоблачили. Чтобы не было недопонимания, он, по мере развала фронта по всем направлениям, не уставал повторять тем, кто был рядом, не важно, имели они какое-то отношение к заговору или нет: «Любой, кто говорит мне о мире без победы, лишится головы, какой бы пост он ни занимал». Кроме того, что началась эта охота на людей, он и действовал безрассудно, не считаясь с тем, что уже сам сказал, что война проиграна, – он почти в точности повторил эти слова в конце августа во время обсуждения возможной потери румынских нефтяных промыслов с генералом Герстенбергом, немецким комендантом этого района. Он был достаточно самонадеян, чтобы считать, что 20 июля его спасло «провидение», и теперь ожидал других «чудес», которые придадут войне новый оборот, хотя в прежние времена сам осыпал презрением любого из лидеров противника, кто использовал такого рода язык.

С военной точки зрения физическое бессилие Гитлера и его неистовая озабоченность преследованием политических оппонентов не влияли ни на его решимость, ни на его твердость; эти качества даже еще больше, чем прежде, оставались главными во всем. Недоверие к «этим генералам» стало еще больше, чем прежде. Более того, позиция его советников создавала у тех, кто встречался с ними непосредственно, впечатление, что отныне ими управляют не трезвые военные соображения, а комплекс послушания, причем еще более слепого, если такое вообще возможно, чем прежде. Так, в этот период Гитлер настойчиво утверждал свой гибельный метод командования, объявив приказом, что единственная обязанность всех командиров, даже самых старших, есть выполнение его приказов, безусловное и буквальное. Перед лицом противника сержант или солдат не имел права ставить под сомнение разумность или шансы на успех атаки, в которую приказывает идти командир роты. Точно так же Верховный главнокомандующий вермахта не собирался делить ответственность за свои решения с командующими группами армий и армиями. Им не разрешалось просить об отставке, если они не согласны с его распоряжениями. Вес этому беспрецедентному приказу придавали грозные выражения, в которых он был составлен. Его последствия одинаково сказались как на самом механизме командования, так и на атмосфере, в которой это командование осуществлялось.

Начальник штаба ОКВ фельдмаршал Кейтель воинственно поглядывал на всех и вовсю старался и словами, и жестами выказывать одобрение каждому слову, вылетавшему из уст Гитлера. В действительности он страдал как никогда от бремени своего положения и злополучных обязанностей, которые были на него возложены. Он являлся старейшим членом «суда чести», задача которого состояла в том, чтобы с корнем вырывать из вермахта всех подозреваемых в соучастии в заговоре 20 июля. Он вполне был готов, хотя в данном случае не без колебаний, взять на себя военное управление Бельгией и Северной Францией, когда там гражданской администрации во главе с гаулейтером якобы угрожала серьезная опасность. А единственной причиной было то, что Гитлеру хотелось убрать из Брюсселя генерала Фрейера фон Фалькен-хаузена, которого он не выносил и подозревал в тесных связях с бельгийской королевской фамилией. Кейтель выглядел по-настоящему потрясенным, когда в начале сентября он стоял у стола с картами, как всегда рядом с Гитлером, по левую руку от него, и Гитлер передал ему памятную записку Шпеера, министра вооружения. В этой записке прямо говорилось, что вскоре с войной придется кончать, потому что заводы по производству пороха и взрывчатых веществ разрушены, а возместить их потерю не представляется возможным. Поскольку я был нездоров, то сидел на стуле около Кейтеля. Он не сказал ни слова и с выражением одновременно праведного гнева и тайного согласия дал мне прочитать это письмо. В качестве начальника штаба ОКВ он имел тогда возможность сказать и неустанно повторять то же самое; у него на это было бесчисленное множество оснований. Но Кейтель с негодованием отбросил письмо, произнеся, как обычно в таких случаях: «Генерал Варлимонт».

Скорее в обязанности Йодля входило говорить зловещие слова об окончательном поражении, перед лицом которого мы теперь оказались. Как начальник штаба оперативного руководства ОКВ, он владел информацией и обладал правом, и он мог, по крайней мере, действовать и давать советы в этом направлении. Вместо этого он взял на себя роль придворного поэта Германии. В присутствии Гитлера, и в не менее грозных выражениях, он декламировал на ежедневных совещаниях в ставке: «К счастью, требование западных союзников о безоговорочной капитуляции закрывает путь всем тем «трусам», которые пытаются найти политический способ спасения»[274]. Он никак не думал, что в один прекрасный день ему самому придется поставить подпись под документом о капитуляции. Когда новый начальник Генерального штаба сухопутных войск попросил разрешения самому отвечать за поведение своих штабных офицеров, Йодль отказал с такими словами: «На самом деле офицерский корпус Генерального штаба следует расформировать». Это просто еще одно подтверждение его отношения к собственному штабу.

С 12 июля начальником Генерального штаба сухопутных войск стал генерал-полковник Гудериан, который достиг таким образом вершины своих желаний. Однако по официальной терминологии он был всего лишь «исполняющим обязанности», поскольку генерал Буле, которого Гитлер хотел назначить вместо Цейцлера, был ранен во время бомбежки и слег в госпиталь на неопределенное время. От Кейтеля я узнал, что насчет назначения Гудериана были серьезные сомнения. Возможно, Гитлер припомнил его давние попытки перестроить «высший орган вермахта», а может быть, знал о разговоре Гудериана с Йодлем в ноябре 1943 года, когда Гудериан пытался подготовить почву для того, чтобы Гитлер отказался от поста Верховного главнокомандующего, но потерпел неудачу, увидев «каменное лицо» Йодля и получив «лаконичный отказ».

Гудериан, однако, задолго до этого не проявлял дружеского отношения к ОКВ. Ровно год назад Геббельс после «длительной беседы» с ним записал в своем дневнике: «Он [Гудериан] жаловался на бездеятельность ОКВ, в котором нет ни одного настоящего руководителя»[275]. Новый начальник Генерального штаба четко показал, что он абсолютно не одобряет того, что Гитлер отказывается разрешить старшим офицерам высших штабов идти на службу в войска. Хойзингера вскоре после 20 августа гестаповцы вытащили из госпиталя в Растенбурге и арестовали. На его место Гудериан назначил генерала Венка, у которого сложилась хорошая репутация как в штабе, так и в бронетанковых частях. В непосредственное подчинение ему он поставил полковника фон Бонина.

Обязанности Гудериана как начальника Генштаба по-прежнему ограничивались консультированием Гитлера по поводу дел на Восточном театре войны, хотя теперь и на западе и на востоке эти фронты соседствовали с границами рейха. Когда он вступил в должность, обстановка была самая что ни на есть сложная, но Гудериан взялся за работу с характерной для него энергией. Но он не стал, как Цейцлер, тратить силы на то, чтобы вернуть другие театры войны под крыло ОКХ. Тем не менее он рассматривал все прочие театры войны и их интересы как второстепенные по сравнению с Восточным, что было естественно для его должности. В своей импульсивной и живой манере говорить он часто пользовался крепкими выражениями даже на совещаниях в ставке. Из его общего видения ситуации и логически вытекающего из этого враждебного настроения вскоре стало ясно, что даже в столь чрезвычайно напряженной обстановке смена начальника Генштаба сухопутных войск едва ли изменит в лучшую сторону отношения между двумя высшими штабами вермахта. Хотя мы и были откровеннее в общении друг с другом, но ни одному старшему офицеру сухопутной армии, занимавшемуся разработкой стратегии, не приходило в голову делать общее дело с ОКВ или объединить свои усилия, протестуя против продолжения уже проигранной войны.

Флот и авиация во всех оперативных вопросах шли своим собственным путем. Совершались блистательные подвиги и предпринимались грандиозные усилия, чтобы поставить на вооружение новые подводные лодки и истребители, но ни один из этих видов вооруженных сил уже не мог оказать на ход войны решающее влияние. Даже в такой час испытаний никто не старался добиться реального единства вермахта хотя бы по относительно второстепенным вопросам. Например, 29 июня в разгар битвы за Нормандию Гитлер заявил, что «все новые транспортные средства (он имел в виду грузовики), принадлежащие флоту и авиации, а также гражданские, надо забрать для транспортного обслуживания сухопутных войск». Тем не менее уже на следующий день главнокомандующий кригсмарине придумал, как ставить палки в колеса последовавшим из ОКВ распоряжениям по этому поводу. Два месяца спустя Гудериан попытался забрать автотранспорт у люфтваффе, чтобы помочь танковым частям, и даже лично поехал с такой просьбой к Гитлеру. В итоге на совещании в ставке 1 сентября имела место дискуссия, которая оставляет странное впечатление дурацкой напыщенности со стороны Гитлера и Кейтеля, не имеющей никакого отношения к предмету обсуждения.

Гудериан. Требуется только разрешение рейхсмаршала.

Гитлер. Теперь я выдаю разрешение. У нас есть штаб обороны. У нас есть орган, который является предметом зависти во всем мире – ОКВ. Ни у кого больше такого нет. О нем много не говорили, потому что Генеральный штаб его не любил.

Кейтель (как всегда, используя более сильные выражения, чтобы сказать то же самое): На самом деле упорно боролся с ним.

Гитлер (подхватывая слова Кейтеля). Упорно боролся! Тогда как мы годами создавали этот орган.

Гудериан. У 3-го воздушного флота столько грузовиков.

Томале (из штата инспекторов военного транспорта). Надо забрать их силой.

Крайпе (начальник штаба ОХЛ): Мы и так их много потеряли при выполнении армейских задач.

Гитлер. Все равно я уверен, что с учетом стоящих перед ними задач люфтваффе проще обойтись без грузовиков, чем сухопутным войскам. Без всякого сомнения. Но дело не в этом – не хочется ссориться по пустякам, но… (решения не принимает).

Весной 1944 года опять предпринимались попытки создать какие-то специальные единые командные органы вермахта, но и они не принесли успеха. По существу, Гитлер противодействовал любой форме объединения, и сейчас он старался не отдавать флоту и авиации такие приказы, которые могли не понравиться их главнокомандующим. А Кейтель просто ухватился за такую позицию Гитлера как возможность избегать обязательств, которые могли бы направить его более здравую оценку и давление со стороны его штаба против него самого.

Развал фронтов и альянсов

В такой ситуации я был несказанно рад сбежать из ставки, где все мои мысли контролировались, а любая инициатива сковывалась травмой и болезнью, молчанием и отказами, недоверием каждого и, сверх всего, личной жаждой реванша со стороны Гитлера. Тем не менее меня долгое время тяготило то, что я вынужден уехать именно в тот момент, когда события на фронте, как покажет дальнейшее описание, требовали последнего, отчаянного, усилия, чтобы не допустить нависшей над нами катастрофы.

Из Японии давно ничего не было слышно. В начале августа Турция разорвала дипломатические отношения с рейхом. 20 августа, когда еще вовсю бушевало сражение в Фалезском котле, две немецкие и две румынские армии из группы армий «Южная Украина» практически полностью распались на части между Черным морем и Каспием под ударом превосходящих сил русских. Теперь Румыния была открыта для наступления русских, и 25 августа ее народ, доведенный до отчаяния контрмерами Гитлера, сверг маршала Антонеску, отрекся от союза с Германией и объявил войну рейху. Это означало потерю нефтяных промыслов Плоешти, в то время как немецкую нефтяную промышленность, завод за заводом, до основания разрушила авиация противника. Непосредственно этому предшествовало дезертирство Болгарии, которая 24 августа начала переговоры о перемирии и потребовала убрать немецкую военную миссию и вывести все немецкие войска. Только Венгрия оставалась, не без давления, на нашей стороне. Мощное восстание произошло в Словакии. В начале сентября Финляндия заявила, что «товарищество по оружию» закончилось, и добилась перемирия с Советским Союзом.

В Италии левый фланг нашей позиции на Апеннинах, которую мы заняли слишком поздно, был смят и нависла опасность расширения прорыва по всей линии фронта. На западе под действием глубоких танковых ударов противника продолжалось отступление, граничащее с беспорядочным бегством. Только 19-я армия стойко отражала удар со Средиземноморского побережья. Гитлер отдавал бесконечные приказы: сначала упорно обороняться перед Сеной, потом оборонять, потом вновь захватить Париж[276], потом занять рубеж в Центральной Франции, который запроектировали слишком поздно. Реальные события все это опережали или просто не учитывались Моделем, который, будучи уверен в доверии Гитлера, решил, что может проявлять больше инициативы. 25 августа войска западной коалиции вошли в Париж. 4 сентября город и порт Антверпен, нисколько не пострадав, перешли в руки англичан, хотя вход в устье Шельды по-прежнему оставался заблокированным. На море подводный флот нес большие потери, а результаты были мизерными. Все больше немецких городов превращалось в руины и пепел в результате жесточайших ударов с воздуха. Производство боевой техники, которое поддерживалось на высоком уровне до конца 1944 года, прекратилось. Транспорт практически встал.

Нити управления в значительной степени ускользнули из рук Верховного командования. Штаб оперативного руководства ОКВ надеялся, что под столь очевидным натиском событий ему удастся наконец добиться какого-то перспективного решения, но Гитлер явно считал, что набор его тактических средств еще не исчерпан и ими еще можно все спасти. Поток его речей лился нескончаемо. Он отвергал все разумные меры, он требовал невозможного. Он продолжал цепляться за принцип позиционной обороны, и его нельзя было уговорить сдать что-то добровольно или хотя бы продумать какие-то планы на перспективу, как бы остро мы в них ни нуждались. Лучше всего сложившуюся ситуацию иллюстрируют отдельные примеры с разных театров военных действий.

Когда Гитлер инструктировал меня перед моей командировкой в Нормандию, то в отношении Юго-Восточной Европы сказал следующее:

«Естественно, самую большую тревогу вызывают Балканы. Я полностью уверен в одном: если турков точно так же, как и финнов, убедить сейчас в том, что мы не уступим, они и пальцем не пошевелят. Всех их волнует лишь одно: как бы не оказаться между двумя стульями. Вот что их беспокоит. Поэтому если нам удастся провести где-то действительно серьезное оборонительное сражение или одержать победу, если удастся восстановить доверие этих народов в том, что мы не сдаемся, а отступаем только для того, чтобы сузить наш фронт, тогда, я уверен, мы сможем заставить турков проводить выжидательную политику. Туркам нет радости в том, чтобы увидеть поверженной величайшую европейскую державу, ведущую борьбу с русскими и большевиками, а на ее месте – абсолютно нестабильный противовес весьма спорной ценности и надежности в виде англосаксонских государств. Турки этого не хотят.

Потом болгары, естественно, начинают задумываться: что будет, если Германия потерпит крах? Маленькие страны, вроде нашей, не смогут из этого выпутаться. Если великая держава не сможет, и мы не можем.

Так что, на мой взгляд, есть кое-что еще, что зависит от стабилизации на Восточном фронте. В конечном итоге позиция всех малых Балканских государств зависит от этого – Румынии, Болгарии, Венгрии и Турции тоже.

Тем не менее мы должны принять некоторые меры предосторожности. Первой и самой важной мерой предосторожности была и остается защита венгерской территории (…жизненно важной…).

Вторая, и столь же важная, связана, конечно, с позицией Болгарии. Без Болгарии мы фактически не сможем защищать Балканы, а значит, получать руду из Греции.

Любая высадка англичан на Балканах, или в Истрии, или на островах Далмации чрезвычайно опасна.

Высадка англичан может привести к катастрофическим последствиям. На мой взгляд, мы не сможем надолго задержать высадку на этих островах и в других местах, если противник задействует большие силы. Здесь есть лишь один вопрос. Вопрос, я считаю, в конечном счете в том, достигли ли западные союзники согласия относительно действий в этом регионе.

Мне с трудом верится, что русские отдадут Балканы англичанам. Вполне возможно, что что-то произойдет в результате трений между русскими большевиками и западными союзниками, что англичане попытаются прибрать к рукам по крайней мере Эгейские острова. Теоретически, по крайней мере, это возможно. Сообща они точно не будут действовать».

Тем не менее 22 августа, когда штаб оперативного руководства вызвал немецкого главнокомандующего на Юго-Востоке в ставку, Гитлер полностью поменял свою позицию. Тито прорвался в Южную Сербию, и теперь нашей задачей было получить согласие Гитлера на сотрудничество с лидерами националистов Недичем и Михайловичем в совместных действиях против коммунизма во внутренних частях страны. Вместо того чтобы принять решение, Гитлер углубился в длинный исторический анализ «опасности большой Сербии», заявив, что «сербы единственная настоящая нация на Балканах». Хотя русские собирались форсировать Днестр и Прут, прорываясь в долину Дуная и вторгаясь таким образом глубоко в тыл всей береговой линии фронта на юго-востоке, Гитлер не хотел ничего слышать, кроме того, что Германия должна «упорно противостоять всем планам относительно большой Сербии». Йодль резюмировал его точку зрения следующим образом: «Нельзя допустить существования какой-то сербской армии. Лучше пусть будет некоторая угроза коммунизма». Просто поразительно, что во время этих дискуссий не было сказано ни слова о возможном изменении в позиции Румынии. Оно произошло всего лишь сутки спустя. Между тем немецкие политические власти не имели представления об истинном положении дел. Они просто думали, что угроза приближения Красной армии заставит самих румын защищаться до конца. Это пример, в котором дихотомия в виде двух штабов в Верховном командовании представляла особую опасность, потому что не существовало четкой разделительной линии между зонами ответственности ОКХ и ОКВ. Командующие на Юго-Востоке ничего не могли сделать, чтобы исправить ситуацию, поскольку, как и на всех остальных театрах войны, они были связаны гитлеровскими инструкциями по безопасности, запрещавшими прямую связь с соседними театрами. Единственной информацией об обстановке в целом была для них информация, которую раз в неделю давало ОКВ в так называемых листовках новостей.

Другой союзник в зоне ответственности главнокомандующего на Юго-Востоке, болгары, в равной мере был готов к бегству. Тем не менее на встрече 22 августа о них тоже не упомянули, сказали только, что они могут, видимо, вывести свои оккупационные войска из Сербии. Хотя наши войска и растянулись до предела, Гитлер вслед за этим потребовал заменить болгар немецкими соединениями, в том числе кадетами военной академии. Однако спустя четыре дня, 26 августа, германский представитель в Софии доложил, не оставив никаких сомнений, как записал Йодль в своем дневнике, что «от болгарского правительства больше ничего не добьешься ни политикой, ни дипломатией». Только тогда удалось уговорить Гитлера согласиться, что «необходимо осуществить подготовительные мероприятия по отводу всех войск южнее линии Корфу – Янина – Каламбака – гора Олимп». В то же время он отдал приказ о том, что в качестве предупредительной меры на случай дезертирства Болгарии «должен быть сформирован новый фронт вдоль старой болгарско-югославской границы». Польза от него была, по крайней мере, в том, что мы смогли быстро вывести две дивизии из Греции и один батальон с Крита.

Всех этих мер было недостаточно, но они, во всяком случае, были хоть как-то обоснованы с военной точки зрения. Однако дальнейшие планы и приказы, с помощью которых Гитлер собирался противостоять бегству наших союзников, были близки к фантастике – как и в Италии. В разгар тяжелейшего кризиса, охватившего практически все театры войны и породившего политические проблемы в самом широком смысле, Верховного главнокомандующего германскими войсками мучили ненависть и жажда мщения, и он тратил время на то, чтобы послать несколько самолетов, которые с трудом можно было наскрести на Балканах, атаковать никем не обороняемый Бухарест. Их целью должен был быть дворец юного короля, потому что тот, как считал Гитлер, был главным его врагом. Нефтяные промыслы Плоешти он предлагал защищать от Красной армии с помощью отдельного парашютного батальона СС, который действовал где-то в Югославии против партизан, – его могли наголову разбить, как он только прилетел туда. Во всяком случае, больше о нем никогда не слышали. 26 августа появился приказ ОКВ о роспуске румынских вооруженных сил, кроме тех, которые пожелают войти в состав вермахта. Остальные рассматривались как согласные с «предательством своего правительства» и, таким образом, переходили в разряд военнопленных. Это пример того, насколько нереалистичными были взгляды ставки: хотя в тот момент в ней могли этого и не знать, но накануне Румыния фактически объявила нам войну. В Болгарии предполагались решительные действия с целью хитростью и силой забрать танки, которые мы поставляли туда в ходе войны.

8 сентября болгарское правительство объявило войну своему бывшему союзнику, создав таким образом «смертельную угрозу коммуникациям» германских войск в Греции. Только шесть дней спустя Йодль с явным облегчением записал в своем дневнике: «Фюрер приказывает вывести все, что можно, с Эгейских островов». Однако добавляет: «С политической точки зрения есть надежда, что после вывода наших войск мы сможем разжечь конфликт между коммунистическими и националистическими силами». Это говорит о том, что даже на завершающем этапе войны Гитлер все еще надеялся извлечь какую-то политическую выгоду из эвакуации армии. Какое-то время он верил, не без оснований, что в результате политических разногласий с русскими англичане готовы будут без шума позволить немецким войскам остаться в Греции, но теперь он поставил целью настроить всех против всех на бывших захваченных территориях. С другой стороны, он все еще думал, что среди общей неразберихи нам удастся по-прежнему использовать хромовые рудники в Северной Греции, и приказал оставить там пять тысяч человек из люфтваффе для их защиты. Только 3 октября вышел «приказ о выводе войск из Греции, Южной Албании и Южной Македонии», и только 2 ноября их переброска была завершена. После этого бегства шестнадцать тысяч человек оставалось на Крите и примерно шесть тысяч на Родосе и Леросе из-за отсутствия транспорта. В это же время Гитлера уговорили пойти навстречу нашим настоятельным требованиям и вывести войска с островов Далмации и восточного побережья Адриатического моря.

Удивительно, что западные союзники позволили осуществить все эти переброски войск практически спокойно. Главная угроза запоздалым мерам предосторожности, которые предпринимало Верховное командование, исходила от наступления русских в долине Дуная, где нерешительная позиция Венгрии под руководством ее регента снова представляла опасность. Их старания вырваться из немецких когтей путем примирения с западными союзниками потерпели неудачу, и в германской ставке появилась военная делегация. На совещании в ночь с 12 на 13 сентября Гитлер дал им понять, что «вскоре ожидается крупное наступление немцев с целью возвращения Румынии». Начальник венгерского Генерального штаба передал «заверения в лояльности от регента и венгерского народа». Через десять дней, когда русские уже дошли до Тимишоар и Арада, случился новый неожиданный поворот в этой жульнической игре. Гитлер отдал приказ привести в состояние боевой готовности «три-четыре парашютных батальона» для того, чтобы «расправиться с регентом», а группе под командованием бывшего майора Ференца Салаши подготовиться к захвату правительства. В конце концов венгерская государственная граница потеряла свое значение, и это была одна из тех территорий, где происходили самые жестокие сражения на Восточном театре войны. В итоге она перестала быть зоной ответственности ОКВ.

На дальнем севере вывод войск из Финляндии, если не считать одного-двух критических моментов, прошел успешнее, чем можно было ожидать. Подготовительные меры, предписанные директивой ОКВ № 50 осенью 1943-го, осуществлялись с учетом текущей обстановки, несмотря на постоянные политические шатания. Поэтому, когда фельдмаршал Маннергейм, которого только что сделали президентом, в личном послании Гитлеру в самых благородных выражениях объявил о выходе из «товарищества по оружию», переброска продолжилась согласно плану. В данном случае каждая из сторон проявила уважение к другой стороне, так что вопрос об особых мерах гитлеровского типа не стоял. Он также неожиданно быстро согласился отказаться от своего плана оккупации Аландских островов, во-первых, чтобы не раздражать Швецию, а во-вторых, из-за отсутствия средств. Главнокомандующий кригсмарине, которого волновала оборона Балтики, настаивал на том, что надо продолжить попытку захватить финский остров Суусари. Эта затея провалилась 15 сентября и оказала временный неблагоприятный эффект на «соглашение о статус-кво» с финнами, которое скрывали от русских, а также имела весьма неприятные последствия для эвакуации наших войск из этой страны. В первоначальных планах Гитлера предусматривалось, что германские войска останутся на севере в районе добычи никеля. Это казалось в высшей степени неразумным без договоренности с финнами, и противодействие ОКВ такому плану поддержал в данном случае Шпеер, заявивший, что у германской промышленности достаточно запасов никеля. В конце сентября 1944 года штаб оперативного руководства ОКВ подготовил оценку обстановки для всей Скандинавии и Финляндии. В ней говорилось о снабжении по морю и существенном усилении защиты наших баз в Норвегии, куда поступали новые подводные лодки, взвешивались все за и против, а также рассматривались последствия этих мер для Запада. Так что это был один из редких по-настоящему стратегически важных документов, который касался взаимодействия всех видов вооруженных сил. Гитлер его одобрил, хотя позже пытался дезавуировать, но в итоге, несмотря на действия русских и арктическую погоду, отвод войск вдоль арктических берегов к границе Норвегии к концу января 1945 года был успешно завершен, и это стало выдающимся достижением главнокомандующего генерал-полковника Рендулика и его первоклассных частей.

Несмотря на то что теперь уже не было необходимости принимать во внимание финнов и несмотря на настойчивые протесты начальника Генерального штаба сухопутных войск, Гитлер упорно оставался верным своей тактике любой ценой удерживаться на северном участке Восточного фронта. Прямым результатом его упрямства стало то, что в начале октября группа армий «Север» оказалась отрезанной в Курляндии. Это открыло дорогу Красной армии на север и в Восточную Пруссию. В течение нескольких недель и противник, и германская верховная ставка находились в одной провинции.

В Италии, как уже было сказано, жесткий стратегический курс Гитлера привел к тому, что мы не получили ни долгосрочной выгоды от оборонительных сооружений на «зеленой линии» в Апеннинах, ни подкрепления для других фронтов. Новые итальянские вооруженные силы появились теперь с обеих сторон. Хотя едва ли кто это заметил, но трудно было найти более очевидный признак развала той политики, с помощью которой собирались когда-то объединить весь европейский континент вокруг оси Рим – Берлин.

В верховной ставке наблюдалась тенденция возложить всю вину за то, что «зеленая линия» не оправдала ожиданий, на местных командующих. В военном журнале штаба оперативного руководства ОКВ 15 декабря записано, что Йодль заявил начальнику штаба главнокомандующего на Юго-Западе: «Самая худшая и самая серьезная ошибка состояла в том, что левому флангу на апеннинской позиции позволили отодвинуться, как только ее занял противник». Генерал Рётигер, которому эта критика была адресована, соглашался с Йодлем по части фактов, но в своем послевоенном труде на эту тему прямо возразил, написав, что «это была одна из стратегических ошибок, которую ОКВ силой навязало группе армий… ее последствия ощущались до самого конца Итальянской кампании». Такого рода обвинения едва ли оправданны. В сентябре после детального изучения ОКВ выступило против какого-либо отвода войск на рубеж по реке По или так называемую передовую альпийскую позицию. В качестве причин указывалось, что эта местность не подходит для обороны, Северная Италия будет потеряна, базы западных союзников приблизятся к рейху и Венская котловина окажется под угрозой. Единственное благо, которого ждали от вывода войск, – это иметь больше сил. Однако, поскольку бои шли не в нашу пользу и потери были очень велики, даже это преимущество оказалось иллюзорным. Тем не менее, когда Кессельринг настаивал на немедленном отходе к Альпам, Гитлер 5 октября наконец решил, что «апеннинский фронт необходимо удерживать, и не до конца осени, а постоянно, и тем самым сохранить в своих руках Северную Италию». Надо убедить в этом каждого отдельного солдата, говорил он. На самом деле, вовсе не по политическим или экономическим причинам, а с военной точки зрения (пример – ситуация на Балканах) едва ли был какой-то другой выход – разумеется, при условии, если война будет продолжаться.

В германской верховной ставке не было стремления свести к минимуму серьезность нашего положения или впоследствии неумолимое, почти непрерывное движение противника вперед. Например, на совещании 6 ноября 1944 года Йодль заявил, что авиация союзников использует этот театр войны как бомбардировочный полигон, потому что там нет противовоздушной обороны. Главнокомандующий на Юго-Западе просил, чтобы ему выделили по крайней мере «пару сотен истребителей», но Гитлер отказал. Йодль добавил: «Нам совсем нечего больше дать в Италию», а несколько дней спустя Кейтель поспешил объявить выговор генерал-полковнику фон Фитингофу (он принял командование от Кессельринга, который попал в автомобильную катастрофу) за постоянные территориальные потери на адриатическом участке фронта. Кейтель был там однажды, приложив руку к боевым операциям, и в таких случаях он использовал любимую фразу, смысл которой в том, что он «со всей строгостью» передал приказ Гитлера «немедленно покончить с тактикой отхода войск, ставшей правилом в долине По».

Влияние Йодля на происходившие события ограничилось тем, что в середине декабря он заявил генералу Рётигеру, что на Итальянском театре войны должен быть один «руководящий принцип»: «упорно» сражаться за каждый квадратный метр. Опасно было, продолжал он, пытаться остановить прорыв с помощью глубокой обороны. Умышленный отвод войск ослабил наши войска больше, чем противник. Этим можно было спасти пару дивизий, но при этом поставить под угрозу пару армий. У командиров на местах наблюдалась явная тенденция к отступлению на левом фланге. Это было только на руку врагу, который стремился отбросить немецкие войска от их коммуникаций, проходящих через Каринтию и Тироль и на север к швейцарской границе. Это были идеи, которые фюрер, основываясь на аналогичном опыте прошлого года на Восточном фронте, выдвигал чуть ли не каждый день, и, по мнению Йодля, они должны были четко сформировать основные направления наших дальнейших действий в Италии. Ту же мысль продолжает военный журнал:

«Начальник штаба оперативного руководства ОКВ требует поэтому, чтобы в будущем не было никаких мыслей и предложений по поводу сознательного отвода войск на левом фланге 10-й армии, все внимание должно быть направлено на выработку способов и средств, чтобы больше не отступить ни на сантиметр на участке между Виа-Эмилия и адриатическим побережьем».

Вот на таком фоне и под аккомпанемент продолжавшегося вмешательства Верховного командования вплоть до уровня дивизии тяжелая и дорогостоящая война на истощение на Апеннинах продолжалась.

Наступление в Арденнах

Более чем вероятно, что Йодль употребил крепкие выражения в разговоре с главнокомандующим на Юго-Западе по той причине, что германская верховная ставка рассчитывала на успех наступления в Арденнах, назначенного на следующий день, 16 декабря 1944 года.

Это была последняя крупная наступательная операция вермахта, но, как и прежде, ей не предшествовало тщательное изучение обстановки в целом штабом оперативного руководства ОКВ. План Гитлера перейти при первой же возможности в наступление на западе занял его мысли еще на финальном этапе боев в Нормандии, и поэтому изначально никакие другие стратегические направления, ни на востоке, ни на западе, не рассматривались. Первые общие указания по поводу «ответного наступления» были изданы ОКВ 20 августа. Более амбициозный план появился 3 сентября, когда отступление на западе еще продолжалось. Ни в том ни в другом случае Арденны не фигурировали. По первоначальному плану предполагалось осуществить наступление теми силами, которые можно было быстро сосредоточить перед правым флангом наступающих войск противника под командованием генерала Паттона, устремившихся – вслед за немцами – от Дижона (плато Лангр) вперед, не заботясь о своих флангах. Цель состояла в том, чтобы восстановить рубеж на Марне, но события этот план опередили. Гитлер окончательно потерял благоразумие, и его идеи с каждым днем становились все грандиознее. Следующий план заключался в том, чтобы собрать мощную наступательную группировку в незатронутом пока боевыми действиями районе, западнее Вогезов. Эта группировка должна была включать части 19-й армии, двигавшиеся вверх по Роне, остатки танковых дивизий с запада, которые еще в состоянии были действовать, две танковые гренадерские дивизии, вызванные из Италии, и несколько вновь сформированных частей из Германии – все под командованием 5-й танковой армии. Ближайшей задачей этих сил было образовать новый фронт перед Вогезами, но «основной последующей задачей» было наступление в определенный момент на фланг и тыл противника, чтобы таким образом коренным образом изменить обстановку. Чтобы высвободить для этого наступления войска с правого фланга и центрального участка фронта, им, вопреки обыкновению, хотя и со строгими ограничениями, разрешили отходить с боями.

Столь амбициозные планы стали еще одним примером гитлеровского пренебрежения законами времени и пространства. Более того, он не принял во внимание и тот факт, что имевшиеся в его распоряжении войска были чрезвычайно ослабленными. Соответственно эти планы ни к чему и не привели, не успев родиться. Под давлением новых жестоких поражений – особо неприятным сюрпризом оказалась быстрая потеря Антверпена – Йодлю удалось 6 сентября заставить Гитлера вернуться к мнению, которого он придерживался 19 августа, то есть к тому, что «решительное крупное наступление на западе до 1 ноября не реально». Однако он не смог заставить Гитлера отменить приказ о том, что 5-я танковая армия должна осуществлять местные контратаки, хотя теперь этот приказ сопровождался невдохновляющим приказом из верховной ставки, который Йодль излагает 11 сентября в своем дневнике так: «Фюрер требует отдать приказ 5-й танковой армии при любых обстоятельствах атаковать противника в тылу. Фюрер запрещает любые фронтальные атаки против основных сил противника».

Намерение и план изменить ситуацию на западе путем крупного наступления оставались неизменными. Реальные приготовления начались в тот же день с приказа: «Сформировать 6-ю танковую армию под командованием обергруп-пенфюрера Дитриха, которому поручается воссоздание этой армии»[277].

В то время как ситуация все больше обострялась, штаб оперативного руководства ОКВ, как исполнительный орган, вынужден был заняться другими вещами – многочисленными мерами, направленными на воссоздание этой армии на западе. Гитлер тем временем лично давил на люфтваффе с целью заполучить для грядущего наступления новые истребители. Но этому серьезно препятствовали предъявляемые им дополнительные технические требования к эксплуатационным качествам самолетов. В день моего отъезда эта проблема привела к острым разногласиям с Герингом.

Продолжая подготовку к предстоящему наступлению, Гитлер вызвал в начале сентября в ставку в Восточную Пруссию фельдмаршала фон Рундштедта, чтобы снова назначить его главнокомандующим войсками на Западе. Он всегда считал, что у Рундштедта светлая голова, когда дело касается большой стратегии, и в течение нескольких последующих дней говорил о нем на совещаниях как о «своем» старейшем фельдмаршале с непривычной робостью и уважением. Рундштедт сидел неподвижно и говорил мало, но спустя несколько дней, 5 сентября, принял на себя командование. Таким образом, под командованием Моделя осталась теперь только группа армий «Б» – северный и центральный участки Западного фронта. Генерал-полковник Бласковиц, командовавший на юге, был вскоре после этого уволен. На совещании 1 сентября Гитлер сказал про него: «Если он ухитрится сделать это [быстро соединить 19-ю армию с основными войсками], тогда я торжественно принесу ему извинения за все» [имея в виду немилость, в которой тот находился со времен его выступления против оккупационной политики в Польше в 1939 году].

Все следующие недели и месяцы противник наступал практически непрерывно, но Гитлер по-прежнему руководствовался все тем же стратегическим принципом: обеспечить основу для предстоящего наступления. Пространство для маневра явно сокращалось, оборонявшиеся войска становились слабее с каждым днем, и все-таки Гитлер упорно противодействовал, что стало уже частью его натуры, любому стратегическому решению, которое подразумевало оставление маловажных районов для обеспечения возможности главного, стратегического наступления. Поэтому перспективы на успех становились все меньше и меньше. После сдачи Антверпена Гитлер приказал создать на правом фланге, где лишь частично был восстановлен хоть какой-то порядок, плацдарм в устье Шельды, затем закрепиться на Альбертканале (строго по линии бельгийско-голландской границы) и упорно его защищать. Такой приказ стал возможным единственно потому, что в самый последний момент люфтваффе смогло предоставить 1-ю парашютную армию, сформированную из избыточного личного состава. Этот шаг и тот факт, что значительные немецкие силы находились еще в «крепостях» Дюнкерка, Кале и Булони, заставили противника впервые хоть на какое-то время остановиться и в значительной степени повлияли на весь последующий ход боевых действий. К 10 сентября эти крепости отвлекали на себя примерно треть сил группы армий Монтгомери, и, несмотря на свое численное превосходство, западные союзники не смогли прорвать блокаду в устье Шельды до 3 ноября. Первый конвой вошел в гавань Антверпена только 28 ноября. На решения Гитлера в большой степени повлияло также твердое желание сохранить последние из оставшихся баз для фау-оружия, расположенные вблизи Англии, особенно когда на вооружение вот-вот должны были поступить гораздо более эффективные ракеты «Фау-2»[278]. В то же время он ошибочно, бесполезно и исключительно для престижа оставил на островах пролива целую пехотную дивизию. О ее выводе теперь не было и речи.

Какое-то время казалось, что курс на сосредоточение сил в районе главного удара можно одобрить, но сражение вокруг Ахена полностью задвинуло его на второй план. Угроза нависла не просто над городом, мы потеряли первый форт линии Зигфрида, а вскоре после этого противник прорвал вторую линию пограничных укреплений. 14 сентября Йодль записывает в своем дневнике повеление Гитлера: «На линии Зигфрида каждая пядь земли, а не только укрепления, должна рассматриваться как крепость».

16 сентября последовал приказ за подписью Йодля, который и по духу и по букве следовал, казалось, образцу сталинского воззвания 1941 года:

«На многих участках на западе бои идут сейчас на германской территории. Мы сражаемся за немецкие города и деревни. Этот факт должен вдохновлять нас воевать с фанатичной решимостью. В зоне боевых действий каждый здоровый мужчина должен отдать все свои силы. Каждый бункер, каждый блиндаж, каждый город, каждая деревня должны стать крепостью, о которую противник в бессилии будет биться головой или в которой немецкий гарнизон вступит в рукопашный бой».

Звучало это так, будто про план наступления временно забыли, потому что дальше в приказе говорилось: «С нашей стороны уже не может быть какого-то крупномасштабного наступления. Все, что мы можем, – это удержать наши позиции или умереть».

30 сентября, то есть спустя две недели, последовал приказ за подписью Кейтеля. В нем получили дальнейшее развитие указания Гитлера, а также содержалась попытка создать некую видимость организованности, хотя одновременно начальник штаба ОКВ показал, что трусливо беспокоится, как бы не впутаться в дела «гаулейтера и комиссаров по обороне рейха». За несколько дней до этого, 25 сентября, вышел декрет Гитлера о создании в Германии войск местной обороны (фольксштурм); сначала его подписал Борман, а затем скрепил своей подписью Кейтель. Этот декрет возлагал на партию организацию и руководство «последним призывом». Через два месяца пришло время для выхода следующего приказа Гитлера, на сей раз подписанного Йодлем:

«Если в результате халатности или бездействия со стороны командиров или войск противнику удастся прорваться в укрепленную зону [на линию Зигфрида], это будет преступление с непредсказуемым последствием. Фюрер твердо решил в таких случаях привлекать виновных к ответственности немедленно».

Операции британских парашютистов в Арнеме не привели к каким-то особым действиям со стороны верховной ставки. К вечеру первого дня, 17 сентября, эти новости заняли большую часть совещания в «Вольфшанце», но Гитлер оставался необычно спокойным, потому что в это же время сообщили, что в бой брошены находившиеся в этом районе немецкие резервы. Операция Монтгомери потерпела неудачу в главном – ему не удалось захватить мосты через Маас, Ваал и Рейн, но роль верховной ставки в этом была невелика. Отношение к происходившей там ожесточенной битве достаточно ясно показывает запись в дневнике Йодля за 21 сентября, где он, несомненно, цитирует слова Гитлера: «Фюрер высказывается в грубых выражениях по поводу глупости отдавать мосты в руки врагу в целости и сохранности».

Штаб оперативного руководства ОКВ теперь всерьез был захвачен поиском выхода из больших и мелких критических ситуаций. Он решал бесчисленное множество конкретных проблем, которые возникали в различных пограничных районах в результате полного изменения обстановки на западе (например, укрепление оборонительных сооружений на германском побережье Северного моря и усиление охраны мостов через Рейн). Он постоянно вовлекался в бесплодную борьбу с требованиями Восточного фронта прислать людей и технику. Сложилась такая ситуация, что в начале шестого года войны штаб впервые привлекли к организации крупной наступательной операции и проведению всех подготовительных мероприятий к ней, до сих пор этим занимались только ОКХ и его оперативный отдел. Обстановка на фронте и так уже достаточно создала абсолютно непреодолимых проблем, но теперь, на последнем этапе войны, вся бесполезность высшего органа вермахта стала очевидной. Единственное, что имелось в наличии у начальника штаба оперативного руководства ОКВ, как второго начальника штаба сухопутных войск, для выполнения поставленных перед ним задач, – это интеллект и энергия нескольких избранных армейских офицеров в его собственном штабе. Потому что все другие силы и средства, необходимые для этой операции, начиная с частей, которые предполагалось задействовать, и данных о противнике и заканчивая снабжением, волей-неволей зависели от сухопутных сил, личного состава сухопутных сил и военных объектов сухопутных сил, а он все-таки был сам по себе. Он не составлял с ними одно целое, он их по-настоящему не знал и не жил с ними. Он годами находился рядом с Гитлером или в непосредственной близости от него. Потому он больше чем кто-либо неизбежно оказывался под влиянием решимости Верховного командующего, оторванной от всякой реальности, и меньше чем кто-либо способен был противостоять ей. Нет ничего, что доказывало бы, что именно так рассматривал все это Йодль. Наоборот, многие его высказывания впоследствии, во время пребывания в тюрьме, рождали подозрения, что он считал, что для него настал великий момент. Трудно, однако, избавиться от мысли, что, не будь штаб обречен страдать от такого невыгодного положения, эта злополучная военная кампания, возможно, никогда бы не началась.

К концу сентября – началу октября 1944 года предварительные исследования привели ОКВ к выводу, что самые лучшие перспективы для наступления складываются в районе Моншау – Эхтернах. В гитлеровских указаниях говорилось, что «главный удар должен быть направлен на северо-запад в сторону Антверпена». Имевшиеся в наличии силы состояли в основном из двух танковых армий, и дата наступления была назначена на конец ноября.

На основе этого штаб оперативного руководства разработал детальные планы. Инструкции по безопасности были настолько строгими, что штабу не разрешалось действовать в обычном порядке, поэтому главнокомандующего войсками на Западе и других старших командиров, назначенных проводить эту операцию, ни о чем не информировали. Сначала эта операция проходила под кодовым названием «Стража на Рейне», и Йодль представил ее планы Гитлеру 9 октября[279]. Об этой стадии их прохождения известно довольно мало, но ясно, что даже в этом случае Гитлер счел своим делом во многом изменить цели наступления и, как всегда, расширить задачи. Йодль отмечает в своем дневнике: «Фюрер приказывает: 1. Расширить левый фланг, включив в него Бастонь и Намюр; 2. Второй удар с севера Ахена на юг вдоль реки Мёз; 3. Необходимо боковое охранение. Боковое охранение должно действовать наступательно».

Представляется более чем вероятным, что именно в этот день, и не позднее, была окончательно определена цель операции. Предстояло одним ударом пройти через Айфель и Арденны, форсировать Урт и Мёз и двинуться прямо через Бельгию к побережью в районе Антверпена. Гитлер явно пытался возродить в миниатюре основную идею наступления на западе в мае 1940 года, хотя эта миниатюра была чересчур великовата для нынешней обстановки. Три дня спустя, 12 октября, когда «план перешел из стадии обсуждения в стадию разработки», ОКВ издало первый предварительный приказ. Однако предназначен он был лишь для того, чтобы скрыть истинные цели операции от наших собственных войск и их командиров[280]. Между прочим, надо заметить, что именно в этот момент Гитлер командировал своих приспешников, включая нового старшего помощника, к фельдмаршалу Роммелю, чтобы силой заставить его пойти на самоубийство.

3 ноября, ровно за три недели до назначенной даты начала наступления, генерал-полковник Йодль появился в штабе группы армий «Б», чтобы проинформировать собравшихся там старших командиров насчет планов наступления. Он заявил, что положение противника и характер местности в районе Айфеля гарантируют успех прорыва. Танковые дивизии, которые сразу же пойдут следом, за два дня отрежут коммуникации американской 1-й армии и группы армий Монтгомери и тем самым подготовят почву для последующего уничтожения двадцати пяти – тридцати дивизий противника. Огромное количество материальных средств, сосредоточенных противником в этом районе для удара через Рейн, мы захватим и уничтожим. Говоря от имени Гитлера, Йодль дал даже подробные тактические указания. Он подтвердил дату начала наступления, которую выбрали по принципу преимущества действий в период новолуния. В решающий момент наступления у нас должно быть шестнадцать дивизий, включая восемь танковых, поделенных между 6-й танковой армией СС под командованием Зеппа Дитриха и 5-й танковой армией под командованием генерала фон Мантойфеля. 7-я армия будет отвечать за защиту южного фланга; на севере мы нанесем сковывающий удар.

С самого начала Йодль не оставил никаких сомнений в том, что эти указания исходят от самого Гитлера и потому не допускают никаких изменений. Тем не менее собравшиеся командиры, все как один, выразили протест главным образом по поводу большого расстояния до цели – свыше двухсот километров. Предполагаемых сил, говорили они, даже если их удастся вовремя сосредоточить и более-менее должным образом оснастить, что, как показал недавний опыт, звучит неправдоподобно, абсолютно недостаточно, особенно в зимних условиях. В ходе обсуждения поступило контрпредложение: вынести «ограниченное решение». Оно заключалось в том, чтобы сначала ликвидировать прорыв противника у Ахена, который тем временем пал, и в результате восстановить соседние форты на линии Зигфрида. Тогда при самой благоприятной обстановке можно будет продвинуться до реки Мёз. И только если впоследствии, вопреки всем ожиданиям, ситуация нам позволит, можно будет говорить о быстрой перегруппировке сил и продвижении к более удаленной цели.

Йодль выслушал эти и другие протесты с каменным лицом и ответил, что знает, чем заняты сейчас мысли Гитлера, и что «ограниченное решение лишь отсрочит час расплаты и мы не добьемся этим готовности западных держав вести переговоры». Таким образом, он открыл всем, что истинная цель Верховного командования политическая. По тем же самым причинам, а также по причинам военного характера на предложение отложить наступление до 10 декабря он ответил: «Ни за что, нет, ни за что». Тем не менее на следующий день присутствовавшие на совещании командиры передали в ставку в письменном виде свое предложение насчет «ограниченного решения». Как в присутствии Йодля, так и сейчас они искали способ перехитрить упрямство Гитлера, указывая на то, что, если все пойдет хорошо, ограниченное решение может перерасти в «крупномасштабное». Их главной целью, однако, было представить верховной ставке более правдивую картину положения в целом и уровень подготовки и мобильности войск, потому что трактат Йодля навел их на мысль, что в ставке это плохо понимают.

Нет сомнений, что подобные протесты командиров с запада, среди которых были такие выдающиеся, как Модель и Мантойфель, держали ставку в большом напряжении весь последующий период. Однако Гитлер полностью их проигнорировал и 10 ноября подписал подготовленный ОКВ приказ под названием «Приказ о сборе и сосредоточении войск для наступления (Арденнское наступление)». Цель операции стояла теперь в политико-стратегической плоскости и звучала так: «Уничтожить войска противника севернее линии Антверпен – Брюссель – Люксембург и тем самым изменить ход кампании на Западе, а возможно, и всей войны». Тот факт, что об изменении целей речи не идет, Гитлер подчеркнул словами, предварявшими текст приказа. Смысл их состоял в том, что он твердо решил «идти на максимальный риск, чтобы начать эту операцию, и готов сдать территорию и позиции, если предполагаемая атака противника с любой стороны Меца и последующее вторжение в Рурскую область воплотятся в жизнь»[281].

Командиры продолжали протестовать всеми возможными способами. 25 ноября ОКВ вынуждено было передать главнокомандующему на Западе «окончательный ответ», в котором говорилось, что «решение фюрера относительно цели и масштаба наступления неизменно… он полностью против… идеи «ограниченного решения». Через два дня Йодля снова откомандировали на запад. Он пишет в своем дневнике: «Вернулся с запада и докладывал Гитлеру. 1. Крупномасштабное решение остается в силе». Потом добавляет: «2. Надо найти недостающие формирования. Предложение следует».

Так что к моменту начала наступления полностью укомплектованных дивизий все еще недоставало. Между тем в результате непрерывных жестоких оборонительных боев происходили «задержки с отдыхом и восстановлением армейских частей». Так что сроки постоянно отодвигались, и в конце концов наступление назначили на 10 декабря.

При подготовке этого наступления Верховный главнокомандующий вникал в уйму деталей, большую часть которых ОКВ пришлось изложить в виде «тактических указаний» – старшие командиры на западе обязаны были следовать им до мельчайших подробностей. О том, как все происходило, говорят некоторые отрывки из дневника Йодля:

«3 ноября. Фюрер хочет не давать «тигров» подвижным соединениям, а придать их небольшим подразделениям пехоты… «Королевские тигры» («тигр» типа II) слишком тяжелые, и у них случаются неполадки с шасси.

10 ноября. <…> Три тысячи тонн (топлива? грузов?)… в настоящий момент не гарантированы из Италии или группы армий «Север» (Восточный фронт)… Укрытия для танков, лед на дорогах… Отряды местной обороны должны собирать захваченную технику в передовых районах.

17 ноября. Окапываться надо накануне ночью.

1. Сначала застроенные территории и штабы – затем минута на сосредоточение артиллерии.

2. Потом переход к артиллерии.

3. Не сосредоточивать огонь с настильной траекторией на железнодорожных станциях, где это бесполезно.

18 ноября. Все атаки начинать одновременно, иначе противник будет предупрежден. Ночная атака только в том случае, если войска готовы для нее. Армированные шлифовальные станки (sic). Убрать всех эльзасцев из дивизий на передовой.

28 ноября. По три одеяла на человека для наступающих частей на западе. Можно их доставить? Ботинки. Пусть из частей сообщат.

6 декабря. Направить в 6-ю танковую армию (канал Мёз) водолаза с флота».

Некоторые из этих заметок явно взяты из армейского устава образца 1918 года, остальное – из личного опыта Гитлера, служившего в те времена в пехоте. Сопоставимых инструкций для авиации там не было.

20 ноября 1944 года, когда бетон на главных башнях «Вольфшанце» едва просох, Гитлер был готов к отъезду. Наступление на западе должно было начаться со дня на день, но другой побудительной причиной стал тот факт, что Красная армия уже стучалась в дверь Восточной Пруссии. В Берлине сделали промежуточную остановку, и там, как всегда, – это было правилом и в Берхтесгадене, – отдельные части верховной ставки оказались разбросанными в разные стороны, даже служебные кабинеты и жилые помещения отделов находились далеко друг от друга. Гитлер с несколькими своими помощниками жил в бетонном укрытии в рейхсканцелярии, серьезно пострадавшей от бомбежек. Кейтель с Йодлем занимали старые запасные квартиры ОКВ в Далеме. Штаб во главе с генералом Винтером сначала расположился в здании люфтваффе по соседству, а позднее перебрался в Цоссен ближе к ОКХ. Старшие офицеры ОКВ и трех видов вооруженных сил встречались все вместе только на ежедневных совещаниях в рейхсканцелярии, которые, как обычно, длились часами.

18 декабря Гитлер переехал из Берлина в штаб-квартиру, известную под названием «Адлерхорст» («Орлиное гнездо»), – в лагере Зигенберг у Наухайма в Гессене, который был подготовлен еще в 1939 году для кампании на Западе. Весной 1940 года «Организация Тодта» подготовила загородный дом в Зигенберге (как оказалось, напрасно) только для «близкого окружения» и, видимо, в предвкушении легкой победы. Теперь зона 1 верховной ставки располагалась в глубоких подземных укрытиях под склоном лесистого холма. Штаб и зона 2 разместились далеко от нее во Фридберге. ОКХ вернулось на свои квартиры в Цоссене под Берлином, где оно находилось в первый период войны.

Несмотря на предыдущие резкие отказы, генералы Модель и Мантойфель сделали 2 декабря последнюю попытку заставить Гитлера изменить план наступления. При этом присутствовали Зепп Дитрих и начальник штаба главнокомандующего на Западе генерал Вестфаль. Разговор длился несколько часов, и фельдмаршал Модель, в качестве делегата от генералов, был откровенен и настойчив, но все напрасно. Гитлер отказался даже обсуждать «ограниченное решение», которое он охарактеризовал как «частичное». Единственное, на что он согласился, так это на ряд мер по дополнительному оснащению войск. Какие серьезные проблемы оставались нерешенными, можно узнать из дневника Йодля, в котором говорится:

«8 декабря. В наличии 7150 кубических метров горючего; еще 6000 в пути, включая 2400 с востока. Остальное поступит с производства и должно быть срочно доставлено…

Боеприпасы: из 64 составов прибыло 55, 3 вышли и 4 загружены.

12 декабря. 7-й армии все еще не хватает двух мостовых опор, саперного батальона с востока и прежде всего резиновых лодок».

Наступление 7 декабря отложили до 14-го. 12-го перенесли наконец на 16-е – это опять напоминало Западную кампанию 1940 года.

Таковы были недостатки и, кроме них, еще много других. Отвечавшие за операцию командиры постоянно демонстрировали, что они против этой операции. Поэтому задним числом наступление в Арденнах можно рассматривать только как отчаянное предприятие, обреченное на провал еще до того, как оно началось. Хотя верховная ставка уже придумала оправдания на случай провала, виды на будущее там были другие. 15 декабря, накануне наступления, Йодль передал фельдмаршалу Моделю следующее: «Окончательные решения приняты… все указывает на победу. Величие и масштаб которой… полностью зависят от руководства операцией… если… придерживаться основных принципов ведения боевых действий… крупная победа обеспечена».

Как всегда перед любой крупной кампанией, Гитлер собрал 11 и 12 декабря в «Адлерхорсте» всех старших офицеров, участвующих в наступлении (половину из них в первый день, половину – на следующий), вплоть до командиров дивизий. Как и за десять дней до того перед генералом фон Мантойфелем в Берлине, так и теперь он произнес длинную речь, раскрыв, помимо главных военных причин, и политические мотивы, которые привели его к такому решению.

«Война – это, конечно, испытание на прочность для всех, кто в ней участвует. Чем дольше длится война, тем суровей это испытание на прочность. Это испытание на прочность при любых обстоятельствах должно продолжаться до тех пор, пока есть хоть малейшая надежда на победу. В тот момент, когда исчезает всякая надежда на победу, у людей не хватает твердости, чтобы выдержать испытание на прочность, точно так же, как крепость сражается до тех пор, пока есть надежда на подкрепление. Поэтому жизненно важно время от времени разрушать уверенность противника в победе, ясно показывая ему путем наступательных действий, что его планам не суждено сбыться. Успешной обороной этого не достичь так эффективно, как успешным наступлением. В конечном счете известный принцип, что у обороны больше преимуществ, чем у наступления, силы не имеет. Мы не должны забывать, что суммарные людские ресурсы с нашей стороны все еще столь же велики, как и ресурсы противника. Мы не должны забывать, что значительная часть сил нашего противника связана в Восточной Азии, воюя против Японии, державы, население которой насчитывает более сотни миллионов и которая с точки зрения технического оснащения является серьезным фактором.

Тем не менее нам должно быть ясно, что хотя длительная и упорная оборона может истощить врага, за ней во всех случаях должно следовать успешное наступление. Поэтому с первых дней войны я старался действовать наступательно когда только это было возможно, вести маневренную войну и не позволять ставить себя в такое же положение, как во времена Первой мировой войны. Если такое все-таки произошло, то это результат, прежде всего, отступничества наших союзников, которое, естественно, сказалось на ходе боевых действий. Войнам, однако, приходит конец, когда та или другая сторона осознает, что эту войну как таковую уже невозможно выиграть. Потому самая важная наша задача – заставить противника осознать это. Быстрее всего он осознает это, когда его вооруженные силы будут уничтожены, а его территория оккупирована. Если нам самим навязали оборону, то наша прямая задача – время от времени с помощью жестких наступательных действий снова давать понять врагу, что он все равно не выиграл войну и что мы, не дрогнув, будем продолжать ее. Психологическое воздействие на противника должно увеличиться за счет того, что мы не упускаем возможности доказать ему: что бы он ни делал, он никогда не может рассчитывать на нашу капитуляцию. Никогда, никогда. Это главное. Малейший признак согласия на капитуляцию означает, что у противника опять возрастут надежды на окончательную победу, что его народ, потерявший всякую надежду, возродит эту надежду вновь и снова будет готов мириться со всеми горестями и лишениями. Опасно публиковать пораженческие меморандумы или обнародовать официальные документы, как это было сделано в 1917 году, известные противнику за годы до того и которыми старались поддержать дух народа обещанием чуда, которое мгновенно изменит ситуацию. Надо заставить противника осознать, что ни при каких обстоятельствах ему не добиться успеха. Как только он придет к пониманию этого – с позиции нации, вооруженных сил и, наконец, в результате жестоких поражений, которые он терпит, – тогда однажды у него сдадут нервы. Произойдет то, что произошло с Фридрихом Великим на седьмом году его войны и что можно считать его величайшей победой. Люди могут сказать: да, но тогда была другая ситуация. Она не была другой, господа. В то время все его генералы, включая собственного брата, практически потеряли веру в успех. Из Берлина явились его премьер-министр и депутации министров и просили положить конец войне, поскольку ее уже не выиграть. Стойкость одного человека сделала возможным выдержать эту битву, и чудо пришло – ситуация в конце концов переменилась. Контраргумент в том смысле, что этого бы никогда не произошло, если бы в России не сменился монарх, абсолютно неуместен. Ибо, если бы он капитулировал на пятом году войны, то смена монарха на седьмом году – другими словами, два годя спустя – ничего бы не изменила. Надо выждать момент.

Необходимо также учитывать следующее, господа. На протяжении всей истории никогда не было коалиции столь разнородных партнеров и с такими разными целями, как коалиция наших противников. Государства, которые являются сейчас нашими врагами, – это величайшие противоположности из всех существующих на земле: ультракапиталистические государства – с одной стороны и ультрамарксистские государства – с другой; с одной стороны – умирающая империя, Британия, с другой – колония, Соединенные Штаты, готовые заявить свои права на наследство. Это государства, цели которых расходятся ежедневно. И каждый, кто, если можно употребить такое выражение, сидит как паук в своей паутине и наблюдает за ходом событий, может заметить, что с каждым часом эти различия нарастают. Если мы сейчас нанесем им пару сокрушительных ударов, этот искусственно созданный общий фронт может с сильным треском развалиться в любой момент. Каждый из партнеров этой коалиции вступил в нее с надеждой достичь таким путем собственных политических целей… либо выманить что-то у других, либо что-то извлечь из нее. Цель Соединенных Штатов – стать наследниками Англии, цель России – захватить Балканы, захватить Дуврский пролив, захватить персидскую нефть, захватить Иран, захватить Персидский залив; цель Англии – сохранить свое положение, укрепить свои позиции в Средиземном море. Другими словами, в один прекрасный день – это может случиться в любой момент, поскольку, с другой стороны, историю творят всего лишь простые смертные – эта коалиция может распасться, но при условии, что ни при каких обстоятельствах это сражение не станет причиной даже минутной слабости в Германии.

У нас, разумеется, были свои слабые места с начала этой войны, наша слабость состояла в наших союзниках. Главной причиной нашей слабости было то, что у нас не было в качестве союзников сильных государств, только слабые. Но все равно какое-то время они выполняли свой долг по отношению к нам. Мы не должны жаловаться и не должны сетовать по этому поводу. Мы должны просто с благодарностью признать, что хотя бы какое-то время эти государства реализовывали свое предназначение. Несколько лет мы имели возможность вести войну далеко от границ рейха. Даже сейчас нас лишь местами заставили отступить к нашим границам. Во многих районах мы по-прежнему находимся далеко от прежних границ рейха. В любом случае, как и прежде, мы и сейчас продолжаем вести войну, находясь в таком положении, которое дает нам уйму возможностей не уступить и пройти ее до конца, особенно если сможем ликвидировать угрозу здесь, на западе.

Господа, я пошел на жертвы на других фронтах – жертвы, которых, вероятно, можно было избежать, – для того, чтобы мы снова могли пойти в наступление. Когда я сейчас говорю о наступлении, солдаты, переживающие фронтовые невзгоды, особенно те, которые страдают от абсолютного превосходства противника в воздухе, может быть, терзают себя вопросом: «Как можно такое подумать? Ничего подобного не было в 1939-м и 1940-м. Тогда практически каждый был уверен, что войну можно выиграть наступлением на западе». Наоборот, господа! Я не писал меморандумы, чтобы стучаться в открытые двери. Я писал меморандумы, чтобы взломать закрытые двери. Мне не пришлось созывать бесчисленное множество совещаний, для того чтобы высказать мою убежденность в том, что на западе мы должны действовать наступательно…

Официальная точка зрения была такова, что мы должны вести оборонительную войну, и с ней мне приходилось бороться в те годы. Народ согласился с тем, что мы должны были действовать наступательно в Польше. Но нападать на Францию и Англию – это народ считал большой глупостью, преступлением, утопией, безнадежной затеей. Ход событий доказал противоположное. Сегодня мы даже не можем представить себе, где бы мы оказались, если бы не наказали тогда Францию. Можно было бы возразить, что есть большая разница между 1940 годом и нынешней ситуацией: тогда армия противника не имела боевого опыта, а сейчас мы имеем дело с противником, который, как мы поняли, умеет воевать. Это правда, господа. Но что касается соотношения сил, то разница невелика, не считая люфтваффе – это, конечно, самый важный фактор, о котором я еще скажу. Насчет соотношения сил: в 1940 году мы пошли в наступление на запад силами примерно 100 дивизий, скажем, 110, и из них в наступательных действиях было задействовано около 86. Они не были все первоклассными дивизиями, часть из них представляли собой импровизированные соединения, сформированные всего лишь за несколько месяцев до того, и некоторые действительно нельзя было считать первоклассными. Дивизии, которые мы имеем для нынешнего наступления, тоже не все высококлассные. Некоторые наши части устали от боев, но и части противника тоже устали и несут тяжелые потери. Мы только что услышали от американцев первое официальное сообщение, что за каких-то три недели они потеряли более 240 000 человек. Это просто колоссальные цифры – их потери гораздо больше, чем мы думали. Так что противник тоже измотан. С точки зрения технического оснащения обе стороны примерно в равном положении. Что касается танковых сил, то у противника, может быть, больше танков, но у нас… танки лучше».

Подобная речь, произнеси он ее перед неискушенными солдатами, должна была возыметь свое действие, как бы хорошо они ни представляли себе все ее недостатки и несоответствия. Генерал фон Мантойфель писал: «Плюсом этого совещания стало то, что командиры вынесли из него картину положения противника в целом. Им представили оценку ситуации из одного источника, способного видеть военную обстановку в целом, и эта оценка, казалось, придала им уверенности в благоприятности условий».

Как известно, операция «Осенний туман» – таково было ее новое кодовое название – началась в 5.30 утра 16 декабря. Противник оказался полностью захваченным врасплох, и первого серьезного успеха мы достигли в районе Айфеля, который не слишком оборонялся. Позднее передовые подразделения армии Мантойфеля оказались в пределах нескольких километров от реки Мёз у Динана, хотя и значительно отстали от запланированного графика, а соседняя с ней армия справа застряла далеко позади. Верховная ставка увлеклась первыми частичными успехами и оказалась полностью в плену своих несбыточных надежд. Поэтому она так и не сумела понять, что с каждым днем, в который противнику давалась возможность подтянуть свои резервы, шансы на крупную победу, приближающую нас хотя бы где-нибудь к поставленным целям, становились все более иллюзорными. Хорошее представление о настрое умов дает запись в дневнике Йодля за 18 декабря: «Фюрер приказывает уничтожить оставшиеся очаги сопротивления противника с тыла. Их надо отрезать с тыла от снабжения, тогда они сдадутся». Однако вскоре после этого Бастонь, где находился эпицентр боев, вместо того чтобы капитулировать, начала поглощать все большую часть наступавших войск. Погода прояснилась, и, несмотря на все усилия люфтваффе, превосходство противника в воздухе давало о себе знать. Там было много героических поступков, но постепенно роли поменялись, и атакующий вынужден был перейти к обороне. В Рождество главнокомандующий войсками на Западе попросил остановить наступление, поскольку даже «ограниченное решение» стало теперь нереальным. Несмотря на все это, Гитлер не просто продолжал твердо придерживаться своего плана, но и начал носиться с еще более амбициозными идеями.

По мере того как противник подтягивал крупные резервы на борьбу с прорывом немецких войск в Айфеле, картина менялась. В ответ на это верховная ставка реанимировала план, который уже рассматривался 17 и 25 ноября, когда противник прорвался в Эльзас. Тогда рассуждали, не отказаться ли в последний момент от плана наступления в Арденнах в пользу «операции по возвращению Эльзаса и Лотарингии». Штаб оперативного руководства ОКВ провел предварительные исследования для этой операции в октябре и представил проект еще до конца ноября. Теперь его вернули из небытия, чтобы подготовиться к новому, второму наступлению. В «Адлерхорсте» им удалось убедить себя в том, что эта операция не только принесет новый частичный успех, но с учетом тех передвижений, на которые она вынудит противника, позволит снова продвинуть фронт, форсировать Мёз и достичь поставленной изначально цели. Этот план базировался на неверной стратегической оценке, а возможностей изыскать необходимые средства было еще меньше, чем перед наступлением в Арденнах. Тем не менее 28 декабря 1944 года Гитлер представил его боевым командирам в восторженных тонах, о чем свидетельствует выдержка из фрагмента № 27.

«В общих чертах план этой операции ясен. Я полностью согласен с теми мерами, которые необходимо предпринять. В частности, я надеюсь, что мы сможем быстро продвинуть вперед правый фланг[282], чтобы расчистить подступы к Цаберну и затем двинуться прямо в долину Рейна и уничтожить американские дивизии. Я надеюсь, что к тому времени ситуация с горючим позволит нам сосредоточить свежие войска, перегруппироваться[283] и нанести следующий удар, в результате которого, я абсолютно уверен, по мере увеличения численности наших войск мы сможем уничтожить еще несколько американских дивизий. Ибо к этому времени наши силы еще больше укрепятся. Я надеюсь, что смогу поддержать это новое наступление… дополнительными дивизиями, одной из них будет первоклассная дивизия из Финляндии. Если эта операция не окажется обреченной на неудачу с самого начала, она, по моему мнению, достигнет своей цели.

Мне нет нужды снова объяснять вам, сколь многое зависит от нее. Она в значительной степени окажется решающей для успешного завершения первой операции[284]. Если мы осуществим две эти операции «А» и «Б» и достигнем цели, автоматически исчезнет угроза нашему левому флангу. Потом мы сразу же начнем третье сражение и полностью сметем там американцев. Я совершенно уверен, что тогда мы будем в состоянии повернуться налево.

Первая наша задача – путем наступательных действий навести порядок на западе. Эту цель необходимо проводить в жизнь с фанатизмом. Возможно, есть такие, кто тайно выражает неодобрение, говоря: «Да, но удастся ли это?» Господа, точно такое же возражение высказывали мне в 1939-м. Мне и устно и письменно заявляли, что этого сделать нельзя, что это невозможно. Даже зимой 1940-го мне говорили: этого делать нельзя. «Почему мы не удерживаем линию Зигфрида? Мы построили линию Зигфрида, так почему же не дать противнику биться об нее головой и не нанести ему после этого удар? Пусть он сначала подойдет. Потом мы сможем начать наступление. У нас такие замечательные позиции, зачем идти на ненужный риск?» Что бы произошло с нами, если бы мы тогда не атаковали? То же самое и сегодня. Численность наших вооруженных сил по сравнению с силами противника не меньше, чем в 1939-м и 1940 годах. Наоборот, если в ходе двух этих наступлений мы успешно разгромим обе американские группировки[285], то перевес сил твердо и бесповоротно окажется на нашей стороне. В конце концов, я полагаюсь на то, что германский солдат знает, за что он воюет.

Единственное, что на этот раз не в нашу пользу, так это обстановка в воздухе. Вот почему мы вынуждены сейчас использовать в своих интересах сложные погодные условия зимы. Обстановка в воздухе заставляет нас пойти на это. Я не могу ждать, пока улучшится погода. Я был бы счастлив, если бы нам как-то удалось продержаться до весны. Возможно, тогда у меня прибавилось бы еще 10, 15, 20 дивизий и мы смогли бы пойти в наступление весной. Но во-первых, противник тоже выставит от 14 до 20 новых дивизий. Во-вторых, я не уверен, что весной соотношение сил в воздухе как-то улучшится по сравнению с нынешним. Если нет, то весной погодные условия обеспечат противнику решающее преимущество, тогда как сейчас у нас есть, по крайней мере, несколько недель до того, как он сможет начать ковровые бомбардировки районов сосредоточения наших войск. Это очень важно.

Сейчас вы поймете, насколько важно успешно справиться с этой задачей. В настоящий момент противник знает все о самолетах-снарядах. Он наверняка восстановил некоторые из них. Нам это известно. Он их уже производит. Нет сомнения в том, что точно так же, как мы постоянно опустошаем английские индустриальные районы с помощью этих летающих бомб, так и они смогут практически снести Рурскую область массированным ударом таких снарядов. От них нет защиты. Мы даже не смогли бы использовать против них истребители. О тяжелых ракетах не стоит и говорить. От них вообще нечем защититься. Поэтому все указывает на то, что мы должны справиться с ситуацией прежде, чем противник примет на вооружение такого типа супероружие.

В последние дни немцы вздохнули свободнее. Мы должны сделать так, чтобы за этим облегчением не последовала летаргия, летаргия – неправильное слово, я имею в виду уныние. Они снова вздохнули. Одна мысль о том, что мы опять наступаем, приободрила немецкий народ. И если это наступление сможет продолжиться, как только мы добьемся первых реальных крупных побед, – а мы их добьемся, потому что наше положение не отличается от положения русских в 1941-м и 1942 годах, когда все было против них, когда у них был громадный фронт, но, когда мы перешли к обороне, они смогли медленно оттеснить нас назад путем ограниченных наступательных действий, – если немецкий народ увидит, что это получается, можете быть уверены, он пойдет на любые жертвы, на которые только способен человек. Они откликнутся на любой призыв. Их ничего не испугает – ни мой приказ о новом налоге на одежду, ни о налоге на что-нибудь еще, ни призыв мужчин, молодые мужчины придут с энтузиазмом. Немцы отзовутся. Должен сказать, этот народ ведет себя так здорово, как можно только мечтать. Нет лучше народа, чем наши немцы. Отдельные плохие примеры – лишь исключение, подтверждающее правило.

В заключение я хочу обратиться к вам с призывом приступить к этой операции со всем энтузиазмом, всем вашим жаром и всей вашей энергией. Это операция решающая. Ваш успех автоматически принесет успех второй операции. Успех второй операции автоматически приведет к ликвидации угрозы на левом фланге[286] нашего наступления. Тогда мы действительно выведем из строя войска противника на Западном фронте. Тогда мы увидим, что произойдет. Тогда там окажется еще 45 немецких дивизий, и я не уверен, что он сможет долго им противостоять. Мы еще будем хозяевами своей судьбы.

Теперь, когда наступление назначено на канун Нового года, я хочу сказать, что особенно благодарен всем тем штабам, которые провели гигантскую подготовительную работу и взяли на себя громадный риск ответственности за эту операцию. Я считаю очень добрым предзнаменованием то, что такое оказалось возможным. На протяжении всей германской истории новогодняя ночь всегда служила добрым знаком для нашего оружия. Для противника эта новогодняя ночь станет неприятным сюрпризом. Он не празднует Рождество, он празднует Новый год. Не может быть лучшего начала нового года, чем нанести ему такой удар. И когда в день Нового Года по всей Германии разлетятся вести о том, что мы опять наступаем в другом районе, и наступаем успешно, немецкие люди скажут себе: пусть конец старого года и оказался скверным, но новый год начался хорошо. Это хороший знак на будущее. Господа, мне хотелось бы пожелать каждому из вас лично удачи.

Господа, еще один момент: секретность является предпосылкой успеха этой операции. Тот, кто не должен знать об этой операции, тому о ней знать не надо. Тот, кто должен знать о ней что-то, будет знать лишь то, что ему нужно знать. Тому, кто должен о ней что-то знать, не следует говорить о ней раньше, чем это необходимо. Это приказ. И не разрешается приближаться к фронту никому, кто об этой операции осведомлен и может попасть в плен. Это тоже приказ».

Прежде чем операция в Эльзасе (кодовое название «Северный ветер») смогла как-то повлиять на обстановку в районе главного удара на севере, Гитлера заставили в начале января 1945 года прийти к выводу, что «продолжение операции в Арденнах больше не имеет перспектив на успех, поскольку группе армий «Б» противостояла уже половина всех сил противника». Всякое продвижение в Эльзасе тоже вскоре застопорилось, но прошло несколько дней, пока советникам Гитлера удалось убедить его, что это действительно конец всем его амбициозным планам на Западе. Только 14 января, за день до возвращения ставки в Берлин, военный журнал штаба оперативного руководства ОКВ наконец признал, что «инициатива в районе наступления перешла к противнику».

Отличившаяся огромными человеческими и материальными жертвами история войны на Западе подходила к концу.

Глава 2

От разложения к капитуляции

Подходящим вступлением к описанию последнего этапа войны является разговор между Гитлером и генералом Томале, начальником генеральной инспекции танковых войск. Он состоялся в «Адлерхорсте» в ночь с 29 на 30 декабря 1944 года. Гитлер превзошел сам себя, грезя наяву на радость себе и другим. Тогда он заявил (фрагмент № 30):

«Не так давно я прочитал том писем Фридриха Великого. В одном из этих писем (это было на пятом году Семилетней войны) он написал: «Я начинал эту войну с самой лучшей армией в Европе; теперь я имею навозную кучу. У меня больше нет руководителей, мои генералы ни на что не способны, офицеры не командуют, войска никуда не годятся». Его оценка была ужасающей. Но тем не менее этот человек выдержал войну. К тому же, если почитать оценки состояния русских войск, они тоже никуда не годятся. Но они не останавливаются. Так что главное – в вечных человеческих качествах, качествах, которые в действительности являются основой военной профессии. Военные качества не проявляются сами по себе, если упражняешься на песочных макетах. В конечном счете они проявляются в способности выстоять, в упорстве и решительности. Вот главный фактор в любой победе. Талант – ненадежная вещь, если только он не базируется на упорстве и фанатичной решительности. Вот что самое главное в человеческой жизни. Люди с блестящими идеями, планами и т. п. так ничего и не достигнут в итоге, если они не обладают сильным характером, упорством и решительностью. Иначе они просто полагаются на удачу. Если все идет хорошо, они тревожатся; если дела плохи, они впадают в уныние и тут же все бросают. Так мировую историю не сделаешь. Мировую историю можно делать только в том случае, когда кроме высокого интеллекта и всесторонних знаний, кроме постоянной боевой готовности человек обладает к тому же фанатичной решимостью и смелостью своих взглядов, что может сделать его хозяином над самим собой. В конечном счете главное для солдата чувствовать в критическую минуту, что тот, кто им командует, обладает такими качествами. Некоторые не любят такого, это плохие солдаты. А хорошие солдаты понимают, что они играют какую-то роль; они говорят: «Почему нам приходилось нести все эти жертвы? Но мы просто обязаны и дальше идти на это, до тех пор пока не кончится война». Это бесспорно. Никто не может держаться вечно. Мы не можем, противник не может. Вопрос лишь в том, кто дольше продержится. Дольше должен продержаться тот, кто поставил на карту все. Мы все поставили на карту. Если противник скажет однажды: «С нас достаточно», с ним ничего не произойдет. Если Америка скажет: «Мы уходим. Точка. У нас больше нет солдат для Европы», ничего не произойдет. Нью-Йорк останется Нью-Йорком, Чикаго по-прежнему будет Чикаго, Детройт по-прежнему будет Детройтом, Сан-Франциско по-прежнему будет Сан-Франциско. Ничего не изменится. Но если мы скажем сегодня: «С нас достаточно», мы перестанем существовать. Германия перестанет существовать».

Вот неплохое изложение Гитлером общей политико-стратегической концепции, которую вынашивала германская верховная ставка в конце войны. Проще всего она выражалась призывом не опускать руки «за пять минут до двенадцати», как это произошло, по теории национал-социализма, в 1918 году. Но для человека, который управлял судьбой Германии, тот период, когда решения относительно войны и победы говорили сами за себя, был окутан туманом его бесплодных политических и военных мечтаний. На первом плане была его убежденность в том, что вражеская коалиция потерпит крах, и он все время полагал, что находит этому новые свидетельства. Во-вторых, его «вера» базировалась на нашем «чудо-оружии»; оно являлось великим достижением немецких инженеров и специалистов, но не было основания думать, что оно окажет молниеносный или даже скорый решающий эффект, сравнимый с тем, что позднее был достигнут с помощью первой атомной бомбы. Между тем как весь народ, так и вермахт оставались в неведении относительно реальной ситуации. Их последние силы подстегнули пропагандистская форма изложения требования западных союзников насчет безусловной капитуляции[287] и, хотя и с большей осторожностью, сообщения об ужасах, творимых русским сбродом после вхождения Красной армии в Восточную Пруссию.

Такие доводы могли принести пользу с политической точки зрения, но строить на столь зыбкой почве какие-то военные планы было невозможно, что в один из моментов просветления признал даже Гитлер.

Поэтому на последнем этапе войны германская верховная ставка разрывалась по всем направлениям: между востоком и западом, между попытками осуществить амбициозные операции, для которых не было ни сил, ни средств, и безжалостным ходом событий, постоянно опережавшим любые планы, между наводящей страх героической решимостью не признавать приближения катастрофы и рутинными действиями в сказочном царстве якобы боеспособных армий, дивизий и полков. Одержимость одного человека, обладавшая дьявольской силой, управляла всем. Командная машина слала приказы, как обычно, сплошным потоком, хотя вполне возможно, что их уже некому было получать. Тем не менее немецкие солдаты и гражданское население, уже непосредственно вовлеченное в военные действия, следовали такому руководству с энергией и самопожертвованием.

Так что теперь гитлеровское руководство не имело ни цели, ни объекта, но его сумасшедшие приказы продолжали выходить один за другим со всеми признаками собственных ошибок и фразеологии Гитлера. Он предлагал выйти из Женевской конвенции в знак протеста против бомбежки гражданского населения и для того, чтобы это послужило стимулом для сопротивления в последнюю минуту, но его отговорили. В начале марта 1945 года из мрачных убежищ рейхсканцелярии прозвучала бессмысленная угроза солдатам вермахта, что их родственникам дома придется отвечать за них, если они попадут в плен не будучи ранеными. 19 марта последовал приказ разрушать все промышленные предприятия и склады, прежде чем сдавать еще одну пядь германской территории врагу – даже без учета минимальных жизненных потребностей населения. Наконец, 15 апреля 1945 года, всего лишь за четырнадцать дней до того, как он обманул судьбу, совершив самоубийство, Гитлер обратился к солдатам, воюющим на Восточном фронте: «Каждый, кто отдает приказ об отступлении, если вы не знаете его хорошо лично, должен быть немедленно арестован и, при необходимости, расстрелян на месте, независимо от занимаемой им должности», – хамская награда за дисциплинированность и лояльность вермахта, который пять с половиной лет нес на себе бремя войны.

Кейтель оказался единственным старшим офицером, следовавшим этим начинаниям со всей тщательностью. Единственное, что он сказал, давая показания, это: «Когда все наши попытки [в марте 1945 года] провалились, поражение Германии стало абсолютно очевидным. Лишь воинский долг, лежавший в основе клятвы, которую мы давали, заставлял меня и всех нас продолжать борьбу».

В середине января, еще до того, как противник остановил наше наступление на западе, Верховное командование вынуждено было переключить свое внимание на восток. Первый тревожный сигнал поступил, когда сражение в Арденнах было в самом разгаре. 24 декабря Гудериан появился в «Адлерхорсте». Красная армия глубоко проникла на северо-запад Венгрии, и Будапешт оказался отрезанным. Поэтому он счел, что у Гитлера с его ставкой недостаточно информации о положении на востоке из вторых рук. Заметки Йодля об этой встрече (он ошибается насчет ее даты) создают впечатление, что речь шла только о Венгрии и что с театров военных действий ОКВ туда срочно направили подкрепление. Однако Гудериан в собственном отчете об этой встрече говорит, что целью его поездки было перенести центр тяжести сохранившегося военного потенциала Германии на Восточный фронт ввиду того, что русские превосходили нас как численно, так и в боевой технике по всему фронту. Он заявляет, что называл 12 января датой возможного начала наступления Красной армии. Книга Гудериана красноречиво свидетельствует об ужасе, который он испытывал перед угрозой потери восточных германских областей, о бесконечных спорах с Йодлем, ставшим «еще опаснее Гитлера из-за своей решимости не уступать инициативу, якобы вновь обретенную, по его мнению, на западе», а также о «зловещем и трагическом сочельнике, проведенном им в совершенно не подобающей христианину атмосфере» верховной ставки. Поэтому в описании Гудериана все звучит правдивее, чем у Йодля.

Последующие события, однако, показали, что заявления Гудериана не подвигли верховную ставку на разработку плана с учетом предстоящего наступления русских в Венгрии, на случай если оно примет угрожающие масштабы. Гитлер просто отказался принимать эту ситуацию всерьез. Гудериан имел при себе данные относительно численного состава и намерений Красной армии, подготовленные отделом разведки, который занимался иностранными армиями на востоке под руководством своего опытного начальника генерала Гелена. Гитлер отмел все это как «чистый блеф» и «вздор». Несмотря на поражения и разочарования, Йодль по-прежнему был решительно настроен продолжать наступление на западе, хотя он, видимо, думал таким образом расправиться с противником как можно эффективнее, чтобы получить передышку и использовать ее затем, чтобы направить побольше сил на восток. В канун Нового года Гудериан снова представил устный доклад, а 9 января еще один. На ежедневных совещания в «Адлерхорсте» офицеры-докладчики от штаба оперативного руководства неоднократно указывали на ту опасность, которая исходит с плацдарма противника на Висле. Гитлеру все это было безразлично. Никому не приходило в голову подчинить в связи с сужением зоны боевых действий все сухопутные войска их собственному Генеральному штабу. Наоборот, Йодль держался за «свои» дивизии на западе и даже усилил их, насколько это было возможно, дивизиями, высвободившимися в Финляндии и Норвегии. Гудериан вернулся в Цоссен, выражаясь его собственными словами, с «жестким приказом Гитлера Восточному фронту обходиться без посторонней помощи и теми средствами, которые там имеются».

Крупное наступление русских достигло Верхней Силезии и среднего течения Одера. Уже на четвертый день оценка ситуации в верховной ставке начала меняться. Еще вечером 15 января, накануне переезда ставки из «Адлерхорста», в дневнике Йодля всего лишь одна фраза: «19.20. Звонит Гудериан и умоляет срочно бросить все силы на восток».

Однако на следующий день в его дневнике уже есть свидетельства скоропалительных панических решений, которые быстро оказываются невыполнимыми. В нем говорится: «Фюрер требует неотложных действий по срочной переброске двух танковых и двух пехотных дивизий из Либавы (Курляндия)».

В тот же день Гитлер приказал «бросить в Венгрию на защиту жизненно важных нефтяных промыслов» 6-ю танковую армию СС, первое соединение, которое он разрешил вывести из Арденн на отдых. За несколько недель до этого Гитлер за спиной Гудериана отдал приказ о немедленной переброске танкового корпуса СС с центрального участка Восточного фронта в Венгрию. Теперь Гудериан вышел из себя. В первое же утро после возвращения ставки в рейхсканцелярию в Берлин[288] он появился там и набросился на Йодля. В ответ тот лишь пожимал плечами. Нет ничего, что подтверждало бы участие Йодля в принятии этого решения. В результате небольшие резервы с Западного фронта оказались разбросанными, и, вместо того чтобы использовать их для выполнения главной задачи по защите восточной границы Германии, большую часть отправили в поход на Венгрию, на что конечно же ушло несколько недель. Во всяком случае, Гудериан не получил поддержки у Йодля, когда протестовал против этого приказа, и, следовательно, не получил ее нигде. В своих показаниях после войны Кейтель приподнял завесу с этих событий, признав, что Гитлер «считал защиту Вены и Австрии жизненно важной» и что он «скорее смирился бы с падением Берлина, чем с потерей венгерских нефтяных месторождений и Австрии».

17 января Варшаву покинули последние четыре оборонявших ее неполных батальона. Это было сделано без ведома Гитлера и без специального приказа от его имени. Узнав об этом, он впал в страшный гнев, доказав, согласно рассказу Гудериана, что осознал наконец собственную вину в быстром крушении Восточного фронта. «Он полностью потерял представление об ужасающей в целом обстановке или потерял к ней интерес, – свидетельствует Гудериан. – Он не мог думать ни о чем, кроме беды с потерей Варшавы… Следующие несколько дней он посвятил выяснению причин сдачи Варшавы и взысканиям Генеральному штабу, потому как счел это его провалом». Гудериан повторяет слова Гитлера: «Я ругаю за это не вас, а Генеральный штаб. Для меня невыносимо то, что группка интеллектуалов навязывает свои взгляды своему начальству. Но в Генеральном штабе сложилась такая система, и с этой системой я намереваюсь покончить». Несмотря на все протесты Гудериана, полковник фон Бонин, начальник оперативного отдела Генерального штаба сухопутных войск, и два подполковника из его штаба были арестованы и, вместе с Гудерианом, подвергнуты допросам печально известными руководителями СД Кальтенбруннером и Мюллером. Бонин в итоге угодил в концентрационный лагерь, в котором оставался до конца войны. Между тем бои за Восточную Германию, которые требовали отдачи всех сил, продолжались.

Штаб оперативного руководства ОКВ, возможно, и не вовлекался напрямую во все эти дела, но не приходится сомневаться насчет того, как они сказались на его офицерах. Они увязли в них еще глубже, когда узнали, что на них возложена подготовка следующего приказа, разосланного 21 января 1945 года в результате инцидента в Варшаве:

«Я [Гитлер] приказываю:

1. Главнокомандующие, командиры корпусов и командиры дивизий несут передо мной личную ответственность за своевременные доклады относительно

а) любого решения по осуществлению тактического маневра;

б) любого планируемого удара силами дивизий или выше, который не соответствует общим указаниям высшего командования;

в) любого наступательного действия на спокойных участках фронта, выходящих за рамки обычных действий ударных частей, рассчитанных на отвлечение внимания противника на этот участок;

г) любого плана по выходу из боя или отвода войск;

д) любого плана оставления занимаемой позиции, локально укрепленного опорного пункта или крепости.

Они должны действовать так, чтобы у меня было время, если это необходимо, вмешаться в принятие такого решения, с тем чтобы мои контрприказы успели вовремя дойти до частей на передовой.

2. Главнокомандующие, командиры корпусов и дивизий, начальники штабов и каждый офицер штаба в отдельности или офицеры, работающие на штабы, несут передо мной ответственность за то, чтобы каждый доклад, сделанный мне как непосредственно, так и по обычным каналам, не содержал ничего, кроме неприкрашенной правды. Впредь я буду безжалостно наказывать за любую попытку сокрытия фактов, как невольного, так и по небрежности или оплошности.

3. Должен указать на то, что поддержание линий связи, особенно в обстановке тяжелых боев и в критических ситуациях, является необходимым условием для ведения боевых действий. Все войсковые командиры несут передо мной ответственность за то, чтобы эти линии связи как с вышестоящими штабами, так и с подчиненными командирами не прерывались, и за то, чтобы с помощью всех возможных средств, вплоть до личного вмешательства, постоянная связь с выше-и нижестоящими командирами была гарантирована».

Издавая такой приказ, Гитлер, должно быть, преследовал далекоидущую цель: окончательно заткнуть рот вермахту или скорее сухопутным войскам. Презрительный тон приказа полностью отражает его ненависть к офицерам Генерального штаба и к их традиционно независимому мышлению. Последующие приказы, бывшие в значительной степени невыполнимыми, дали ему возможность по собственной прихоти осуществлять свои жалкие угрозы по поводу наказаний.

В день, когда вышел этот приказ, Гитлер предпринял еще один шаг с целью остановить поток русских на востоке, что оказалось полнейшей иллюзией. Гудериан предложил сформировать новую группу управления сухопутными войсками, группу армий «Висла», с тем чтобы «закрыть брешь, образовавшуюся в результате наступления русских, остановить прорыв… в направлении Данцига… и окружение Восточной Пруссии и собрать в один кулак подкрепления, подтягиваемые с этой целью». И Гитлер выставил кандидатуру на должность командующего этой группой армий в лице Гиммлера! Перед армией стояла чрезвычайно сложная задача, имевшая жизненно важное значение, и Гудериан предлагал на эту должность фельдмаршала Фрейера фон Вейхса, который командовал войсками вермахта на юго-востоке и теперь был свободен. Он считал, что получил согласие Йодля. Однако, представив согласованную кандидатуру Гитлеру, испытал, как он пишет, «огромное разочарование». К несчастью, Йодль случайно обмолвился о глубоких религиозных чувствах фельдмаршала. Это и привело к тому, что Гитлер категорически отверг эту кандидатуру и предложил назначить Гиммлера. Гудериана «привело в ужас» это «абсурдное предложение», но он ничего не мог сделать. В итоге даже Гитлер вынужден был признать, что Гиммлер совершенно не способен осуществлять командование войсками[289].

Боевые действия на востоке проходили теперь почти исключительно на территории Германии, а вскоре даже Центральной Германии. Как наша оборона, так и ряд бесполезных контрударов были подавлены превосходящими силами русских. Все это вызвало еще более острые разногласия между Гитлером и Гудерианом, от которых Йодль старался держаться в стороне. Теперь это была война на два фронта в самом прямом смысле этого слова, и она шла внутри границ Германии, но нет ни одного свидетельства тому, что Йодль хотя бы раз пытался оказывать реальное влияние на решение каких-то вопросов или взять ответственность на себя. Все, чем он занимался, – это перетасовывал части туда-сюда и распределял тающие резервы боеприпасов и горючего. Единственный случай, когда штаб оперативного руководства ОКВ принимал какое-то участие в руководстве боевыми действиями, имел место во время наступления на юге Венгрии. Войска для этого наступления были переброшены с Юго-Восточного театра военных действий ОКВ через реку Драву, которая являлась теперь разделительной линией между двумя театрами – Восточным и Юго-Восточным. Прислать такое подкрепление оказалось возможным исключительно благодаря выдающемуся успеху фельдмаршала Фрейера фон Вейхса и генерал-полковника Лора. Хотя поначалу было немало сомнений насчет вывода войск с Балкан, но они сумели успешно вывести войска с юго-востока, где уже полностью властвовал противник. Верховная ставка в этой операции не участвовала.

Был еще случай, когда Йодль, видимо, постарался успокоить Гитлера. На следующий день после выхода «заткнувшего всем рот» приказа генерал Хоссбах (до войны он был высокопоставленным ответственным работником вермахта, но Гитлер не позволил взять его в Генштаб, и он тем не менее, начав с должности командира полка, дослужился до командующего армией) по собственной инициативе вывел войска с излучины Нарвы и с боями отступил со своей армией к Висле. Гудериан пишет, что по этому поводу Гитлер тоже разразился дикими угрозами. Хоссбаха и командующего группой армий, в которую он входил, генерал-полковника Рейнхардта уволили, но никаких дальнейших действий против них не предпринималось.

Это был момент, когда государства коалиции перекраивали в Ялте карту Европы. Как ни странно, но именно этот момент выбрала германская верховная ставка для того, чтобы усмотреть в лице генерала Власова, захваченного в плен летом 1942 года, значительный потенциал, по крайней мере в плане пропаганды, для войны против Советской России. Отдел печати и пропаганды штаба оперативного руководства под началом генерала фон Веделя давно пытался получить поддержку идее Власова сформировать «освободительную армию» для борьбы с большевизмом. Однако, как и во всех других политических делах, Гитлер не желал брать на себя обязательства, которые в дальнейшем могли бы связать ему руки при установлении «нового порядка» в Европе. В ноябре 1943 года Йодль заявил в своей речи гаулейтеру, что к «включению иностранцев в вооруженные силы следует подходить с осторожностью и скептицизмом». В сентябре 1944-го (с очень большим опозданием) Гиммлер, отвечавший за все иностранные войска, находившиеся на службе у Германии, получил разрешение на заключение договора с Власовым. Теоретически этот договор предполагал срочное создание одной-двух дивизий. Что думали о таком подкреплении Гитлер с Герингом, видно из дискуссии на совещании, состоявшемся 27 января 1945 года, в следующем отрывке из фрагмента протоколов № 24/25:

Гудериан. Власов хочет сделать какое-то заявление.

Гитлер. От генерала Власова нет никакого проку.

Геринг. И идея в том, что они будут шататься в немецкой военной форме. Повсюду видеть этих молодых парней. Одно это раздражает народ. Захочешь с ними разобраться, и выясняется, что это люди Власова.

Гитлер. Я всегда был против того, чтобы их одели в нашу униформу. Но кто ратовал за это? Наша любимая армия, у которой всегда свои собственные соображения.

Геринг. Они так и шатаются в данный момент.

Гитлер. Я не могу одеть их во что-то другое, потому что у нас нет никакой военной формы. Когда-то я хотел одеть иностранцев… ничего не поделаешь. Господин фон Зект продал немецкие стальные шлемы китайцам. У людей нет гордости. Любого бездельника могут одеть в немецкую форму. Я всегда был против этого. Всегда был против того, чтобы казаков одевать в немецкую форму. Надо было дать им казацкую форму и казацкие знаки различия, чтобы показать, что они воюют за нас. Гораздо романтичнее. Англичанам никогда не приходит в голову одеть индийца как англичанина. Мы единственный народ, который не стыдится этого, потому что у нас нет характера. Иначе никто бы не стал торговать немецкими стальными шлемами с другим народом. Англичане позволяют индийцам ходить, как у них принято.

Геринг. Власовцы там так вляпались, что, если их схватят, то обойдутся с ними сурово.

Гитлер. Да ладно! Они все равно дезертируют.

Геринг. Это все, на что они способны, – дезертировать, больше они ничего не умеют.

Гудериан. Вводить нам в бой дивизию, формирующуюся в Мюнзингене, как можно скорее?

Гитлер. Да, вводите.

Фегелайн. Рейхсфюрер надеялся, что будет командовать обеими дивизиями.

Гитлер. Власов сбежит.

Геринг. Дезертировать – это единственное, что он умеет.

Видимо, поэтому в дневнике Йодля 12 февраля не говорится ничего, кроме: «Пропагандистское заявление об использовании власовских частей. Предупреждение для Советов».

Теперь станет ясно, что в завершающие годы войны германская верховная ставка и ее военный штаб не давали никакого реального импульса для разработки согласованного военного плана, или, как тогда говорили, «общей стратегии». Точно так же роль, которую ставка играла в стратегии на театрах войны ОКВ, практически полностью сводилась к несущественным вопросам, вмешательству и критике. На севере, как только были завершены вывод войск из Финляндии и строительство оборонительной позиции у фьорда Линген, осталось только вместе с флотом, на котором в данном случае лежала основная ответственность, постараться вернуть через Скагеррак на родную землю как можно больше частей. Однако Гитлера все еще тревожила возможность высадки противника в Норвегии, и, поскольку в январе 1945 года войска двигались в обратном направлении, на север была брошена одна лыжная бригада. Йодль между тем заставил свой штаб изучить, в свете ситуации в целом, возможность или необходимость обороны всего побережья и границ Норвегии. По политическим и экономическим причинам Гитлер наложил вето на эвакуацию даже из самой северной части этой страны. Никаких боевых действий там не велось годами, но войска оставались до самого конца войны.

На юго-востоке крупный вывод войск успешно завершился, но Гитлер потребовал теперь удерживать некоторые передовые позиции гораздо дольше, чем того требовала обстановка, в результате мы понесли новые серьезные потери в боях с югославскими частями. Десятки тысяч немецких офицеров и солдат вместе со своим благороднейшим главнокомандующим генерал-полковником Лором либо попали в руки мстителей в прилегающих районах Северной Италии, либо были переданы им союзниками. И свою смерть они встретили в плену у партизан.

В Италии приказы главнокомандующего на Юго-Западе оставались неизменными, несмотря на все потрясения на востоке и западе и на то, что верховная ставка продолжала забирать у него войска. Фельдмаршал Кессельринг, которого восстановили в должности главнокомандующего, соглашался с постоянными указаниями верховной ставки на этот счет. 22 февраля 1945 года он заявил, что «фюрер… никогда не согласится… на полный вывод войск, поскольку при нынешних обстоятельствах это ослабит моральный дух и решимость в войсках». Однако генерал-полковник Фитингоф, сменивший его в начале марта, запротестовал. Протест был отвергнут, и ему пришлось всеми силами выкручиваться, отдавая собственные распоряжения. Результатом такого упорства стало то, что 9 апреля 1945 года западные союзники пошли в последнее крупное наступление, 21 апреля они достигли Болоньи, и, таким образом, незащищенной оказалась вся долина По, целая группа армий, которая к тому времени осталась без горючего, была практически парализована и распалась на части. После этого ОКВ приказало отвести войска к южным подножиям Альп, но было уже слишком поздно. Потом верховная ставка раскололась, и с 26 по 29 апреля (в тот момент, когда при попытке к бегству в Швейцарию был убит Муссолини) ставка «Юг» выпустила призывы «сражаться с фанатичной решимостью» и «фанатичным упорством», но услышать эти призывы уже было некому. Звучали еще вдохновляющие призывы сосредоточиться и стать «бастионом Альпийской крепости», но они не имели никакой связи с реальностью. 2 мая главнокомандующий по собственной инициативе остановил неравную борьбу, подписав договор о перемирии, подготовка к которому велась уже давно.

ОКВ все еще заботил в основном запад. В феврале, спустя несколько недель, после того как наше собственное наступление было остановлено, противник возобновил свое наступление и ворвался в Германию согласно плану и большими силами. Приказы Гитлера оставались, как всегда, жесткими. Например: «Ни один солдат, ни одна машина, ни одно орудие не должны пересечь Рейн в восточном направлении без разрешения штаба армии». В другом районе войска вынуждены были оставаться в фортах на линии Зигфрида, хотя противник мог их окружить, а народу в них не хватало на то, чтобы занять всю линию полностью. Так что, несмотря на мужество и самопожертвования с их стороны, остатки германской армии в значительной степени растратили свои силы еще перед Рейном. 7 марта американцы в результате внезапной атаки захватили оставшийся нетронутым мост у Ремагена. Гитлер предпринял ряд контрмер, он безуспешно пытался отвоевать плацдарм, подтянув все имевшиеся в наличии силы из группы армий «Б». Там шли военно-полевые суды и выносились смертные приговоры тем, кого суд признавал виновным. Между тем был назначен новый главнокомандующий войсками на Западе. Единственным результатом стало то, что когда 22–23 марта союзники начали форсировать Рейн, они обнаружили, что их задача гораздо проще, чем они предполагали.

В качестве преемника Рундштедта Гитлер выбрал фельдмаршала Кессельринга. 10 марта он лично получил всеобъемлющий инструктаж в бункере под рейхсканцелярией в Берлине и затем был назначен главнокомандующим на Западе. Гитлеровские соображения на этот счет были изложены в данном случае в заявлении, где говорилось, что «на нынешнем этапе войны наша единственная задача – ликвидировать разрыв, пока не будут готовы действовать 12-я армия (вновь созданное формирование под командованием генерала Венка), новые истребители и не поступит больше оружия нового типа». Из чего Кессельринг сделал вывод, что его задача на западе состоит в том, чтобы «держаться» и очистить от противника плацдарм у Ремагена. После этого он провел тщательную инспекцию своего штаба в Зигенберге и подчиненных ему армий и 15 марта вновь появился в Берлине. Он многое мог бы рассказать о фактическом состоянии дел на фронте и неудовлетворительном снабжении войск, но рассчитывать на четкий ответ на свои предложения ему не приходилось, что неудивительно, поскольку на одном из совещаний того периода высказывалось мнение, что есть надежда удержать острова пролива еще на год. В записях Йодля по поводу этого совещания Западный фронт впервые упоминается в его дневнике за последние два месяца. В них говорится: «Кессельринг хочет, чтобы у него были развязаны руки в отношении вывода 416-й дивизии. Фюрер не дает ему такого права, но говорит, что, если 416-я дивизия окажется под угрозой остаться отрезанной с севера, она должна отступить».

То, что такого рода запись смогла появиться в дневнике начальника высшего оперативного штаба в обстановке, когда на карту было поставлено все, кажется странным. Не менее странным было и то, как по-прежнему действовало на всех присутствие Гитлера. В отчете Кессельринга об этом совещании говорится:

«Когда в ночь с 15 на 16 марта я вернулся из ставки фюрера, у меня сложилось впечатление, что Гитлер упорно верит в то, что мы сможем одолеть русских на востоке, а то, что происходит на западе, его и не удивляет, и не особенно беспокоит. Он считает само собой разумеющимся, что, как только удастся консолидировать русский фронт, он сумеет с высвободившимися таким образом войсками и вновь сформированными дивизиями навести порядок на западе. Он в равной степени уверен, что его приказы увеличить запасы боепитания будут выполнены до последней запятой».

Наиболее яркую картину работы ставки в тот период и царившей в ней атмосферы дают дневник Йодля и фрагменты протокола совещания – и то и другое датировано 23 марта 1945 года, то есть вскоре после начала форсирования союзниками Рейна. Даже в этот последний период дневник Йодля содержит лишь обычные детали: «В 559-й [дивизии] 14 танков; в 190-й дивизии 4 пехотных батальона и 3 артиллерийских; 14 составов с боеприпасами и 18 составов с горючим в пути».

Далее следует одно или два замечания невоенного характера. Видимо, вторя Гитлеру, он говорит: «В Рурской области миллион с четвертью рабочих. Они там валяются без дела, больше проедают, чем приносят пользы, и ничем не занимаются, они должны работать на железной дороге». Вот и вся благодарность рабочим Рура за все, что они сделали для военной промышленности, за их стойкий труд под бомбежками.

Картину завершает протокол совещания, на котором присутствовал единственный старший офицер – генерал Бургдорф, главный военный помощник.

Гитлер. Самую большую опасность представляет, видимо, второй плацдарм, плацдарм у Оппенхайма.

Бургдорф. Потому что противнику удалось быстро доставить оборудование для наведения мостов.

Гитлер. Понтонного моста!

Гевел. Рейн там не везде такой ширины.

Гитлер. Там добрых две с половиной сотни метров! На водной преграде достаточно одному человеку заснуть – и может произойти ужасная катастрофа. Наличие верхнего плацдарма, возможно, спасло несколько частей внизу. Если бы его не было и если бы противник задействовал все свои силы для прорыва в южном направлении к Рейну, никто бы не ушел. Как только позволишь выпихнуть себя из укрепленной зоны, это конец. Командиры действовали там отвратительно. Они сверху донизу вдолбили войскам, что лучше воевать на открытой местности, чем здесь.

Бургдорф. Министр Геббельс просит разрешения превратить одну улицу, пересекающую Берлин с востока на запад, во взлетно-посадочную полосу. Придется убрать столбы освещения и расчистить Тиргартен на двадцать метров с обеих сторон. Он считает это полезной идеей, потому что потом можно будет расширить эту улицу.

Гитлер. Да, пусть займется этим. Но не думаю, что это нужно. Пятидесяти метров достаточно.

Цандер. У меня здесь три последних радиодонесения от Ханке[290] (передает их).

Гитлер. Я хотел бы посмотреть все радиосообщения.

Цандер. Они в бронированной комнате в партийной канцелярии, я принесу их.

Гитлер. Принесите немедленно! Пришла телеграмма, в которой он сообщил, что противник использует сейчас очень мощную артиллерию и ему нечем ей противостоять. Он просит тяжелые пехотные гаубицы. Но с пехотными гаубицами народ, как всегда, водят за нос. Предполагалось, что их пришлет командование группы армий. Но я отдал приказ доставить их с главного склада и тотчас же проверил, есть ли там тяжелые пехотные гаубицы. Буле выразил удивление. На самом деле их должна была предоставить резервная армия. У этой группы армий нет пехотных гаубиц. На это ушло слишком много времени. Потом они заявили, что они не помещаются в самолете, потом – что они войдут, если их разобрать на части, потом – что не смогут приземлиться. На самом деле просто боятся. Теперь они говорят, что если доставят гаубицы, то не смогут прислать боеприпасы. Речь идет всего лишь о шести самолетах и шести грузовых планерах. Для боеприпасов можно использовать что-то еще. Но Ханке танкист – он не понимает. Если им действительно нужно что-то, чтобы выбить противника из жилых кварталов, то есть оружие получше. Но мы не можем его доставить. Нет другого оружия, которое мы в состоянии доставить, кроме тяжелых пехотных гаубиц. Но если вы пришлете только восемнадцать снарядов на орудие, это беда. С восемнадцатью снарядами на орудие вы ничего не сможете сделать, хотя, конечно, пехотная гаубица может снести дом до основания одним выстрелом.

Бургдорф. Я могу дать добро министру Геббельсу?

Гитлер. Да. Но я не понимаю, зачем ее расширять. Мы не собираемся сажать «голиаф», а у него ширина всего пятьдесят метров.

Фон Белов. Если «JU-52s» будут садиться в темноте, то им помешают уличные фонари.

Гитлер. Насчет уличных фонарей согласен. Но сровнять с землей по тридцать метров Тиргартена с каждой стороны…

Фон Белов. Едва ли это необходимо.

Гитлер. Больше пятидесяти метров и не нужно. В этом нет пользы еще и потому, что ее невозможно укрепить с двух сторон. Это абсолютно бесполезно.

Йоханмейер. Речь идет лишь о тротуаре и насыпи.

Фон Белов. Не думаю, что нужно выравнивать на двадцать метров, но от уличных фонарей мы должны избавиться.

Гитлер. Пусть уберет уличные фонари.

Бургдорф. Тогда я могу так и передать ему.

Гитлер. Мне только что пришло в голову: с этой улицы могли бы взлетать «Ме-162s» и «Ме-262s».

Фон Белов. Да, ее протяженности хватит.

Гевел. Но не с колонной Победы посередине.

Бургдорф. Ее придется снести.

Гитлер. До Колонны Победы почти три километра. Этого достаточно…

Бургдорф. Тогда другой вопрос: что делать с увольнением Гудериана в данный момент?

Гитлер. Мне хотелось бы получить окончательное медицинское заключение насчет Венка, и такое, в котором его врач будет твердо уверен. То клянется, что он годен к службе, то нет – конец, точка. Одна болтовня и слова о том, что в такой-то день он выйдет из госпиталя. Сейчас они, видимо, даже не знают, понадобится ли ему операция.

Бургдорф. Врач сказал нам, что считает необходимым пребывание Венка в госпитале до 15 апреля, хотя он настроен выйти пораньше.

Фон Белов. Можно нам не устраивать дымовую завесу, мой фюрер, когда вас нет в Оберзальцберге? Дымовая завеса ставится каждый раз, когда мы туда приезжаем, а у нас смесь на исходе.

Гитлер. Да, но это конец всему, мы должны это четко понимать. Это последняя защита, которая у нас имеется. С бункером ничего не сделается, но вся система останется. Если в один прекрасный день Цоссен выйдет из строя, куда мы тогда денемся? Один мощный удар по Цоссену – и ему конец. Может быть, уже доброй половины его нет[291].

Бургдорф. С ним все в порядке, там можно работать. Все здания целы, и бараков там достаточно. Если бараки разрушены, тогда его нельзя использовать.

Гитлер. Я видел эту фотографию. На ней бетонная стена толщиной в метр. Там применяли армированный бетон. Не должна она была разрушиться от одной бомбы, раз так построена.

Бургдорф. Я хотел бы сказать насчет плана размещения на базе имперского воздушного флота, где я был однажды. Если бы мне сказали, что такое есть по соседству с Берлином, я бы сказал, что это бред. Она может вместить ОКВ, ОКХ и ваш собственный штаб, мой фюрер. Затем в Ванзее – это старое училище противовоздушной обороны. У них там громадный бункер; полтора метра бетона над головой и четыре этажа, один под землей и три над землей. Я случайно его увидел.

Гитлер. Никто никогда не говорил мне об этом.

Брудермюллер. Первые два батальона из шести тысяч парашютистов покинули сегодня зону боевых действий[292] и будут грузиться в Больцано. Но Бреннерский участок еще не действует из-за воздушного налета. Так что мы полагаем, до Больцано они доберутся через три дня. Конвои, идущие обратно пустыми, будут задействованы, насколько это возможно, но их там очень немного, потому что расходуется мало боеприпасов. Основная часть вынуждена будет добираться до Больцано пешком.

Гитлер. Тогда они и за три дня не дойдут до Больцано. Оттуда [из зоны боевых действий] до Больцано три недели пешком, дней 20, 14, по крайней мере 10.

Бургдорф. Даже от Тренто до Больцано день идти.

Брудермюллер. Очень трудно рассчитывать время в настоящий момент. Пустыми обратно идут лишь несколько конвоев. Туда идет сравнительно мало, потому что огонь там особенно не ведется и нет особой нужды восполнять запасы.

Бургдорф. А нельзя их отправить, по крайней мере частично, по железной дороге? Они всегда могут выгрузиться и загрузиться снова. Посадка, высадка – ерунда, поскольку это просто солдаты со стрелковым оружием.

Гитлер. Главное, чтобы были готовы те семь тысяч, которым будут приданы эти шесть. Эти шесть тысяч надо тут же, как прибудут, объединить с ними. По дороге их надо проинструктировать насчет происходящих событий, чтобы сразу же сформировать свежую дивизию. Тогда они, по крайней мере, будут пригодны для оборонительных операций. Потом посмотрим, куда их поставить. Нет необходимости решать это сейчас.

Это два соединения, которые мы можем доставить сюда. Два других – пока не знаю, может быть, это будут части из внутренних районов. Надо что-то придумать…

Теперь надо точно выяснить, какие у нас еще есть иностранные части. Например, дивизия Власова годится на что-нибудь или нет. Если годится, то надо рассматривать ее как полноценную дивизию. Если ни для чего не годится… безумие вооружать дивизию в 10 или 11 тысяч человек, когда я не могу восстановить германские дивизии, потому что их нечем оснастить. Лучше я воскрешу одну германскую дивизию и полностью ее вооружу.

Бургдорф. Индийский легион.

Гитлер. Индийский легион – это смешно. Там индусы, которые даже вошь убить не могут, скорее позволят сожрать себя. И англичанина они не убьют. Бессмысленно выставлять их против англичан. Почему индийцы должны проявлять больше храбрости, сражаясь за нас, чем когда они сражались в Индии под командованием Боса?[293]Они использовали индийские части под командованием Боса в Бирме, чтобы освободить Индию от британцев. Они разбежались как стадо овец. Почему они будут храбрее с нами? Я думаю, если заставить индийцев крутить молитвенную мельницу или что-нибудь в этом роде, вот тогда это были бы самые неутомимые солдаты в мире. Но использовать их в настоящих, серьезных боевых действиях глупо. Если у вас есть лишнее оружие, то можно позволить себе такую шутку в пропагандистских целях. Но если лишнего оружия у вас нет, такие пропагандистские шуточки просто безответственны…

Борман. Генерал Томале и генерал Буле сообщают, что в настоящий момент нет части, которую можно было бы послать в Оппенхайм. Есть только пять «тигров» в Зеннелагере, которые будут готовы сегодня или завтра и могут быть отправлены в течение нескольких дней. В последующие несколько дней будет еще два, так что их число возрастет до семи. Все остальное уже задействовано, и больше ничего на данный момент нет.

Гитлер. Они в Зеннелагере?

Борман. Да.

Гитлер. На самом деле имелось в виду, что они пойдут на верхний плацдарм.

Борман. Да, в Ремаген, в 512-й батальон.

Гитлер. Когда они могут двинуться?

Борман. Они будут готовы сегодня или завтра. Видимо, смогут отправиться завтра ночью.

Гитлер. Тогда вернемся к этому завтра. Если бы знать, какие из шестнадцати или семнадцати «тигров», которых они вернули, можно отремонтировать и когда! Вот что самое главное.

На западе противник форсировал Рейн, а на востоке наше контрнаступление провалилось, не успев начаться. Поэтому общее продвижение противника в сердце Германии стало теперь неминуемым, но германская верховная ставка оставалась в своей «башне из слоновой кости». Гитлер начал теперь говорить, что подлинным уроком этой войны стало то, что германский народ потерпит крах, потому что в борьбе не на жизнь, а на смерть он оказался слабее. При таком складе ума для него ничего не значили ни принесенная в жертву молодежь, ни потеря страны, ни поток беженцев, ни страх и страдания под бомбежками. Гудериан предпринимал отчаянные попытки положить конец этому ужасу, но оказался одинок в своих попытках. 28 марта он во второй раз продемонстрировал пример «духовного мужества», защищая своих подчиненных, но именно в этот день ему пришлось уйти, и он, как и я, был счастлив вырваться из той атмосферы, в которую его заточили, – хотя лишь ненадолго. Даже на этом последнем этапе Йодль не смог набраться храбрости и положить конец разногласиям и расколу между оперативными штабами ОКМ и ОКХ. Генерал Кребс, только что оправившийся от ран, полученных во время бомбежки Цоссена, был назначен новым начальником штаба сухопутных сил, и ему поручили консультировать Гитлера по Восточному фронту. Только 25 апреля, когда войска противника, двигавшиеся с востока и с запада, встретились в Торгау, этот несчастный «орган» получил смертельный удар. Кребс погиб в финальной неразберихе вокруг Берлина. Много лет он был моим другом, и мне остается надеяться, что твердость характера и чувство юмора помогали ему в те тяжелые недели общения с Гитлером.

Между тем внешне в верховной ставке ничего не изменилось. Инструктивные совещания по-прежнему проходили дважды в день, дневное совещание затягивалось до вечера, а вечернее – до полуночи. К началу апреля круг обсуждаемых на них вопросов включал, например, такой: что лучше – оборонять Везер или встать флангом по линии Голландия – Эмден – Вильгельмсхафен? Потом пришло сообщение, что противник «прорвал фронт в районе Миндена и Нинбурга» и создал четыре предмостных плацдарма у реки Везер. 9 апреля мы потеряли Кенигсберг, и виноватыми, как всегда, оказались его защитники, хотя они и стояли насмерть. 13 апреля противник взял Вену, и вновь зазвучала старая пропагандистская песня, так как Гитлер сказал, что «Берлин останется немецким, а Вена снова станет немецкой». Накануне передали сообщение о смерти Рузвельта, породившее большие военно-политические надежды. Гитлер и многие из его окружения предсказывали развал вражеской коалиции, как это случилось в конце Семилетней войны, когда умерла русская императрица Елизавета. Боевой приказ от 15 апреля, исходивший от Гитлера, заканчивался словами: «Теперь, когда смерть избавила землю от величайшего военного преступника всех времен (имелся в виду Рузвельт), этот поворотный момент в войне станет решающим».

Последнее изменение структуры германской верховной ставки произошло в середине апреля, когда русские подошли к Берлину и угрожали окружением столицы. В качестве меры предосторожности 11 апреля уже вышли приказы об «образовании рассредоточенных штабов (одного – на севере, другого – на юге) в связи с нараставшими трудностями централизованного управления». На следующий день гросс-адмирал Дениц получил согласие Гитлера перевести, если будет такая необходимость, штаб ОКМ на побережье. 15 апреля от ОКВ поступили более подробные инструкции на тот случай, если войска противника с запада и востока соединятся и перережут наземные коммуникации в Центральной Германии. Таким образом, разграничительная линия между востоком и западом, просуществовавшая с 1942 года, внезапно повернулась на девяносто градусов. Северной ставке во главе с Деницем поручили командование северными участками Восточного и Западного фронтов, Дании, Норвегии и воздушным флотом «Рейх»; южной ставке во главе с Кессельрингом передали южные участки Восточного и Западного фронтов, юго-восток, Италию и 6-й воздушный флот. Однако эти новые командные структуры должны были действовать только там, где не командовал сам Гитлер, только по его специальным указаниям и только в том случае, когда отсутствие связи не позволяло ему самому осуществлять Верховное командование на обеих территориях.

Новая структура так никогда и не заработала в полную силу. 20 апреля был день рождения Гитлера, который особо не отмечался в ставке с 1941 года, когда он совпал с быстрой победой в Балканской кампании. Однако на этот раз обычный круг приближенных собрался в рейхсканцелярии. «Одного за другим… по старшинству, Геринга, Дёница, Кейтеля и Йодля… вызывали в маленькую гостиную рядом с картографическим кабинетом, чтобы каждый из них мог лично высказать свои пожелания в связи с днем рождения». Через два дня, когда русские упорно просачивались в пригороды Берлина, Гитлер вдруг заявил, что никогда не покинет город. Кейтель написал в своих мемуарах, что якобы сказал тогда Гитлер, но, если сравнить его рассказ с хорошо известными жуткими описаниями «последних дней», то чувствуешь в нем все тот же комплекс послушания, который властвовал над ним в большей степени, чем желание сказать правду. Он приписывает Гитлеру слова Наполеона: «Я буду сражаться на подступах к Берлину, в Берлине или за Берлином», а на следующий день: «Я буду защищать город до конца. Я или переживу эту битву за столицу, или погибну со своими солдатами».

Гитлер, не имея на это никаких с военной точки зрения оснований, все еще твердо верил в то, что военная удача каким-то образом вернется к нему. Даже Кейтель разделял эту веру, ибо вечером 22 апреля он начал подготовку операции по оказанию помощи Берлину, в основном силами армии Венка. На следующий день они с Йодлем присутствовали на совещании в рейхсканцелярии. Обоим суждено было видеть тогда Гитлера в последний раз после тысячи дней войны. Вернувшись вечером в свои временные квартиры в бараки Крампнитца под Потсдамом, они обнаружили, что штаб, ответственный за северную территорию, уже готовится к переезду в связи с приближением русских. Гитлер прислал подробные указания, где говорилось, что ни при каких обстоятельствах они не должны быть захвачены в Берлине. Кейтель тщетно протестовал, поскольку имел под рукой решение Гитлера, остававшееся в силе. Все-таки той ночью ОКВ «Север», состоявшее из подразделений штаба оперативного руководства и подразделений ОКХ, переехало в лагерь, расположенный в лесистой местности между Рейнсбергом и Фюрстенбергом. Дёниц с военно-морским штабом перебрался тем временем в Плён, так что согласно новому распоряжению Гитлера Кейтель вместе с Йодлем в качестве помощника взял на себя командование севером – впервые за всю войну. На своих новых постах они не испугались и продолжали прилагать все усилия, хотя полевые командиры во многом не желали их слушаться. Они издавали приказы, они что-то организовывали, они увольняли командиров, они назначали новых. Кейтель находился в вечном движении, Йодль неизменно оставался в ставке. Они не просто верили, что могут помочь Берлину (Гитлер, с которым они время от времени общались по телефону, думал так же), но они явно считали, что смогут продолжить полномасштабную оборону рейха.

Йодль пережил в тот период личный, хотя и запоздалый, триумф, к которому он стремился почти десять лет. 25 апреля он смог записать в своем дневнике: «Ночь 24–25. Фюрер подписывает приказ об организации командования и централизации штабов». Затем следует нарисованная от руки схема.

Эта схема как веха, указывающая на то, что ОКХ, наиглавнейший из всех командных органов трех видов вооруженных сил и единственный, который до сих пор нес на своих плечах самое тяжелое бремя войны, прекратил свое существование. Его поглотило ОКВ. Последний «официальный» начальник Генерального штаба сухопутных сил, у которого не было никаких средств для осуществления командования, был погребен в Берлине вместе с Гитлером[294].

Южный эшелон ОКВ, тоже состоявший частично из штата ОКВ, частично из штата ОКХ, во главе с генерал-лейтенантом Винтером, заместителем начальника штаба оперативного руководства, покинул Цоссен вечером 22 апреля. Согласно последним указаниям, эта часть штаба должна была перебраться в Берхтесгаден и «войти в контакт с рейхсмаршалом», который тем временем выдвинул сам себя в главнокомандующие южного района вместо Кессельринга. Однако Геринг не получил особого удовольствия от последнего расширения своей власти, так как на следующий день был уволен со всех своих постов и едва избежал ареста и расстрела по указанию Гитлера. Геринг прислал телеграмму, в которой говорилось, что он предлагает, видимо рассчитывая на приказ Гитлера, начать переговоры с западными державами. Когда эта телеграмма поступила в бункер в Берлине, Борман, начальник партийной канцелярии, использовал ее для того, чтобы обвинить в предательстве назначенного преемником Гитлера соперника и таким образом устранить его.

Южный эшелон ОКВ, похоже, тоже до конца верил в то, что бесконечные призывы к «фанатичному сопротивлению» помогут каким-то образом изменить к лучшему военную обстановку либо исход самой войны. Призывы «твердо стоять до конца, как полагается солдату» едва ли кому-то хотелось критиковать.

29 апреля во второй половине дня Кейтелю пришлось перенести свою штаб-квартиру подальше на север в леса у Фюрстенберга и в тот же вечер переехать в поместье Доббин в Мекленбурге. Там в одиннадцать вечера он получил последнюю радиограмму из Берлина, имевшую хоть какое-то отношение к военным действиям:

«Начальнику штаба оперативного руководства ОКВ генерал-полковнику Йодлю

1. Где авангард Венка?

2. Когда он подойдет?

3. Где 9-я армия?

4. Где группа Хольсте?

5. Когда она прибудет?

Подпись: Адольф Гитлер»[295].

Несмотря на лаконичный язык, это послание свидетельствует о том, что в бункерах рейхсканцелярии до сих пор, даже на этом этапе, надеялись на то, что столице помогут и их самих освободят. Ответа не последовало.

Спустя восемнадцать часов Гитлер был мертв и его тело сожжено. Способ его ухода явился еще одним, последним доказательством того, что по сути своей он никогда не был солдатом.

3 мая вокруг гросс-адмирала Деница в Мюрвике у Фленсбурга образовался новый военный штаб. Приказ по войскам, отданный им 1 мая в качестве главы правительства и командующего вермахтом, истолковывал исход войны так, что это в некотором смысле применимо и к сегодняшнему дню. В нем говорилось:

«Я беру на себя командование всеми видами вооруженных сил с твердым намерением продолжать борьбу против большевизма до тех пор, пока наши войска и сотни тысяч немецких семей в наших восточных провинциях не будут избавлены от рабства или уничтожения. Против англичан и американцев я должен продолжать борьбу до тех пор, пока они будут настойчиво препятствовать мне в выполнении моей первой задачи».

Последний, исторически важный выход на сцену старших офицеров верховной ставки состоялся, когда их вызвали для подписания акта о безоговорочной капитуляции: генерал-полковника Йодля в 2.41 7 мая – в Реймсе, фельдмаршала Кейтеля на следующий день примерно в полночь – в Карлсхорсте.

23 мая 1945 года все правительство рейха было арестовано. Кейтель стал военнопленным за десять дней до этого. Потом остатки германской верховной ставки времен Второй мировой войны рассеялись навсегда.

Приложения

Приложение А

Три документальных свидетельства

1. Выдержка из «конфиденциального доклада» Йодля обо мне от 1 марта 1944 года. В настоящее время хранится в Государственном архиве в Нюрнберге в личных делах под номером 502/VI-W24.

В качестве моего заместителя, отвечающего за всех офицеров штаба, он представляет для меня несравненную ценность.

В настоящее время засиделся на нынешней должности по приказу фюрера.

Подпись: Йодль

2. Выдержка из доклада в том же личном деле.

П…, майор, ОКХ

Армейский штаб связи

Отдел кадров

Берлин, 31 августа 1944

30 августа 1944 года полковник (запаса) Фрайер фон Б. появился в этом кабинете. Он сказал мне, что назначен в штаб оперативного руководства ОКВ, и покинул ставку фюрера 16 июля. Он был рад, что его не было в ставке 20 июля. По его мнению, «худшим из негодяев» был генерал Варлимонт, но он скользкий как уж, и потому останется безнаказанным. На это я заметил полковнику фон Б., что он, я полагаю, сообщил куда следует то, что сказал мне. Полковник фон Б. ответил, что несколько раз излагал свою точку зрения как устно, так и на бумаге соответствующему кругу лиц.

Подпись: П.

Генерал-майору Майзелю

Начальнику AG2

3. Заявление, датированное октябрем 1946 года и сделанное под присягой генерал-полковником Йодлем перед американскими обвинителями в Нюрнберге (выдержки):

Основная задача Варлимонта состояла в том, чтобы распределять работу в штабе и указывать основные направления, по которым она должна вестись. Он руководил всем. Он получал указания от меня, обсуждал их с соответствующими офицерами штаба, проверял проекты приказов, подписывал их и пересылал мне.

У него была особая дополнительная обязанность, состоявшая в том, что он непосредственно общался с фельдмаршалом Кейтелем по всем вопросам, которые я не решал или которые не представляли для меня интереса. Я занимался практически только оперативными вопросами. Без какого бы то ни было моего участия Варлимонт занимался всеми проблемами управления на оккупированных территориях, всеми экономическими вопросами, короче, всем, что не относилось к оперативным делам…

По оперативным вопросам он руководил предварительной работой, а результаты представлял мне. По другим вопросам он работал с Кейтелем, минуя меня. В каждом случае, когда документ проходит под заголовком WF Stab Qu, это означает, как правило, – я повторяю, как правило, не всегда, – что он касался вопросов, которыми занимался Варлимонт непосредственно с фельдмаршалом Кейтелем. Я просматривал отдельные документы время от времени, но обычно этого не делал. Он имел к этим документам гораздо большее отношение, чем я… Во все дела, связанные с отделом «Q», Варлимонт был вовлечен гораздо больше, чем я.

Подпись: Йодль

Несколько следующих страниц касаются моей якобы самостоятельной деятельности, особенно связанной с приказом Гитлера насчет командос[296], вышедшим в октябре 1942 года.

Это заявление, сделанное офицером, на которого я работал годами, я считаю чрезвычайно возмутительным. Я был ошарашен, узнав, что оно включено в качестве доказательства обвинения на так называемом суде над ОКВ (1947–1948).

Когда оно было представлено обвинением в качестве доказательства, мой защитник, покойный доктор Пауль Леверкуен из Гамбурга, сразу же подал протест, сказав, что, во-первых, содержание этого заявления противоречит приговору, вынесенному Йодлю Международным военным трибуналом, в котором он был обвинен по многим пунктам, связанным с деятельностью отдела «Q», в том числе и с приказом о командос. Этому заявлению противоречили также документальные свидетельства, опять-таки касавшиеся приказа о командос. Во-вторых, человек, сделавший это заявление, был тем временем казнен и не мог быть подвергнут перекрестному допросу представителями защиты.

Суд все-таки принял заявление Йодля, хотя и с предупреждающим замечанием председателя: «За достоверность не ручаюсь».

На последующих заседаниях суда несколько свидетелей заявили и письменно, и устно, что заявление Йодля некорректно в том, что касалось интересов обвинения. Тем не менее вынесенный мне приговор базировался главным образом на этом заявлении и фактически в нем цитировались значительные куски текста из него в качестве оснований для вердикта.

Я так подробно рассказал об этом деле, потому что это тоже часть истории ставки. Я давно был убежден, что мнение моего покойного друга и защитника на суде было правильным: заявление, сделанное «на пороге смерти», впоследствии не должно рассматриваться как имеющее значение.

Приложение Б

Хронология

1933

30 января. Президент фон Гинденбург назначает генерала фон Бломберга министром обороны в гитлеровском правительстве и называет его (хотя и не публично) Верховным главнокомандующим вермахта.

1934

2 августа. Смерть Гинденбурга. Гитлер становится фюрером и канцлером рейха – и в качестве такового де-юре Верховным главнокомандующим вермахта.

1935

16 марта. Заявление о том, что Германия «вновь обрела свободу действий в вопросах обороны»; всеобщая воинская повинность, открытое проведение перевооружения; обнародовано назначение Бломберга военным министром рейха и Верховным главнокомандующим вермахта.

1938

4 февраля. Гитлер захватывает военную власть, увольняет Бломберга, не назначив преемника, становится де-факто Верховным главнокомандующим, назначает генерала Кейтеля, бывшего начальником его военного штаба, начальником штаба Верховного командования вермахта (ОКВ); сменился главнокомандующий сухопутными силами (генерал-полковник фон Браухич занял место генерал-полковника фон Фрича).

12 марта. Вторжение в Австрию – аншлюс.

29 сентября. Судетский кризис, закончившийся Мюнхенским соглашением; вермахт входит в Судетскую область.

1939

15–16 марта. Военная оккупация «остальной части Чехословакии». Установлен протекторат Богемии и Моравии.

22 мая. Стальной пакт между рейхом и Италией.

23 августа. Германско-советский договор о ненападении, включающий секретное соглашение относительно Польши и Балтийских государств.

25 августа. Отмена первого приказа о нападении на Польшу.

31 августа. Новый приказ о нападении на Польшу 1 сентября.

3 сентября. Англия и Франция объявляют войну рейху.

17 сентября. Красная армия входит в Восточную Польшу.

27 сентября. Гитлер объявляет о своем решении начать наступательные действия на Западе.

6 октября. Мирные предложения Гитлера, сделанные перед рейхстагом; отклонены Англией 12 октября.

26 октября. Военное правительство в Польше заменил генерал-губернатор; Восточная Польша включена в состав СССР.

7 ноября. Предложение монархов Бельгии и Нидерландов воюющим сторонам о посредничестве. Отвергнуто Англией и Францией 12 ноября, в результате воспринято Гитлером как утратившее силу.

30 ноября. Начало русско-финской зимней войны.

12 декабря. Германия впервые ставит вопрос об оккупации Норвегии.

1940

16 января. Начало подготовки союзников к военным действиям в Скандинавии.

16 февраля. Германское транспортное судно «Альтмарк» захвачено британским эсминцем в норвежских территориальных водах.

12 марта. Конец русско-финской зимней войны.

28 марта. Решение Высшего военного совета союзников заминировать норвежские территориальные воды 5 апреля и оккупировать базы в Норвегии.

7 апреля. Экспедиционные силы союзников грузятся на корабли.

9 апреля. Начало германской оккупации Дании и Норвегии.

10 мая. Начало германского наступления на Западе.

15 мая. Голландская армия капитулирует. Налет британской авиации на Рурскую область.

28 мая. Бельгийские войска капитулируют.

10 июня. Капитулируют остатки норвежской армии.

22 июня. Французско-германский договор о перемирии.

19 июля. Гитлеровское предложение мира в рейхстаге.

Отвергнуто Англией 22 июля.

31 июля. Гитлеровский приказ о подготовке к нападению на Россию.

13 августа. Начало воздушной войны (блиц) над Англией.

27 сентября. Пакт трех держав – Германии, Италии, Японии.

23 октября. Встреча Гитлера и генерала Франко в Андае.

24 октября. Встреча Гитлера и маршала Петена в Монтуаре.

28 октября. Нападение итальянцев на Грецию.

11– 12 ноября. Итальянский флот несет тяжелые потери в результате нападения с британского авианосца на Таранто.

12– 13 ноября. Молотов, советский министр иностранных дел, в Берлине.

1. декабря. Генерал Франко отказывается дать согласие на нападение немцев на Гибралтар.

9 декабря. Жестокое поражение итальянцев в Северной Африке, отход к Триполи (наступление Уэйвелла).

18 декабря. Выход директивы «Барбаросса» о нападении на Россию.

1941

12 февраля. Генерал Роммель прибывает в Триполи в качестве командующего немецких сил «подкрепления».

27 марта. Военный путч в Белграде. Гитлер решает распространить уже спланированную Балканскую операцию на Югославию (для поддержки Италии).

5 апреля. Югославско-советский пакт о ненападении.

6 апреля. Начало Германской кампании на Балканах.

13 апреля. Русско-японский договор о дружбе и ненападении.

17 апреля. Югославские войска капитулируют.

21–23 апреля. Германско-итальянский договор с Грецией о перемирии.

28 апреля. Роммель на египетско-ливийской границе.

2 мая. Начало осуществления британских военных мер по подавлению мятежа в Ираке (который вспыхнул 3 апреля).

10 мая. Тайный полет в Англию «заместителя фюрера» Рудольфа Гесса.

20 мая. Начало германского нападения на Крит.

24 мая. Начало операций в Атлантике германскими сухопутными силами; уничтожение «Худа» (24 мая), потопление «Бисмарка» (27 мая).

8 июня. Британские войска и французские силы освобождения вступают в Сирию.

22 июня. Начало нападения на Советскую Россию.

25 августа. Оккупация Ирана советскими и британскими войсками.

24 сентября. Окончание сражений за Киев.

2 октября. Возобновление наступления на Москву.

18 ноября. Британское наступление в Северной Африке.

29 ноября. Первое крупное отступление на Востоке группы армий «Юг», в том числе уход из Ростова.

Первые числа декабря. Начало советского контрнаступления.

7 декабря. Внезапное нападение японцев на Пёрл-Хар-бор.

8 декабря. США объявляют войну Японии.

11 декабря. Гитлер объявляет войну США.

19 декабря. Гитлер становится главнокомандующим сухопутными силами.

1942

21 января. Новое наступление Роммеля в Северной Африке.

12–13 февраля. Проход «Шарнхорста», «Гнейзенау» и «Принца Евгения» через Ла-Манш.

Апрель – май. Воздушная атака на Мальту.

7 июня – 4 июля. Оккупация всего Крыма и захват Севастополя.

20–21 июня. Захват крепости Тобрук, прорыв в Египет.

28 июня. Начало второго летнего наступления на Востоке.

7–8 августа. Начало изменения военной обстановки на Тихом океане с момента высадки американцев на Гуадалканале.

19 августа. Британско-канадский рейд на Дьеп отражен.

30 августа – 2 сентября. Германско-итальянский фронт остановлен у Эль-Аламейна после провала попытки дальнейшего продвижения.

Август – сентябрь. Бои на подступах к Сталинграду, проникновение на Кавказ.

23 октября. Начало британского наступления у Эль-Ала-мейна.

2–3 ноября. Начало отступления Роммеля у Эль-Ала-мейна.

7–8 ноября. Высадка англо-американских войск во французской Северной Африке.

19–21 ноября. Советское контрнаступление под Сталинградом, ведущее к окружению города и немецкой 6-й армии.

1943

14–25 января. Конференция в Касабланке; требование «безоговорочной капитуляции» стран оси.

31 января. Гросс-адмирал Дениц сменяет Редера на посту главнокомандующего ВМФ.

31 января – 1 февраля. Сдача Сталинграда.

16–20 марта. Крупнейшее сражение конвоев; 42 германские подводные лодки топят 21 судно общей грузоподъемностью около 142 000 тонн, потеряв только одну лодку.

13 мая. Провал в Тунисе; конец войны в Северной Африке.

24 мая. Атаки немецких подводных лодок на конвои в Северной Атлантике прекращены в результате тяжелых потерь.

5 июля. Последнее немецкое наступление на востоке («Цитадель») – прекратилось 15 июля, не достигнув результата.

9—10 июля. Высадка союзников на Сицилию.

24–25 июля. Переворот в Италии; Муссолини арестован.

8 сентября. Капитуляция Италии.

9 сентября. Союзники высаживаются в Салерно.

12 сентября. Муссолини освобожден немецкими частями в Гран-Сассо.

13 октября. Италия объявляет войну Германии.

23 октября. Красная армия совершает прорыв в низовьях Днепра; в результате отрезан Крым (1 ноября).

3 ноября. Директива ОКВ о подготовительных мерах против вторжения на Западе.

1944

22 января. Высадка союзников в Анцио – Неттуно в тылу германского фронта в Центральной Италии.

19 марта. Оккупация немецкими войсками Венгрии.

4 июня. Поражение группы армий Кессельринга в Центральной Италии заканчивается уходом из Рима.

6 июня. Начало вторжения в Нормандию.

22 июня. Крах группы армий «Центр» на Восточном фронте.

13 июля. Советское наступление на группу армий «Север» и север Украины.

20 июля. Взрыв бомбы в ставке Гитлера.

31 июля. Прорыв союзников в Авранше.

2 августа. Турция разрывает отношения с Германией.

15 августа. Союзники высаживаются на Средиземноморском побережье Франции.

19 августа. Окружение значительной части немецких войск в Нормандии у Фалеза.

20 августа. Начало прорыва советских войск на участке фронта группы армий «Южная Украина».

23 августа. Переворот в Румынии; 25 августа она объявляет войну Германии; потеря румынских нефтепромыслов.

25 августа. Отступничество Болгарии; 8 сентября она объявляет войну Германии. Союзники вступают в Париж.

4 сентября. Финляндия прекращает борьбу против Советского Союза.

11 сентября. Американцы достигают границ Германии севернее Трира.

25 сентября. Гитлеровский декрет о создании фольксштурма (народного ополчения).

1. октября. Приказ о выводе войск из Греции.

5 октября. Прорыв советских войск к Балтийскому морю южнее Риги; окружение группы армий «Север» (позднее названной «Курляндской»).

11 октября. Первый прорыв Красной армии в Восточную Пруссию.

2 ноября. Завершение эвакуации из Греции.

16 декабря. Начало наступления в Арденнах.

24 декабря. Окружение Будапешта.

1945

12 января. Начало генерального наступления советских войск на Германию с плацдарма на Висле в районе Барановичей.

17 января. Уход из Варшавы.

4—12 февраля. Ялтинская конференция.

1 апреля. Полное окружение Рурской области.

12 апреля. Смерть Рузвельта.

14 апреля. Падение Вены.

21 апреля. Развал немецкого фронта в Италии.

25 апреля. Соединение американских и советских войск в Торгау на Эльбе.

30 апреля. Самоубийство Гитлера.

7–8 мая. Подписание безоговорочной капитуляции вермахта по распоряжению вновь сформированного правительства Дёница.

23 мая. Правительство Дёница арестовано и захвачено в плен союзниками.

Приложение В

Источники

К ним относятся общие директивы, оперативные директивы и распоряжения, специальные инструкции, приказы по войскам и другие подобные распоряжения Гитлера вермахту, которые готовил и рассылал штаб оперативного руководства ОКВ; приказы главнокомандующих сухопутными силами и военно-морским флотом – некоторые в виде обычных приказов, некоторые в виде телеграфных сообщений или записей телефонных разговоров; военная переписка между Гитлером и высшим командованием вермахта, в частности памятные записки, оценки обстановки, отчеты и информация для союзников; журналы боевых действий; записи очевидцев (личные дневники), которые велись как высокопоставленными, так и другими офицерами; стенограммы протоколов совещаний у Гитлера – в основном фотокопии.

Из этих документов только директивы и другие оперативные распоряжения охватывают весь военный период практически полностью, все остальные документы – лишь ограниченные периоды. В некоторых случаях куски записей не найдены, видимо утеряны. В других случаях интересующие нас авторы оставили свой пост до конца войны. Иногда эти записи либо велись не постоянно, либо были начаты на более поздних этапах войны. В описании некоторых периодов все эти причины приводили к пробелам в базовой информации.

Ниже приводится более детальное описание использованных мною источников.

1937–1938

до 29 сентября 1938 г. – личный дневник полковника (в то время) Альфреда Йодля (в ссылках фигурирует как дневник Йодля). В то время он был начальником отдела национальной обороны (отдела «Л») ОКВ; с весны 1938 года он стал начальником штаба оперативного руководства ОКВ.

1939

14 августа – 31 декабря – личный дневник генерала (в то время) Франца Гальдера (в ссылках – дневник Гальдера). В то время он был начальником Генерального штаба сухопутных войск.

22–25 августа; 13 октября – 30 декабря – дневник Йодля.

Сентябрь – декабрь – протоколы совещаний главнокомандующего кригсмарине с Гитлером (далее – документы ОКМ).

1940

1 января – 26 мая – дневник Йодля.

1 января – 24 декабря – дневник Гальдера.

1 августа – 31 декабря – военный журнал отдела «Л» оперативного управления ОКВ (позднее – штаба).

8 августа – 21 декабря – заметки по совещаниям отдела «Л».

Январь – декабрь – документы ОКМ.

1941

3 января – 24 марта – военный журнал отдела «Л» штаба оперативного руководства ОКВ.

7 января – 25 июня – заметки по совещаниям отдела «Л».

16 января – 31 декабря – дневник Гальдера.

Январь – декабрь – документы ОКМ.

1942

1 января – 24 сентября – дневник Гальдера.

1 апреля – 30 июня – военный журнал исторического отдела штаба оперативного руководства ОКВ.

12 августа – 31 декабря – военный журнал отдела «Л» штаба оперативного руководства ОКВ.

Январь – декабрь – документы ОКМ.

Декабрь – фрагменты трех стенограмм протоколов совещаний у Гитлера (далее – фрагменты). Опубликованы в 1962 г.

1943

1 января – 17 марта – военный журнал штаба оперативного руководства ОКВ.

1 января – 31 марта – военный журнал отдела «Л» штаба оперативного руководства ОКВ (официальный текст).

1 июля – 31 декабря – военный журнал штаба оперативного руководства ОКВ.

13 декабря – 31 декабря – дневник Йодля.

Январь – декабрь – документы ОКМ.

Февраль – декабрь – фрагменты.

1944

1 января – 31 декабря – военный журнал штаба оперативного руководства ОКВ.

1 января – 31 декабря – дневник Йодля.

Январь – декабрь – документы ОКМ.

Январь – декабрь – фрагменты.

1945

1 января – 7 мая – военный журнал штаба оперативного руководства ОКВ.

1 января – 21 мая – дневник Йодля.

Январь – конец апреля – документы ОКМ.

Январь – конец марта – фрагменты.

Приложение Г

Послужной список автора

Февраль 1913 г. – 18-го окончил высшее училище и принят кадетом в 10-й полк пехотной артиллерии Нижней Саксонии, Страсбург, Эльзас.

Август 1913 г. – май 1914 г. – военная академия в Данциге.

Июнь 1914 г., Первая мировая война – обер-лейтенант, офицер батареи, адъютант и командир батареи в Италии.

1918 г. – лейтенант в «корпусе наемников» Маркера.

1922 г. – переведен в рейхсвер в Минден, Вестфалия; временно откомандирован для учебы в Генеральный штаб.

1926 г. – три месяца языковой подготовки в Англии; осенью в звании капитана назначен в Генеральный штаб.

Первая должность – второй помощник начальника Генерального штаба; затем в экономический отдел министерства обороны и (временно) в отдел разведки, занимавшийся иностранными армиями.

Май 1929 г. – прикомандирован на год к сухопутной армии США для изучения мобилизации промышленности.

Осень 1929 г. – весна 1933 г. – командир батареи 1-го артиллерийского полка в Алленштейне; затем в звании майора в отделе мобилизации промышленности в министерстве обороны; с 1935 г. начальник отдела.

Лето 1936 г. – полномочный военный представитель имперского военного министерства при генерале Франко в Испании (подполковник).

1937–1938 гг. – командир 2-го батальона 34-го артиллерийского полка, Трир, затем командир 26-го артиллерийского полка, Дюссельдорф (полковник).

Сентябрь 1938 г. – начальник отдела национальной обороны в ОКВ. С ноября 1938-го выполнял также обязанности начальника оперативного штаба.

Сентябрь 1939 г. – сентябрь 1944 г. – заместитель начальника штаба оперативного руководства. Повышен в звании: сначала генерал-майор, затем генерал-лейтенант, затем генерал.

Сентябрь 1944 г. – переведен в командный резерв ОКХ без дальнейших назначений.

Примечания

1

ОКВ – Верховное командование вермахта (Примеч. пер.).

2

Термин «штаб оперативного руководства» используется в данном случае и в дальнейшем на страницах этой книги для обозначения отдела в составе Верховного командования вермахта (ОКВ), созданного в результате реорганизации 7 февраля 1938 г. Он объединил в себе отдел национальной обороны (отдел «Л» – оперативный отдел) и отдел связи. Сначала (до 8 августа 1940 г.) он назывался оперативным управлением вооруженных сил. Весной 1939 г. к нему добавили отделы печати и пропаганды. Начальник штаба оперативного руководства подчинялся непосредственно начальнику штаба ОКВ и отвечал за упомянутые выше отделы. Краткое время после создания пост начальника штаба оперативного руководства ОКВ занимал офицер в звании генерала (генерал-майор фон Вибан), имевший в качестве личного помощника офицера Генерального штаба. С весны 1938 г. до 23 августа 1939 г. начальник отдела «Л» (до ноября 1938 года полковник Йодль, а затем я) совмещал эту должность со своей собственной должностью в штабе (см. схему 1).

3

Валленштейн Альбрехт (1583–1634) – полководец, с 1625 г. имперский главнокомандующий в Тридцатилетней войне. (Примеч. пер.)

4

Йодль вернулся 23 августа 1939 г. С этого дня я отвечал только за отдел «Л».

5

Oberkommando des Heeres (Kriegsmarine, Luftwaffe) – OKX, OKM, ОКЛ – высшее командование армией (флотом, воздушными силами). Этим общим термином обозначается весь личный состав высшего командования, включая главнокомандующих. Перечисленные аббревиатуры в принятой русской транскрипции будут использоваться и в дальнейшем (Примеч. пер.).

6

Термин «тотальная война» употреблен здесь в военном смысле, то есть как мобилизация всех людских и материальных ресурсов государства с целью выиграть войну.

7

В случаях, когда имперский военный министр не имел в собственном штабе (ОКВ) отдела, занимающегося определенными вопросами, он отдавал указания через другие министерства и учреждения в качестве постоянного заместителя главы государства в соответствии с законом об обороне рейха, принятом 21 мая 1935 г. После ухода Бломберга Геринг взял эту функцию на себя. Его обязанности были заново сформулированы во втором законе об обороне, вышедшем 4 сентября 1938 г.

8

С февраля 1934 г. это управление называлось управлением обороны. В тех случаях, когда управление обороны должно было принимать правительственные решения от имени главнокомандующего вермахта, использовалось название «ОКВ – Верховное главнокомандование вермахта». 2 декабря 1936 г. Кейтель в письме к министру иностранных дел использует название «ОКВ» как уже общепринятое. Часто встречающееся в военных документах мнение, что ОКВ было введено только в феврале 1938 г., неверно. На самом деле в это время была введена должность начальника штаба ОКВ.

9

См. примечания к схеме 1.

10

Обращаю внимание читателя на дневниковые записи Йодля того времени, касающиеся отставки Бломберга в январе 1938 г.:

Йодль Кейтелю. Человек может уйти, но его достижения останутся.

Гитлер Кейтелю. Я рассматриваю решительное и единое руководство вермахта как что-то святое и неприкосновенное.

Кейтель Йодлю. Единство вермахта сохранено.

Йодль. Любой мрачный аспект этого дела затмевается уверенностью в том, что достижение первого фельдмаршала Третьего рейха, объединение вермахта и его руководства, остается жить. Если фортуна будет с нами, оно никогда не сможет быть снова разрушено.

11

Из дневника Йодля, запись 10 апреля 1937 г.

12

См. запись в дневнике Йодля в этот день. Мне это особенно интересно, потому что я пришел к точно такому выводу летом 1939 г. в связи с подготовкой к войне против Польши.

13

Могу подтвердить это лично. Я только что вернулся после нескольких месяцев службы в качестве полномочного военного представителя при генерале Франко и был приглашен на это совещание Гитлера с главнокомандующим.

14

Могу подтвердить это лично. См. также запись в дневнике Йодля 2 февраля 1938 г., в которой есть выдержка из записи спора между Гитлером и Кейтелем по поводу замены генерал-полковника Фрича: «Кадровые назначения являются непременным условием. Фюрер всегда хотел, чтобы так было, и обещал Бломбергу поговорить с Фричем, но ничего не произошло». Впоследствии, 8 ноября 1939 г., Кейтель говорил со мной в том же духе, сказав, что в первую очередь на Бломберга следует возложить ответственность за то, что так и не были призваны на службу лица 1901–1914 годов рождения, в результате чего в начале войны была серьезная нехватка подготовленных резервов.

15

Запись в дневнике Йодля 26 января 1938 г.: «У фюрера нет намерения сделать Геринга имперским военным министром».

16

Записи в дневнике Йодля, 28 января, 4 и 8 марта 1938 г.

17

Дневник Йодля, 27 и 28 января 1938 г.

18

Дневник Йодля, 13 июня, а также 31 января, 2 и 18 февраля 1938 г.

19

Дневник Йодля, 27 января 1938 г.

20

Запись в дневнике Йодля за этот день.

21

Здесь и далее курсив автора.

22

Дневник Йодля, 10, 12, 13 сентября 1938 г.

23

Из памятной записки Бека Браухичу в самом начале августа 1938 г.

24

О широте этих полномочий говорит тот факт, что в замечании Кейтеля, процитированном в дневнике Йодля 22 сентября 1938 г., появляется выражение «приказ от верховной власти».

25

В письме Йодля, написанном 28 июля 1938 г., он говорит о Генеральном штабе сухопутных сил как о противнике.

26

В этом дополнении пункты 1, 2 и, видимо, 3; § I набросаны лично Гитлером. Короткий параграф 4а был предложен и согласован штабом оперативного руководства ОКВ и Генеральным штабом сухопутных сил. Он служил основой для приложений, касавшихся других двух видов вооруженных сил. Конечная дата («возможен любой день начиная с 1 сентября 1939 г.») в тексте директивы не появляется.

Следует пояснить, что название «директива» применялось во время в войны только для наиболее важных приказов из верховной ставки.

27

Дневник Йодля, 21 и 22 сентября.

28

Так было записано в протоколе совещания, который готовил подполковник Шмундт. Список присутствующих, видимо, готовился заранее, и впоследствии его не поправили. Это ошибка, что я не присутствовал на этом совещании и даже ничего о нем не знал. Это не помешало Нюрнбергскому трибуналу использовать против меня факт моего присутствия там.

29

Гитлер имел в виду поставить такую задачу перед итальянцами в случае войны на Западе, хотя времени решать этот вопрос не было.

30

Во время представления этого графика я находился за пределами страны.

31

Специальный состав фюрера состоял из двух платформ с зенитными орудиями – в голове и хвосте поезда, нескольких пассажирских вагонов для связистов и представителей прессы, вагона-спальни, вагона-кабинета и вагона-гостиной для Гитлера, нескольких спальных вагонов обычного типа и вагона-ресторана.

32

Следует определить различие между «директивами на ведение войны» и «оперативными приказами». Последний термин использовался Генеральным штабом сухопутных сил для передвижений больших соединений (группы армий или армии) с началом кампании или нового важного этапа боевых действий. Примеры, приводимые здесь и далее, четко отражают различия между этими двумя типами приказов и постепенное изменение в характере директив, издаваемых ОКВ.

33

Стоит вспомнить, что перед Первой мировой войной «большой Генеральный штаб» проводил оперативные исследования в течение десяти лет или более. До 1942 г. в штабе оперативного руководства ОКВ не было даже разведывательного отдела. Даже после этого его отдел разведки был в состоянии заниматься лишь сбором информации и не делал анализа полученных данных.

34

Дальнейшие подробности того, что происходило в поезде фюрера, взяты из рассказа Вормана, написанного им после войны. В нем он говорит, что согласно инструкциям Браухича и Гальдера его самой главной задачей, как офицера связи при фюрере и Верховном командующем, было предотвращать вмешательство Гитлера и его штаба (Кейтеля и Йодля) в командование армией. В дневнике Гальдера 24 августа 1939 г., накануне возвращения Йодля в ОКВ, есть заметка о разговоре, должно быть, с начальником штаба ОКВ: «Кейтель, никакого вмешательства в боевые действия (Йодль)».

35

В дневнике Гальдера 25 сентября 1939 г. недвусмысленно говорится: «Штюльпнагель: доклад Варлимонта по поводу намерения фюрера напасть на Запад».

36

Генерал, прославившийся позднее благодаря Африканским корпусам.

37

Дневник Йодля, 24 октября и 15 ноября 1939 г., 8 января, 14, 22, 24, 26, 29 февраля 1940 г., а также дневник Гальдера, 25 февраля 1940 г.

38

Ваффен-С С – вооруженные части СС, охранная гвардия нацистской партии. Это были полностью военизированные части, в которые набирали добровольцев, подготовка, снабжение и управление осуществлялись СС.

39

Даже в таких случаях Йодль настаивал на том, чтобы делать доклад самому. Например, 18 декабря 1940 г. он записывает в дневнике: «Начальник отдела «Л» докладывает о своей командировке». Это все, что он сообщает о моем докладе насчет бесед с генералом Манштейном, начальником штаба группы армий «А», в его штаб-квартире в Кобленце – докладе, содержавшем зачаточные идеи плана Манштейна.

40

Дневник Йодля, 13 октября 1939 г.

41

Такой порядок часто использовался Йодлем. Это важно помнить, когда имеешь дело с документами под грифом штаба оперативного руководства ОКВ и отдела «Л». Такой гриф не всегда означает, что этот отдел в целом, или его начальник, или его офицеры имели какое-то отношение к подготовке текста или вообще знали о нем. Зачастую Йодль просил отдел «Л» просто присвоить документу регистрационный номер, а потом готовил проект сам или заставлял своих помощников.

42

Единственным исключением были «специальные приготовления» для Дании и Норвегии, но опять-таки с некоторыми оговорками.

43

Дневник Йодля, 21 октября 1939 г.

44

Там же, 22 октября 1939 г.

45

Предложения отдельных видов вооруженных сил, послужившие основой для директивы № 7, были изданы ОКВ 18 октября 1939 г. В них были заложены основные направления стратегии на начало нашего наступления или в случае нападения противника.

46

Дневник Йодля, 15 октября 1939 г.

47

Дневник Йодля, 28 января – 3 февраля 1938 г.

48

В обоих случаях я был свидетелем, первый раз после речи Гитлера в Бергхофе 22 августа 1939 г., второй – на совещании в рейхсканцелярии в конце октября 1939 г.

49

Я сам это слышал.

50

См. записи в дневнике Йодля за эти даты.

51

Из дневника Йодля 31 октября 1939 г.: «Главнокомандующий люфтваффе беспокоится насчет оккупации Голландии. Послал Ешоннека встретиться с Гитлером вечером 30 октября». Далее, 5 января 1940 г.: «Нынешние планы радикально отличаются от решений, изложенных фюрером главнокомандующему ОКМ 30 декабря».

52

Дневник Йодля, 4 декабря 1939 г.

53

Запись в дневнике Гальдера 23 ноября 1939 г. фиксирует недовольство Гитлера нежеланием армии, и особенно Генерального штаба, доверять ему и подчиняться его руководству.

54

Дневник Йодля, 26 октября 1939 г., 17 января и 13 февраля 1940 г., а также дневник Гальдера, 9 ноября 1939 г.

55

Дневник Йодля, 15 октября 1939 г. и 3 января 1940 г.; дневник Гальдера, 1 января 1940 г.

56

Там же, 9, 10 и 11 ноября 1939 г.

57

Там же, 17 февраля 1940 г.

58

Из дневника Йодля 4 марта: «Если это правда, что генерал-полковник Рундштедт болен, его следует заменить Листом».

59

Из записи в дневнике Йодля за 4 марта видно, что, несмотря на сильное давление, люфтваффе стойко отказывалось предоставлять ОКВ информацию о количестве имеющихся транспортных самолетов.

60

См. запись в дневнике Йодля 19 марта 1940 г. Судя по его замечаниям, он был полностью согласен с изменением позиции Гитлера.

61

Дневник Йодля, 15 марта 1940 г.

62

См. запись в дневнике Йодля 22 марта 1940 г. Насколько я знаю, итальянский генерал Стафф никогда не принимал эти планы Гитлера слишком всерьез.

63

Дневник Йодля, 12 декабря 1939 г.

64

Из книги У. Черчилля «Вторая мировая война».

65

Записи в дневнике 10 и 12 марта 1940 г., когда был заключен мир.

66

Насколько я смог выяснить, этот документ не сохранился.

67

Дневник Йодля, 13 и 14 марта 1940 г.

68

Дневник Йодля, 21 и 22 марта 1940 г.

69

Дневник Йодля, 13, 18 и 19 декабря. Заметим, что там нет упоминания о том, чтобы вызвать Квислинга, что Гитлер поначалу намеревался сделать. В действительности этого так и не случилось. Нет там и намека на возможное обращение Норвегии за помощью – как довода в пользу немецкой интервенции.

70

Дневник Йодля, 5 февраля 1940 г.

71

Там же, 19 февраля 1940 г.

72

Дневник Гальдера, 20 февраля 1940 г.

73

Дневник Йодля, 20 и 21 января 1940 г.; дневник Гальдера, 21 января 1940 г.

74

Дневник Гальдера, 21 февраля 1940 г.

75

Дневник Йодля, 29 февраля 1940 г.

76

Согласно записи в дневнике Йодля в этот день, Гальдер, похоже, удовлетворился информацией, полученной от кого-то (помощников?). 2 апреля он отмечает в своем дневнике: «Армия вскоре займется учениями «Везер»; 3 апреля: «Главнокомандующий сухопутными войсками должен взять в свои руки управление Данией в день «Д» плюс 3 (через три дня после оккупации). Так все на самом деле и произошло – 12 апреля.

77

Самое фантастическое последствие отражено в замечании Гальдера, записанном в его дневнике 19 апреля 1940 г. Я привожу его здесь просто в качестве примера: «У Фалькенхорста нет ни одного собственного самолета…»

78

Дневник Гальдера, 5 марта 1940 г.

79

Дневник Йодля, 28 и 29 марта, 4 апреля 1940 г.

80

Генерал Дитль командовал нарвикской группой. Она состояла в основном из одного горного пехотного полка 3-й горной дивизии. Что подразумевает Йодль под Северной группой, неясно.

81

Главнокомандующий ВМС получил приказ не вступать в бой с британским флотом в этом районе.

82

В данном случае начальник штаба сухопутных сил явно забыл про свою гордость в надежде на то, что будет принят разумный стратегический курс.

83

Эта оценка была инициирована старшим офицером, представлявшим сухопутные войска в отделе «Л», подполковником Лоссбергом, и он же написал большую часть этого документа.

84

Обращение Йодля за поддержкой к главнокомандующему сухопутными войсками показывает, что он не был убежден в том, что Гитлер обязательно будет следовать только что отданному приказу; во всяком случае, он оставлял много нерешенных проблем.

85

Установление связи обеспечивало взаимную поддержку оккупационных сил в Южной и Центральной Норвегии.

86

Дневник Йодля, 2 мая 1940 г.

87

Там же, 28 февраля и 3 марта 1940 г.

88

Дневник Йодля, 7–9 мая 1940 г.

89

Из дневника Йодля, 24 мая: «Новый кризис доверия [между Гитлером и армией]; рейхсмаршал сообщил, что ОКХ издало приказ группе армий «Б», не соответствующий принятой линии» (приказу Гитлера. – Примеч. авт.)

90

См. дневник Гальдера, 11 и 12 июня 1940 г.

91

См. дневник Йодля, 18 мая. Этот «дополнительный приказ» явился продолжением директивы № 22, которая была вручена армейским командирам на этом совещании.

92

Дневник Гальдера, 18 мая 1940 г.

93

Дневник Гальдера, 19 мая 1940 г.; дневник Йодля, 20 и 21 мая 1940 г.

94

Там же, 25 и 26 мая 1940 г.

95

В этом суть письма, которое я получил весной 1949 г. от ныне покойного фельдмаршала фон Рундштедта, как только появилась история о том, что именно он, а не Гитлер, отдал приказ остановиться перед Дюнкерком. Черчилль и другие, видимо, взяли это из журнала боевых действий группы армий «А». Поскольку исторические исследования привели к различным выводам, следует заметить, что Хойзингер в своей книге описывает ситуацию аналогичным образом.

96

См. дневник Гальдера, 1 июня 1940 г.

97

Дневник Гальдера, 5 и 6 июня 1940 г.

98

ОТ – Организация Тодта, названная по имени ее первого руководителя доктора Тодта. Это была строительная организация, сотрудников которой привлекали для больших строительных работ, таких, как прокладка автобанов, сооружение линии Зигфрида и т. п. Таким же образом ее использовали и во время войны.

99

Фактически мирный договор был подписан 22 июня.

100

Основой для приказа ОКВ от 14 июня 1940 г. послужили заявления Гитлера «относительно будущих планов насчет людских ресурсов и боевой техники».

101

Подробное доказательство тому есть в описании дальнейшего хода событий в военном журнале отдела «Л».

102

В протоколах совещаний отдела «Л» есть множество записей о том, как начало этой операции несколько раз откладывалось в последнюю минуту.

103

См. военный журнал отдела «Л», 9 августа, и дневник Гальдера, 30 и 31 июля 1940 г.

104

В протоколе совещания отдела «Л» от 24 сентября 1940 г. есть такая запись: «Наши стратегические планы в последнее время сдерживались, видимо, из-за учета реакции рейхсмаршала и итальянцев».

105

Планы по захвату Гибралтара появились в июле 1940 г.

106

Спустя несколько дней, 1 августа 1940 г., я действительно получил досрочно звание генерал-майора, как и ряд других офицеров моего ранга.

107

Кроме меня, там были подполковник фон Лоссберг, капитан Юнг (из кригсмарине) и майор Фрейер фон Фалькенштейн (из люфтваффе).

108

В начале моего тюремного заключения в мае 1945 г. я изложил эти факты некоторым американским представителям как представляющие исторический интерес. Мне не приходило в голову, что они могут послужить основой для обвинения в «преступлении против мира». Хотелось бы выразить здесь сожаление, что я таким образом помог в предъявлении обвинения против моих офицеров. Для полноты картины хочу сказать, что в апреле 1962 г. компетентные органы США не смогли согласиться с определением «агрессия». США, несмотря на все предыдущие усилия, отказались принимать участие в дебатах, заявив, что это «бесполезная и дорогостоящая трата времени». Советский представитель в одностороннем порядке приводил в качестве примеров «Суэц, Бизерту, Кубу и Конго».

109

Согласно дневнику Гальдера Гитлер и Браухич в своем разговоре вдавались в такие подробности, как время, необходимое для выдвижения войск, численный состав требуемых войск, оценка численности русских и т. д.

110

Согласно заявлению Йодля, с которым он выступил перед нами, Гитлер уже вынес решение о нападении на Россию до того, как была сделана эта запись.

111

Подчеркнуто в оригинале.

112

Редер покинул Бергхоф 31 июля, как раз накануне объявления об этих планах. В дневнике Гальдера 31 июля 1940 г. записано: «Редер уезжает».

113

Из протоколов совещания отдела «Л» 13 ноября 1940 г.: «Начальник отдела «Л» расстроен изменениями, касающимися операции «Морской лев», внесенными в директиву № 18 по приказу начальника штаба оперативного руководства. 9 января 1941 г. Гитлер заявил главам трех видов вооруженных сил: «Высадка в Англии возможна лишь тогда, когда будет достигнуто полное превосходство в воздухе и Англия в результате окажется частично парализованной. Иначе это будет преступление».

114

Из военного журнала отдела «Л», 7, 9 и 14 августа: «Начальник штаба оперативного руководства сообщает, что в результате проведенных штабом исследований по операции в Гибралтаре, представленных отделом «Л» 8 августа, фюрер принял решение о крупной операции (захвате Гибралтара).

115

12 ноября итальянский флот потерял в результате атаки британских торпедоносцев в порту Таранто три больших линкора.

116

Такая фраза появляется в дневнике Гальдера еще 27 сентября.

117

Запись в дневнике Гальдера 8 декабря 1940 г. показывает, что начальник Генерального штаба сухопутных сил предлагал немедленно начать приготовления для оккупации всей Франции и что на него повлиял главным образом отказ Франко от взаимодействия в нападении на Гибралтар.

118

По поводу моих усилий в протоколе совещания отдела «Л» 10 января 1941 г. сказано: Мнение начальника отдела «Л» таково, что неудачи итальянцев должны привести к усилению военного взаимодействия с Францией. Бергхоф, однако, хочет, видимо, отложить в долгий ящик дальнейшее рассмотрение политики в отношении Франции».

119

Хороший пример имел место 27 марта 1941 г., когда Гитлер без малейшего предупреждения настоял на том, чтобы Югославия была включена в план по Балканам. ОКХ сразу же подготовило детальные предложения. Затем штаб оперативного руководства ОКВ пошел обычным путем, и в тот же день вышла директива (№ 25) с приказами Гитлера.

120

Из дневника Гальдера 17 марта 1941 г.: «Гитлер. Балканская операция должна продолжаться до тех пор, пока мы не получим прочную базу для обеспечения превосходства в воздухе в Восточном Средиземноморье». Запись 24 января 1941 г. показывает, что ОКХ рассуждало так же: «Высказать фюреру, что заблаговременные действия на Балканах ослабят ситуацию в Северной Африке». И 24 апреля 1941 г.: «Скорейший захват Крита явился бы огромной поддержкой Роммелю».

ОКМ по-прежнему делало большой упор на достижение превосходства в Средиземном море, но не было готово разместить нужные для этого силы из-за необходимости сосредоточения подводного флота.

121

Согласно военному журналу отдела «Л», «захват» Мальты первоначально был выдвинут в качестве первоочередной задачи для X воздушного корпуса начальником штаба ОКЛ на совещании с Гитлером 3 февраля 1941 г. После этого отдел «Л» изучил возможности захвата этого острова и пришел к выводу, что перспективы у такой операции хорошие. Его с энтузиазмом поддержал флот. Это предложение ни к чему не привело, потому что Геринг был против.

122

Из приказа ОКВ «немецкому Африканскому корпусу».

123

Исследование проводил в основном полковник Лоссберг, и основой ему послужила подготовительная работа, проделанная Генеральным штабом армии. Насколько я помню, отчет был представлен только Йодлю где-то во второй половине ноября 1940 г. В протоколах совещаний отдела «Л» говорится, что этот документ был представлен 19 сентября. Это кажется в высшей степени неправдоподобным, поскольку в этот момент все высшие штабы вермахта занимались в основном операцией «Морской лев». Если это действительно ошибка, то причина, видимо, в том, что, насколько я помню, офицеру, ведущему военный журнал, сказали о планах Восточной кампании значительно позже, и потому запись, возможно, сделана впоследствии и с ошибкой в дате.

124

Вызывает сомнение, исходил этот параграф директивы (№ 5) из ОКВ или ОКХ. Молотов, советский министр иностранных дел, прибыл в Берлин на следующий день.

125

Фельдмаршал Паулюс был представлен русскими в качестве свидетеля обвинения в Нюрнберге. Летом 1940 г. он получил от начальника Генерального штаба армии специальные подробные указания насчет подготовки Восточной кампании.

126

Дневник Гальдера и военный журнал отдела «Л», 5 декабря 1940 г.

127

В памятной записке, представленной Йодлю отделом «Л», говорилось: «Чрезвычайно серьезная ситуация в этом плане может плохо сказаться на боевых действиях».

128

См. директиву ОКВ № 21 (Операция «Барбаросса», раздел 111А, параграфы 1–3). Опубликован протокол совещания, который свидетельствует о том, что 17 декабря Гитлер выдвинул идею повернуть значительные силы из центра тоже на юг. Говорили также, что он заявил: «Мы должны решить все проблемы континента Европа в течение 1941 г., так как с 1942 г. США будут в состоянии вмешаться».

129

Из военного журнала отдела «Л», 9 января 1941 г.

130

Кодовое название «Барбаросса» (Красная борода), говорят, было выбрано лично Гитлером. Он хотел подчеркнуть историческую параллель с Крестовыми походами, а словом «красная» показать, что она направлена против большевизма.

131

Гальдер ни разу не упоминает об этом в своем дневнике.

132

Поскольку военный журнал отдела «Л» полагался на этот источник, скудость и неточность его данных надо иметь в виду, прежде чем судить о ценности этого документа.

133

Запись в военном журнале отдела «Л» и моя собственная память, абсолютно ясная на сей счет.

134

Военный журнал отдела «Л», 9 января 1941 г.

135

Директива ОКВ № 23 от 6 февраля.

136

См. дневник Гальдера, 17 марта 1941 г., дает пример, того, как оценки Гитлера негерманских вооруженных сил противоречили сами себе. 25 июня он записывает: «Нам рассказали о письме от 21 июня, которое фюрер направил дуче как раз перед началом «Барбароссы». Оно содержит ряд бессвязных идей, ярким примером которых является следующая: «Оправдание нападения на Россию с использованием русской карты обстановки». Директива ОКВ от 17 июня 1941 г. приводит длинный список «требований» к Швеции, которые министр иностранных дел должен представить шведскому правительству.

137

Я сам это слышал.

138

Вот список присутствовавших: I. Утром и после обеда. 1. Сухопутные силы: фельдмаршал Браухич, генерал-полковник Гальдер, генерал-лейтенант Паулюс (заместитель начальника отдела разведки), полковник Хойзингер (начальник оперативного отдела), подполковник фон Гильденфельдт (помощник главнокомандующего); 2. ОКМ: капитан Вагнер (начальник оперативного отдела); 3. ОКЛ: рейхсмаршал Геринг, фельдмаршал Мильх, генерал Ешоннек (начальник штаба), генерал Боденшатц (личный секретарь министра и офицер связи), генерал-майор фон Вальдау (начальник оперативного отдела); 4. ОКВ: фельдмаршал Кейтель, генерал Йодль, генерал-майор Варлимонт, майор Кристиан (помощник начальника штаба оперативного руководства ОКВ); 5. Личный кабинет: полковник Шмундт, капитан фон Путкамер (ОКМ), майор Энгель (сухопутные силы), майор фон Белов (ОКЛ).

II. Утром. 1. Операция «Серебряная лиса». Сухопутные силы: генерал-полковник Фалькенхорст (штаб армии «Норвегия»; ОКЛ: генерал-полковник Штумпф (5-й воздушный флот). 2. Группа «Юг». Сухопутные силы: фельдмаршал фон Рундштедт (группа армий «Юг»), фельдмаршал фон Рейхенау (6-я армия), генерал фон Штюльпнагель (17-я армия), генерал-полковник фон Шоберт (11-я армия), генерал-полковник фон Клейст (1-я бронетанковая группа); ОКЛ: генерал-полковник Лор (4-й воздушный флот).

III. Завтрак для всех перечисленных лиц плюс дополнительно приглашенные: генерал-полковник Фромм (командующий армией резерва), генерал-полковник Удет (начальник управления, ОКЛ).

IV. После обеда. 1. ОКМ: гросс-адмирал Редер (начальник штаба), капитан Шульте-Монтинг (помощник главнокомандующего). 2. Балтика: вице-адмирал Шмундт (главнокомандующий на Балтике). 3. Группа «Север». Сухопутные войска: фельдмаршал Риттер фон Лееб (группа армий «Север»), генерал-полковник Буш (16-я армия), генерал-полковник фон Кюхлер (18-я армия), генерал-полковник Хопнер (4-я танковая группа); ОКЛ: генерал-полковник Келле (1-й воздушный флот). 4. Группа «Центр». Сухопутные силы: фельдмаршал фон Бок (группа армий «Центр»), фельдмаршал фон Клюге (4-я армия), генерал-полковник Штраус (9-я армия), генерал-полковник Гудериан (2-я танковая группа), генерал-полковник Хот (3-я танковая группа); ОКЛ: фельдмаршал Кессельринг (2-й воздушный флот).

139

Из протокола совещания отдела «Л» 24 июня 1941 г.: «Фюрер заявил, что предложения любого государства принять участие в этом крестовом походе будут приняты с энтузиазмом».

140

СД – служба безопасности.

141

Первый проект, составленный отделом «Л», видимо, не сохранился. Он касался только обычных, чисто военных инструкций. Гитлеровские указания, изложенные Йодлем, приводятся здесь полностью, потому что они важны для правильного понимания последующих событий. Взяты они из записи 3 марта 1941 г. в военном журнале отдела «Л».

142

Нет сомнений, что эти подробности были написаны Гитлером, а не Йодлем.

143

Гиммлер.

144

Геринг.

145

Записи в дневнике Гальдера за 13 и 14 марта идут под заголовком «Вагнер». Это имя тогдашнего генерал-квартирмейстера сухопутных сил. Генерал Эдвард Вагнер был казнен после 20 июля 1944 г. как один из руководителей заговора против Гитлера.

146

Из дневника Гальдера, 17 марта: «15–20.30. Совещание с фюрером (присутствует полковник Хойзингер); 1–3… (оперативные вопросы); 4. Отчет генерала Вагнера о снабжении; 5. Тыловые районы. Нам надо создать антисталинские республики. Сталинская агентура должна быть уничтожена. Механизм управления российским государством должен быть разрушен. На территории Великороссии должны применяться самые жестокие методы. Кадровые политработники не прочно держат русский народ в своих руках. Если ликвидировать чиновников, все разлетится вдребезги». (В военном журнале отдела «Л» 18 марта нет упоминания о том, что Йодль рассказывал мне о таком пассаже в выступлении Гитлера.)

147

Подчеркнуто в оригинале. По поводу этой надписи от руки я имел беседу с американским генералом Донованом, который был помощником главного прокурора на суде в Нюрнберге. В заключение нашей беседы он заявил, что считает, что это доказывает мое несогласие с изданием приказа о комиссарах. По его мнению, это оправдывает меня, и это подразумевает, что меня не должны привлекать к суду.

148

Этот так называемый дисциплинарный приказ был издан главнокомандующим сухопутными войсками 24 мая 1941 г. Он заканчивается просьбой к каждому армейскому офицеру «поддерживать дисциплину, от которой зависит наша победа». Несомненно, что основной целью этого приказа было противостоять оппозиции, которая могла возникнуть по отношению к указаниям Гитлера об обращении с враждебно настроенными местными жителями. Однако, по общему мнению старших командиров, этот приказ давал им отличный повод уходить от выполнения приказа о комиссарах. И это мнение не теряет своей силы оттого, что «дисциплинарный приказ» вышел до приказа о комиссарах. Когда главнокомандующий представил свой проект (6 мая), он уже знал, что приказ о комиссарах появится в письменном виде.

149

Процесс фальсификации отчетов был подробно описан на суде над ОКВ в Нюрнберге некоторыми командирами и офицерами. Сами отчеты хранились в армейских инстанциях и не подавались в ОКВ.

150

Нюрнбергский суд в своем вердикте по «делу ОКВ» обвинил меня в участии в подготовке приказа о комиссарах и в качестве обоснования привел отсутствие свидетельств, доказывающих, что я способствовал смягчению жестокости этого приказа. В данном случае, как и во многих других, суд не смог должным образом оценить все обстоятельства дела. Но даже при этом трудно понять, почему: а) в обоснованиях приговора не было упомянуто показание покойного генерала Мюллера о том, что он являлся автором армейского проекта; б) не было принято во внимание мое замечание, написанное от руки на армейском проекте приказа, хотя, как уже говорилось, помощник американского обвинителя в декабре 1945 г. счел, что оно полностью оправдывает меня; в) вместо вступительных слов в моей сопроводительной записке от 12 мая – «ОКХ представило проект» – в обосновании приговора появляется только ряд точек, что позволяет считать меня автором армейского проекта, которым я на самом деле не был; г) разделы 2 и 3 моей сопроводительной записки вообще опущены, стало быть, не учтены.

151

Политруки были политическими комиссарами самого низкого уровня в частях. Слово «командиры», видимо, записано по ошибке вместо «государственных чиновников».

152

Если считалось необходимым отдать распоряжения на этот счет, то ОКХ отдавало их устно. (В дневнике Гальдера об этом не упоминается.)

153

Однако даже на суде и документы, и свидетели показали, сколько правды было в его заявлении.

154

Дневник Гальдера, 31 июля 1941 г.

155

Здесь Гальдер добавляет еще несколько мыслей насчет дальнейшего ведения войны против Англии, «когда действия на востоке перейдут из стадии уничтожения вооруженных сил противника в стадию парализации вражеской экономики».

156

См. дневник Гальдера, 24, 25, 27 июня 1941 г. 3 июля Гальдер дает выход возрастающему недовольству «обычным шумом из верховной ставки», говоря, что «с точки зрения тактики есть, разумеется, какой-то смысл в таком беспокойстве о флангах. Но для этого есть командующие армиями и корпусами. Наши командиры и штабы – это наша сильная сторона, но наверху им не доверяют, потому что не имеют понятия, какую силу представляет наш командный состав, обученный и подготовленный по одним и тем же принципам». Описывая подобный случай 10 июля, Гальдер дает интересный штрих по поводу привычек ставки: «Фюрер все еще спит, так что я не могу связаться с ним по телефону. Поэтому позвонил Кейтелю и разъяснил наши планы ему».

157

Эти приказы готовились совместно двумя рабочими группами отдела «Л». Первый приказ вышел 13 июля под названием «Перевооружение сухопутных сил – танковая программа». Второй вышел 14 июля и имел название «Инструкции по личному составу и вооружению на основании директивы № 32». После более детального изучения положения с боевой техникой и запчастями 8 августа 1941 г. появилась инструкция ОКВ, согласованная с ОКХ, насчет сокращения числа танковых и моторизованных дивизий соответственно до 30 и 15. Эта инструкция предусматривала также расформирование 49 из 163 пехотных дивизий.

158

Хотя слово «война» употреблено здесь трижды, можно предположить, что речь идет о Русской кампании.

159

Дневник Гальдера, 30 июня и 12 июля 1941 г.

160

Дневник Гальдера, 26 июля 1941 г.

161

Дневник Гальдера, 30 июля 1941 г.

162

См. дневник Гальдера, 5 августа 1941 г.

163

Дневник Гальдера, 15 и 16 августа 1941 г.

164

Дневник Гальдера, 21 августа 1941 г. После войны Йодль взглянул на это в какой-то степени более трезво. Он заявил Международному военному трибуналу в Нюрнберге: «Когда он [Гитлер] четко понимал, чего хотел, или когда принимал какое-то решение на свой страх и риск, никакое дальнейшее обсуждение не было возможным».

165

23 августа 1941 г. Гальдер говорит в своем дневнике, что Гитлер уговорил Гудериана изменить свою точку зрения. Гудериан в своей книге описывает эту встречу подробно и совершенно по-иному.

166

См. дневник Гальдера, 30 августа 1941 г.

167

Официальная британская история датирует этот меморандум 28 августа 1941 г. Дневник Гальдера показывает, что его получение было подтверждено 9 сентября, а суть меморандума Гальдер записывает 13 сентября (эта запись и служит в данном случае для нас источником). 25 августа 1941 г. британцы оккупировали Южный Иран, а русские Северный – под тем предлогом, что там действует германская «пятая колонна».

168

См. дневник Гальдера, 19 ноября, а также 29 ноября и 1 декабря 1941 г.

169

В Центральной и Южной Финляндии финское высшее командование действовало самостоятельно, сохраняя сдержанный контакт с ОКХ.

170

Этот приказ зарегистрирован только 14 декабря, но Гитлер отдал его устно за две или три недели до этого (он, видимо, не был опубликован).

171

См. дневник Гальдера, 2 и 3 декабря 1941 г.

172

См. дневник Гальдера, 3–9 декабря 1941 г.

173

Из дневника Гальдера, 3 декабря 1941 г.: «Хойзингер, обсудить с ОКВ основные моменты, касающиеся общей обстановки». В последующие дни множество записей о телефонных разговорах с Йодлем.

174

Отрывок из стенограммы протокола.

175

Из военного дневника Исторического отдела ОКВ, 29 апреля 1942 г.: «Беседа германского посла в Токио с японским министром иностранных дел Того. Германский посол убеждал, что при сложном положении Советского Союза удар в направлении Владивостока и озера Байкал стал бы решающим и мог бы привести к полному уничтожению Советского Союза. Японский министр иностранных дел не дал определенного ответа».

176

См. дневник Гальдера, 1 и 5 декабря 1941 г. (то есть перед началом кризиса): «На здоровье главнокомандующего повлияло постоянное напряжение, и в настоящее время оно дает причины для беспокойства». Хойзингер в своей книге тоже пишет, что в начале декабря Браухич создавал впечатление «полностью сломленного человека».

177

Из дневника Геббельса, 24 января 1942 г.: «Моральное состояние людей так себе. По-прежнему много разговоров об отставке Браухича».

178

См. дневник Гальдера, 19 декабря 1941 г.

179

Дневник Гальдера, 19 декабря 1941 г.

180

В качестве примера см. запись в дневнике Гальдера 8 января 1942 г. (телефонный разговор с фельдмаршалом Клюге).

181

Дневник Гальдера, 20 декабря 1941 г.

182

См. дневник Гальдера, 13 января («совещание Гитлера с фельдмаршалом фон Леебом – согласия нет»); 21 января («целый день с фюрером, вместе с фельдмаршалом фон Клюге, вернулся в час ночи»).

183

Из дневника Гальдера 8 января 1942 г.: «Опять начинается постоянная борьба с фюрером. Никакого решения». Есть множество примеров и в книге Манштейна «Утерянные победы».

184

Незадолго до этого (в феврале) прошла блестящая операция по переходу из Бреста через внутренние воды противника линейных крейсеров «Шарнхорст» и «Гнейзенау», а также тяжелого крейсера «Принц Евгений». Заглядывая на минуту вперед, скажу, что только 20 октября на совещании ОКМ, где рассматривались состояние и перспективы подводной войны, было сказано, что «у нас есть неплохая перспектива: если мы полностью задействуем все наши ресурсы и новую технику, внезапность и военную хитрость, то англосаксонские державы, которые находятся в зависимости от морских коммуникаций, не в состоянии будут выскользнуть из нашей мертвой хватки и, может быть, ослабнут от истощения».

185

См. дневник Гальдера, 28 марта, также записи 8, 18 и 21 марта 1942 г. о предварительных обсуждениях со своим заместителем начальника штаба и начальником оперативного отдела.

186

Дневник Гальдера, 29 марта (и его личные воспоминания) и 24 июня 1942 г. «Дело несчастного Райхеля», которое несколько раз упоминается в дневнике до 24 июня, связано с историей о сбитом самолете, перевозившем (вопреки многократным указаниям) «важнейшие приказы» относительно этого удара, попавшие, видимо, в руки противника» (20 июня).

187

17 марта Гитлер присвоил Шерффу новый титул: «уполномоченный по составлению истории войны». Одновременно ему было приказано взять на себя и военную историю сухопутных сил. Шерфф всегда присутствовал на ежедневных совещаниях, хотя его канцелярия находилась в Берлине. Запись в дневнике Геббельса 5 мая 1942 г. показывает, что произошло дальше:

«Подполковник Шерфф прислал мне из полевой ставки коллекцию цитат о характере гения из высказываний ряда великих людей в истории Германии. Замечательная работа. Шерфф вручил это Гитлеру в качестве подарка ко дню рождения (20 апреля). Если посмотреть на эти цитаты в свете нынешней ситуации, то они самые утешительные. В целом же они почти равнозначны апофеозу фюрера. Невозможно представить себе лучшее оправдание его характера, личности и метода его работы».

188

5 апреля Гитлер изменил первоначальное кодовое название «Зигфрид». После «Барбароссы» он несколько стеснялся совмещать великие имена из немецких легенд и истории Германии с неопределенностью результатов военных операций. 30 июня это кодовое название было заменено на «Брауншвейг», на сей раз из опасения, что оно стало известно противнику.

189

Из военного дневника Шерффа, 18 и 26 апреля 1942 г.

190

Военный дневник Шерффа, 4 и 5 апреля 1942 г.

191

В тот же день вышел приказ ОКВ, подписанный Кейтелем, со строжайшими инструкциями относительно секретности целей наступления.

192

Военный дневник Шерффа, 5 июня 1942 г.

193

Военный дневник Шерффа, 14 и 28 мая. Слово «тактически» здесь едва ли уместно, но это в духе методов гитлеровского командования в дальнейшем.

194

Военный дневник Шерффа, 3 июня 1942 г.

195

Подробности и цитаты относительно этого приказа взяты мною из военного дневника Шерффа, 15, 18, 21 и 30 апреля, 1, 4, 7, 20 и 21 мая 1942 г.

196

См. военный дневник Шерффа, 25 апреля 1942 г.

197

См. военный дневник Шерффа, 18 и 26 апреля 1942 г.

198

См. там же, 25 и 26 апреля 1942 г.

199

См. там же, 5 апреля и 2 мая 1942 г.

200

Дневник Шерффа, 25 июня 1942 г.

201

Из дневника Геббельса, 20 марта. В связи с этим хочу заметить, что я сам слышал, как Гитлер сказал, что одной из обязанностей членов СС в будущем будет обосноваться на отдаленной восточной границе в качестве «вооруженных колонистов».

202

См. запись в дневнике Гальдера 13 июля и ср. с записью 5 июля 1942 г.

203

См. дневник Гальдера, 18, 19 июля и 12 августа, а также директиву ОКВ № 45.

204

Вопреки заявлению Йодля в Нюрнберге, директива № 45 в действительности была подготовлена ОКВ, хотя и касалась исключительно Восточного фронта. Это доказывает, что ОКХ находилось даже под еще большим контролем, чем прежде, потому что Йодль консультировал теперь Гитлера и оказывал влияние на него не только как на Верховного главнокомандующего, но и как командующего сухопутными силами.

205

Примерно в это время я посетил в Пятигорске высшее командование, которое занималось подготовкой для переброски войск в Закавказье. См. также дневник Гальдера, 9 августа 1942 г.: «Хойзингер – перспективы операций через Иран в Ирак».

206

См. дневник Гальдера, 7 и 22 августа, военный дневник штаба оперативного руководства ОКВ, 14, 16, 19 и 22 августа 1942 г. Остальное – из моей собственной памяти.

207

Процитировано из книги Хойзингера. Он, видимо, записал все по свежим следам. Во всяком случае, они точно такие, как я сам запомнил. См. также дневник Гальдера и военный дневник штаба оперативного руководства ОКВ за 24 августа 1942 г.

208

Военный дневник Шерффа, 31 мая и 2 июня 1942 г.

209

Самое убедительное доказательство тому – это то, что военные дневники ОКВ за 1943 г. содержат просто выдержки из ежедневных докладов об обстановке в сухопутной армии. В дальнейшем начиная с 1944 г. эти военные дневники разделились на отдельные тома по различным театрам войны, но среди них не было тома под названием «Восточный фронт».

210

Из военного журнала штаба оперативного руководства, 21 декабря 1942 г.

211

Военный журнал штаба оперативного руководства, 1 декабря 1942 г.

212

Фрагмент № 47 и военный журнал штаба оперативного руководства, 4 февраля 1943 г.

213

После войны сотрудник стенографической службы ставки фюрера (созданной в сентябре 1942 г.) заявил письменно, что их задача состояла в том, чтобы записывать слово в слово стенограммы ежедневных военных совещаний у фюрера и всех других разговоров, касавшихся военной стратегии, а также готовить их печатные протоколы. Фюрер приказал делать это по двум причинам. Во-первых, они были предназначены для установления истины, а значит, представляли ценность для истории. С этой целью одна копия делалась для генерала Шерффа, назначенного фюрером составителем истории этой войны. Во-вторых, фюрер хотел защитить себя от неверных или неполных докладов. Фюрер не раз упоминал об этих двух причинах во время разговора. Например, он говорил, что готов нести ответственность перед потомками за все свои приказы и потому хочет, чтобы все подробно записывалось. По этой причине протоколы никогда не редактировались и в них не вносились никакие изменения.

В начале мая 1945 г. эсэсовскому чиновнику приказали сжечь все записи стенографической службы. Сохранившиеся фрагменты – это найденные впоследствии обрывки. Они состоят частично из оригинальных стенографических записей, частично из машинописных копий. В обоих случаях эти фрагменты в различной степени разрозненные и испорченные. В целом сохранилась только микроскопическая часть этих материалов – менее одного процента.

Приводимый здесь фрагмент и фрагмент № 8 даются почти полностью – в той степени, в которой они сохранились.

214

Геринг гарантировал доставку 700 тонн грузов ежедневно.

215

Из Котельникова к Сталинграду.

216

Фельдмаршал Роммель.

217

Военный дневник штаба оперативного руководства, 9 декабря 1942 г. Поскольку в это время предпринимался ряд мер по усилению частей в Северной Африке, это выглядит просто как умышленная угроза итальянцам в ответ на настояния Муссолини положить конец Русской кампании.

218

См. военный журнал штаба оперативного руководства, 18–19 декабря 1942 г. и 12 января 1943 г., а также фрагмент № 8.

219

Военный журнал штаба оперативного руководства, 15 февраля 1943 г. Дальнейшие ссылки по поводу моей командировки относятся к записям 28 и 31 января и 7 и 9 февраля. Первое предложение в записи 16 февраля 1943 г., где утверждается, что я докладывал Гитлеру устно, является ошибочным.

220

Военный журнал штаба оперативного руководства, 5, 8, 12 и 18 марта 1943 г.

221

8—10 апреля 1943 г.

222

Из неопубликованного отчета одного из присутствовавших.

223

Он умер 28 августа 1943 г. Гитлер всегда считал, что его убили.

224

Вопреки общепринятому мнению, Гитлер еще в начале 1943 г. дал указание ОКВ подготовить детальное исследование по поводу обороны Сардинии и Пелопоннеса (см. военный журнал штаба оперативного руководства, 8 и 12 февраля, 1, 3 и 22 марта 1943 г.).

225

Зондерфюрер – звание, которое присваивалось некоторым гражданским специалистам, получавшим временный военный статус.

226

Интересны указания по поводу операции «Цитадель», которые Йодль отдал отделу пропаганды вермахта. Эту операцию следовало представить как контрудар, предупреждающий предстоящее наступление русских. Целью Йодля было подготовить почву для сообщений об отводе войск. Официальные сообщения должны были быть составлены таким образом, чтобы у западных держав сложилось впечатление, что у Германии есть в запасе крупные резервы. Это в надежде на то, что те, возможно, отложат свои планы в Средиземноморье, особенно на Балканах (военный дневник штаба оперативного руководства, 5 июля 1943 г.).

227

Военный журнал штаба оперативного руководства, 13 июля 1943 г.

228

Военный журнал штаба оперативного руководства, 11 и 13 июля 1943 г. (телеграмма Муссолини от 12 июля).

229

Там же, 13 июля. Этот приказ подготовил сам Йодль.

230

См. там же, 14–16 июля 1943 г.

231

См. военный журнал штаба оперативного руководства, 14 июля 1943 г.

232

См. военный журнал штаба оперативного руководства, 17 и 18 июля 1943 г.

233

Позднее из итальянских источников стало известно, что с 20 июля их Верховный главнокомандующий планировал сосредоточить итальянский моторизованный корпус в районе Рима и отправить две альпийские дивизии в Тироль.

234

Военный журнал штаба оперативного руководства, 24 июля 1943 г.

235

Из фрагмента № 13.

236

На день рождения Муссолини 29 июля.

237

Может показаться странным, что в данном случае, как и в некоторых других, сохранилось несколько последовательных фрагментов. Объясняется это тем, что записи держали в хронологическом порядке, и потому те, что удалось спасти от огня, сохранили эту последовательность.

238

Белград, в конце марта 1941 г.

239

Записи в военном журнале штаба оперативного руководства ОКВ 8, 9, 18, 23, 25, 27 и 29 августа еще раз доказывают, что намерение было таково, что при появлении кодового слова «ось» Роммель возьмет на себя командование на территории всей Италии.

240

Гитлер все время был убежден в «предательстве», и его убежденность была недалека от истины. Однако в течение этого периода от него слышали ряд противоречивых высказываний. 17 августа он сказал генерал-полковнику фон Фитингофу, а 22 августа фельдмаршалу Кессельрингу, что имеет убедительные доказательства, а между тем 19 августа заявил Дёницу, что доказательств нет.

241

Военный журнал штаба оперативного руководства, 8 сентября 1943 г.

242

Третье лицо, извлекающее выгоду из борьбы двух противников, буквально «третий радующийся», от латинской пословицы Duobus certantibus tertius gaudet – когда двое дерутся, радуется третий. (Примеч. пер.)

243

Военный журнал штаба оперативного руководства, 9, 10, 13, 23 сентября 1943 г.

244

Военный журнал штаба оперативного руководства ОКВ, 17, 18, 23, 25 сентября 1943 г.

245

Военный журнал штаба оперативного руководства, 1, 4, 6, 28 октября и 6 ноября 1943 г.

Йодль взял на себя обязанность отдать приказ главнокомандующему на Юго-Востоке, по крайней мере, провести рекогносцировку тыловой позиции к востоку и западу от Салоников, а позднее сумел уговорить Гитлера начать строительство, но только в части преград на дорогах.

246

С 21 ноября 1943 г. фельдмаршал Кессельринг вместе со своим штабом был назначен главнокомандующим германскими войсками на Юго-Западе.

247

См. военный журнал штаба оперативного руководства, 14, 17, 29 ноября, 11, 15 декабря и дневник Йодля, 15 и 16 декабря 1943 г. 4 декабря 1943 г. Геббельс пишет в своем дневнике: «В Италии… новые штурмовые резервы… поэтому в верховной ставке фюрера нет беспокойства насчет дальнейшего развития событий. Операциями руководит в основном Йодль. Но Йодль, как мне кажется, не слишком компетентен в оценке критических военных ситуации. Он так часто ошибался в своих прогнозах, что лично я не могу отбросить волнения по поводу южного участка итальянского фронта». 23 сентября 1943 г. Геббельс дает следующую оценку Йодлю: «Очень хороший, надежный работник, его превосходная подготовка в стенах Генерального штаба проявляла себя неоднократно».

248

Из письма генерала Фрейера фон Буттлара мне, полученного в 1953 г.

249

Южную излучину Днепра.

250

В Крыму.

251

Ваффен-СС.

252

Имеется в виду Крым, отрезанный со стороны суши.

253

12 декабря за этой директивой последовала подробная памятная записка из штаба оперативного руководства ОКВ, в которой извлекались уроки из высадки западных союзников на Средиземном море.

254

Из фрагмента стенограмм № 35.

255

Одно из заметных происшествий, которое привело к появлению этого приказа, описано Йодлем в дневнике 14 декабря 1943 г. ОКХ вывезло без ведома ОКВ штурмовые орудия из дивизий люфтваффе, которых на западе было три.

256

Военный журнал штаба оперативного руководства, 3 ноября 1943 г.

257

До сих пор имеется лишь неполная информация о наличии людских ресурсов на тот период. 2 ноября мы представили проект закона о воинской повинности для женщин от 18 до 45 лет вместе с предварительным планом «последнего призыва». Оба были отвергнуты Кейтелем. Второй на том основании, что «фюрер задействует в случае необходимости партийный механизм» (предвкушение «фолькштурма»), первый – со следующим комментарием: «Фюрер никогда не подпишет такого рода закон, так как это противоречит его основным идеям». 24 и 27 ноября, 5 и 22 декабря записи в военном журнале говорят о новом отказе Гитлера отпустить несколько сот из тысяч подлежащих мобилизации людей, попавших в разряд «важные профессии». Он заявил, что надо ликвидировать «диспропорцию между боевым составом и вспомогательными службами», что обеспечит «по крайней мере миллион солдат для фронта» из самого вермахта. Этому воспротивилось люфтваффе, создав «парашютную армию». 5 декабря. Кейтель – начальнику медицинской службы: «Людские ресурсы немецкого народа почти исчерпаны». 6 декабря. ОКВ начал призыв лиц 1927 г. рождения (!).

258

Речь заканчивалась словами: «Мы победим, потому что мы должны победить, иначе мировая история потеряла бы все свое значение». Эта речь стала частью обвинения против Йодля в Нюрнберге, но, как показывают протоколы, он не признал, что редактировал ее в деталях.

259

Военный журнал штаба оперативного руководства, 31 декабря 1943 г.

260

В состав большинства стационарных дивизий на западе входил один батальон русских «добровольцев», все бывшие военнопленные. За небольшим исключением, они не выдерживали тяжелых боев во время вторжения.

261

Военный журнал штаба оперативного руководства, 5 декабря 1943 г., и дневник Йодля, 4, 31 января 1944 г.

262

Гитлеровские приказы сопровождались самыми преувеличенными прогнозами. Приказ от 2 апреля 1944 г. содержит следующее: «Наступление русских на южном участке Восточного фронта миновало высшую точку. Русские истощили и раздробили свои силы. Приходит время окончательно остановить продвижение русских».

263

Гитлер только что присвоил 20-й авиаполевой дивизии (одной из упомянутых трех) название «ударная дивизия люфтваффе», хотя до сих пор ее использовали только для выполнения оккупационных задач в Дании, она не имела боевого опыта и, попав в сложную ситуацию, полностью утратила боеспособность. Так доложил Кессельринг.

264

Из приказа главнокомандующего войсками на Западе от 15 января 1944 г.

265

Первые высадки произошли в 6.30.

266

Согласно записи в дневнике Йодля 8 августа 1944 г. только тогда такие самолеты начали поступать на запад в массовом порядке. 9 июля начальник штаба ОКЛ сообщает, что первые четыре самолета нового типа («Ме-262») «могут быть задействованы против плацдарма противника через неделю или десять дней».

267

Что касается «приемов» командующих с фронта, то я помню, что приезжали фельдмаршалы фон Манштейн и фон Клейст. Особенно запомнился приезд генерал-полковника Енеке, командовавшего тогда 17-й армией в Крыму. Он часами пытался уговорить Гитлера вывести войска из Крыма и вскоре после возвращения туда был уволен. Несколько раз появлялся фельдмаршал Модель. В начале 1944 г. его назначили главнокомандующим группой армий «Север», потом главнокомандующим группой армий «Северная Украина», а 28 июня главнокомандующим и группой армий «Центр». Каждый раз он брал на себя командование в самый сложный момент и должен был восстанавливать развалившийся фронт.

268

Доктор Бергер и стенографист были убиты на месте. Полковник Брандт, генерал Кортен, начальник штаба люфтваффе, и генерал Шмундт, военный адъютант Гитлера, вскоре скончались от ран.

269

Например, 28 июля, в самый разгар прорыва американцев у Сен-Ло, главнокомандующий войсками на Западе должен был просить разрешения у верховной ставки, находившейся в Восточной Пруссии, «ввести 116-ю танковую дивизию в район южнее Сен-Ло и осуществить локальный отвод войск на левом фланге 84-го корпуса».

270

Дневник Йодля, 30 июля (вечер) и 31 июля.

271

Буквы, которые я добавил в скобках, наверняка правильные, за исключением, может быть, для первой «В». Она могла относиться к генералу Эдварду Вагнеру, бывшему генерал-квартирмейстеру. Он везде числился как соучастник заговора 20 июля и спустя два дня покончил жизнь самоубийством.

272

Гудериан утверждает в своей книге, что получил такого рода информацию еще 18 июля 1944 г.

273

Наверняка Йодль присутствовал, когда Гитлер говорил это. Шпеер, министр вооружения, присутствовал по той причине, что от него ждали дополнительных десятков тысяч солдат из числа занятых в оборонной промышленности. 25 дивизий требовал первоначально фельдмаршал Модель.

274

В книге А. Армстронга «Безоговорочная капитуляция» есть высказывание Йодля, сделанное им в 1946 г. и аналогичное приведенному выше: «Наши противники были нацелены не просто на свержение нацистского режима; их целью было уничтожение Германии. Могли бы мы предотвратить такую участь для Германии, если бы просто низвергли Гитлера? Вот в чем вопрос».

275

В своем дневнике (27 июля 1943 г.) Геббельс добавляет также: «Гудериан снова производит… замечательное впечатление. Он определенно горячий и безусловный сторонник фюрера».

276

20 августа ОКВ издало приказ о том, что «бои в Париже и вокруг него… при необходимости будут вестись, не обращая внимания на город». 23 августа 1944 г. появился, видимо, новый приказ, в котором было сказано: «Мосты над Сеной подготовить к уничтожению. Париж не должен попасть в руки противника иначе как в виде груды камней». Я только помню, что Гитлер через соответствующий отдел ОКВ внимательно контролировал все, что там происходило. Он заставил отправить туда одну 38-сантиметровую осадную мортиру из Германии, считая ее особенно подходящим орудием для уличных боев, которые он предвидел. Главнокомандующий войсками на Западе сообщил, что во всем районе не найти такого количества взрывчатки, чтобы взорвать мосты над Сеной.

277

Дневник Йодля, 11 сентября 1944 г.

278

Впервые ими обстреляли Лондон 6 сентября 1944 г.

279

В дневнике Йодля говорится, что 14-го. Как и во многих других случаях, это, видимо, ошибка или описка, что ясно из дальнейших записей в военном журнале и того факта, что приказ получен ими 12 октября 1944 г.

280

Насколько мне удалось выяснить, этот приказ не сохранился.

281

Насколько мне удалось узнать, этот приказ не сохранился.

282

От района Цвайбрюкен – Бич.

283

В Верхнем Эльзасе.

284

В Арденнах.

285

В Эльзасе.

286

В Арденнах.

287

В еще более суровых выражениях это требование союзников было изложено в планах и подготовительных мерах по оккупации Германии, изданных в виде приказа под кодовым названием «Затмение» в январе 1945 г., о котором нам стало известно.

288

Было намерение после переезда из Восточной Пруссии руководить кампанией на Востоке из штаб-квартиры, которая долго строилась в районе Цобтена рядом с Бреслау. Сложившаяся обстановка не позволила сделать ничего другого, кроме как переехать обратно в Берлин.

289

Как известно, Гиммлер по собственной инициативе входил в контакт с противником в конце 1943 г., дальнейшие попытки он делал в феврале 1945-го.

290

Ханке – гаулейтер Нижней Силезии, попавший в ловушку в Бреслау.

291

Мощный воздушный налет на лагерь в Цоссене был 15 марта.

292

На Апеннинах.

293

Бос Субхас Чандра (1858–1945) – в 1928–1929 гг. один из лидеров левых в Индийском национальном конгрессе. Во время Второй мировой войны бежал в Германию, затем создал в оккупированной Японией Бирме «Индийскую национальную армию», воевавшую против Великобритании на стороне Японии.

294

Приказ от 28 апреля начинался словами: «По приказу Гитлера Генеральный штаб сухопутных войск поступает под командование штаба оперативного руководства ОКВ. Руководство операциями на Восточном театре передается тем самым ОКВ».

295

Дневник Йодля, 29 апреля, а также дополнительные записи без дат, касающиеся 24, 29, 30 апреля и 1 мая 1945 г.

296

Приказ Гитлера, предписывающий расстреливать попавших в плен парашютистов без суда.

Content

Вальтер Варлимонт
В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала

Предисловие

Часть первая Предыстория

Глава 1 Высший аппарат вермахта

Главнокомандующий и его штаб

Единство вермахта – внутреннее и внешнее

Захват Гитлером военной власти

Новые устремления и новая структура

Путь к войне

Глава 2 Уроки польской кампании

Часть вторая Развертывание ставки Сентябрь 1939 г. – май 1940 г

Глава 1 Время и место действия

Глава 2 Взгляд изнутри

Трения и неудачи внутри штаба оперативного руководства ОКВ

Взаимоотношения с отдельными видами вооруженных сил

Отношения с союзниками

Глава 3 Дания и Норвегия – особый случай

Часть третья Период ошеломляющих военных успехов Май 1940 г. – декабрь 1941 г

Глава 1 Занавес поднимается

Глава 2 Кампания на западе

Глава 3 Поворот с запада на восток мертвая точка пройдена

Разногласия новые и старые

Средиземное море, Балканы, Средний и Ближний Восток

Глава 4 Восточная кампания – подготовительный период

В главной роли ОКХ

Вмешательство Гитлера

Союзники

Последние указания

«Преступный приказ»

Глава 5 Восточная кампания – от начала до зимнего кризиса

Новая полевая ставка

Противоречия в верховной ставке, вызванные изменением обстановки на фронте

Первый этап

Второй этап

Третий этап

Часть четвертая Поворотный момент в ходе боевых действий Декабрь 1941 г. – ноябрь 1942 г

Глава 1 Общий обзор

Глава 2 Зимний кризис 1941–1942 гг

Внезапный поворот событий

Вступление в войну Японии и Соединенных Штатов

Изменения в структуре и личном составе руководства вермахта

Краткие совещания у Гитлера

Глава 3 Новый старт

Основная стратегия

Цели и методы их достижения на востоке

Театры войны ОКВ

Глава 4 На горизонте новый кризис

Семя брошено

Лето 1942-го

Штормовые предупреждения

Реальный поворот событий

Часть пятая Начало заката Ноябрь 1942 г. – лето 1944 г

Глава 1 Символы времени

Глава 2 От Сталинграда до Туниса

Глава 3 От перетягивания каната с востока на юг до краха Италии

Новый базис и новые разногласия

Падение Муссолини

Разрушение оси

Глава 4 Война на два и более фронтов до конца 1943 г

Первые месяцы 1944 г

Глава 5 Вторжение

Попытки оборонительно-наступательных действий до конца июня

Пассивная оборона – до конца июля

От прорыва в Авранше до поражения в Нормандии

Часть шестая Гибель Трои Лето 1944 г. – май 1945 г

Глава 1 До конца 1944 г

Ставка после 20 июля

Развал фронтов и альянсов

Наступление в Арденнах

Глава 2 От разложения к капитуляции

Приложения

Приложение А Три документальных свидетельства

Приложение Б Хронология

1933

1934

1935

1938

1939

1940

1941

1942

1943

1944

1945

Приложение В Источники

1937–1938

1939

1940

1941

1942

1943

1944

1945

Приложение Г Послужной список автора

Примечания